Збигнев Бжезинский

Выбор. Стратегический взгляд

Zbigniew Brzezinski

THE CHOICE: GLOBAL DOMINATION OR GLOBAL LEADERSHIP

STRATEGIC VISION: AMERICA AND THE CRISIS OF GLOBAL POWER

Печатается с разрешения издательства Basic Books, an imprint of Perseus Books LLC, a subsidiary of Hachette Book Group, Inc. (США) при содействии Агентства Александра Корженевского (Россия)

© Zbigniew Brzezinski, 2004

© Перевод. О. Колесников, 2017

© Перевод. М. Десятова, 2012

Школа перевода В. Баканова, 2013

© Издание на русском языке AST Publishers, 2018

***

Збигнев Бжезинский (1928–2017) – выдающийся политолог, социолог, историк. Идеолог внешней политики США, в 1977–1981 годах занимал должность советника Д. Картера по национальной безопасности. Он был одним из самых авторитетных специалистов в области мировой политики.

Книги Збигнева Бжезинского, патриарха политической элиты США, – классика современной политической мысли:

«Великая шахматная доска. Господство Америки и его геостратегические императивы»

«Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство»

«Еще один шанс. Три президента и кризис американской сверхдержавы»

«Америка и мир» (совместно с Б. Скоукрофтом)

«Стратегический взгляд. Америка и глобальный кризис»

***

«Америка должна играть ведущую роль!»

Збигнев Бжезинский

Выбор

Мировое господство или глобальное лидерство

Предисловие

Моя главная идея в отношении роли Америки в мире весьма проста: американское могущество, которое многие считают решающим фактором в обеспечении государственного суверенитета, в настоящее время служит самой главной гарантией общемировой стабильности, тогда как американское общество стимулирует развитие таких глобальных социальных тенденций, которые подтачивают традиционный государственный суверенитет. Могущество Америки и движущие силы ее общества во взаимодействии могут способствовать постепенному созданию всемирной общности на основе совместных интересов. При неправильном же использовании и столкновении друг с другом эти начала могут ввергнуть мир в состояние хаоса и превратить Америку в осажденную крепость.

На заре XXI века могущество Америки достигло небывалого уровня, о чем свидетельствуют глобальное военное присутствие США и ключевое значение ее экономической жизнеспособности для благополучия мирового хозяйства, инновационный эффект технологической динамичности США и ощущаемая во всем мире притягательность многоликой, но зачастую незатейливой американской массовой культуры. Все это придает Америке беспрецедентный политический вес глобального масштаба. Плохо это или хорошо, но именно Америка определяет сейчас направление развития человечества, и соперника ей не предвидится.

Европе, наверное, под силу составить конкуренцию США в экономическом отношении, но еще не скоро она сможет достигнуть той степени единства, которая позволит ей вступить в политическое состязание с американским колоссом. Сошла с дистанции Япония, которую одно время прочили на роль следующей сверхдержавы. Китай, несмотря на его экономические успехи, судя по всему, будет оставаться относительно бедной страной в течение жизни по меньшей мере двух поколений, а за это время могут случиться серьезные политические осложнения. Россия же больше не участник забега. Короче говоря, у Америки отсутствует и не появится в ближайшее время равный ей по силе конкурент.

Ввиду этого нет никакой реальной альтернативы американской гегемонии и роли мощи США как незаменимой составляющей всеобщей безопасности. В то же время под влиянием американской демократии – и примера американских достижений – повсюду происходят экономические, культурные и технологические изменения, способствующие формированию глобальных взаимосвязей как поверх государственных границ, так и сквозь границы. Изменения эти способны подрывать ту самую стабильность, которую должна бы охранять американская мощь, и даже порождать враждебность по отношению к США.

Вследствие этого Америка сталкивается с уникальным парадоксом: она – первая и единственная подлинно всемирная сверхдержава, однако американцев все больше беспокоят угрозы, исходящие от значительно более слабых недругов. Тот факт, что Америка обладает беспрецедентным международным политическим влиянием, делает ее объектом зависти, негодования, а то и жгучей ненависти. Кроме того, эти антагонистические настроения могут не только эксплуатироваться, но и разжигаться традиционными соперниками Америки, даже если те сами осмотрительно избегают прямого столкновения с ней. И это представляет собой вполне реальную угрозу ее безопасности.

Следует ли отсюда, что Америка вправе притязать на бо́льшую безопасность, чем другие государства? Ее руководители, как управляющие, в чьих руках находится все могущество США, так и представители демократического общества, должны стремиться к тщательно выверенному балансу этих двух ролей. Полагаясь исключительно на многостороннее сотрудничество в мире, где угрозы государственной и в конечном счете всеобщей безопасности, конечно же, растут, создавая потенциальную опасность для всего человечества, можно впасть в стратегическую летаргию. Напротив, упор на самовольное применение суверенной мощи, особенно в сочетании с определением новых угроз исходя из собственных интересов, может вызвать самоизоляцию, прогрессирующую национальную паранойю и усиление уязвимости на фоне повсеместного распространения вируса антиамериканизма.

Америка, охваченная тревогой и одержимая укреплением собственной безопасности, скорее всего, окажется в изоляции в окружении враждебного мира. А если поиски безопасности для себя одной окажутся возведены в принцип, земле свободных людей грозит превращение в государство-гарнизон, насквозь пропитанное духом осажденной крепости. И при этом окончание «холодной войны» совпало с широчайшим распространением технических знаний и возможностей, позволяющих изготовить оружие массового поражения, доступных не только государствам, но и политическим организациям террористической направленности.

Американское общество храбро держалось в устрашающей ситуации «двух скорпионов в одной банке», когда Соединенные Штаты и Советский Союз сдерживали друг друга посредством потенциально сокрушительных ядерных арсеналов, но в условиях проникающего повсюду насилия, регулярно происходящих террористических актов и расползания оружия массового поражения, сохранять хладнокровие ему оказалось труднее. Американцы чувствуют, что в этой политически неопределенной, порой двусмысленной и зачастую сбивающей с толку обстановке политической непредсказуемости кроется опасность для Америки, причем именно потому, что она представляет собой самую главную на планете силу.

В отличие от держав, доминировавших прежде, Америка действует в мире, где временные и пространственные связи становятся все теснее. Имперские державы прошлого, такие как Великобритания на протяжении XIX века, Китай на различных этапах тысячелетий своей истории, Рим в течение половины тысячелетия и многие другие, были относительно недосягаемы для внешних угроз. Мир, в котором они господствовали, состоял из отдельных, не сообщавшихся между собой частей, разделенных пространством и временем, что служило залогом безопасности территории государств-гегемонов. В противоположность им Америка обладает беспрецедентным могуществом в глобальном масштабе, но степень безопасности ее собственной территории небывало мала. Необходимость смириться с небезопасными условиями жизни приобретает, похоже, хронический характер.

Поэтому ключевой вопрос: сумеет ли Америка проводить мудрую, ответственную и эффективную внешнюю политику – политику, способную избежать заблуждений в духе психологии осадного положения и при этом соответствующую исторически новому статусу страны как верховной державы мира? Поиск мудрого внешнеполитического курса следует начинать с осознания того, что «глобализация» по своей сути означает глобальную взаимозависимость. Взаимозависимость не гарантирует равного статуса или даже равной безопасности всем странам. Но она подразумевает, что ни одна страна не имеет полного иммунитета от последствий научно-технической революции, многократно расширившей возможности человека в применении насилия и при этом скрепившей узы, все теснее связывающие человечество воедино.

В конечном счете главный политический вопрос, стоящий перед Америкой, таков: «Гегемония во имя чего?» Будут ли США стараться построить новую мировую систему, базирующуюся на совместных интересах, или станут применять подконтрольную им глобальную мощь в основном в интересах собственной безопасности?

Последующие страницы этой книги посвящены рассмотрению того, что я считаю главными вопросами, на которые необходимо дать всеобъемлющий со стратегической точки зрения ответ, а именно:

• Каковы главные угрозы для Америки?

• Есть ли у Америки, принимая во внимание ее главенствующее положение, право на бо́льшую степень безопасности, чем у других стран?

• Как Америке противостоять потенциально кровопролитным угрозам, которые все чаще исходят не от сильных соперников, а от слабых недругов?

• Способна ли Америка конструктивно выстраивать долгосрочные отношения с исламским миром, насчитывающим 1,2 миллиарда человек, многие из которых видят в Америке скорее заклятого врага?

• Может ли Америка принять решающую роль в урегулировании израильско-палестинского конфликта при наличии несовместимых, но законных притязаний двух народов на одну и ту же землю?

• Что нужно сделать для достижения политической стабильности в неспокойной зоне новых Общемировых Балкан, протянувшейся вдоль южной оконечности Центральной Евразии?

• Способна ли Америка наладить подлинное партнерство с Европой, при условии, что политическое объединение Европы происходит весьма медленно, но при этом возрастает ее экономическое могущество?

• Возможно ли вовлечь Россию, уже не соперничающую с Америкой, в атлантическую структуру под американским руководством?

• Какой должна быть роль Америки на Дальнем Востоке при условии сохраняющейся, но с неохотой, зависимости Японии от Соединенных Штатов и роста ее военной мощи, а также усиления Китая?

• Возможно ли, что глобализация породит логически целостную контрдоктрину или контральянс, направленные против Америки?

• Становятся ли демографические и миграционные процессы новыми источниками угроз для всеобщей стабильности?

• Совместима ли американская культура с фактически имперскими притязаниями?

• Как Америке следует реагировать на новое углубление неравенства между людьми, способное заметно усилиться в результате происходящей научно-технической революции и стать более резким под воздействием глобализации?

• Совместима ли американская демократия с мировым господством, как бы тщательно это господство ни маскировалось? Как требования безопасности, неотделимые от этой особой роли, скажутся на традиционных гражданских правах американцев?

Таким образом, данная книга представляет собой отчасти прогноз, отчасти набор рекомендаций. За исходный пункт взято следующее: недавно начавшаяся революция в передовых технологиях, прежде всего в сфере коммуникаций, благоприятствует постепенному формированию всемирной общности, опирающейся на все более широко признаваемые единые интересы, в центре которой находится Америка. Но потенциально возможная самоизоляция единственной сверхдержавы может погрузить мир в пучину расползающейся анархии, особенно опасной в условиях распространения оружия массового поражения. Поскольку Америке – принимая во внимание ее противоречивую роль в мире – предназначено быть катализатором движения либо к всемирной общности, либо к всемирному хаосу, на американцах лежит уникальная историческая ответственность за то, каким из этих двух путей пойдет человечество. Нам предстоит сделать выбор между господством над миром и лидерством в нем.

30 июня 2003 г.

Часть I

Американская гегемония и глобальная безопасность

Уникальное положение Америки в мировой иерархии сегодня признано почти повсеместно. Изначальное удивление и даже гнев, с которыми была встречена за рубежом открытая констатация главенствующей роли Америки, уступили место более сдержанным – хотя все еще носящим печать обиды – попыткам впрячь гегемонию в свои задачи, ограничить, направить в иное русло или подвергнуть осмеянию. Даже русские, менее всех склонные, по причинам ностальгического характера, признавать масштабы американского могущества и влияния, согласны с тем, что на протяжении заметного времени Соединенные Штаты будут оставаться определяющим игроком на международной сцене. Когда 11 сентября 2001 г. Америка подверглась террористическим атакам, британцы во главе с премьер-министром Тони Блэром значительно поднялись в глазах Вашингтона, немедленно присоединившись к объявлению американцами войны против международного терроризма. Их примеру последовала значительная часть планеты, включая те страны, что ранее уже испытали на себе боль террористических атак, удостоившись лишь малой толики сочувствия с американской стороны. Прозвучавшие во всех уголках мира декларации типа «мы все – американцы» были не просто выражением искреннего сопереживания, но и своевременными заверениями в политической лояльности.

Современному миру может не нравиться американское превосходство: он может относиться к нему с недоверием, негодовать и время от времени даже составлять направленные против него заговоры. Однако прямо оспаривать верховенство Америки в практическом ключе остальному миру не по силам. За последнее десятилетие были отдельные попытки сопротивления, все неудачные. Китайцы и русские пофлиртовали с идеей стратегического партнерства, ориентированного на формирование «многополярного мира» – понятие, суть которого расшифровывается словом «антигегемония». Из этого мало что могло получиться, принимая во внимание относительную слабость России по сравнению с Китаем и прагматизм китайского руководства, прекрасно осознающего, что в текущий момент Китай нуждается в иностранных капиталах и технологиях. Ни на то, ни на другое Пекин не сможет рассчитывать, если его отношения с Соединенными Штатами станут антагонистическими. В завершающем году XX столетия европейцы, и прежде всего французы, с помпой провозгласили, что Европа в ближайшее время обзаведется «независимыми возможностями в области глобальной безопасности». Но, как вскоре показала война в Афганистане, обещание это было подобно некогда знаменитому советскому заверению в исторической победе коммунизма, «показавшейся на горизонте», то есть на воображаемой линии, отодвигающейся по мере приближения к ней.

История – летопись изменений, память о том, что ничто не вечно. Но она же напоминает, что некоторым вещам дарован долгий век, а их исчезновение вовсе не означает возвращения к предыдущей ситуации. Так будет и с сегодняшним мировым главенством Америки. Однажды оно тоже начнет клониться к закату, возможно, позднее, чем хочется некоторым, но раньше, чем полагают многие американцы. Ключевой вопрос: что придет ему на смену? Внезапный конец американской гегемонии, без сомнения, погрузит мир в хаос, под покровом которого международная анархия будет сопровождаться вспышками насилия и разрушениями подлинно грандиозного масштаба. Сходный эффект, только растянутый во времени, даст и неуправляемый постепенный упадок господства США. Но поэтапное и контролируемое перераспределение власти может привести к оформлению структуры всемирной общности, основанной на совместных интересах и обладающей собственными надгосударственными механизмами, на которые будут все в большей степени возлагаться некоторые особые функции в сфере безопасности, традиционно выполняемые государственными органами.

В любом случае потенциально возможное окончание американской гегемонии не вызовет восстановления многополярного баланса между знакомыми нам великими державами, заправлявшими на международной сцене в последние два столетия. Не приведет оно и к воцарению на месте Соединенных Штатов другого гегемона, обладающего подобным политическим, военным, экономическим, научно-техническим и социокультурным глобальным превосходством. Известные державы прошлого века слишком утомлены или слабы, чтобы справиться с ролью, которую сегодня играют Соединенные Штаты. Примечательно, что начиная с 1880 года в рейтинге мировых держав (составленном на основе совокупной оценки их экономического потенциала, военных бюджетов и преимуществ, населения и т. д.), если смотреть изменения с интервалом в двадцать лет, верхние пять строк занимали всего лишь семь государств: Соединенные Штаты, Великобритания, Германия, Франция, Россия, Япония и Китай. Однако только Соединенные Штаты неоспоримо заслуживали включения в ведущую пятерку в каждом 20-летнем интервале, а в 2002 году разрыв между государством, занявшим самую верхнюю позицию – Соединенными Штатами, – и остальными странами оказался значительно больше, чем когда-либо прежде[1].

Бывшие великие европейские державы – Великобритания, Германия и Франция – слишком слабы, чтобы бросать вызов в схватке за гегемонию. Маловероятно, что в ближайшие два десятилетия Европейский союз достигнет той степени политического единства, без которой народам Европы никогда не обрести воли к соперничеству с Соединенными Штатами на военно-политической арене. Россия уже не представляет собой имперскую державу, и главная задача для нее – социально-экономическое возрождение, без которого ей придется уступить свои дальневосточные территории Китаю. Население Японии стареет, ее экономическое развитие замедлилось; типичные для 1980-х годов воззрения о превращении Японии в сверхдержаву выглядят сегодня исторической иронией. Китай, даже если ему удастся сохранить высокие темпы экономического роста и не утратить внутриполитическую стабильность (и то и другое сомнительно), станет в лучшем случае региональной державой, возможности которой по-прежнему ограничиваются бедностью населения, архаичной инфраструктурой и отсутствием притягательного образа этой страны для всего остального мира. Все это верно и в отношении Индии, трудности которой сверх того усугубляются неясностью долгосрочных перспектив ее национального единства.

Даже у коалиции всех этих стран, образование которой крайне маловероятно, принимая во внимание историю их взаимных конфликтов и взаимоисключающих территориальных притязаний, не хватит сплоченности, силы и энергии ни чтобы столкнуть Америку с ее пьедестала, ни чтобы поддерживать общемировую стабильность. В любом случае, если Америку попробуют сбросить с трона, некоторые ведущие государства подставят ей плечо. Более того, при первых же свидетельствах начала заката американского могущества нам, скорее всего, доведется наблюдать спешные попытки упрочить лидерство Америки. Но самое главное, даже общее недовольство американской гегемонией не способно защитить от столкновения интересов различных государств. В случае же упадка Америки наиболее острые противоречия могут разжечь пожар регионального насилия, который в условиях доступности оружия массового поражения чреват ужасающими последствиями.

Из всего этого можно сделать двоякий вывод: в ближайшие два десятилетия американское могущество будет оставаться незаменимой опорой общемировой стабильности, а принципиальный вызов мощи США может возникнуть только изнутри: либо если американская демократия сама отвергнет силовую роль, либо если Америка неправильно распорядится своим международным влиянием. Американское общество при всей вполне очевидной узости его культурных и интеллектуальных интересов твердо поддерживало продолжительное всеобщее противостояние угрозе тоталитарного коммунизма, а сегодня полно решимости бороться с международным терроризмом. Пока такая ситуация на международной сцене сохраняется, Америка будет играть роль глобального стабилизатора. Но если эти обязательства ослабеют – или потому, что терроризм исчезнет, или потому, что американцы устанут либо утратят единство цели, – глобальная роль Америки быстро завершится.

Неправильное использование Соединенными Штатами своего могущества тоже может подорвать их общемировую роль и поставить под вопрос ее легитимность. Поведение, воспринимаемое повсеместно как произвол, может стать причиной усиливающейся изоляции Америки и лишить ее скорее не потенциала самообороны, а возможности применять свою власть для вовлечения других стран в общие усилия по формированию более безопасной международной среды.

Общество в целом понимает, что новая угроза безопасности, проявившаяся столь драматически 11 сентября, нависла над Америкой на долгие годы. Богатство страны и динамизм ее экономики делают относительно приемлемым оборонный бюджет на уровне 3–4 % ВВП; это бремя значительно легче того, что довелось нести в годы «холодной войны», не говоря уже о временах Второй мировой войны. При этом в процессе глобализации, способствующей переплетению американского общества с остальным миром, национальная безопасность Америки оказывается все более увязанной с вопросами общего благополучия человечества.

В соответствии с логикой искусного государственного управления задача состоит в том, чтобы преобразовать лежащий в основе общественный консенсус в сфере безопасности в долгосрочную стратегию, которая найдет в мире не всеобщее осуждение, а всеобщую поддержку. Этого нельзя добиться ни апеллируя к ура-патриотизму, ни провоцируя панику. Здесь требуется такой подход к новым реалиям глобальной безопасности, в котором воедино сольются традиционный американский идеализм и трезвый прагматизм. Ведь с обеих точек зрения очевиден один и тот же вывод: для Америки укрепление глобальной безопасности – принципиально важный компонент ее собственной национальной безопасности.

1. Дилеммы национальной небезопасности

На протяжении большей части истории Америки как суверенной страны ее граждане считали безопасность нормой, а отдельные периоды небезопасности – отклонением от нормы. Отныне же все будет наоборот. В эпоху глобализации отсутствие безопасности превратится в долговременную реальность, а поиск путей укрепления национальной безопасности – в предмет постоянной заботы. Придется решать, какая степень уязвимости допустима; этому вопросу предстоит стать непростой проблемой для Соединенных Штатов как современного мирового гегемона, а заодно культурной дилеммой для американского общества.

Конец суверенной безопасности

Становление Америки произошло в эпоху, когда государственный суверенитет и национальная безопасность были почти синонимами. Именно они составляли суть международных отношений. В последние столетия международный порядок покоился на фундаменте государственного суверенитета, каждое государство выступало в пределах своей территории верховным и абсолютным арбитром собственных требований к национальной безопасности. Хотя формально суверенитет считался абсолютным, явное неравенство государственных потенциалов не только делало неизбежными существенные компромиссы, прежде всего со стороны слабых государств, но и допускало серьезные нарушения суверенитета отдельных стран по воле более сильных держав. Тем не менее, когда в качестве реакции на Первую мировую войну была учреждена первая всемирная организация межгосударственного сотрудничества – Лига Наций, – в результате абстрактного понимания абсолютного суверенитета все государства-члены получили равное право голоса. Симптоматично, что Соединенные Штаты, относясь особенно трепетно к своему суверенному статусу и уверенные в преимуществах своего географического положения, решили не вступать в это объединение.

К моменту создания в 1945 году Организации Объединенных Наций у ведущих государств не вызывало сомнений, что, если ООН должна играть заметную роль в сфере безопасности, ее устройство должно учитывать реальности мирового соотношения сил. Но все же принцип равенства суверенных государств не мог быть отвергнут полностью. Вследствие этого сделали компромиссный вариант, включающий и равные права всех стран-членов при голосовании на Генеральной Ассамблее, и право вето в Совете Безопасности ООН для пяти лидеров, которыми стали державы-победительницы во Второй мировой войне. Эта формула маскировала молчаливое признание того, что государственный суверенитет все более иллюзорен для всех, за исключением нескольких сильнейших государств.

В Америке государственный суверенитет и национальная безопасность всегда были связаны более органично, чем в большинстве других стран. Это одно из следствий идеи особого предназначения, которую проповедовала американская революционная элита, стремившаяся оградить свое отечество от межгосударственных конфликтов далекой Европы и в то же время представить Америку образцовой носительницей принципиально новой и универсально значимой концепции государственного устройства. Эту связь усиливало осознание географических реалий, сделавших Америку заповедной территорией. Имея два протяженных океана в качестве уникальных буферов безопасности и значительно более слабых соседей с севера и юга, американцы рассматривали суверенитет своей страны и как естественное право, и как естественное следствие ее беспрецедентной защищенности. Даже когда Америка принимала участие в двух мировых войнах, именно американцы пересекали океанские просторы, чтобы сразиться с противником в дальних краях. Не война приходила в Америку, а американцы уходили на войну[2].

После завершения Второй мировой войны и наступления по большей части неожиданной «холодной войны» против враждебно настроенного идеологического и стратегического неприятеля большинство американцев поначалу чувствовали себя надежно защищенными монополией США на атомную бомбу. Стратегическое авиационное командование (САК), обладавшее (во всяком случае, до середины 1950-х годов) способностью нанести в одностороннем порядке опустошительный удар по Советскому Союзу, взяло на себя функцию щита страны, прежде выполнявшуюся размещенным на двух океанах военно-морским флотом. САК символизировало и увековечивало представление о безопасности как неотъемлемом атрибуте особого положения Америки, несмотря на то, что почти для всех других государств отсутствие безопасности в XX столетии уже стало нормой. Конечно же, американские войска в Германии и Японии защищали и другие народы, обороняя при этом Америку – тем самым они удерживали опасность на удаленных от Америки географических рубежах.

Только в конце 1950-х годов, а скорее лишь в ходе Кубинского ракетного кризиса Америка с ошеломлением обнаружила, что современные технологии сделали неуязвимость принадлежностью прошлого. В 1960-е годы в стране поднялось беспокойство из-за «отставания по ракетам» (советские лидеры намеренно завышали данные о качественных характеристиках и количестве тех ракет, которыми они реально обладали). Это привело к усилившемуся страху из-за неизбежно неустойчивого ядерного сдерживания, к озабоченности стратегов по поводу возможного обезоруживающего ядерного удара со стороны СССР и возрастающей угрозы случайного пуска ядерной ракеты, а позже к созданию новых видов высокотехнологичных оборонительных систем космического базирования, в частности противоракетных комплексов. Жаркие общегосударственные дебаты по этим вопросам в итоге завершились общим признанием, что обеспечивающие стратегическую стабильность отношения с Советским Союзом достижимы только на основе взаимообязывающих ограничений. Это проложило путь к подписанию в 1970-х годах Договора по противоракетной обороне (ПРО) и затем соглашений об ограничении стратегических вооружений (ОСВ), а после, в 1980-х годах, привело к договорам о сокращении стратегических наступательных вооружений (СНВ).

Эти договоры в сущности стали признанием того, что безопасность Америки находится уже не исключительно в руках американцев, а частично зависит от договоренностей со смертельно опасным антагонистом. То, что этот антагонист столь же уязвим и его поведение, по всей видимости, определялось подобным осознанием собственной уязвимости, вселяло некоторую надежду и психологически облегчало признание общей уязвимости для американской общественности. Конечно, договоренности не устраняли угрозу взаимного уничтожения, но их очевидная рациональность и сулимая предсказуемость несколько успокоили американцев. Вследствие этого предпринятая в начале 1980-х годов попытка администрации Рейгана восстановить неуязвимость Америки с помощью «стратегической оборонной инициативы» (СОИ) – проекта размещения в космосе оборонительного комплекса для защиты Соединенных Штатов от советских баллистических ракет – не получила поддержки подавляющего большинства населения.

Неожиданная умеренность американской общественности, без сомнения, отчасти стала следствием наступающей разрядки в советско-американских отношениях, благодаря чему страхи перед ядерным столкновением несколько поутихли, но также объяснялась возникшим в обществе ощущением, что советский блок и сам Советский Союз переживают масштабный внутренний кризис. В восприятии американцев угроза стала ослабевать. Более того, после крушения в 1991 году Советского Союза советские ракеты перестали быть предметом соглашений о сокращении вооружений и попали в сферу внимания американских служб по демонтажу, поскольку США начали финансировать и предоставлять методики для обеспечения безопасного складирования некогда внушавших ужас советских ядерных боеголовок. Превращение советского ядерного арсенала в нечто, опекаемое американской системой защиты, свидетельствует о том, до какой степени свершившимся фактом стала ликвидация советской угрозы.

Исчезновение противостояния с Советским Союзом, совпавшее с впечатляющей демонстрацией возможностей современной американской военной техники в ходе войны в Персидском заливе, естественным образом привело к восстановлению уверенности общества в уникальной мощи Америки. Вызванная техническим прогрессом и возглавляемая США революция в военном деле (РВД) породила не только новые виды оружия и новые тактические концепции, предопределившие однозначный исход двух мини-войн, 1991 и 2003 годов, против вооруженного Советским Союзом Ирака, но и новое ощущение глобального военного превосходства американцев. На короткое время Америка вновь почувствовала себя почти неуязвимой.

Этот новый настрой совпал с широким осознанием того, что за крахом Советского Союза скрываются более серьезные сдвиги в общемировом распределении политического влияния. При том, что операции против Ирака в 1991 году и в Косово в 1999 году красноречиво продемонстрировали укрепляющуюся ведущую роль Америки в военном применении высоких технологий и ее способность относительно безнаказанно наносить удары по другим странам, американское превосходство все больше воспринималось за рубежом как не только военное. Оно было по меньшей мере таким же очевидным в отношении «мягкого», несилового воздействия в научных инновациях и их технологических адаптациях, в экономическом динамизме и в почти не поддающихся оценке социокультурных экспериментах. К началу 1990-х годов многие иностранные комментаторы – не скрывая порой крайнего раздражения – признали Америку не только мировым гегемоном, но и уникальной (и нередко выходящей за привычные рамки) социальной лабораторией человечества. Стремительное распространение нового способа установления контактов – через Интернет – стало лишь одним из многих проявлений огромного, глобального влияния Америки как мирового первопроходца в социальной сфере.

В процессе этих изменений роль Америки на мировой арене стала «диалектичнее», чем когда-либо: американское государство, полагаясь на свою превосходящую мощь, выступает в качестве бастиона международной стабильности в традиционном смысле этого понятия; американское же общество, оказывая на окружающий мир громадное разноплановое влияние, с дополнительной помощью глобализации, преодолевает государственно-территориальные барьеры и разрушает традиционный социальный порядок.

С одной стороны, сочетание двух этих обстоятельств усиливает традиционную склонность Америки считать себя моделью для всех прочих народов, поскольку американское превосходство еще больше укрепляет представление американцев о моральном призвании их страны свыше. Тенденция в Конгрессе США по наделению Государственного департамента полномочиями выносить оценки поведению других государств весьма симптоматична для нынешней позиции Соединенных Штатов, которые все более пренебрежительно относятся к чужому суверенитету, по-прежнему тщательно оберегая свой.

С другой стороны, совокупное воздействие американской мощи и глобализации изменяет природу национальной безопасности США. Современные технологии стирают эффект географической удаленности и в то же время многократно увеличивают разнообразие и дальность действия средств поражения, а также число субъектов, способных на неординарные акты насилия. При этом лавина гневных протестов против глобализации устремляется на Соединенные Штаты, как на самую очевидную их цель. Но глобализация ведет к всеобщей уязвимости, даже если главным объектом ненависти становится Америка.

Развитие технологии – неодолимая сила, уравнивающая общества в смысле уязвимости. Революционное сокращение расстояний благодаря современным коммуникационным технологиям и квантовый скачок в увеличении дальности действия средств намеренного причинения смерти пробили брешь в традиционном защитном зонтике государства. Кроме того, и возможности приобретения вооружений, и дальность их действия теперь не контролируются государством. Даже неправительственные субъекты, такие как подпольные террористические организации, постепенно налаживают каналы доступа к оружию большой разрушительной силы. Совершение в каком-либо месте подлинно высокотехнологичного террористического акта – лишь вопрос времени. Но кроме того, в результате этого же «уравнивания» бедные государства вроде Северной Кореи получают средства для нанесения противнику такого ущерба, на какой прежде были способны лишь немногие богатые и мощные государства.

Рано или поздно эта тенденция способна привести к апокалиптическим последствиям. Впервые в истории становится возможным небиблейский сценарий «конца света» – не деяние Божье, но преднамеренно запущенная, сотворенная человеком цепная реакция глобального катаклизма. Армагеддон, описанный в последней книге Нового Завета (Откровение, гл. 16), вполне может сойти за картину всепланетного ядерного и бактериологического самоубийства[3]. Хотя в ближайшие несколько десятилетий вероятность подобного события, возможно, очень низка, с развитием науки неуклонно будет расти и мощь доступных человеку актов самоуничтожения, которые организованное общество не всегда сможет предотвратить или ограничить.

Помимо апокалиптического исхода неизбежно будет расширяться список других сценариев эскалации насилия, способных осуществиться вследствие обострения международных противоречий или в качестве побочного результата манихейских страстей. В их число входят, начиная с более традиционных сценариев и заканчивая самыми инновационными:

1) полномасштабная стратегическая война с применением оружия массового поражения между Соединенными Штатами и Россией – что на настоящем этапе все еще теоретически возможно, хотя и маловероятно – либо, предположительно через примерно 20 лет, между Соединенными Штатами и Китаем, а также между Китаем и Россией;

2) крупные региональные войны с применением самого смертоносного оружия, например между Индией и Пакистаном или между Израилем и Ираном;

3) сепаратистские этнические военные конфликты, угрожающие прежде всего многоэтническим государствам, подобным Индонезии или Индии;

4) различные формы «национально-освободительного» движения угнетенных против реального или предполагаемого расового неравенства, такие как борьба индейского крестьянства Латинской Америки, российских чеченцев или сражающихся против Израиля палестинцев;

5) внезапные акты агрессии против соседних государств либо, анонимно, против Соединенных Штатов со стороны стран, слабых во всех иных отношениях, но сумевших изготовить оружие массового поражения и найти способы его доставки;

6) дающие все более разрушительный эффект террористические операции подпольных групп против целей, возбуждающих у них особую ненависть; повторение того, что произошло 11 сентября в Соединенных Штатах, а в конечном итоге теракты с применением оружия массового поражения;

7) парализующие кибератаки, анонимно предпринимаемые государствами, террористическими организациями или даже анархистами-одиночками против операционной инфраструктуры высокоразвитых обществ в расчете погрузить их в состояние хаоса.

Общеизвестно, что инструментарий для насилия становится все разнообразнее и доступнее. Он включает широкую палитру средств – от сверхсложных вооружений, в том числе различных типов ядерного оружия, созданного для решения специфических военных задач и доступного лишь нескольким государствам, до менее эффективных, но настолько же смертоносных ядерных зарядов, предназначенных для массового поражения городского населения; от ядерных боеприпасов до химического (менее смертоносного) и бактериологического оружия (прицельное применение которых затруднено, но поражающий эффект имеет высокую динамику самораспространения). Чем беднее государство или чем изолированнее группа, готовая применять подобное оружие, тем вероятнее, что они воспользуются хуже всего поддающимся контролю и наименее избирательно действующим средством массового поражения.

Ввиду этого дилеммы глобальной безопасности первых десятилетий XXI столетия качественно отличаются от дилемм века XX. Традиционная связь между государственным суверенитетом и национальной безопасностью разорвана. Впрочем, традиционные стратегические соображения, конечно же, остаются основополагающими для безопасности Америки, поскольку в случае крушения структуры международных отношений потенциально враждебные США крупные государства – такие как Россия и Китай – все еще способны нанести колоссальный урон американской территории. Кроме того, поскольку ведущие государства не прекратят совершенствовать имеющиеся вооружения и разрабатывать новые их виды, поддержание технологического превосходства над ними будет и впредь оставаться важным императивом национальной безопасности США[4].

Однако крупномасштабные войны между высокоразвитыми государствами уже стали редкостью. Две мировые войны, разгоревшиеся в самой передовой тогда части мира – Европе, – были «тотальными» в том смысле, что велись с применением самых совершенных для своего времени средств, уничтожавших как участников боевых действий, так и мирное население. Но, даже стремясь нанести противнику максимальный урон, каждая из сторон рассчитывала уцелеть в противоборстве. Тотальные по своим задачам, те войны все же не были самоубийственными.

После Хиросимы и Нагасаки, где слово «тотальный» обрело совершенно новый смысл, и с распространением атомного оружия, в круг обладателей которого вошли не только главные антагонисты «холодной войны», но и другие государства, победа в тотальной войне стала оксюмороном – словосочетание, объединяющее взаимоисключающие понятия. В результате признания и институционализации этого факта Соединенные Штаты и Советский Союз перешли к стратегии взаимного сдерживания путем устрашения. Как раз тем странам, которым создание самого разрушительного оружия вполне по карману, его применение угрожает максимальными потерями, поэтому если еще можно представить себе тотальную войну между Индией и Пакистаном, то между Францией и Германией она уже немыслима. Не будет чрезмерным преувеличением сказать, что тотальная война оказывается бессмысленным действием, которое может позволить себе только бедное государство.

Войны между высокоразвитыми государствами (весьма маловероятные), как и военные операции развитых государств против более отсталых (вероятность которых выше), отныне будут вестись посредством все более высокоточных вооружений, а их задачей станет не полное уничтожение противника (что может спровоцировать опустошающий контрудар), а его разоружение и последующее подчинение. Военные кампании США против «Талибана» в конце 2001 года и против Ирака в 2003 году представляют собой прототип военных столкновений, в которых будут применяться самые передовые виды оружия, способные выборочно поражать отдельные особо важные военные и экономические объекты.

Вялотекущее противоборство вперемешку с судорожными схватками сменяет организованные, продолжительные, формальные войны. Война как формально объявленное состояние ушла в прошлое. Последнее торжественное уведомление о предстоящем вступлении в состояние войны было сделано в адрес нацистского правительства послами Британии и Франции 3 сентября 1939 г. в Берлине после нападения нацистов (без объявления войны) на Польшу. Со времени окончания Второй мировой войны Соединенные Штаты участвовали в двух крупных войнах, в которых погибли 100 000 американцев, и примерно в полудюжине относительно серьезных военных операций, сопровождавшихся небольшими потерями для американской стороны, а также в одностороннем порядке подвергли авиационным ударам как минимум три столицы иностранных государств, ни разу формально не объявляя войны. Не сопровождались объявлением войны и три кровопролитных конфликта между Индией и Пакистаном. В 1967 году Израиль нанес упреждающий удар по соседним арабским странам, а в 1973 году сам подвергся нападению также без какого-либо официального предупреждения. Ирак и Иран в 80-е годы вели между собой затяжную кровопролитную войну, не признавая этого официально.

В противоположность эпохе традиционной международной политики, когда войны и объявлялись, и завершались формальным образом, сегодня они воспринимаются как отклонение от нормального поведения из того же разряда, что уголовные преступления. Само по себе это – уже показатель прогресса. Однако в эпоху глобализации «война» лишь уступает место неформальному, не знающему территориальных границ и зачастую анонимному противоборству. Насилие такого рода может вызываться ситуацией геополитической нестабильности, подобной той, что сложилась в результате крушения Советского Союза. В других условиях раздоры становятся следствием этнического и религиозного антагонизма, доходя до неистовой оргии массового умерщвления людей, – так бывало в Руанде, Боснии и на Борнео. Что бы ни было причиной насильственного противоборства, широкое распространение этого явления в наши дни очевидно[5]. В качестве ответных реакций на них иногда требуются «полицейские» акции, вроде операции 1999 года в Косово.

Со временем демографическое давление со стороны перенаселенных и бедных регионов на богатые части мира может придать более насильственный характер и нелегальной иммиграции. Кроме того, акты организованного насилия могут порождаться фанатизмом, насаждаемым некоторыми неправительственными силами и нацеливаемым на первоочередные объекты их ненависти, – примером служат террористические организации, избравшие своей мишенью Америку. Многие из перечисленных выше факторов насилия могут получить дополнительный импульс, если на почве неприятия глобального неравенства сложится некая новая интегральная идеология, которая, скорее всего, окажется направленной против страны, воспринимаемой как оплот существующего статус-кво, – Соединенных Штатов (подробнее об этом см. Часть II).

В общем, дилеммы безопасности Америки в XXI веке все более напоминают беспорядочные и многообразные вспышки преступности, против которой уже многие годы ведут борьбу крупные мегаполисы, где существует свой особый подпольный мир, где постоянно тлеющее и проникающее повсюду насилие есть норма жизни. Причем связанный с этим риск многократно возрос с появлением смертоносных технологий, при использовании которых маховик насилия может внезапно выйти из-под контроля и оно примет массированный характер. Невозможность во всех случаях быстро и точно установить источник угрозы еще больше подрывает способность Америки к эффективному ответу. В сущности, ее национальная безопасность, которая в XIX столетии основывалась на изолированном расположении страны, а во второй половине XX – на стратегии оборонительных альянсов с заокеанскими партнерами, сегодня приводит к уязвимости, характерной для современного мира в целом.

В таких условиях, и особенно в свете событий 11 сентября, вполне понятно все более откровенное беспокойство американцев об укреплении национальной безопасности. Их стремление обрести защиту от реально существующих, ожидаемых, мыслимых и даже воображаемых угроз оправдывается не только тем, что с момента окончания «холодной войны» на Соединенные Штаты возложена уникальная роль в сфере глобальной безопасности, но и тем, что образ Америки как социокультурного центра мира притягивает к ней взоры всего человечества. И потому у Америки есть причины претендовать на бо́льшую безопасность, чем у большинства других государств.

Но даже если мы согласимся с этим тезисом, насколько осуществима узко понимаемая национальная безопасность в эпоху, когда на смену межгосударственным войнам приходит стихия множественных раздоров? И где та невидимая грань, где даже обоснованная озабоченность внутренней безопасностью переходит из осмотрительности в паранойю? В какой степени безопасность Америки зависит от многостороннего сотрудничества и в какой мере ее возможно – или нужно – обеспечивать в одностороннем порядке? Эти простые вопросы приводят к исключительно сложным проблемам выбора в области национальной безопасности, решение которых дает далеко идущие последствия и для внутреннего конституционного порядка в стране. А динамичная, стремительно меняющаяся современная технология, равно как и переменчивая международная среда, неизбежно сделают любые ответы на подобные вопросы всего лишь временными и условными.

Национальная мощь и интернациональное противоборство

Понятие абсолютной национальной безопасности сегодня – всего лишь миф. В век глобализации полная безопасность и абсолютная оборона недостижимы. Фактически вопрос состоит в том, какая именно степень небезопасности не помешает существованию Америки и удовлетворению ее интересов во все более тесно взаимодействующем и взаимозависимом мире. Отсутствие безопасности, увы, это удел многих стран на протяжении столетий. Отныне нет ее и у Америки; и если утрата безопасности вызывает недовольство общественности, политикам предстоит научиться справляться с этой проблемой.

Рассматривая, как сказывается новое положение на проблемах безопасности, важно не упустить из виду изложенное выше. Америка – это общество, преобразующее мир, более того – источник революционных импульсов, подтачивающих построенный на принципах суверенитета международный порядок. При этом она остается традиционной державой, которая сама на односторонней основе защищает свою безопасность, поддерживая – не только в собственных интересах, но и в интересах всего мирового сообщества – международную стабильность. Вторая задача вынуждает творцов американской политики обращать особое внимание на привычную для США роль оплота мировой стабильности. Несмотря на новые реалии всеобщей взаимозависимости и растущую озабоченность международного сообщества такими новыми касающимися всех проблемами, как экологическое неблагополучие, глобальное потепление, СПИД или нищета, ничто не имеет настолько решающего значения для сохранения мира во всем мире, как мощь Америки. Чтобы убедиться в этом, достаточно представить такую гипотетическую ситуацию: что произойдет, если Конгресс США примет решение незамедлительно вывести американские вооруженные силы с трех главных плацдармов их зарубежного базирования – из Европы, с Дальнего Востока и из области Персидского залива?

С уходом США из этих мест вся планета, без сомнения, почти немедленно окажется во власти стихии политического кризиса. В Европе часть государств бросится лихорадочно перевооружаться и искать особых соглашений с Россией. На Дальнем Востоке, по всей вероятности, вспыхнет война на Корейском полуострове, а Япония приступит к основательному перевооружению, не упустив возможности обзавестись в том числе и ядерным потенциалом. В зоне Персидского залива доминирующие позиции захватит Иран, наводя страх на сопредельные арабские государства.

Ввиду изложенного выше у Америки есть две долгосрочные стратегические альтернативы: либо начать процесс постепенного, тщательно контролируемого преобразования собственного превосходства в саморегулирующуюся международную систему, либо положиться главным образом на национальную мощь в расчете на то, что страна сумеет обезопасить себя от международной анархии, которая может последовать за ее отказом от своих обязательств. В ситуации выбора между двумя этими вариантами большинство американцев инстинктивно склоняются к сочетанию политики односторонних действий и интернационализма. Самые консервативные сегменты американского общества и национальных элит отдают явное предпочтение сохранению любой ценой верховенства Америки – выбор, отражающий интересы традиционных структур власти, и ориентированных на оборону секторов американской экономики. Готовность же передать часть власти партнерам-единомышленникам в вопросах построения системы глобальной безопасности более свойственна тем элементам американского общества, которые обычно связаны с либеральными идеями и для которых стремление к социальной справедливости внутри страны предполагает подобную же ориентацию на международном уровне.

Превосходство, однако, не означает всесилия. Какой бы стратегический подход ни избрала Америка, ей придется тщательно продумать, какие регионы мира принципиально важнее с точки зрения ее безопасности, какими способами лучше определить и отстаивать свои интересы и какова допустимая степень международного беспорядка. Задача тех, кому предстоит вынести суждения по всем этим вопросам, чрезвычайно осложняется не только двойственной природой глобальной роли Америки, но и непрерывными изменениями в международной сфере. Хотя государство формально остается главным субъектом на мировой арене, межгосударственная (а не международная в традиционном смысле) политическая жизнь все больше приобретает форму хаотичного трансграничного и зачастую сопряженного с насилием общемирового процесса.

Из приведенных выше соображений можно сделать некоторые выводы применительно к безопасности самой Америки. Первая в перечне главных угроз международной безопасности – полномасштабная стратегическая война – остается по-прежнему серьезной опасностью высшего порядка, хотя уже не считается наиболее вероятной перспективой. В ближайшие годы одной из главных задач американского политического руководства в области безопасности будет сохранение стабильности взаимного ядерного сдерживания США и России. В течение примерно десяти лет Китай вполне может обрести способность нанести непоправимый ущерб американскому обществу в случае стратегической войны с США.

Американская политическая элита полностью осознает этот вызов. Поэтому есть основания полагать, что Соединенные Штаты не прекратят масштабных и дорогостоящих усилий по совершенствованию своего военного потенциала. Как минимум это предполагает повышение надежности, точности и способности проламывать оборону противника у американских стратегических и тактических ядерных вооружений и различных вспомогательных систем.

Вместе с тем следует ожидать, что возглавляемая Соединенными Штатами и вызванная научно-техническим прогрессом революция в военном деле выдвинет на передний план разнообразные средства ведения боевых действий ниже ядерного порога и в более общем плане поспособствует девальвации центральной роли ядерного оружия в современном конфликте. Вполне вероятно, что Соединенные Штаты произведут – если понадобится, то и в одностороннем порядке, – значительное сокращение своего ядерного арсенала при одновременном развертывании какого-либо варианта противоракетной оборонительной системы. Привлечение, помимо традиционных союзников США, России и Китая к серьезному обсуждению вопросов обороны от «периферийных» ракетных ударов со стороны государств, не располагающих иными стратегическими возможностями, может развеять опасения тех, кто подозревает Америку в стремлении восстановить через противоракетную оборону стратегическое превосходство, которое было у нее в начале 1950-х годов.

Следующие сценарии мировых угроз – крупные региональные войны, чреватые дроблением государств этнические конфликты и революционные вызовы снизу – необязательно представляют прямую опасность для Соединенных Штатов. Даже ядерная война между, скажем, Индией и Пакистаном или Ираном и Израилем, какой бы ни была ужасающей, вряд ли создаст серьезную угрозу территории США. Но в любом случае можно предположить, что Соединенные Штаты воспользуются доступными им политическими и даже военными рычагами влияния, чтобы предотвратить или остановить подобные конфликты. Способность Америки осуществить такую задачу в значительной мере зависит от того, насколько энергичной будет ее превентивная дипломатия и насколько весомыми и реальными покажутся ее заявления о намерении вмешаться в ход событий ради прекращения насилия в соответствующем регионе.

Необходимость выглядеть убедительно в данной роли остается для США веским доводом в пользу поддержания сил, способных под прикрытием американского стратегического «зонта» быстро и результативно проводить операции вмешательства в локальные войны, вне зависимости от территориальной удаленности очага конфликта от Соединенных Штатов. Ключевые слова здесь «быстро» и «результативно». В самом деле, для безопасности США способность к быстрой и решающей интервенции важнее возможности вести одновременно две локальные войны (неопределенной длительности), на которой настаивают, скорее из теоретических соображений, некоторые эксперты по военному планированию.

Способность за короткое время победить в одной локальной войне представляет собой более эффективное средство против развязывания где бы то ни было локальных конфликтов, чем весьма затратное поддержание численности войск, необходимых для параллельного ведения двух локальных войн.

Основополагающая формула возможности решающего вмешательства кроется в комбинации технологических преимуществ, даваемых революционными инновациями в военном деле, прежде всего в отношении точности и подавляющей огневой мощи вооружений, и авиатранспортных средств, достаточных для быстрого развертывания контингента, способного вести интенсивные боевые действия. Наличие достаточного на случай чрезвычайной ситуации потенциала будет весьма уместным, поскольку это обеспечат Соединенные Штаты, уже контролирующие просторы Мирового океана, средствами реагирования на почти любой локальный конфликт, потенциально угрожающий жизненно важным интересам Америки.

О таком потенциале глобального охвата – в пределах досягаемости для Соединенных Штатов – ни одна другая держава мира, безусловно, не может даже и мечтать. Этот разрыв между США и прочими странами сам по себе свидетельствует об уникальном уровне сегодняшнего превосходства Америки. Таким образом, очевидны геополитические преимущества, вытекающие из наличия у Соединенных Штатов возможностей решающего вмешательства.

Вызовы безопасности, с которыми Соединенные Штаты сталкиваются на своей собственной территории, не так явны и гораздо сложнее. С одной стороны, речь идет о менее бесспорных источниках опасности, чем описанные выше угрозы; с другой стороны, эти факторы, плохо поддающиеся выявлению и нейтрализации, могут получить дальнейшее распространение. Именно здесь начинается та сумеречная зона, где не так просто провести черту между осторожностью и паранойей и где просматриваются неоднозначные внутриполитические последствия для Америки.

До событий 11 сентября американцы были озабочены в основном вероятностью ракетного нападения либо угрозы нападения на Соединенные Штаты со стороны «государств-изгоев», таких как Иран или Северная Корея[6]. В конце 2000 года администрация Клинтона даже назвала срок, когда, по ее мнению, опасность подвергнуться удару северокорейских межконтинентальных баллистических ракет с ядерными боеголовками станет реальной, – 2005 год – и объявила о планах строительства радарной станции в рамках предполагаемого развертывания противоракетной оборонительной системы, предназначенной для компенсации этой угрозы. Впоследствии администрация Джорджа У. Буша ясно продемонстрировала решимость продолжать работы по созданию еще более основательного варианта национальной системы противоракетной обороны, хотя ее технические характеристики и радиус действия уже подлежали обсуждению с основными партнерами США, а также с Россией и предположительно с Китаем.

И администрация Клинтона, и сменившая ее администрация Буша принимали во внимание искреннюю обеспокоенность общества из-за того, что враждебные Америке страны однажды получат в свое распоряжение оружие массового поражения и средства его доставки. Обе администрации были неравнодушны и к политическим дивидендам, которые сулил любой проект, обещавший восстановить традиционное для Америки чувство особой защищенности. Технически инновационные оборонительные системы, призванные скрасить жестокую реальность взаимной уязвимости, выглядели безусловно привлекательным решением. Кроме того, достоинства противоракетной обороны отстаивали некоторые заинтересованные группы американского общества: от кругов, связанных с аэрокосмической промышленностью, до некоторой части электората, озабоченной тем, что Ирак или Иран получат возможность угрожать разрушительным ракетным ударом Израилю. Благодаря этому идея противоракетной обороны оказалась вполне уместной.

Однако потенциальные выгоды любой системы противоракетной обороны с точки зрения безопасности надо сопоставить с преимуществами противодействия другим аспектам уязвимости. Каждый доллар, потраченный на противоракетную оборону, сокращает средства на борьбу с иными опасностями, угрожающими Соединенным Штатам. Само по себе это не может служить аргументом против разработки и последующего развертывания противоракетных комплексов, принимая во внимание наличие синергической взаимосвязи между наступательными и оборонительными вооружениями. Однако нельзя не отметить, что, прежде чем развертывать какую-либо систему противоракетной обороны, следует тщательно оценить альтернативные потребности США в сфере безопасности. Это тем более важно, что некоторые другие угрозы способны доставить значительно больше беспокойства.

Например, чрезвычайно трудно поддаются отражению и политически дезориентируют внезапные нападения, источник которых неведом. Вызывает сомнения, что даже среди так называемых государств-изгоев, обладающих ракетным потенциалом, найдется настолько безрассудное правительство, чтобы нанести удар по Америке средствами, раскрывающими, кто именно совершает нападение, как это, конечно, случится при запуске ракеты. Ракетное нападение почти наверняка спровоцирует сокрушительную акцию возмездия со стороны США, которая, ко всему прочему, уменьшит вероятность второго удара по Соединенным Штатам.

В то же время внезапный ядерный взрыв на борту неприметного судна в каком-то американском порту – возможно, на одном из тех кораблей, более тысячи которых еженедельно пересекают Атлантику, – способен стереть с лица Земли прилегающий город. И не окажется никого, кто поставит себе это в заслугу и кого можно будет покарать за содеянное. Совершить подобную акцию проще, чем оснастить межконтинентальную баллистическую ракету надежной боеголовкой точного наведения, а происшедшее значительно тяжелее скажется на моральном духе американцев. Притом выбрать объект для возмездия будет отнюдь не просто, а страх перед повторением трагедии способен мгновенно охватить все американские города, порождая панику.

То же самое касается и террористического акта со стороны организации, полной решимости причинить вред американскому обществу, дезорганизовать и запугать его. Особенно заманчивую цель для нападения представляют собой густонаселенные крупные города. Анонимное нападение может посеять там панику и спровоцировать неадекватно жесткие ответные действия против других государств или религиозных и этнических групп; нависнет угроза над гражданскими свободами в США. Как ярко показала паника по поводу возможной эпидемии сибирской язвы вскоре после событий 11 сентября, широкомасштабное применение бактериологических препаратов способно дать толчок цепной реакции летальных эпидемий и массовой истерии, для борьбы с которыми ресурсов существующих в США служб здравоохранения недостаточно. Подобным же образом всеобъемлющая атака на компьютеризированные энергетические сети, системы связи и авиалинии США может буквально парализовать американское общество и привести его к социальному и экономическому коллапсу. Короче говоря, присущие современному обществу высокая концентрированность и технологическая взаимозависимость делают его удобной мишенью для анонимных актов громадной разрушительной силы, предотвратить которые чрезвычайно трудно.

Все эти угрозы – от широко известных до самых нетрадиционных – должны быть предметом пристального внимания при составлении планов на случай чрезвычайных ситуаций, а возможно, и поводом для превентивных акций. Возможности системы национальной безопасности должны накрывать все реальные потребности, и будет серьезной ошибкой чрезмерно драматизировать одну угрозу в ущерб защите от других. К безотлагательным мерам по укреплению безопасности относятся, среди прочего, повышение уровня готовности внутренних служб страны к преодолению чрезвычайных последствий ударов по городским центрам, повышение эффективности пограничного контроля для предотвращения ввоза в Соединенные Штаты компонентов оружия массового поражения и совершенствование защиты жизненно важных с экономической и военной точек зрения государственных компьютерных систем[7].

Но если мы хотим действительно поднять уровень защиты нашей территории, а не заниматься перетасовкой бюрократических ведомств, то важнейшим должно стать получение надежной разведывательной информации. Ведь невозможно обезопасить от террористической атаки каждое сооружение, каждую футбольную площадку, каждый торговый центр в стране. Неизбежно настанет момент, когда все попытки сделать это рухнут под грузом обременительных правил надзора и чрезмерных затрат. А террористы будут ликовать, всего лишь устраивая одно за другим ложные сообщения о готовящихся терактах. Возможно, что это они уже давно делают, вынуждая Америку поспешно вывешивать вызывающие смятение цветные ленты – сигналы тревоги.

Гораздо более продуктивен для укрепления безопасности подход, предполагающий масштабные организационные и финансовые меры, расширяющие возможности государственных разведывательных служб. Главными направлениями этих усилий должны стать обновление технических средств наблюдения, немедленное выявление подозрительной деятельности, более эффективная и повсеместная работа по вербовке агентов для проникновения в правительственные структуры недружественных стран и в террористические организации, а также проведение тайных операций с целью сорвать направленные против Америки заговоры, положив им конец на ранней стадии. Каждый доллар, затраченный на превентивную разведывательную деятельность, стоит, наверное, десяти долларов, истраченных фактически вслепую в рамках общего ужесточения мер безопасности на потенциально привлекательных для террористов объектах.

Помимо наличия подлинной готовности нации к отражению вызовов безопасности, общество должно осознать, что некоторая степень уязвимости стала атрибутом современной жизни. Нагнетание в стране паники отдельными заинтересованными кругами американского общества, периодические кампании в средствах массовой информации против какой-либо страны-изгоя, избранной на роль очередного «врага года» для Америки, – Ливии, Ирака, Ирана, Северной Кореи и даже Китая, – рискуют сформировать параноидальное восприятие Америки во всем мире и вряд ли отвечают задачам широкомасштабной государственной стратегии, призванной направить глобальное противоборство в более спокойное и контролируемое русло.

Определение новой угрозы

Дилеммы, проистекающие из новой для Америки уязвимости в отношении безопасности, позволяют утверждать, что Соединенные Штаты находятся на пике третьей в своей истории большой волны судьбоносных дебатов о государственной обороне. В первый раз споры разгорелись вскоре после завоевания независимости вокруг того, пристало ли только что добившемуся свободы американскому государству содержать в мирное время регулярную армию и какие меры предосторожности надо принять, чтобы ее наличие не привело страну к деспотизму. Конгресс США первоначально не имел желания создавать постоянную армию, и Александру Гамильтону пришлось обратиться к нему с предостережением на страницах «Федералиста», предупреждая, что без такой армии «Соединенные Штаты представят самое необычайное зрелище, какое только наблюдал мир, – страну, которую собственная Конституция лишает возможности готовиться к обороне прежде, чем ее захватит неприятель»[8].

Вторая волна продолжительных дебатов, имевших настолько же важнейшие последствия, происходила после Первой мировой войны из-за отказа Америки от членства в Лиге Наций. Дебаты завершились почти через 30 лет, уже после Второй мировой войны, достигнутым решением Соединенных Штатов взять на себя бессрочные обязательства по отношению к европейской безопасности в соответствии со статьей 5 Североатлантического договора. Одобрение Договора Конгрессом подразумевало коренной пересмотр смысла и границ национальной безопасности США: оборону Европы отныне следовало рассматривать как передовую линию обороны самой Америки. Атлантический альянс стал основой американской оборонной политики.

Третья волна дебатов тоже, по-видимому, завершится нескоро и вызовет раздоры как внутри страны, так и за рубежом. По сути, предстоит ответить на вопрос, насколько далеко готовы зайти Соединенные Штаты в стремлении сделать максимальной собственную безопасность, какие финансовые и политические издержки при этом допустимы и в какой мере дозволительно рисковать стратегическими связями с союзниками Америки. Хотя открытые баталии развернулись после событий 11 сентября, признаки, предвещавшие третьи «Великие дебаты», забрезжили еще в середине 1980-х годов, когда предложенная президентом Рейганом «стратегическая оборонная инициатива» (СОИ) породила острые внутриполитические и международные разногласия. Проект СОИ отражал своевременно осознанный факт, что развитие технологии меняет соотношение между наступательными и оборонительными вооружениями, а периметр системы национальной безопасности перемещается в космическое пространство. СОИ, однако, была сосредоточена в основном на защите от одной, отдельно взятой угрозы, исходившей от Советского Союза. С исчезновением этой угрозы лишился смысла и сам проект.

Через десятилетие в процессе третьего в истории США принципиального пересмотра подходов к национальной безопасности в фокусе внимания постепенно оказалась более широкая проблема – способность общества к сохранению на фоне почти неизбежного распространения и диверсификации оружия массового поражения непрерывных волнений в мире и растущей угрозы терроризма. Совокупное влияние этих факторов делает значительно более тесной взаимозависимость между состоянием дел на планете в целом и безопасностью американской территории.

Но даже если роль Америки в обеспечении безопасности ее союзников и – в более широком плане – поддержании общемировой стабильности оправдывает ее притязания на бо́льшую степень национальной безопасности по сравнению с реалиями других государств, все же времена абсолютной безопасности миновали – это непреложный факт. Защита территории заокеанских союзников США перестала служить дальним щитом для самой Америки. Но если военные специалисты уже давно обеспокоены складывающимся положением, то широкой общественности истина открылась лишь 11 сентября.

Безопасность Америки впредь следует рассматривать в неразрывной связи с международной обстановкой. Неудивительно, что после событий 11 сентября приоритетность волнующих общество вопросов изменилась: заметно снизилась значимость идеалистических целей, в то время как озабоченность собственной безопасностью заметно усилилась. Однако планирование в одностороннем порядке и нацеленность на единоличное обеспечение внутренней и международной безопасности не гарантируют долговременную безопасность. Поддержание беспрецедентного всеобъемлющего военного потенциала США и повышенной способности американского общества к выживанию необходимо подкреплять систематическими усилиями, направленными на расширение зон общемировой стабильности, устранением некоторых самых вопиющих причин политического насилия и поддержкой политических систем, признающих права человека и конституционные механизмы основополагающими. Отныне уязвимость Америки будет возрастать всякий раз, когда демократия за ее пределами окажется под угрозой отступления, а демократия эта, в свою очередь, станет более уязвимой, если Америка позволит себя запугать.

Центральный вопрос третьих «Великих дебатов» о национальной безопасности Америки – как опознать угрозу? Ответ во многом зависит от истолкования того, с кем происходит противостояние. Поэтому его интерпретация представляет собой не просто интеллектуальное упражнение, а стратегически важное действие, у которого есть несколько аспектов. Определение угрозы должно стать трамплином для мобилизации усилий государства. На основе его предстоит выявить, что именно поставлено на карту, а также не только обнаружить сущность угрозы, но и хотя бы отчасти уловить ее сложную природу. Оно должно позволить провести разграничение между неотложными и более долгосрочными задачами. И наконец, такое определение поможет выявить долговременных союзников, временных партнеров, скрытых оппонентов и открытых врагов.

Поскольку в Америке демократия, определение угрозы должно быть понятным обществу, чтобы то было готово выдержать материальные лишения, необходимые для отражения опасности. Для этого нужны ясность и конкретность, хотя при этом возникает соблазн прибегнуть к демагогии. Мобилизовать общество на длительное напряжение сил проще, если угрозу персонифицировать, идентифицировать как зло и тем более создать ее тиражируемый стереотип. В человеческом бытии, и особенно в международной жизни, ненависть и предубеждение несут значительно более мощный эмоциональный заряд, чем сочувствие или привязанность. Кроме того, эти отрицательные чувства легче поддаются выражению, чем значительно более близкая к истине картина неизбежно сложных исторических и политических мотиваций, сказывающихся на поведении государств и даже террористических группировок.

Ход публичных дебатов, развернувшихся в Соединенных Штатах после 11 сентября, подтверждает эти соображения. Внимание общества в той мере, как это отражают выступления политических лидеров и редакционные статьи в ведущих изданиях, в основном сосредоточилось на терроризме как таковом, на его природе, неустанно ассоциируемой со злом, и на пресловутой личности Усамы бен Ладена, приковавшей к себе всеобщее внимание. Президент Буш проявил склонность трактовать угрозу чуть ли не в богословских терминах (вероятно, в силу своей религиозности), рассматривая ее как схватку между «добром и злом». Он даже воспользовался ленинской формулой «кто не с нами – тот против нас» – принцип, всегда импонирующий взбудораженной общественности, но несущий в себе черно-белое видение мира, игнорируя все те оттенки серого, в которые окрашено большинство глобальных дилемм.

В претендующих на более высокий интеллектуальный уровень обсуждениях событий 11 сентября чаще всего указывалось в неопределенно-обобщенной форме на исламский образ мышления, изображавшийся религиозно и культурно враждебным западным (и особенно американским) представлениям о современности. Конечно, администрация США благоразумно старалась не отождествлять терроризм с исламом, всячески стараясь подчеркнуть, что на ислам как таковой вина не возлагается. Но некоторые сподвижники оказались не настолько щепетильны в таких нюансах. Они довольно быстро инициировали кампанию, в ходе которой обществу внушалось: вся исламская культура настолько враждебна Западу, что неизбежно подпитывает террористические нападения на Америку. При этом старательно избегались обсуждения проблемы выявления реальных политических мотиваций, стоящих за феноменом терроризма.

Почти теологический подход президента Буша обладал, помимо политически-мобилизующего эффекта, дополнительным тактическим достоинством – объединить в одной простой формуле несколько источников угрозы, вне зависимости от того, связаны они между собой или нет. Произнеся в начале 2002 года свои знаменитые слова об «оси зла», президент риторически смешал воедино независимые проблемы, инициируемые Северной Кореей для стабильности в Северо-Восточной Азии, Ираном с его масштабными амбициями в районе Персидского залива, а также оставшиеся от незавершенной кампании 1991 года против иракского правителя Саддама Хусейна. Тем самым зловещие дилеммы, создаваемые стремлением этих государств обзавестись ядерным оружием, оказались за общей ширмой морального осуждения трех конкретных, но не объединенных союзом режимов (два из которых, по сути, считают друг друга врагами) и привязаны к пережитому только что американским народом болезненному опыту непосредственного столкновения с терроризмом.

Сам американский народ, пожалуй, может на какое-то время удовольствоваться «осью зла» в качестве примерного определения нависшей угрозы. Но встают две другие проблемы. Во-первых, поскольку безопасность Америки связана теперь с глобальной безопасностью и кампания против терроризма нуждается во всемирной поддержке, важно, чтобы другие народы за пределами Америки согласились с такими задачами. Произойдет ли это? Во-вторых, содержит ли такая формулировка адекватный диагноз и закладывает ли она надлежащий фундамент для долговременной и успешной стратегии реагирования на тот вызов, который бросают как по отдельности, так и совместно друг с другом терроризм и распространение оружия массового поражения?

Трудность состоит в том, что администрация весьма туманно определила то явление или те силы, с которыми американцев призывают сражаться в ходе «войны с терроризмом». Ясности не прибавилось и после того, как президент низвел (либо возвысил, в зависимости от точки зрения) террористов до «творцов зла», о которых вроде как ничего больше не известно и чьи мотивации, оказывается, просто внушены сатаной. Называть врагом терроризм – значит расписаться в блаженном неведении относительно того, что терроризм – это применяемый индивидуумами, группами и государствами смертоносный метод устрашения. Войны не ведут против методов или тактики действий. Например, никто не стал бы провозглашать в начале Второй мировой войны, что она ведется против «блицкрига».

Терроризм как метод борьбы применяется определенными людьми, как правило, в политических целях, вполне поддающихся определению. Поэтому почти за каждым террористическим актом скрывается политическая проблема. Террористы намеренно прибегают к жестоким и не совместимым с моралью атакам на гражданское население, на символизирующих какие-либо институты отдельных лиц или материальные объекты, рассчитывая на политический эффект[9]. Чем слабее и фанатичнее политические экстремисты, тем они более склонны предпочесть другим методам борьбы самые бесчеловечные формы терроризма. Их безжалостный расчет состоит в провоцировании возмездия со стороны более сильного противника в таком масштабе, что это обеспечит террористам дополнительную поддержку и даже легитимность. Перефразируя Клаузевица, можно сказать, что терроризм есть продолжение политики иными средствами.

Соответственно, для борьбы с терроризмом необходимо противопоставить ему продуманную кампанию, в рамках которой надо не только ликвидировать самих террористов, но также выявить и принять во внимание (в какой-либо адекватной форме) лежащие в основе их действий политические побуждения. Настаивать на понимании – не значит оправдывать террористов или призывать к их умиротворению. Почти все террористические группировки образовались на почве политических конфликтов: конфликты их создают, и они же служат их питательной средой. Так обстояло дело с Ирландской республиканской армией (ИРА) в Северной Ирландии, испанскими басками, палестинцами Западного берега и Газы, российскими чеченцами и всеми прочими подобными движениями[10].

Будучи чем-то новым для Америки, терроризм – вовсе не новое явление в других частях планеты. Начиная с середины XIX века и примерно до Первой мировой войны он был широко распространен в Европе и царской России. Происходили тысячи вооруженных нападений, в том числе убийства высокопоставленных особ и взрывы зданий. В одной только России от рук террористов погибли более 7000 государственных лиц и полицейских чинов, включая царя. Что касается других стран, то самый впечатляющий из совершенных там террористических актов – убийство в Сараево австро-венгерского эрцгерцога Франца Фердинанда – оказался той самой искрой, из-за которой заполыхал пожар Первой мировой войны.

Британцам в недавнем прошлом довелось несколько десятилетий страдать от терроризма ИРА: потери среди гражданского населения в результате взрывов, организованных активистами ИРА в Британии, исчисляются сотнями людей, среди которых есть даже представители высшей ветви королевской семьи. Убийства официальных лиц высокого ранга происходили за последние годы в нескольких европейских государствах, прежде всего в Испании, Италии, Германии, и этот перечень можно продолжать еще очень долго[11]. Совсем не пассивно ведут себя террористические группировки как левого, так и правого толка в Латинской Америке, где их жертвами стали уже десятки тысяч человек.

Терроризм, выросший на почве этнического, национального или религиозного протеста, особенно живуч и менее всего поддается искоренению путем уничтожения террористов. Истоки терроризма – в социальном недовольстве, которое, даже если подкреплять идеологическими догмами в духе радикального марксизма, в целом имеет тенденцию к спаду, если дело террористов не встречает сочувствия в данном обществе. Социальная изолированность приводит к деморализации части террористов, облегчая поимку остальных. Несколько бо́льшую устойчивость (как свидетельствует опыт Китая и Латинской Америки) имеет терроризм, обладающий специфической опорой в лице отчужденного и географически отделенного социального класса, например крестьянства, особенно когда он поддерживается партизанским движением. Но максимальную сопротивляемость физическому подавлению проявляет терроризм, вдохновляемый историческими мифами об общем этническом происхождении и подогреваемый религиозным рвением.

Сами террористы, вероятно, неисправимы, но с условиями, которые их создали, дело не обязательно обстоит так же. Об этом различии важно помнить. Террористам свойственно жить в собственном мире, заслонившись от реальности патологической уверенностью в своей правоте. Насилие становится для них не просто средством достижения некоторой цели, но raison d’être, смыслом существования. Вот почему без устранения террористов не обойтись. Но чтобы их ряды не пополнялись, необходима взвешенная политическая стратегия, призванная ослабить весь комплекс благоприятствующих терроризму политических и культурных факторов. Корни всего, что питает террористические движения, должны быть политически подрублены.

Очевидно, что неистовость совершенных 11 сентября терактов и особенно выбор Америки в качестве объекта этих вопиющих преступлений объясняются в основном политической историей Ближнего Востока. Вдаваться в ее подробный анализ необязательно, ведь и террористы явно не углубляются в изучение трудов по истории, прежде чем встать на путь насилия. Ненависть, толкающая их в конечном итоге к террору, формируется скорее общим эмоциональным контекстом недовольства и обид, которые они ощущают, наблюдают или знают из рассказов окружающих.

Политический настрой арабского населения Ближнего Востока – это результат столкновения стран региона с французским и британским колониализмом, провала попыток арабского сообщества предотвратить возникновение Израиля, подобного же обращения Израиля с палестинцами, а также установления прямого и косвенного контроля Америки над регионом. Наиболее экстремистские политические и религиозные силы региона рассматривают ее присутствие как оскверняющее священную чистоту исламских святынь святотатство (совершенное вначале в Саудовской Аравии, а теперь в Ираке), как препятствие к благоденствию арабского народа и инструмент пристрастной поддержки Израиля в его конфликте с палестинцами. Хотя политическое рвение экстремистов возбуждается религиозным пылом, примечательно, что некоторые из террористов, причастных к событиям 11 сентября, вели явно нерелигиозный образ жизни. Так что нападение на Всемирный торговый центр во второй раз за пять лет имело очевидный политический подтекст.

От исторических фактов не уйти: главной причиной того, что острие терроризма оказалось направлено на Америку, стала, несомненно, вовлеченность США в ближневосточные дела, точно так же как английское присутствие в Ирландии спровоцировало многочисленные акции ИРА против объектов в Лондоне и самой королевской семьи. Британцы осознавали этот основополагающий факт и старались принимать его во внимание в своих ответных шагах как на силовом, так и на политическом уровне. Америка же, напротив, продемонстрировала удивительное нежелание задуматься над политической подоплекой терроризма и идентифицировать его политический контекст.

Чтобы одержать победу над ближневосточными террористами, требуются усилия сразу по двум главным направлениям: уничтожая террористов, необходимо в то же время налаживать политический процесс, направленный на преодоление тех условий, в которых они возникают. Именно так, а не иначе, ведут себя британцы в Ольстере и испанцы в Стране Басков. Именно так русских призывают действовать в Чечне. Внимание к политической подоплеке возникновения терроризма – это не уступка террористам, а непременная составная часть стратегии ликвидации и изоляции террористического подполья.

Неготовность Америки признать зависимость между событиями 11 сентября и современной политической историей Ближнего Востока, где бушевание политических страстей на почве религиозного фанатизма и неистового национализма сочетается с политической слабостью и нестабильностью, – это опасная форма отрицания действительности. Достаточно вспомнить весну 2002 года, когда Соединенные Штаты проявили готовность одобрять даже самые жесткие меры, предпринимаемые Израилем для подавления палестинского движения, рассматривая их как часть борьбы с терроризмом. Нежелание признать историческую связь между подъемом направленного против Америки терроризма и присутствием Америки на Ближнем Востоке чрезвычайно затрудняет создание формулы эффективного стратегического ответа на террористический вызов.

Первоначальная поддержка, оказанная миром Америке после преступления 11 сентября, была, как уже отмечалось выше, и выражением искреннего сочувствия, и своевременным подтверждением лояльности. Но солидарность, впрочем, не означала согласия с американским толкованием характера угрозы. И по мере того, как оно облекалось в риторические одежды и формулировалось во все более жестких выражениях, достигших кульминации в виде провозглашения «оси зла», в американском понимании терроризма все больше видели оценку, оторванную от политического контекста этого явления.

Неудивительно, что уже через полгода после событий 11 сентября почти единодушная всемирная поддержка Америки сменилась возрастающим скептицизмом в отношении официальных формулировок США по поводу общей угрозы. Америка рискует постепенно остаться в одиночестве во всем, что касается политических аспектов тревожащих ее опасностей. Между тем угроза может приобрести еще более пугающие размеры, поскольку средства высокой поражающей способности становятся все более доступными не только для государств, но и для подпольных организаций.

Соединение терроризма с распространением оружия массового поражения (ОМП) – это действительно устрашающая перспектива. Но и к этой проблеме нельзя подходить с позиций абстрактных рассуждений на тему «зла» или полагаясь лишь на американское могущество. Дело осложняется тем, что поведение самой Америки в сфере распространения ОМП не так уж и безупречно. Соединенные Штаты содействовали усилиям Великобритании в создании ядерного потенциала, негласно помогали в том же Франции, попустительствовали, а возможно, и напрямую помогали ядерным программам Израиля, закрыли глаза на подобные действия Китая, Индии и Пакистана и, наконец, проявили неразборчивую беспечность к собственным ядерным секретам. Когда критики укоряют США в том, что все их нынешние опасения по поводу распространения ОМП запоздали, в этом есть доля правды.

Кроме того, очень многие за рубежом, прежде всего в Западной Европе, ставят под сомнение побудительные мотивы Америки, подозревая, что ее внезапная глубокая озабоченность распространением таких видов оружия лишь отчасти продиктована шоковым эффектом 11 сентября. Одной из причин обеспокоенности Америки потенциальным появлением оружия массового поражения и средств его доставки у Ирана и Ирака, столь ярко контрастирующей с равнодушием к наличию ядерного оружия у Израиля, считают понятную заинтересованность Израиля в разоружении этих государств и недопущении их перевооружения в будущем. Включение Северной Кореи в «ось зла» обычно интерпретируется как намеренный ход в расчете скрыть более узкий, односторонний характер позиции Америки, которую тревожит процесс распространения ОМП именно в ближневосточном регионе.

Стремление некоторых иностранных государств связать с объявленной Америкой войной против терроризма решение своих собственных задач внесло еще больше неразберихи в определение угрозы, создав дополнительный риск превращения этой войны в объект политического «пиратства» со стороны других держав. Знаменательно, что и премьер-министр Израиля Ариэль Шарон, и Президент России Владимир Путин, и бывший председатель КНР Дзян Цзэминь ухватились за понятие «терроризм», чтобы реализовать собственные замыслы. Всем троим расплывчатое американское определение «глобального терроризма» пришлось как нельзя более кстати, послужив удобным оправданием операций по подавлению, соответственно, палестинцев, чеченцев и уйгуров.

Отправной точкой для поиска эффективного ответа на угрозу террора в сочетании с распространением ядерного оружия должно стать признание наличия связи обоих этих явлений с конкретными региональными проблемами. Никакие разговоры о «глобальном терроризме» не помогут заслонить региональность происхождения террористов, вполне определенную направленность их ненависти или их религиозные корни. Подобным же образом угроза распространения ОМП, особенно в ее взаимосвязи с поощряемым на государственном уровне терроризмом, имеет преимущественно региональное, а не глобальное происхождение.

Из этого следует, что эффективно противодействовать все более опасному стремлению Северной Кореи к обладанию ядерным потенциалом, чреватому цепной реакцией его дальнейшего распространения, можно лишь с учетом сложившегося в Северо-Восточной Азии регионального контекста и принимая во внимание как специфические, так и коллективные интересы Южной Кореи, Китая и Японии. Независимо от формулы «оси зла», успешно решить эту проблему можно только на основе признания и удовлетворения особых интересов ведущих государств региона. Верность этого тезиса подтверждается той настойчивостью, с которой Америка пытается вовлечь Северную Корею в многосторонний региональный диалог по вопросам нераспространения, столь резко контрастирующей с американской политикой в отношении Ирака и Ирана.

Ответы на вызовы терроризма и распространения ОМП не могут быть найдены без Америки, но они, конечно же, не могут исходить исключительно от одной Америки. Война против ближневосточного терроризма приведет к реальному уничтожению террористических организаций лишь тогда, когда они утратят социальную опору и, следовательно, способность пополнять свои ряды и когда наконец иссякнут источники их финансирования. Даже одержав подобную победу, едва ли можно будет ощутить ее плоды немедленно. Поставить же под контроль распространение ОМП удастся, если действия подозреваемых государств либо станут объектом эффективных международных инспекций, либо будут жестко пресекаться внешней силой. В обоих случаях решающую роль будет играть деятельное участие Америки, но добиться результата окажется намного легче, если американские инициативы завоюют искреннюю международную поддержку.

Конечно же, Соединенные Штаты достаточно могущественны, чтобы сокрушить Северную Корею или любое ближневосточное государство, помочь Израилю обеспечить свою безопасность и сохранить контроль над всем Западным берегом и Газой, чтобы поддержать антитеррористические карательные силовые операции против Сирии и удержать египтян или саудитов от антиамериканских либо антиизраильских действий. Что касается военной кампании против Ирана, то ее можно свести к выборочным ударам по иранским объектам, причастным к созданию оружия массового поражения, ограничив тем самым масштабы необходимых военных усилий.

Подобного рода действия могут поставить заслон распространению ядерного оружия хотя бы на ближайший период. Но их способность излечить террористический недуг весьма сомнительна. Несомненно, они вызовут еще более мощную волну негодования в адрес Америки и будут восприняты как насаждение нового порядка в регионе в духе неприкрытого колониализма. Помимо этого, подобные меры, по всей вероятности, подвергнутся резкому международному осуждению, особенно в Европе, не говоря уже о реакции исламского мира. Вследствие этого на карту могут быть поставлены американские позиции в Европе, а «война с терроризмом» превратится в сугубо американское и преимущественно антиисламское предприятие. Нарисованная Сэмюэлем Хантингтоном картина «столкновения цивилизаций» станет самоисполняющимся пророчеством.

И наконец, последнее, но не менее важное соображение: политика одностороннего принуждения вызовет в международном сообществе такие умонастроения, что государства, не желающие подвергнуться шантажу, посчитают своей первоочередной задачей тайное приобретение ОМП. Причем у этих государств появится дополнительная мотивация поддерживать террористические группировки, а те, одержимые жаждой мести, с еще большей вероятностью могут анонимно применить оружие массового поражения против Америки. Принцип выживания сильнейших, всегда присутствовавший в какой-то мере в международной политике (хотя его роль постепенно ослаблялась регулирующими поведение государств международными соглашениями), утвердится в качестве высшего закона глобальных джунглей. В долгосрочном плане все это может обернуться для Америки фатальным разрушением основ ее национальной безопасности.

Вот почему один из призывов, прозвучавших в ходе третьих «Великих дебатов» о безопасности Америки, – отказаться от Атлантического альянса в пользу новой «коалиции партнеров-единомышленников» – глубоко ошибочен. Хотя об этом не говорят открыто, речь идет о попытке некоторой весьма твердо настроенной группы в администрации Буша и части самых консервативных политических кругов предпринять стратегический маневр, направленный на смену базовых геополитических приоритетов Америки. Данная группа, по сути, стремится предложить обоснование, мотивацию и стратегию образования под руководством Америки новой глобальной коалиции взамен той, что была взращена ею после 1945 года, в период «холодной войны».

Коалиция времен «холодной войны», основанная на общих ценностях и неприятии коммунистической диктатуры, создавалась для противостояния советской мощи. Главным воплощением коалиции стал Атлантический союз (формально проявляющийся в структурах НАТО), призванный сдерживать дальнейшую советскую экспансию; затем последовал отдельный «договор безопасности» с Японией. Крушение Советского Союза в 1991 году не только ознаменовало исторический триумф демократического альянса, но и поставило на повестку дня вопрос о его будущей миссии. В результате в течение десяти последующих лет происходило расширение союза параллельно с попытками постепенно распространить его за пределы Европы.

Террористическая атака 11 сентября сыграла на руку тем кругам, по убеждению которых естественными и первоочередными партнерами Америки надо считать государства, находящиеся в состоянии какого-либо конфликта с мусульманами, будь то Россия, Китай, Израиль или Индия. Кое-кто даже утверждает, что Америка должна озаботиться переустройством Ближнего Востока и, применив свою мощь во благо демократии, подчинить своей воле арабские государства, сокрушить исламский радикализм и сделать регион безопасным для Израиля. В американском обществе эти идеи разделяют различные правые, неоконсервативные и религиозно-фундаменталистские течения. А благодаря страху перед терроризмом они пользуются немалой популярностью у населения.

Однако, в отличие от предыдущей коалиции, у предлагаемой стратегической формулы мало шансов на длительную политическую жизнь. Подобное партнерство, основанное не столько на общих ценностях, сколько на совпадении тактических целей, будет носить конъюнктурный характер. В лучшем случае оно сможет привести к краткосрочному соглашению, способному лишь содействовать распаду великого демократического альянса, который Америка успешно крепила уже более 40 лет, но никак не заменить его.

Не исключено, что к риску такой перемены добавится обильно приправленный риторикой пересмотр американской стратегической доктрины. О подобной тенденции свидетельствует речь, с которой президент Буш выступил 1 июня 2002 г. в Уэст-Пойнте. Рассылая ее текст представителям внешнеполитического сообщества по электронной почте, пресс-служба Белого дома сопроводила его следующим комментарием: в выступлении «формулируется новая доктрина внешней политики Америки (упреждающие действия в случае необходимости защитить нашу свободу, защитить наши жизни)… Речь в Уэст-Пойнте дает представление об убеждениях и образе мышления президента и его администрации…».

В этом выступлении президент отверг традиционную стратегию сдерживания как несоответствующую угрозам терроризма и распространения ОМП, получившим приоритетное значение после окончания «холодной войны». Он заявил о своей решимости «перенести сражение на территорию противника, сорвать его планы и противодействовать самым серьезным угрозам еще до их возникновения». Примечательно, что Буш так и не назвал «противника», оставляя полный простор для произвольного выбора мишеней. В новопровозглашенной доктрине «упреждающей интервенции» не уточнялось, ни по каким критериям будет определяться «терроризм», ни при каких условиях распространение ОМП будет расцениваться как зло, заслуживающее упреждающей военной акции со стороны Соединенных Штатов.

По сути, Соединенные Штаты тем самым присвоили себе право устанавливать противника и наносить первый удар, не заботясь о достижении международного консенсуса в отношении согласованного определения угрозы. Прежняя доктрина «взаимного гарантированного уничтожения» (известная под аббревиатурой MAD – mutual assured destruction) сменилась новой концепцией «единоличного гарантированного уничтожения» (solitary assured destruction – SAD). Неудивительно, что переход от MAD к SAD многими был воспринят как стратегический регресс.

Не улучшило положения и отождествление двух разных понятий – «упреждение» и «предотвращение». В разработанном Советом по национальной безопасности документе 2002 года о стратегии национальной безопасности, а именно в главе 5 «Предотвращение угрозы применения нашими противниками оружия массового поражения против нас, наших союзников и наших друзей», оба термина употребляются как взаимозаменяемые понятия. Заместитель министра обороны еще более усилил неопределенность, заявив 2 декабря 2002 г. в Международном институте стратегических исследований (IISS): «Все, кто считает, что мы будем дожидаться точных сведений о неминуемости нападения на нас, не сумели извлечь урок из событий 11 сентября».

При этом разница между упреждением и предотвращением весьма значительна с точки зрения международного порядка и ни в коем случае не должна стираться. Речь идет, например, о разнице между решением Израиля в июне 1967 года упредить нападение арабов, к которому завершавшие передислокацию арабские вооруженные силы были почти готовы, и воздушным ударом Израиля в 1981 году по атомному реактору «Осирак» с целью предотвратить перспективу появления у Ирака ядерного потенциала. Первая акция была реакцией на неминуемую угрозу; вторая имела целью не допустить само возникновение угрозы. Подобным же образом нападение США на Ирак в 2003 году, возможно, диктовалось необходимостью предотвращения будущей «серьезной и требующей быть начеку угрозы» (как выразился президент Буш), но никак не упреждения неминуемой угрозы удара с иракской стороны.

Упреждение может оправдываться высшими государственными интересами перед лицом неминуемой угрозы и, следовательно, почти по определению осуществляется по большей части в одностороннем порядке. Чтобы обосновать (хотя бы задним числом) подобный произвол, нужны исключительно надежные разведывательные данные. Предотвращению же должно предшествовать, по возможности, настойчивое политическое давление (в том числе с привлечением международного сообщества), призванное предупредить нежелательный ход событий, причем применение силы допустимо лишь тогда, когда все другие средства исчерпаны и сдерживание перестало быть эффективной альтернативой. Отказ от разграничения двух этих видов действия, тем более со стороны сверхдержавы, имеющей максимум средств сдерживания, может породить цепную реакцию односторонних «предотвращающих» войн, маскируемых под «упреждающие» акции.

Вследствие этого столь радикальные перемены в доктрине и конфигурации союзов могут нанести весьма значительный урон самой Америке. Они приведут к изменению как ее мировой исторической роли, так и ее образа в мире. Перестав быть маяком свободы для народов планеты, пробуждающихся к политическому бытию, Америка будет восприниматься как лидер нового «Священного союза», равнодушный к поиску баланса между порядком и справедливостью, безопасностью и демократией, государственной мощью и социальным прогрессом. Оттолкнув своим высокомерием старых друзей и променяв их на новых, не способных ни по-настоящему воспринять основополагающие американские ценности, ни стать подлинными партнерами в борьбе с истоками глобального насилия, Америка может попасть в положение гегемона в изоляции. Несмотря на все свое могущество, изолированная Америка станет жертвой всевозможных враждебных ей альянсов с участием не только ее врагов, но и покинутых ею бывших союзников, а также новых, но неверных друзей.

Самая главная опасность, угрожающая как Америке, так и миру в целом, исходит от политического беспорядка, которому все больше сопутствует насилие и который может однажды перерасти в глобальную анархию. Терроризм – одно из самых уродливых его проявлений. Распространение оружия массового поражения – одна из самых грозных перспектив. Но оба явления – не что иное, как симптомы одной и той же главной мировой болезни. Только настойчивое осуществление глобальной стратегии, направленной на устранение глубоких причин раздирающих мир конфликтов, способно восстановить утраченную национальную безопасность Америки. А для этого нужно заручиться повсеместной международной поддержкой, затмевающей своими масштабами даже союз, нанесший поражение тоталитарным режимам XX столетия. Глобальное могущество Америки – необходимая исходная предпосылка такой мировой стратегии, но не в этом ее историческое предназначение.

2. Дилеммы нового глобального беспорядка

В последнее десятилетие XX века центральной проблемой безопасности, вызывающей наибольшую обеспокоенность в мире, стал конфликтный потенциал Евразии. Юго-Восточная оконечность Евразии – арена опасных этнических и религиозных межгосударственных войн, средоточие экстремистских режимов, рвущихся заполучить оружие массового поражения, место возникновения наиболее фанатичных мировоззрений и воинственных движений, с которыми кое-какие государства могут однажды поделиться своими вооружениями. Здесь проживают более половины жителей планеты (включая оба самых населенных государства) и приблизительно три четверти мирового населения, пребывающего в нищете; именно этот регион – главный движитель демографического взрыва на планете и важнейший источник миграционных процессов, уже создающих трудности и чреватых еще бо́льшим ростом международной напряженности[12].

В ходе четырех десятилетий «холодной войны» главный геостратегический вызов для Америки состоял в том, что враждебная идеологическая сила, контролировавшая около двух третей Евразийского мегаконтинента, могла распространить свое господство и на остальную его часть. Евразия была и гигантской ареной этого соревнования, и главной ставкой в борьбе, поскольку на ее просторах расположено большинство самых быстро развивающихся и политически амбициозных государств мира, а также два из трех самых высокоразвитых в экономическом отношении региона Земли – Западная Европа и Дальний Восток. Полное главенство во всей Евразии равносильно мировому господству.

Решимость Америки не допустить подчинения Евразии враждебной державе приводила к риску развязывания апокалипсической ядерной войны. Поэтому приоритетными сферами политики безопасности США должны были стать проблемы гонки вооружений, конкуренция в наращивании ядерных арсеналов и даже разработка планов ведения полномасштабной ядерной войны. Устрашение служило организационным принципом, призванным исключить военный конфликт, а сдерживание – формулой предотвращения захвата противником западной и дальневосточной окраин Евразии.

Чтобы справиться с новым глобальным беспорядком, Америке требуется более изощренная стратегия, чем применявшаяся в «холодной войне», и более многогранный подход, чем развернутая после 11 сентября антитеррористическая кампания.

Борьба с терроризмом не может служить центральным, системообразующим принципом американской политики безопасности в Евразии или внешнеполитического курса США в целом. Эта идея слишком узка по своей направленности, слишком расплывчата в определении противника, и, что важнее всего, она не способна повлиять на важнейшие причины интенсивного политического брожения в простирающейся между Европой и Дальним Востоком ключевой зоне Евразии, среди населения которой преобладают мусульмане и которую можно обозначить термином «новые Общемировые Балканы»[13].

В свете произошедшего 11 сентября для Америки исключительно важно тщательно и спокойно проанализировать весь комплекс отношений, связывающих ее с быстро меняющим свой облик миром ислама. В этом состоит непременное предварительное условие перехода к какому-либо варианту эффективной долгосрочной политики, в рамках которой США предстоит перед лицом двойной угрозы – терроризма и распространения ОМП – взять на себя ответственность за восстановление мира в беспокойной зоне новых Общемировых Балкан. В то же время творцы американской политики должны предвидеть весь спектр опасных перспектив, которыми чреваты чрезмерное расширение американских обязательств и политика единоличного вмешательства, провоцирующие рост враждебных США политических и религиозных умонастроений.

Кроме того, характерный для современного мира беспорядок – в более широком плане последствие еще одной новой реальности: мир пробуждается к политическому осознанию неравенства в условиях человеческого бытия. До сравнительно недавнего времени огромное большинство человечества безропотно мирилось с социальной несправедливостью. Хотя крестьянские восстания порой нарушали состояние народной покорности тому, что казалось предписанным порядком вещей, они вспыхивали, как правило, тогда, когда местные условия жизни становились уже совершенно невыносимыми. И даже эти вспышки протеста происходили на фоне принципиального незнания мира в целом, в относительной изоляции и в отсутствие трансцендентального сознания неравенства.

Теперь положение существенно изменилось. Распространение грамотности и особенно воздействие современных средств коммуникации привели к беспрецедентному росту уровня политического мышления широких масс, сделав их несравненно восприимчивее к эмоциональному воздействию национализма, социального радикализма и религиозного фундаментализма. Притягательность этих идеологий усиливается окрепшим осознанием различий в материальном благосостоянии, возбуждающих вполне понятные чувства зависти, возмущения и враждебности. Еще больше ее укрепляет тешащее самолюбие презрение к тому, что называют гедонизмом привилегированной части человечества, формулируемое в культурно-религиозных понятиях. В таком контексте демагогическая обработка и мобилизация слабых, бедных и угнетенных значительно облегчаются.

Сила слабости

11 сентября 2001 г. – эпохальное событие в истории политики, основанной на применении силы. Девятнадцать имевших скудные ресурсы фанатиков, некоторые из них даже без западного образования, заставили содрогнуться от ужаса самую могущественную и технологически высокоразвитую державу мира и ввергли мир в глобальный политический кризис.

Спровоцированные этим терактом процессы привели к милитаризации внешней политики США, ускорили переориентацию России на Запад, создали постепенно углубляющиеся трещины в отношениях между Америкой и Европой, обострили недуги американской экономики и вызвали изменение традиционных американских представлений о гражданских правах. Для совершения этого потребовалось вооружение, состоящее из нескольких канцелярских ножей, и готовность пожертвовать своей жизнью. Никогда еще настолько маломощная кучка людей не причиняла столько боли такому могущественному и огромному сообществу.

В свете этого опыта перед единственной сверхдержавой мира встает дилемма: как одолеть физически слабого неприятеля, руководствующегося фанатичными побуждениями? Но пока будут сохраняться источники таких побуждений, все попытки воспрепятствовать противнику и уничтожить его останутся тщетными. Ненависть поможет ему восполнить свои потери. Уничтожить врага можно, только выявив и распознав те его мотивации и пристрастия, которые не подлежат точному определению, а проистекают из общего для слабых участников противоборства стремления любой ценой сокрушить объект их безудержного негодования.

В этой войне – а терроризм, по сути, есть беспощадная война слабых против сильных (оценка, не имеющая ничего общего с признанием моральной легитимности террора) – у слабых есть одно важное психологическое преимущество: им почти нечего терять, но приобрести, на их взгляд, они могут все. Они черпают силы в религиозном рвении или фанатичном утопизме и выражают свои убеждения с пылом ожесточенности, порожденной безнравственностью их ущемленного положения. Некоторые готовы пожертвовать собой потому, что их жизни, в их представлении, обретают смысл лишь тогда, когда они вырываются за рамки своего жалкого существования, совершая самоубийственный акт ради уничтожения объекта своей ненависти. Отчаяние приводит к неистовству и служит движущей силой террора.

Тем, кто занимает господствующее положение, напротив, есть что терять: прежде всего то, что они ценят превыше всего, – собственное благополучие, и их силы подтачиваются страхом. Сильные держатся за свою жизнь и дорожат ее хорошим качеством. Как только среди тех, кто обладает привилегированным статусом, поселяется паника, она вынуждает их преувеличивать реальный потенциал неведомого, но, по сути, слабого врага, и по мере того как последнему приписываются несуществующие потенции, коллективное чувство безопасности, так необходимое для комфортного существования общества, подвергается эрозии. Позволив же паническим настроениям подтолкнуть себя к неадекватным ответным мерам, господствующее сообщество становится заложником своего немощного противника.

Слабые фанатики не способны изменить собственное положение, но в их власти делать жизнь стоящих выше себя все более незавидной. Сила слабости – политический эквивалент того, что военные стратеги называют «асимметричными боевыми действиями». Фактически революция в военном деле, доводящая до максимума физическую силу того, кто главенствует в технологической сфере, компенсируется резким ростом социальной уязвимости, усиливающим страх сильных перед слабыми.

Силе слабости доступна эксплуатация четырех новых реалий современной жизни. Во-первых, круг тех, кому доступны средства огромной поражающей силы, уже не ограничен мощными высокоорганизованными государствами. Как отмечалось в первой главе, способность нанести масштабный ущерб обществу в целом и в еще большей степени лишить покоя массы людей становится все более досягаемой даже для сравнительно небольших, но решительно настроенных групп людей. Во-вторых, мобильность населения в планетарном масштабе, которой способствует не только наличие скоростных транспортных средств, но и нарастающая миграция, уничтожающая барьеры между обособленными прежде обществами, в сочетании с появлением всемирной коммуникационной инфраструктуры упрощает планирование и координацию для подпольных ячеек, которые в иных обстоятельствах действовали бы несогласованно. В-третьих, проницаемость демократических систем, облегчая проникновение и внедрение в открытые общества, делает чрезвычайно трудным выявление угроз и в конечном итоге делает доступной для повреждения саму социальную ткань демократии. В-четвертых, системная взаимосвязанность современного общества создает благоприятную среду для развития цепных реакций. Если пострадает даже только один из ключевых элементов системы, это вызовет эскалацию социального беспорядка и взрыв панических настроений.

Короче говоря, тактика «шока и трепета», провозглашенная стратегами революции в военном деле, получила противовес в виде парализующей паники, которую слабая сторона запросто способна посеять в рядах могущественного противника. Примером служит колоссальная переоценка общественностью возможностей террористической сети «Аль-Каида», которую считают прекрасно организованной, высокодисциплинированной, способной проникать в любую структуру тайной армией террористов, владеющих новейшими технологиями и действующих под эффективным руководством единого центра командования и управления. Не раз звучавшие после 11 сентября упоминания о «50 тысячах хорошо подготовленных террористов» «Аль-Каиды» убедили многих в том, что Америка да и весь Запад буквально наводнены подпольными ячейками технически обученных боевиков, готовых нанести серию скоординированных опустошительных ударов и парализовать общественную жизнь. Периодическое вывешивание в Соединенных Штатах цветных лент – сигналов тревоги разной степени – тоже внесло свою лепту в представления, многократно преувеличивающие мощь призрачной организации и наделяющие ее лидера Усаму бен Ладена зловещей способностью проникать всюду, куда ни пожелает[14].

Гораздо правильнее рассматривать «Аль-Каиду» как аморфное объединение групп исламских фундаменталистов, чьи главари нашли временное безопасное пристанище в Афганистане под покровительством примитивно фундаменталистского режима «Талибан». Набравший силу в результате разрушения афганского общества Советским Союзом и внезапной взрывоподобной реакции на советское вторжение со стороны разных мусульманских народов, исламский фундаментализм позже обратил свою распаленную враждебность против Америки, которую фундаменталисты стали презирать за поддержку Израиля, за покровительство непопулярных режимов ближневосточного региона, а более всего за осквернение священных исламских земель размещением там американских военных баз. «Аль-Каида» выступила с вдохновляющей на борьбу проповедью, разработала идеологическую платформу, организовала сбор финансовых средств для повсеместного формирования новых групп, наладила начальную полевую подготовку боевиков, а также взяла на себя функцию широкого стратегического планирования деятельности разнообразных местных террористических групп, жаждущих нанести удар по «большому сатане»[15].

В итоге в разных точках мира была предпринята серия отдельных террористических нападений на американские объекты, среди которых самые дерзкие, впечатляющие и разрушительные произошли, конечно же, 11 сентября. Однако масштаб одновременных и явно согласованных ударов по целям в Нью-Йорке и Вашингтоне не был типичным ни по грандиозности замысла, ни по неожиданным результатам (поскольку даже организаторы этих акций, по всей вероятности, не могли предвидеть полного обрушения башен Всемирного торгового центра). Тот факт, что за нападениями 11 сентября не последовал, пусть даже с большим перерывом, новый настолько же сокрушительный удар, например взрыв в центре какого-нибудь города «грязной бомбы», чего многие так опасаются, лишний раз свидетельствует об ограниченности физических и организационных возможностей «Аль-Каиды», еще более ослабленных благодаря операции США против руководства и баз организации в Афганистане.

Однако события 11 сентября показали, как один-единственный, но психологически ошеломляющий удар, нанесенный невидимым противником, может поменять мировосприятие и даже поведение мировой сверхдержавы. Трудно представить, что Соединенные Штаты весной 2003 года начали бы войну против Ирака, если бы осенью 2001 года Америке не довелось пережить психологический шок. Переопределение Америкой ее роли в мире изменилось не из-за вызова, брошенного могущественным соперником, а из-за действий нескольких безвестных фанатиков-самоубийц, воодушевленных и поддержанных далекой, но радикально настроенной подпольной группой, не обладающей никакими атрибутами власти современного государства.

Нападение «Аль-Каиды» продемонстрировало еще один важный парадокс, проявляющийся в силе слабости: слабые обретают силу, всячески упрощая образ объекта своей ненависти, тогда как сильные, поступая сходным образом, ослабевают. Демонизируя все, что вызывает у них презрение, слабые находят истовых последователей, проникнутых готовностью к самопожертвованию. Достаточно воскликнуть «большой сатана!», чтобы все объяснить и внушить желание сражаться. Посредством этих слов пополняются ряды борцов и замышляются жестокие акции, в ходе которых насилие над невинными людьми само по себе наполняет преступников ощущением триумфа. Победу определяет не столько результат, сколько само совершенное действие.

В отличие от слабых, сильные не могут позволить себе роскошь упрощения. Упрощая причину своих страхов, они обрекают себя на бессилие.

Поскольку у тех, кто силен, широкие интересы, поскольку различные аспекты их положения взаимозависимы, а их представление о благополучной жизни носит и субъективно, и объективно многогранный характер, им нельзя демонизировать брошенный слабым противником вызов или сводить его к одноплановому явлению. Поступая так, сильная сторона рискует сосредоточиться лишь на поверхностных аспектах вызова, упуская из виду его более сложные и имеющие исторические корни составляющие.

Все это имеет практическое отношение к сплетенным в единый клубок дилеммам глобального беспорядка, с которыми сегодня имеет дело Америка. Одной только власти и мощи мало, чтобы сохранить гегемонию Америки, поскольку ее враги исполнены фанатизма, меньше дорожат своими жизнями и готовы, не мучаясь угрызениями совести, воспользоваться американскими демократическими принципами в собственных целях. Принуждение плодит новых недругов, но едва ли способно помешать им проникнуть на американскую территорию через оставляемые демократией лазейки и нанести удар изнутри. Если Соединенные Штаты желают сохранить у себя дома уклад жизни и свободу, которыми они так дорожат, им надо обеспечить легитимность своего господства за пределами Америки. Это означает не что иное, как подлинное сотрудничество с союзниками, а не только помощь просителям, и самое главное – настойчивые совместные усилия в постижении сложной природы сегодняшнего глобального беспорядка.

Слабые могут сражаться с «большим сатаной», потому что упрощенность такого подхода помогает им компенсировать свою слабость. Сильным же непозволительно просто демонизировать врага, им следует противостоять противнику, поняв его во всей его сложности.

Беспокойный мир ислама

Безотлагательная проблема, встающая в связи с этим перед Америкой, – неустойчивость состояния ее отношений с миром ислама. Эти отношения отягощены сильными эмоциями и немалой долей взаимного предубеждения. Террористические эксцессы, а еще ранее революция в Иране с ее явной антиамериканской направленностью привели к тому, что образ ислама в восприятии многих американцев – почти зеркальное отражение исламско-фундаменталистского представления об Америке как о «большом сатане».

Этот призрачный образ даже получил свое персональное воплощение. На телевизионных экранах в домах американцев в качестве олицетворения зла часто возникает Усама бен Ладен, в чьей внешности и одежде угадывается символическое указание на то, что ислам, арабы и терроризм органически неотделимы друг от друга[16]. Индустрия развлечений предлагает обществу, как правило, стереотипные версии исламского, и прежде всего арабского, «следа» в делах, связанных с террором. Еще в 1995 году, когда произошел террористический взрыв в Оклахома-Сити, главными подозреваемыми в глазах многих стали американцы арабского происхождения. Прозрачные намеки в средствах массовой информации на причастность мусульман стали причиной примерно 200 безобразных инцидентов, прежде чем был установлен настоящий преступник.

Тенденция рассматривать последствия волнений в исламском мире для безопасности Америки в алармистском ключе и смешивать разнородные политические проблемы под маской упрощенных формулировок стала почти неизбежной. Поэтому Соединенным Штатам все труднее проводить последовательную долгосрочную политику, опирающуюся на вдумчивую и беспристрастную оценку современного состояния доктринальных и культурных амбиций исламского мира, а также действительной угрозы, которую они представляют для глобальной безопасности. Однако, не проведя такого дифференцированного анализа, Америка не сможет регулировать поведение сложносоставных и разнородных сил, действующих в исламских регионах, а также эффективно противодействовать намеренному разжиганию религиозной неприязни к Соединенным Штатам среди внушительной и политически все более активной части населения земного шара.

Дар аль-Ислам – «Обитель ислама» – это весьма сложное явление. Его непременные атрибуты – разнообразие условий бытия, политическая хрупкость и взрывоопасность. Географически исламский мир можно примерно обозначить линией, проходящей вдоль побережья Индийского океана от Индонезии к Персидскому заливу, затем поворачивающей вниз к Танзании, следующей через Африку по центральной части Судана до Нигерии и вдоль Атлантического побережья к берегам Средиземного моря, затем пересекающей это море до пролива Босфор и продолжающейся до северной границы Казахстана, пройдя по которой она поворачивает в южном направлении, чтобы охватить Западный Китай и выступающую часть Индии, прежде чем возвращается к исходной точке, обогнув Борнео. В пределах очерченного этой линией полумесяца проживают большинство мусульман мира – около 1,2 миллиарда человек, приблизительно столько же, сколько насчитывает все население Китая. Из этого количества примерно 820 миллионов человек находятся в Азии и 315 миллионов – в Африке, около 300 миллионов сосредоточены в геополитически неустойчивой зоне Леванта, Персидского залива и Центральной Азии. По контрасту с тиражируемым американскими средствами массовой информации пародийным образом мусульман, отождествляемых с арабами-семитами, наибольшая их часть на самом деле проживают в Южной и Юго-Восточной Азии: в Индонезии, Малайзии, Бангладеш, Пакистане и преимущественно индуистской Индии. Также весьма многочисленное мусульманское население с четко выраженной этнической принадлежностью включает иранских персов, турок (этнические турки проживают также в Азербайджане и нескольких центральноазиатских странах), а еще египтян и нигерийцев.

По последним данным, в 32 государствах – членах ООН мусульмане составляют более 86 % населения, еще в 9 – от 66 до 85 %, что в сумме дает 41 страну, где доминируют мусульмане. Ни одна из них не числится в ежегодном издании организации «Фридом хаус» «Свобода в мире» среди «подлинно свободных» стран, то есть тех, где уважают и политические права, и гражданские свободы. Восемь стран квалифицированы как «отчасти свободные», все остальные считаются «несвободными»; из числа последних 7 относятся к 11 самым «репрессивным» государствам. Кроме того, в 19 государствах мусульмане либо составляют немногим более половины населения, либо образуют крупные меньшинства (не менее 16 % жителей), как в Индии, где, по приблизительным оценкам, проживают 120–140 миллионов мусульман. До 35 миллионов мусульман проживают в Китае, где-то около 20 миллионов – в России, примерно 11 миллионов – в Западной и Юго-Восточной Европе, от 5 до 8 миллионов – в Северной Америке и около 2 миллионов – в Латинской Америке.

Благодаря высокой рождаемости и обращению в мусульманство представителей иных конфессий исламский мир в настоящее время – самое быстрорастущее религиозное сообщество мира. В последние годы Ближний Восток обогнал все прочие регионы по темпам роста населения, составляющим здесь в среднем 2,7 % в год по сравнению с 1,6 % в остальной части Азии и 1,7 % в Латинской Америке. Сходное положение наблюдается в мусульманских государствах, образующих пояс вдоль южных рубежей России; их население, насчитывающее сейчас около 295 миллионов человек, к 2025 году, вероятно, достигнет как минимум 450 миллионов. Существенную часть жителей мусульманских государств уже составляет молодежь, и ее доля возрастет. От того, насколько успешно эти молодые люди смогут интегрироваться в экономическую систему и какими путями произойдет их социализация, в значительной степени будут зависеть их политическая ориентация и поведение.

Почти каждое государство с преимущественно мусульманским населением, вне зависимости от того, декларирует ли оно себя исламским или нет, сталкивается с какими-либо формами религиозного вызова, которые зачастую сопровождаются требованием ввести шариат (строгий исламский кодекс поведения). Даже такие официально светские государства, как Египет, Алжир и Индонезия, не избежали волнений на почве религиозно окрашенного брожения в обществе. Чтобы подавить движение «Братьев-мусульман» в Египте, потребовались годы борьбы, в ходе которой казни главарей организации чередовались с драматическими убийствами первых лиц государства, таких как президент Анвар ас-Садат. В Алжире исламские активисты, надежды которых на создание исламской республики путем победы на выборах оказались сорваны правительственным указом, развязали кровопролитную партизанскую войну против светского военного режима. В Индонезии две крупные конкурирующие религиозные партии располагают, по оценкам, поддержкой 70 миллионов верных сторонников, многие из которых получили образование в школах с религиозным уклоном (что обычно подразумевает обучение на арабском языке), созданных этими партиями по всей стране.

Ввиду хрупкости светских политических институтов, слабости гражданского общества и удушения творческой мысли значительная часть исламского мира находится в социальном застое[17]. Отчасти такое положение – наследие недавней деколонизации, вследствие которой не осталось жизнеспособных конституционных структур; отчасти результат постоянных трудностей, вызываемых необходимостью соотносить политику с религией в условиях, когда политическое сознание масс находится под сильным религиозным влиянием. Отчасти это также продукт возрастающих, но не находящих удовлетворения социально-экономических запросов и в какой-то мере конечное последствие определенных региональных или даже глобальных политических конфликтов. Однако степень тяжести этой проблемы во всех странах разная, и потому любые поспешные суждения обобщающего или детерминистского характера о политическом будущем всего исламского мира не имеют оснований.

Кроме того, хотя главным катализатором политического брожения служит, по всей видимости, религия, такие нерелигиозные факторы, как коррупция и неравенство в распределении материальных благ, тоже вносят немалую лепту в сохранение политической нестабильности. Несколько мусульманских стран страдают от крайней нищеты. В Афганистане ВНП не достигает и 200 долларов на душу населения, в Пакистане колеблется около 500 долларов, тогда как в близлежащем Кувейте этот показатель превышает 20 тыс. долларов. Разрыв в уровне жизни еще более разителен внутри обществ, а в некоторых странах правящая элита без зазрения совести предается пороку обогащения (и часто, не скрывая это, купается в роскоши), несмотря на социальную незащищенность подавляющего большинства населения.

Кроме того, бросающаяся в глаза практика сколачивания личных состояний правителями ряда мусульманских государств – самые вопиющие примеры: Саудовская Аравия, Пакистан и Индонезия – привела к тому, что функции политической власти стали полностью отождествляться с доступом к богатству, что вовсе не соответствует строгим исламским канонам. Подобные впечатляющие случаи ненасытного стяжательства в сочетании с крайней слабостью гражданского общества и раздутым неэффективным бюрократическим аппаратом, напоминающим социального паразита, препятствующим динамичному развитию экономики и углубляющим массовую нищету, неизбежно вызывают широкое возмущение и усиливают притягательность исламистского популизма. Строгое соблюдение законов шариата, внушают проповедники народу, навсегда покончит с лицемерием элиты.

Нельзя не признать, что коррупция – характерная черта большинства развивающихся стран, и особенно государств с так называемой «нефтяной экономикой». В этом отношении Нигерия (которая в составляемом «Трансперенси интернэшнл» Индексе восприятия коррупции за 2001 год заняла по честности чиновничества 90-ю позицию среди 91 страны), Индонезия (88-е место) и Пакистан (79-е место) попадают в одну категорию с такими немусульманскими странами, как Россия (делит с Пакистаном 79-е место), Индия (71-е место) и некоторые наркогосударства Латинской Америки.

В любом случае нет сомнений, что большинству мусульманских государств предстоит и в дальнейшем оставаться слабыми и неэффективными, испытывать частые политические потрясения и с обидой смотреть на Запад, но основное внимание обращая на внутренние разборки или распри с соседями. Положение дел в мусульманском мире будет служить источником угроз международной безопасности, время от времени приводить к вспышкам терроризма и создавать атмосферу повсеместной напряженности. И поскольку слабости сопутствуют социальные бедствия, яростный антиамериканизм будет здесь, вероятно, не только следствием враждебности на общей религиозной почве, но и в не меньшей мере побочным продуктом либо недовольства в определенных странах, либо региональных конфликтов.

Самый очевидный пример такого политического недовольства – возмущение арабов поддержкой Израиля Соединенными Штатами[18]. Негодование по этому поводу постепенно охватило и мусульман неарабского происхождения в Иране и Пакистане. А в последнее время у афганцев и мусульманских народов Центральной Азии появились подозрения, что Америка поощряет попытки России ограничить распространение ислама среди своих новых южных соседей. Все это способствует формированию у мусульман транснационального политического самосознания, для которого характерен как откровенный, так и подсознательный антиамериканизм.

С точки зрения международной безопасности главный вопрос, от которого зависит будущее, таков: какое политическое направление примет охватившее «Обитель ислама» брожение? Нынешняя волна религиозного фундаментализма не предвестница ли будущего господства этой философии? Или верх одержит радикализм под маской ислама? Действительно ли мусульманские общества не способны трансформироваться в демократические политические системы ввиду своих религиозных традиций и учений? Существует ли принципиальная несовместимость между исламом и современностью, хотя смысл этого понятия определяется в основном современным (оказавшимся привлекательным для всего мира) опытом Америки, Европы и Дальнего Востока, в развитии которых религиозные начала играют все меньшую роль? По мере рассмотрения этих вопросов сложность проблемы становится все понятнее.

В последние два десятилетия – с момента захвата теократией власти в Иране – исламский фундаментализм привлекает заметное внимание Запада. В условиях, когда в террористической деятельности светской Организации освобождения Палестины наметился спад, а к терроризму начали все чаще обращаться либо поддерживаемые Ираном шиитские организации, либо их суннитские двойники, получающие помощь от ваххабитов (символом которых стала знаменитая фигура Усамы бен Ладена), в западных средствах массовой информации сложилась традиция выделять именно фундаментализм как силу, получающую в исламском мире все более широкое распространение и авторитет. Подспудное брожение даже в самых стабильных мусульманских странах часто представлялось как предзнаменование перехода власти в руки фундаменталистов.

Но на самом деле до оккупации Соединенными Штатами Ирака в 2003 году, в результате которой шиитские теократические устремления получили мощный импульс, феномен фундаментализма находился скорее в стадии заката. Даже в Иране стал громче звучать голос умеренных представителей теократического режима, критикующих жесткий догматизм и «социальную цензуру» имамов. Через 20 лет после фундаменталистской революции доминирующие позиции в общественных обсуждениях в этой стране все в большей степени захватывают политические и теологические реформаторы. Хотя общий контекст, в котором разворачиваются дебаты о будущем Ирана, все еще определяется свойственным теократии слиянием политики и теологии, идейное состязание постепенно смещается в сторону сужения сферы религии и расширения рамок свободного выбора. В течение 1999 и 2000 годов общественная жизнь Ирана протекала под знаком громких публичных судебных процессов над несколькими видными духовными лицами, которые, принимая деятельное участие в политических обсуждениях, открыто выступали за уменьшение религиозного контроля над политической жизнью, призывая, в частности, признать гражданское право на критику теократии. Их взгляды вызывали широкое сочувствие в кругах иранской интеллигенции.

Пока не ясно, какова будет дальнейшая эволюция Ирана, но дни фундаменталистской теократии в этой стране сочтены. Она уже вступила в «фазу термидора». А без Ирана фундаментализм в других обществах лишится оплота, который имеет в лице этого государственного режима. Фундаменталистские движения способны создавать серьезные осложнения (как в Пакистане) и вносить вклад в обострение внутренних конфликтов (как в Судане), они могут быть причастными к отдельным террористическим акциям за рубежом (как в Индонезии) или становиться очагами сопротивления иностранной оккупации (как в Ливане и затем в Ираке). Однако им недостает внутреннего потенциала и исторической значимости, без которых этим движениям не удастся надолго сохранить политическую привлекательность в глазах сотен миллионов молодых мусульман, начинающих проявлять интерес к политике.

Исламский фундаментализм по своей сути реакционен – и в этом источник как его кратковременной популярности, так и его долговременной слабости. Его позиции наиболее сильны в самых изолированных и отсталых уголках мусульманского мира, будь то районы разрушенного советскими войсками Афганистана или цитадели ваххабизма в Саудовской Аравии. Однако молодое поколение мусульман, как бы ни воодушевляли его горькие обиды на внешних врагов или гнев против лицемерия собственных правителей, вовсе не безразлично к соблазнам телевидения и кино. Идея разрыва с современным миром способна привлечь лишь фанатичное меньшинство. Подобный долгосрочный выбор не пригоден для всех тех, кто вовсе не склонен отказываться от преимуществ современной жизни. Большинство людей хотят перемен, но лишь таких, которые отвечают их собственным чаяниям.

Но зато исламскому фундаментализму удается разжигать антизападную ксенофобию, которая и есть основной источник его политической жизнеспособности. Однако стоит отметить, что за пределами шиитского Ирана и оккупированного Израилем Южного Ливана с их весьма специфическими условиями только опустошенный советской интервенцией Афганистан и часть Судана оказались в руках крайне реакционных и радикально антизападных фундаменталистов. Если Соединенные Штаты не проявят осторожность, то же может случиться и в некоторых районах Ирака. Попытки же фундаменталистов взять власть в таких светских мусульманских государствах, как Египет, Алжир и Индонезия, были в целом пресечены; да и более консервативные режимы, формально избравшие религиозно-исламский путь самоопределения, например правительство Марокко или придерживающиеся более догматичной традиционной ориентации власти Саудовской Аравии, оказались способны противодействовать росту политического влияния религиозного фундаментализма.

Более долгосрочный политический вызов, прежде всего в мусульманских странах с преобладанием суннитского населения, может исходить от популистских движений, исповедующих «исламизм»[19] в качестве всеобъемлющей политической идеологии, не ставящей целью учреждение теократии как таковой. Возглавляемые обычно представителями светской интеллигенции, эти движения отличаются наступательным популизмом с религиозным оттенком. Исламисты регулярно открыто критикуют религиозный фундаментализм, считая его реакционным и в конечном итоге обреченным на поражение, они стремятся предложить свой, основанный на мусульманских ценностях путь решения современных социальных и политических дилемм, которые, по их мнению, почти полностью игнорируются фундаменталистами-теократами. Неудивительно, что дело популистов, у которых интенсивность религиозных чувств дополняется социально-политической доктриной, находит заметный отклик в беспокойных душах молодого поколения.

Почти в каждой мусульманской стране есть современная, зачастую получившая западное образование интеллигенция, в среде которой неустанно обсуждается проблема соотношения между исламом, демократией и современностью. Во многих случаях эти споры, с массой отсылок к исламскому учению, носят неразвитый и политически противоречивый характер. Политическая риторика исламистов зачастую имеет привкус давно вынашиваемой обиды на Запад, господство которого ставится ему в вину. Более ориентированные на Запад круги мусульманской интеллигенции в большинстве своем с особой подозрительностью относятся к таким понятиям, как «столкновение цивилизаций». В их представлении подобные категории выдают характерное для Европы, Америки и Израиля ощущение собственного превосходства. Не стоит забывать, что за время, прошедшее с тех пор, как бо́льшая часть исламского мира освободилась от колониального гнета, успели вырасти лишь два поколения. Память о колониальном прошлом неизбежно накладывает отпечаток на современные дискуссии, придавая им эмоциональный оттенок.

Следуя современным тенденциям, исламистские идеологи часто упоминают о «демократии», впрочем, ровно настолько часто, насколько это подобает плебисцитарному по своей сути популизму, руководствующемуся религиозными принципами. Стоящие перед мусульманскими странами экономические проблемы, острота которых усугубляется быстрым ростом населения, тоже не находят достойного места в их политических рассуждениях. Правда, в последнее время после очевидного провала этатистской экономической системы некоторые теоретики исламизма, прежде по религиозным соображениям отдававшие предпочтение национализации экономики, были вынуждены признать, что некоторая степень экономической свободы, опирающейся на частную собственность и рыночные механизмы, – это необходимое условие экономического роста.

Еще сложнее дело с соотношением между политической свободой и религией. Концепция западной светской демократии вызывает особое беспокойство исламистов, поскольку для многих из них она подразумевает, по сути, атеистическое общество. Процессы секуляризации Запада означают в их представлении отказ от признания высшего авторитета религии. Превалирующая в западных странах тенденция считать неэтичным и аморальным лишь то, что признано незаконным, полагают исламисты, лишает Запад способности выносить моральные суждения. Благодаря этому их приверженность шариату усиливает убежденность, что отделение церкви от государства равнозначно уничтожению религиозной сферы светскими началами. Вследствие этого исламистам чрезвычайно трудно определить, где следует провести черту между гражданской свободой и религиозным содержанием в исламском государстве. На эту тему исламисты ведут напряженный диалог, который, впрочем, еще не привел ни к каким выводам[20].

Религиозно мотивированный социальный радикализм исламистских политических движений в чем-то напоминает ранние этапы деятельности массовых популистских партий левого и правого толка, в изобилии возникших полтора века назад по всей Европе как реакция на начавшуюся промышленную революцию и сопутствовавшую ей социальную несправедливость. В частности, под влиянием негативных социальных тенденций зародилась идея отвести центральную роль в экономической жизни общества государству, чтобы оно гарантировало более справедливое социальное устройство. Звучало и другое, сходное утверждение: даже современному обществу требуется система религиозных ценностей, внедрять которую следует государству. Но в Европе болезненные зачастую дилеммы отношений между церковью и государством, стоявшие перед христианско-демократическими партиями, решались легче, потому что и общество, и государство постепенно подчинялись здесь верховенству религиозно нейтрального закона. Во взглядах же исламистов, полагающих, что построенное на исламских ценностях государство по своей природе будет более справедливым, а основанное на законах шариата общество – морально более чистым, политический посыл подкрепляется значительно более сильным религиозным пылом.

Ввиду потенциальной привлекательности таких идей для широких масс радикальный исламистский популизм создает нешуточную проблему и для консервативных формально религиозных режимов типа правительства Саудовской Аравии, и для более светских (как правило, опирающихся на армию) режимов таких государств, как Алжир, Египет и Индонезия. В немного меньшей степени и не настолько непосредственно это касается Турции. Но возможно, исламизм – нечто большее, чем просто удачливый соперник исламского фундаментализма. Это движение может оказаться симптомом того, что некогда полная жизни, но дремлющая в последние столетия цивилизация начинает обретать новое дыхание.

Склонность Запада, и прежде всего Америки, концентрировать внимание на крайностях и реакционных проявлениях исламского фундаментализма, прежде всего в Иране и Афганистане при талибах, отражает широко распространенное незнание тех интенсивных и впечатляющих интеллектуальным размахом дебатов, которые ведет неравнодушная к политике мусульманская интеллигенция. Эти споры вовсе не укладываются в стереотипное представление об исламе как о застывшем средневековом учении, имманентно враждебном современности и не способном к восприятию демократии.

Однако дебаты в исламском мире не всегда протекают в форме мирного диалога. Не только исламскому фундаментализму, но и исламистскому популизму свойственны экстремистские проявления – от традиционного насилия с целью захвата власти до терроризма. В значительной мере этот экстремизм имеет внутреннюю направленность, сказываясь в периодических кровопролитиях в отдельных мусульманских государствах. Отсутствие демократических традиций в большинстве исламских стран благоприятствует процветанию там всевозможных тайных обществ и движений, склонных к организации убийств своих соперников. В последние десятилетия расширение мусульманского присутствия в Западной Европе сопровождалось «экспортом» терроризма, в частности во Францию, Соединенное Королевство, Германию и Испанию.

Но все же в некоторых мусульманских странах, к числу которых относятся Индонезия, Бахрейн, Тунис, Марокко и даже фундаменталистский Иран, не говоря уже о Турции, произошли мирные политические перемены, а это свидетельствует, что даже беспокойные мусульманские массы могут мало-помалу проникаться более умеренной политической культурой. В этом неустойчивом контексте исламистский популизм и исламский фундаментализм следует рассматривать как диалектически взаимосвязанные явления, отражающие брожение умов внутри мусульманского мира. Исламский фундаментализм («теза») – это несовременная по сути, но все же постколониальная форма ислама, возникшая как реакция протеста против господства светского Запада; исламистский популизм («антитеза») – попытка преодолеть наследие западного господства путем адаптации некоторых привнесенных им современных элементов, получающих при этом догматическую исламскую интерпретацию и зачастую демагогически использующихся как символы противопоставления Западу.

«Синтез» еще предстоит. Вероятнее всего, он осуществится во множестве форм, и первоначально лишь у малой их доли, если таковые вообще найдутся, есть шанс оказаться подлинно демократическими. Однако многообразный мир ислама вовсе не защищен от влияния глобальных коммуникаций и последствий массового образования. Пусть постепенно и порой совсем не безболезненно, но мусульманские страны одна за другой, по-видимому, все же пройдут свой собственный путь адаптации исламских заповедей к политике более современного типа, предполагающей участие в политическом процессе широкой общественности.

Адаптация будет происходить различными способами, потому что, в отличие от марксизма, исламизм – не всесторонняя идеология с указаниями и руководством к действию во всех сферах общественного бытия. О пробелах исламистов в экономике уже говорилось. Их желание воспользоваться современными технологическими достижениями в интересах наращивания государственной мощи неизбежно вызовет незапланированные результаты. Даже фальшивая риторика в духе демократии поспособствует легитимации со временем гражданских прав и их отделению от религиозной сферы. Поэтому будут постепенно раздвигаться рамки светского измерения жизни, а исламистский популизм окажется движущей силой общественно-политических перемен, даже если суть этих изменений определят в итоге иные факторы.

Процесс, безусловно, не будет равномерным. Исламистскому популизму не избежать проявлений время от времени фанатичного экстремизма, особенно если масла в огонь подольют вполне конкретные обиды и претензии на этнической либо национальной почве. Однако с теологической точки зрения нет оснований считать ислам более враждебным демократии, чем христианство, иудаизм или буддизм. Исповедующим эти религии обществам доводилось сталкиваться с собственными версиями фундаменталистского сектантства, но во всех случаях возобладала тенденция к становлению политического плюрализма посредством постепенного согласования между светским и религиозным началами.

Так что Соединенным Штатам следует поостеречься создавать впечатление, что они считают ислам, ввиду его якобы принципиально иной культурной природы, неспособным пройти те же этапы политического развития, что и христианский и буддистский миры. Шестьдесят лет назад было вовсе не очевидно, что Германия и Япония станут оплотами демократии. В том, что демократия утвердится в Южной Корее и на Тайване, уверенности не было еще в начале 1980-х годов. Всего пять лет назад казалось маловероятным, что индонезийцы сумеют мирным путем сместить двух своих президентов, погрязших в должностных преступлениях. И совсем недавно было абсолютно невозможно представить, что в Иране могут проходить относительно свободные выборы. Америке сейчас требуется политически тонкий экуменизм, который позволит не только преодолеть антизападные настроения во многих мусульманских странах, но и избавиться от свойственных американскому общественному мнению стереотипов, мешающих США проводить гибкую политику обеспечения национальной безопасности.

Интересы национальной безопасности Америки требуют, чтобы в конечном счете последователи мусульманства начали рассматривать себя такой же частью формирующейся всемирной общности, что и ныне процветающие демократические страны планеты с другими религиозными традициями. Не менее важно, чтобы в глазах политически активных элементов исламского мира Соединенные Штаты не выглядели принципиальным препятствием на пути к возрождению исламской цивилизации, главным покровителем социально отсталых и поглощенных собственными экономическими интересами элит или пособником других держав, пытающихся увековечить либо восстановить полуколониальный статус каких-либо мусульманских народов. Но еще важнее добиться того, чтобы усилиями умеренных мусульманских течений исламские экстремисты оказались в изоляции. Построение более безопасного мира просто не достижимо без конструктивного участия 1 миллиарда 200 миллионов проживающих на планете мусульман. Лишь проводя тщательно дифференцированную политику, учитывающую многообразие реалий в мусульманских обществах, Соединенные Штаты могут приблизиться к осуществлению этой пусть пока что далекой, но желанной цели.

Зыбучие пески гегемонии

В ближайшие несколько десятилетий самым нестабильным и опасным регионом мира, взрывного потенциала которого достаточно, чтобы ввергнуть планету в состояние хаоса, будут новые Общемировые Балканы. Именно здесь Америка может незаметно оказаться втянутой в столкновение с исламским миром, именно здесь несовпадение ее курса с политикой Европы рискует расколоть даже Атлантический союз. При совпадении же двух этих перспектив под вопросом может оказаться сама мировая гегемония Америки.

Вот почему принципиально важно признать: процессы брожения в мусульманском мире надо рассматривать прежде всего в региональном, а не глобальном контексте, и скорее через геополитическую, чем теологическую, призму. Мир ислама разобщен как политически, так и религиозно. Он лишен политической стабильности и слаб в военном отношении и, по-видимому, останется таковым в течение еще некоторого времени. Неприязнь к Соединенным Штатам, поголовно охватившая население ряда мусульманских стран, вызвана не столько общей религиозной предвзятостью, сколько конкретными политическими претензиями: иранские националисты, например, возмущены покровительством, которое США оказывали шаху, предубеждения арабов объясняются американской поддержкой Израиля, а пакистанцам кажется, что Соединенные Штаты отдают предпочтение Индии.

Сложность проблем, с которыми сегодня сталкивается Америка, намного превышает те, что встали перед ней полвека назад в Западной Европе. В то время стратегически решающая фронтовая линия, разделившая Европу по Эльбе, представляла собой источник максимальной опасности, поскольку в любой день вероятная стычка в Берлине могла спровоцировать ядерную войну с Советским Союзом. Однако Соединенные Штаты признали размеры поставленных на карту интересов и взяли на себя обязательства по обороне, умиротворению, реконструкции и возрождению жизнеспособного европейского сообщества. Поступив так, Америка обрела естественных союзников, разделяющих ее собственные ценности. По окончании «холодной войны» Соединенные Штаты возглавили процесс преобразования НАТО из оборонительного альянса во все более широкий союз по обеспечению безопасности, заполучив при этом нового горячего сторонника в лице Польши, а также поддержали включение новых членов в состав Европейского союза (ЕС).

В течение срока жизни по меньшей мере одного поколения важнейшей задачей Соединенных Штатов в деле укрепления глобальной безопасности будет умиротворение, а затем реорганизация на началах сотрудничества региона, представляющего собой главную в мире зону политической несправедливости, социальных лишений, высокой плотности населения и к тому же обладающего громадным потенциалом насилия. Здесь же сосредоточена бо́льшая часть мировых залежей нефти и природного газа. В 2002 году на обозначаемый понятием «Общемировые Балканы» регион приходилось 68 % разведанных мировых запасов нефти и 41 % – природного газа; его доля в мировой добыче нефти составляла 32 %, газа – 15 %. Ожидается, что в 2020 году на этой территории (вместе с Россией) будет добываться примерно 49 млн баррелей нефти ежедневно, то есть 45 % от общего объема мирового производства (107,8 миллиона баррелей в день). Потребителями же 60 % добываемой в мире нефти, по прогнозам, будут три ключевых региона – Европа, Соединенные Штаты и Дальний Восток (16, 25 и 19 % соответственно).

Сочетание нефтяного фактора и неустойчивости не оставляет Соединенным Штатам выбора. Америке брошен вызов, требующий выдержки и бесстрашия: она должна помочь сохранить некий уровень стабильности в далеких от устойчивости государствах, чьи народы все сильнее подвержены политическим волнениям, все менее склонны к социальной пассивности и исполнены религиозным пылом. Ей предстоит осуществить еще более титаническое начинание, чем предпринятое ею свыше полувека назад в Европе, поскольку на сей раз американцам необходимо будет действовать на территории культурно чуждого, политически неспокойного и этнически весьма пестрого мира.

Прежде этот отдаленный регион был предоставлен собственной судьбе. До середины прошлого столетия основная часть его территории находилась под властью имперских и колониальных держав. Сегодня же игнорировать проблемы этих земель и недооценивать их потенциальную способность вызвать мировой разлом будет равнозначно объявлению об открытии там «сезона возрастающего насилия», распространения по всему региону террористической заразы и состязания в приобретении оружия массового поражения.

Итак, перед Соединенными Штатами стоит монументальная по масштабам и сложности задача. С кем и каким образом надо взаимодействовать Америке, чтобы помочь стабилизировать эту зону, утвердить там мир и в итоге переустроить ее на принципах сотрудничества – ответы на подобные основополагающие вопросы далеко не самоочевидны. Опробованные в Европе рецепты, наподобие «плана Маршалла» или НАТО, успеху которых немало способствовали глубокие культурно-политические связи трансатлантической солидарности, не вполне пригодны для разнородного в культурном отношении региона, все еще раздираемого давними распрями. Национализм здесь находится пока на более ранней и эмоциональной стадии развития, чем это было в уставшей от ратных дел Европе (истощенной двумя грандиозными междоусобными войнами, случившимися в течение всего лишь трех десятилетий). Особый накал националистическим чувствам придают и религиозные страсти, примерно как в 40-летней войне между европейскими католиками и протестантами почти 400-летней давности.

Кроме того, у Америки нет естественных, связанных с ней исторически и культурно союзников в этой части мира, в отличие от Европы, где таковые имеются в лице Великобритании, Франции, Германии и даже, с недавних пор, Польши. По сути, Америку ожидает плавание в незнакомых водах без надежных навигационных карт, в котором ей придется самой прокладывать курс, внося разнообразные поправки, но не позволяя ни одной региональной державе диктовать себе направление развития и выбор приоритетов. Конечно же, в регионе есть несколько государств, именуемых зачастую потенциальными ключевыми партнерами Америки в переустройстве Общемировых Балкан: Турция, Израиль, Индия и примыкающая к данной зоне Россия. Но, к сожалению, у всех этих стран есть либо серьезные изъяны, подрывающие их способность содействовать региональной стабильности, либо собственные цели, вступающие в противоречие с более широкими американскими интересами.

Турция вот уже полвека остается преданным союзником Америки. Доверие и признательность Соединенных Штатов она заслужила еще своим непосредственным участием в корейской войне. Эта страна показала себя прочным и надежным южным форпостом НАТО. После крушения Советского Союза Турция стала активно поддерживать Грузию и Азербайджан в их стремлении упрочить новообретенную независимость. Кроме того, она стала настойчиво рекламировать собственную модель политического развития и социальной модернизации в качестве подходящего образца для центральноазиатских государств, чье население в большинстве своем придерживается тюркских культурно-лингвистических традиций. В этом смысле заметная стратегическая роль Турции удачно дополняет политику Америки, направленную на укрепление недавно полученной независимости постсоветских государств региона.

Однако ее роль в регионе ограничивают два немаловажных негативных обстоятельства, имеющих отношение к внутренним проблемам Турции. Первое касается по-прежнему неопределенных перспектив наследия Ататюрка: удастся ли Турции трансформироваться в светское европейское государство вопреки тому, что подавляющее большинство ее населения исповедует мусульманство? Именно это стало ее целью с того самого момента, как в начале 1920-х годов Ататюрк начал осуществлять свои реформы. С тех пор Турция добилась выдающихся успехов, но и по сей день ее грядущее вступление в Европейский союз (чего она упорно добивается) остается под вопросом. Если двери ЕС перед Турцией окончательно захлопнутся, не исключено, что в этой стране возродятся исламские религиозно-политические традиции и, как следствие, произойдет радикальная (и, вероятно, сопряженная с внутренними потрясениями) смена ее международного курса. Недооценивать такой шанс не стоит.

Европейцы нехотя согласились с идеей присоединения Турции к Европейскому союзу, по большей части ради того, чтобы не допустить серьезного регресса в политическом развитии этой страны. Европейские лидеры признают, что преобразование Турции из государства, стремящегося реализовать мечту Ататюрка об обществе европейского типа, в исламскую теократию неблагоприятно повлияет на безопасность Европы. В противовес данному соображению многие европейцы убеждены, что строительство Европы должно основываться на ее общем христианском наследии. Поэтому Европейский союз, скорее всего, постарается как можно дольше оттягивать момент четкого обязательства открыть двери для Турции. Но долгое ожидание, в свою очередь, вызовет недовольство Турции, увеличив риск ее превращения в недружественное исламское государство со всеми вытекающими отсюда последствиями, потенциально губительными для Юго-Восточной Европы[21].

Второе обстоятельство, связывающее Турции руки и ограничивающее ее роль, – это проблема Курдистана. Значительная доля более чем 70-миллионного населения Турции – курды. Их фактическая численность, как и сама государственная принадлежность турецких курдов, служит предметом споров. По официальной статистике турецких властей, в Турции проживают не более 10 миллионов курдов, и все они, по сути, турки. По словам же курдских националистов, курдское население Турции достигает 20 миллионов человек и мечтает жить в независимом Курдистане, который объединит всех курдов (насчитывающих, как утверждается, от 25 до 35 миллионов человек), пребывающих в настоящее время под турецким, сирийским, иракским и иранским господством. Каково бы ни было реальное положение вещей, курдская этническая проблема и потенциальная возможность возвращения на религиозно-исламскую стезю по большей части делают Турцию, независимо от ее нынешней конструктивной роли как модели регионального масштаба, одним из источников важнейших дилемм региона.

Другой, казалось бы, очевидный кандидат на роль привилегированного союзника США в регионе – Израиль. Будучи демократической и культурно родственной Америке страной, Израиль автоматически пользуется ее благосклонностью, не говоря уже о внушительной политической и финансовой поддержке со стороны американской еврейской общины. Став в момент своего создания убежищем для жертв холокоста, Израильское государство с тех пор вызывает сочувствие у американцев. Когда Израиль стал объектом враждебности арабов, Америка тут же отдала предпочтение жертве несправедливости. Начиная приблизительно с середины 1960-х годов Израиль находится под особым покровительством Америки, получая от нее беспрецедентную финансовую помощь (80 млрд долларов за период после 1974 г.). США предоставляют ему защиту, действуя практически в одиночку, вопреки неодобрению и санкциям ООН. При возникновении серьезного регионального кризиса Израиль, как ведущая военная держава Ближнего Востока, способен не только быть американской военной базой, но и вносить весомый вклад в любые военные действия, которые могут потребоваться от Соединенных Штатов.

При этом американские и израильские интересы в регионе совпадают не полностью. УАмерики есть серьезные стратегические и экономические интересы на Ближнем Востоке, продиктованные наличием здесь колоссальных запасов энергетических ресурсов. Америка не только извлекает экономические выгоды из относительно низких цен на ближневосточную нефть; ее роль в обеспечении региональной безопасности дает ей косвенные, но в политическом смысле решающие рычаги влияния на экономику европейских и азиатских стран, которая тоже зависит от экспорта энергоносителей из этого региона. Ввиду этого государственным интересам США отвечают хорошие отношения с Саудовской Аравией и Объединенными Арабскими Эмиратами, подразумевающие, что эти государства и в дальнейшем будут полагаться на Америку в вопросах безопасности. С позиций Израиля, однако, порожденные данными соображениями американо-арабские связи – это неблагоприятное обстоятельство: они не только создают ограничения в поддержке, которую Соединенные Штаты готовы оказывать Израилю в территориальных вопросах, но и делают Америку более восприимчивой к недовольству арабов израильской политикой.

Среди причин этого недовольства первое место занимает палестинский вопрос. То, что проблема окончательного статуса палестинского народа остается неурегулированной уже более 35 лет, прошедших после оккупации Израилем сектора Газа и Западного берега, вне зависимости от того, кто на самом деле несет за это ответственность, усиливает и оправдывает в глазах арабов неприязненное отношение многих мусульман к Израилю[22]. В сознании арабов нерешенность палестинской проблемы поддерживает представление об Израиле как о навязанном региону чуждом и временном колониальном образовании. И то, что арабы видят в Америке государство, поощряющее репрессии Израиля против палестинцев, снижает ее шансы погасить волну антиамериканских настроений в странах региона. Все это затрудняет совместное выдвижение конструктивных американо-израильских инициатив, способствующих развитию многостороннего регионального сотрудничества в политической и экономической областях, а также не позволяет США возложить на вооруженные силы Израиля выполнение сколько-нибудь серьезных задач в регионе.

После событий 11 сентября на передний план выдвинулась идея стратегического регионального партнерства с Индией. Список ее достоинств выглядит по меньшей мере настолько же внушительно, как и «послужные списки» Турции или Израиля. Благодаря одним только своим размерам и мощи Индия влияет на ситуацию в регионе, а заслуги в области демократии делают ее привлекательным союзником и с идеологической точки зрения. Уже более 50 лет, прошедших с момента обретения независимости, ей удается сохранять демократическое устройство. Она сумела остаться верной демократии, несмотря на массовую нищету и социальное неравенство, при ярко выраженной этнической и религиозной неоднородности населения, большинство которого составляют индуисты (официально индийское государство носит светский характер). Длительная конфронтация Индии с ее исламским соседом Пакистаном, сопровождающаяся кровопролитными столкновениями с партизанскими силами в Кашмире и террористическими актами в этом штате, организуемыми пользующимися благосклонностью Пакистана мусульманскими экстремистами, вынудила Индию после 11 сентября особенно категорично заявить о своей солидарности с Америкой в борьбе против терроризма.

Однако альянс между США и Индией в этом регионе в любом случае вряд ли выйдет за рамки ограниченного соглашения. Две весьма значительные преграды препятствуют более масштабному партнерству. Одна из них вызвана религиозной, этнической и лингвистической мозаичностью индийского общества. Несмотря на все усилия сплотить миллиардное культурно неоднородное население страны в единую нацию, Индия по-прежнему остается индуистским в своей основе государством, отчасти окруженным мусульманскими соседями; притом в пределах ее границ обитает крупное, порядка 120–140 миллионов человек, мусульманское меньшинство, отношения с которым могут стать весьма напряженными. Религия и национализм, распаляя друг друга, способны разжечь здесь нешуточные страсти.

Пока что Индии удавалось исключительно успешно справляться с сохранением структуры единого государства и демократической системы, но немалая часть ее населения оставалась, по сути, политически пассивной и (прежде всего в сельских районах) неграмотной. Есть опасность, что с постепенным ростом политического сознания и общественной активности усилится и интенсивность раздоров на этнической и религиозной почве. Происходящее в последнее время развитие политического сознания как индуистского большинства Индии, так и ее мусульманского меньшинства рискует поставить под угрозу сосуществование различных общин страны. Удержать под контролем внутренние трения и напряженность окажется особенно трудным, если под войной с терроризмом будет подразумеваться прежде всего борьба против ислама, а именно так пытаются ее интерпретировать самые радикальные индуистские политики.

Кроме того, во внешнеполитической сфере внимание Индии приковано к соседям – Пакистану и Китаю. Пакистан воспринимается не только как главный виновник многолетнего конфликта в Кашмире, но и в некоем высшем смысле как государство, истоки национальной идентичности которого коренятся в религиозном самоутверждении в качестве символа отрицания индийского пути самоопределения. Тесные связи между Пакистаном и Китаем обостряют ощущение угрозы, тем более что Индия и Китай – естественные соперники в борьбе за геополитическое доминирование в Азии. Индию все еще терзают мучительные воспоминания о военном поражении, нанесенном ей Китаем в ходе кратковременного, но яростного пограничного столкновения 1962 года, получившим в итоге в свое владение спорную территорию Аксайчин.

Соединенные Штаты не могут поддержать Индию ни против Пакистана, ни против Китая, не заплатив при этом неприемлемо высокую стратегическую цену в другом месте: в Афганистане, если они изберут антипакистанский курс, или на Дальнем Востоке, если речь пойдет об альянсе антикитайского характера. Ввиду всех этих внутренних и внешних факторов Индия лишь в ограниченных рамках способна быть союзником Соединенных Штатов в долгосрочной политике формирования – не говоря уже о силовом водворении – более стабильной системы отношений в пределах Общемировых Балкан.

И наконец, остается вопрос: насколько годится на роль главного стратегического партнера Америки в улаживании региональных евразийских противоречий Россия? Нет сомнений, что она располагает средствами и опытом для оказания помощи в таком деле. Хотя, в отличие от других рассмотренных кандидатов, Россию уже нельзя считать полноценным участником отношений этого региона – времена ее колониального господства в Центральной Азии миновали. Москва, однако, оказывает значительное влияние на все непосредственно примыкающие к южным российским границам страны и имеет тесные связи с Индией и Ираном; ко всему прочему, на российской территории проживают примерно 15–20 миллионов мусульман.

При этом Россия с некоторых пор видит в своих мусульманских соседях потенциально взрывоопасный источник политических и демографических угроз, а российская политическая элита обнаруживает все бо́льшую восприимчивость к антиисламским настроениям религиозного и расистского характера. При таких обстоятельствах Кремль с готовностью воспользовался событиями 11 сентября как шансом вовлечь Америку в противостояние исламу под лозунгом «войны с терроризмом».

И все же Россия как потенциальный партнер США тоже не лишена недостатков, унаследованных от прошлого, причем совсем недавнего. Афганистан был опустошен 10-летней войной, которую вела там российская армия, Чечня находится на грани вымирания в результате политики геноцида, а недавно получившие независимость центральноазиатские государства все более склонны отождествлять смысл современного периода своей истории с борьбой за освобождение от российского колониализма. Поскольку подобные исторические обиды все еще живо ощущаются в регионе, а Россия, судя по множеству признаков, считает в данный момент своим приоритетом консолидацию связей с Западом, она во все большей степени воспринимается региональными государствами как бывшая колониальная европейская держава и все меньше – как родственное евразийское образование. То, что сегодняшней России почти нечего предложить соседям в плане общественной модели для подражания, тоже сужает ее роль в любом международном партнерском объединении под американским руководством, которое может быть сколочено в интересах стабилизации, развития и в последующем – демократизации региона.

Так что Америке остается рассчитывать лишь на одного подлинного партнера в обустройстве Общемировых Балкан – Европу. Хотя ей понадобится помощь ведущих восточноазиатских государств, таких как Япония и Китай (Япония может предоставить некоторую, пусть и не внушительную, материальную поддержку и миротворческий контингент), маловероятно, что кто-то из них примет на данном этапе полноценное участие в этих усилиях. Только Европа, интегрированная в рамках НАТО и постепенно самоорганизующаяся в Европейский союз, имеет достаточный потенциал в политической, военной и экономической сферах, чтобы совместно с Америкой взять на себя задачу вовлечения различных евразийских народов на дифференцированной гибкой основе в процесс укрепления региональной стабильности и постепенного раздвижения рамок трансъевразийского сотрудничества. Как раз у связанного с Америкой надгосударственного Европейского союза больше шансов избежать подозрений в рецидиве колониалистских мотиваций и намерении отстаивать или восстановить в регионе прежде всего собственные экономические интересы.

Америка и Европа совместно обладают разносторонним опытом и обширным набором материальных преимуществ, позволяющих им внести определяющий вклад в формирование политического будущего Общемировых Балкан. Вопрос состоит в том, найдется ли у Европы, озабоченной по большей части вопросами собственного единства, достаточно воли и великодушия, чтобы вместе с Америкой действительно приняться за общее начинание, которое по сложности и размаху значительно превосходит предыдущий успешный совместный американо-европейский проект, направленный на сохранение мира в Европе и последовательное преодоление раскола Европейского континента. Но сотрудничества с Европой не получится, если полагать, что оно должно сводиться к выполнению ею американских директив. Войну с терроризмом можно считать первой вехой, знаменующей переход к активному вмешательству в дела Общемировых Балкан, но никак не главной целью этого. Европейцы, не так травмированные трагедией 11 сентября, понимают это лучше американцев. Вот почему, помимо и других причин, при организации любых совместных действий Атлантического сообщества не обойтись без широкого стратегического консенсуса в отношении долгосрочного характера стоящей перед союзниками задачи.

Отчасти эти же соображения применимы и к потенциальному участию Японии. Она тоже может и должна стать важным действующим лицом, пусть и не из числа бесспорных исполнителей ведущих партий.

Какой-то период Япония будет остерегаться брать на себя заметную военную роль, выходящую за пределы непосредственных потребностей государственной самообороны. Однако, несмотря на стагнацию последних лет, Япония остается вторым государством мира по экономической мощи. Финансовая поддержка ею усилий по расширению зоны мира на планете будет иметь ключевое значение и соответствовать в итоге ее собственным интересам. Ввиду этого Японию, как и Европу, следует рассматривать как вероятного партнера Америки в предстоящей длительной схватке с многочисленными разнородными силами на территории Общемировых Балкан.

Короче говоря, чтобы справиться со взрывоопасным потенциалом региона, Америке необходима широко спланированная стратегия сотрудничества. Как свидетельствует успешный опыт формирования евроатлантического сообщества, разделить неизбежное бремя нельзя, не разделив право принимать решения. Только привлекая своих основных партнеров к совместной проработке всеобъемлющей стратегии действий, Америка сможет не увязнуть в зыбучих песках единоличной гегемонии.

Стратегия разделенной ответственности

Поскольку проблемы Общемировых Балкан – практически нерасчленимое сплетение накладывающихся друг на друга конфликтов, первым шагом в создании комплексной стратегии ответа на этот вызов должно стать выявление приоритетов. На общем фоне выделяются три центральные взаимосвязанные задачи: 1) урегулирование арабо-израильского конфликта, пагубно влияющего на ситуацию в Ближневосточном регионе; 2) изменение стратегического расклада в нефтедобывающей зоне, простирающейся от района Персидского залива до Центральной Азии; 3) привлечение ведущих стран к участию в региональных соглашениях по нераспространению ОМП и сдерживанию чумы терроризма.

Установление мира между Израилем и его арабским окружением – самая настоятельная необходимость, поскольку без этого принципиально невозможно приступать к выполнению двух остальных задач. Непосредственным предметом раздоров служит израильско-палестинский конфликт, отдельное урегулирование которого должно стать самой ближайшей целью. Однако существует более широкая проблема враждебности арабского сообщества по отношению к Израилю, что создает напряженность на Ближнем Востоке и рикошетом возбуждает неприязнь мусульман к Америке. Единственный способ улучшить положение – добиться справедливого и жизнеспособного мира, который в последующем станет основой конструктивного сотрудничества между Израилем и Палестиной и благодаря этому развеет предубеждения арабов, вынудив их признать Израиль постоянным неизбежным участником ближневосточной сцены.

Улаживание этого вопроса тем более крайне необходимо, что столкновение с подводными камнями Ближнего Востока грозит расколом евроатлантическому альянсу. Хотя доминирующая иностранная держава на Ближнем Востоке – Америка, ее отношения с Европой могут подвергнуться тяжкому испытанию из-за того, что по обе стороны Атлантики по-разному смотрят на то, как лучше действовать в этом регионе. Вот уже несколько десятилетий после провала франко-британской авантюры 1956 года район Суэцкого канала и Персидского залива фактически находится под американским протекторатом. Покровитель постепенно сменил проарабский курс на произраильскую позицию, в то же время добившись устранения сколько-нибудь ощутимого политического влияния в регионе со стороны Европы, а затем и Советского Союза. Убедительные военные победы, одержанные в ходе кампаний 1991 и 2003 годов против Ирака, утвердили Соединенные Штаты в роли единственного в этой зоне внешнего арбитра.

После трагедии 11 сентября у наиболее консервативных элементов политического истеблишмента Америки, прежде всего у тех, чьи симпатии явно на стороне олицетворяемой «Ликудом» части израильского политического спектра, появилось искушение реализовать идею абсолютно нового порядка на Ближнем Востоке, который, как предполагается, Соединенные Штаты навяжут региону, мотивируя необходимостью ответить на новые вызовы терроризма и распространения ОМП. Стремление воплотить эту мысленную конструкцию в жизнь уже привело к насильственному свержению диктатуры Саддама Хусейна в Ираке и предвещает возможные дальнейшие акции против баасовского режима в Сирии либо теократии в Иране. В то же время раздаются призывы к Соединенным Штатам дистанцироваться во имя демократии от нынешних правителей Саудовской Аравии и Египта и оказать давление на эти страны, требуя их внутренней демократизации, пусть даже в ущерб американским интересам в регионе.

Уже очевидно, что Европейский союз, у которого постепенно появляются собственные внешнеполитические интересы, не останется лишь пассивным наблюдателем или сговорчивым сторонником всего, что предпринимают США на Ближнем Востоке. Фактически именно на ближневосточном направлении Европейский союз впервые начинает не только нащупывать контуры действительно единой и полномасштабной европейской стратегии, но и оспаривать монополию Америки на роль регионального арбитра. В Севильской декларации от 22 июня 2002 г. ЕС сделал важный шаг вперед, сформулировав концепцию мирного урегулирования палестино-израильского конфликта, которая значительно расходится с американской концепцией[23]. Усиление разногласий между США и ЕС по послевоенному обустройству Ирака и возможной политической эволюции Ирана может придать самоутверждению Европы дополнительный импульс.

В ближайшей перспективе у Америки хватит сил и воли, чтобы игнорировать мнение европейцев. Опираясь на свою военную мощь, она сможет одержать верх и вынудить Европу временно пойти на уступки. Однако Европейский союз располагает экономическими ресурсами и финансовыми средствами, привлечение которых решающим образом повысит шансы на достижение долгосрочной стабильности в регионе. Это значит, что подлинно долговременного решения этой проблемы не добиться, если Соединенные Штаты и Европа не будут действовать более согласованно. Поскольку Ближний Восток для Европы имеет по меньшей мере такое же жизненно важное значение, как Мексика для Америки, ЕС, формируя постепенно собственное политическое лицо, будет все больше порываться выступать здесь с собственных позиций. И как раз именно на Ближнем Востоке европейская внешняя политика впервые после фиаско 1956 года в Суэце может обрести четкую антиамериканскую направленность.

При этом наметившийся в евроатлантическом сообществе раскол из-за Ближнего Востока вполне обратим. Не часто наблюдается такой международный консенсус, какой сложился по поводу сути будущего договора о мире между Израилем и Палестиной. Существуют даже проекты возможного мирного договора, которые идут значительно дальше, чем невнятная «дорожная карта», неохотно одобренная администрацией Буша весной 2003 года. Загвоздка на самом деле состоит в том, как найти способ убедить израильтян и палестинцев поставить все точки над i, и этот поиск станет непростым испытанием, несмотря на реальные настроения в поддержку мирного компромисса среди израильского и палестинского народов. Предоставленные самим себе, они оказались неспособны ни разрешить свои давние противоречия, ни оставить в прошлом взаимные подозрения и ожесточенность.

Только Соединенным Штатам и Европейскому союзу, выступающим согласованно, под силу реально ускорить этот процесс. Для этого им придется заняться обстоятельной проработкой сути договоренности, а не только процедурных аспектов израильско-палестинского мирного соглашения. В общих чертах в соответствии с существующим международным консенсусом его главные пункты должны быть такие: признание двух государств в границах 1967 года, но со взаимными уступками, которые позволят включить в территорию Израиля пригородные поселения вблизи Иерусалима; создание двух столиц непосредственно в Иерусалиме; предоставление палестинским беженцам лишь номинального или символического права вернуться на прежнее место жительства с размещением основной массы возвращающихся беженцев на территории Палестины, возможно, в покинутых израильских поселениях; демилитаризация Палестины и, предположительно, размещение там миротворческих сил НАТО либо иного международного контингента; полное и безоговорочное признание Израиля его арабскими соседями.

Одобрение при участии международного сообщества жизнеспособной формулы сосуществования Израиля и Палестины не устранит всего комплекса разнообразных конфликтов в регионе, но принесет тройную пользу. Несколько ослабнет ненависть ближневосточных террористов к Америке; окажется обезврежена «мина», способная с наибольшей вероятностью стать детонатором общерегионального взрыва; Соединенные Штаты и Европейский союз смогут более согласованно подходить к проблемам региональной безопасности, не создавая впечатления, что затевается «крестовый поход» против исламского мира. Урегулирование арабо-израильского конфликта стараниями Америки будет способствовать постепенной демократизации прилегающих арабских государств, поскольку инициативы США перестанут выглядеть в глазах арабов попыткой воспользоваться проблемой демократизации как очередным предлогом для отсрочки всеобъемлющего палестино-израильского примирения.

Построение стабильного Ирака после военного вторжения 2003 года точно так же представляет собой грандиозную и долговременную задачу, а единственное средство облегчить ее выполнение – сотрудничество между США и ЕС. Не исключено, что с падением прежнего иракского режима вновь обострятся латентные пограничные споры этой страны с Ираном, Сирией и Турцией. Лишние осложнения по ходу дела может внести курдская проблема, а внутренняя вражда между иракскими суннитами и шиитами рискует привести к затяжной нестабильности, сопровождаемой все более ожесточенным насилием. Кроме того, 25-миллионный народ Ирака, имея репутацию наиболее националистически настроенного из всех арабских народов, может оказаться менее согласным мириться с иностранным господством, чем ожидается. Программу долгого, дорогостоящего и трудного восстановления этой страны предстоит осуществлять в изменчивом и потенциально недружественном окружении.

В более общем плане сотрудничество Америки и Европы в строительстве стабильного демократического Ирака и в деле палестино-израильского примирения – фактически своего рода «региональная дорожная карта» – создаст более благоприятные политические условия для изменения неудовлетворительного стратегического расклада в нефте– и газодобывающих районах, охватывающих Персидский залив, Иран и Каспийский бассейн. В отличие от тоже богатой энергетическим сырьем России, государства этой зоны – от Казахстана и Азербайджана до Саудовской Аравии – почти исключительно экспортеры, но никак не крупные потребители добываемых из их недр энергоносителей. При этом здесь сосредоточены крупнейшие в мире месторождения нефти и природного газа, значительно превосходящие запасы других нефте– и газоносных территорий. А поскольку надежный доступ к энергоносителям по разумным ценам жизненно важен для трех самых быстро развивающихся в экономическом отношении регионов – Северной Америки, Европы и Восточной Азии, стратегическое господство над этой зоной, пусть даже замаскированное соглашениями о сотрудничестве, будет определяющим для мировой гегемонии преимуществом.

С точки зрения американских интересов существующая геополитическая ситуация в самой богатой энергоресурсами зоне мира оставляет желать лучшего. Несколько ключевых государств-экспортеров – особенно Саудовская Аравия и Объединенные Арабские Эмираты – слабы и политически несостоятельны. Ираку предстоит длительный период стабилизации, реорганизации и восстановления сил. Еще один крупный производитель энергетического сырья – Иран – пребывает под властью недружественного Соединенным Штатам режима, противодействующего попыткам США установить мир на Ближнем Востоке. Не исключено, что этот режим норовит заполучить ОМП, и его подозревают в связях с террористами. Соединенные Штаты пытались добиться международной изоляции Ирана, но преуспели в этом не полностью.

Севернее, в Закавказье и в Центральной Азии, недавно получившие независимость государства – экспортеры энергоресурсов – все еще пребывают на ранних стадиях политической консолидации. Системы управления в этих странах остаются слабыми, политические процессы отмечены печатью деспотического произвола, государственность отличается непрочностью. К тому же они отчасти изолированы от мировых энергетических рынков, поскольку американское законодательство запрещает использовать территорию Ирана для прокладки трубопроводов к побережью Персидского залива, а Россия проявляет агрессивное стремление монополизировать пути международного доступа к энергетическим ресурсам Туркменистана и Казахстана. Только через несколько лет после завершения финансируемого США строительства трубопровода Баку – Джейхан Азербайджан и его закаспийские соседи получат независимый канал связи с мировой экономикой. До тех пор эта территория остается уязвимой для происков России и Ирана.

Масштабное и эксклюзивное военное присутствие США в Персидском заливе, а также фактически монопольное обладание ими мощным потенциалом ведения боевых действий на большом удалении от своей территории открывают перед Америкой широчайшие возможности единолично принимать нужные политические решения. На тот случай, если потребуется исключить потенциальную связь между распространением ОМП и терроризмом конспиративных групп, Соединенные Штаты располагают средствами действовать самостоятельно, как это и было продемонстрировано в ходе свержения последнего иракского режима. Однако если принять во внимание долгосрочные последствия переворота в стратегии насилия, то проблема выглядит более многосложной, а шансы Америки на единоличный успех – значительно более эфемерными.

Трудно представить себе, чтобы Соединенным Штатам удалось в одиночку принудить Иран к радикальной переориентации. Ввиду гигантского разрыва в военной мощи между двумя этими государствами открытое военное давление может поначалу принести желаемый результат, но будет огромной ошибкой недооценивать накал националистических и религиозных эмоций, которые подобные методы возбудят, скорее всего, у 70 миллионов иранцев. Иран – страна с величественной имперской историей и высокой национальной самооценкой. И хотя религиозный угар, передавший власть теократической диктатуре, похоже, понемногу развеивается, прямое столкновение с Америкой почти наверняка приведет к новой вспышке народного неистовства, вдохновляемого фанатичным шовинизмом.

Россия не чинила препятствий энергичным военным инициативам США по изменению стратегических реалий в регионе, но охватившее сегодня район Персидского залива геополитическое землетрясение может свести на нет старания Америки укрепить независимость прикаспийских государств. Поглощенность США переустройством Ирака, не говоря уже об усилении американо-иранских трений, может создать у Москвы соблазн возобновить давление на Грузию и Азербайджан в расчете вынудить их отказаться от намерения примкнуть к евроатлантическому сообществу, а также активизировать попытки воспрепятствовать долговременному военно-политическому присутствию США в Центральной Азии. Все это может существенно осложнить для Соединенных Штатов вовлечение центральноазиатских государств в широкие региональные инициативы, направленные против исламского фундаментализма в Афганистане и Пакистане. Не исключено, что в этом случае возрождение мусульманского экстремизма в духе «Талибана» произойдет уже на общерегиональном уровне.

Уменьшить риск подобного развития событий может тесное стратегическое взаимодействие между США и ЕС в отношении Ирака и Ирана. Добиться его, скорее всего, окажется нелегко, принимая во внимание расхождения в позициях Америки и Европы, однако выгоды сотрудничества перевешивают издержки любого компромисса. Для Соединенных Штатов совместный курс означает сужение свободы единоличных действий, для Европейского союза – сокращение возможностей своекорыстного бездействия. Но, выступая согласованно – а это предполагает, что угроза применения военной мощи США будет подкрепляться политической, финансовой и (отчасти) военной поддержкой ЕС, – евроатлантическое сообщество сумеет поставить на ноги подлинно стабильный и, быть может, даже демократический режим в постсаддамовском Ираке.

Действуя совместно, Соединенные Штаты и Европейский союз окажутся в более выигрышном положении и с точки зрения улаживания широкого комплекса региональных последствий переворота в Ираке. Серьезный прогресс в деле палестино-израильского примирения развеет опасения арабов, подозревающих, что действия США против иракского режима были инспирированы Израилем, жаждущим ослабить все соседние арабские государства и увековечить свой контроль над палестинским населением. Кроме того, стратегическое сотрудничество США с Евросоюзом поможет Турции избежать болезненного выбора между союзнической верностью США и надеждами на членство в ЕС.

Активное стратегическое партнерство между Соединенными Штатами и Европейским союзом увеличит также шансы на то, что Иран в конце концов превратится из регионального монстра в оплот региональной стабильности. В настоящее время Иран поддерживает сотрудничество с Россией, но в его отношениях со всеми остальными соседями преобладают недоверие либо враждебность. С Европой Иран сохраняет относительно нормальные контакты, но его антагонизм с Америкой, которая, со своей стороны, ввела законодательные ограничения в торговле с этой страной, мешает подлинному процветанию экономических связей Ирана с Европой и Японией. Все это не могло не нанести ущерб внутреннему развитию Ирана, где острота социально-экономических проблем усугубляется демографическим взрывом, в результате которого население страны превысило 70 миллионов человек.

Положение во всем этом регионе, экспортирующем энергетическое сырье, станет стабильнее, если его географический центр, Иран, будет вновь интегрирован в мировое сообщество, а иранское общество возобновит движение в сторону модернизации. Но этого не произойдет, доколе Соединенные Штаты не отступятся от намерения изолировать Иран. Значительно полезнее будет сделать так, чтобы иранская элита увидела в изоляции страны не результат американских происков, а плод собственного добровольного и, следовательно, контрпродуктивного выбора. Европейцы давно убеждают Соединенные Штаты руководствоваться таким подходом. И если Америка в этом вопросе последует рекомендациям Европы, американские стратегические интересы только выиграют.

В более отдаленной перспективе, вопреки образу, сформированному правящими этой страной муллами – группами религиозных фанатиков, – у Ирана лучшие в регионе шансы вступить на стезю, ранее проторенную Турцией. Здесь достигнут высокий уровень грамотности (73 %), существует давняя традиция масштабного участия женщин в деловой и политической жизни, по-настоящему высокообразованный класс интеллигенции, осознание обществом своей неповторимой исторической индивидуальности. Как только догматичная власть, установленная аятоллой Рухоллой Хомейни, исчерпает свой потенциал и иранские светские элиты почувствуют, что Запад отводит Ирану конструктивную роль в регионе, Иран может встать на путь успешной модернизации и демократизации.

Неуклонное изменение стратегического расклада преобладающих в регионе сил позволит претворить в жизнь выдвинутый в 2000 году Турцией Пакт стабильности для Кавказа, подразумевающий разнообразные формы общерегионального сотрудничества[24]. Чтобы он стал эффективным, необходим не только вклад Турции и России, но и привлечение Ирана. Переориентация Ирана также даст возможность обеспечить более широкий доступ к энергетическим ресурсам Центральной Азии. Помимо трубопроводов, которые проложат через территорию Ирана к Персидскому заливу, со временем могут появиться такие же трубопроводы, связывающие Центральную Азию с Индийским океаном через Афганистан и Пакистан, с ответвлениями, проведенными в Индию. Реализация подобных проектов принесет крупную экономическую (и потенциально политическую) выгоду не только Южной и Центральной Азии, но и ощущающему все больший энергетический голод Дальнему Востоку.

Прогресс на этих направлениях, в свою очередь, благотворно скажется на выполнении третьей стратегически приоритетной задачи, стоящей перед регионом и продиктованной необходимостью противодействовать распространению ОМП и эпидемии терроризма. Ни ту, ни другую проблему невозможно разрешить в короткий срок. Но ощутимые достижения в двух первых приоритетных областях – палестино-израильского примирения и преобразования регионального стратегического ландшафта – отчасти лишат антизападный, в частности антиамериканский, терроризм поддержки населения. Станет легче сосредоточить силы на борьбе с ближневосточными террористами, угроза масштабного культурно-религиозного столкновения между Западом и исламским миром отойдет на второй план.

Далее к востоку серьезные вызовы с точки зрения общерегиональной стабильности и нераспространения ОМП создает продолжающийся конфликт между Пакистаном и Индией. Этому необходимо уделить более пристальное внимание. В сложившихся обстоятельствах ни у Индии, ни у Пакистана нет стимулов к сдержанности в развитии своих ядерных арсеналов – напротив, у обеих стран есть веские, хотя и не во всем совпадающие причины наращивать ядерные потенциалы[25]. Для Пакистана ядерное оружие играет роль мощного рычага, уравнивающего его с соседом, который в ином случае будет несравненно сильнее в военном отношении; для Индии же оно – средство сдерживания потенциальной угрозы со стороны Китая – другой региональной державы, связанной дружественными отношениями с Пакистаном, – и предотвращения ядерного шантажа со стороны Пакистана. Кроме того, новообретенный статус ядерных держав приносит как Пакистану, так и Индии символическое удовлетворение.

В данный момент главные задачи США в этом регионе: недопущение развязывания ядерной войны между Пакистаном и Индией и препятствование дальнейшему распространению ОМП. Последнее особенно актуально, поскольку не приходится сомневаться, что некогда бывший империей и не утративший национальных амбиций Иран с понятной завистью взирает на соседей, сумевших обзавестись ядерным оружием. Из двух целей чуть легче достижима, скорее, первая – предотвращение ядерного конфликта, поскольку сам факт обладания ядерным оружием вынуждает как пакистанских, так и индийских военных более тщательно оценивать потенциальные последствия регулярных стычек на границе.

Однако неулаженная проблема Кашмира неизбежно приводит к постоянным конфликтам, каждый из которых разжигает пламя взаимной вражды между легко возбудимыми мусульманскими и индуистскими массами. В такой ситуации Пакистан может в итоге даже превратиться в фундаменталистское мусульманское государство (что, скорее всего, предопределит и судьбу Афганистана), а Индия – попасть под власть фанатичных индуистов. При таком исходе иррациональные чувства могут возобладать над стратегической сдержанностью, свойственной логике оценок ядерных держав.

Запад, многие годы проявляя относительное безразличие к неурегулированному палестинскому вопросу, точно так же игнорировал и проблему Кашмира. Индия сумела настоять на том, что официально кашмирского вопроса не существует ни в индо-пакистанских отношениях, ни для международного сообщества в целом, иными словами, на том, что это ее внутреннее дело. В свою очередь, Пакистан, не желая, чтобы вопрос потерял остроту, сделал ставку на почти не замаскированную государственную поддержку партизанских действий и террористических акций, направленных против контроля Индии над провинцией, и тем самым способствовал все более жестоким репрессиям индийских властей в отношении заподозренных в нелояльности кашмирцев. Но как только обе страны получили в свое распоряжение ядерное оружие, кашмирская проблема неизбежно приобрела более широкое международное значение.

Сегодня вопрос о Кашмире – компонент более общей проблемы нестабильности в зоне Общемировых Балкан. По всей вероятности, поиск мирных путей его решения окажется как минимум настолько же трудным, как и урегулирование арабо-израильского конфликта. В противоборство втянуты два крупных государства, население которых в совокупности составляет почти 1,2 миллиарда человек – приблизительно одну пятую всего населения планеты, причем значительная часть этих людей сохраняет традиционный уклад жизни, остается полуграмотной и отличается восприимчивостью к демагогическим призывам (которая наблюдается даже среди элиты). Чтобы прийти к компромиссу в такой ситуации, необходимы упорные старания внешних сил, значительное международное давление, мощные политические и финансовые стимулы и немало терпения.

При этом политическая солидарность Соединенных Штатов и Европейского союза, весомую поддержку которым может оказать Япония, сделает конечный успех более вероятным. Важную дипломатическую роль в силу исторических причин может сыграть Великобритания, особенно в координации с Соединенными Штатами. Полезный вклад способны внести Россия и Китай, тем более что обеим этим странам невыгодна ядерная война в непосредственной близости от их границ, и притом у каждой из них есть шанс деликатно повлиять на главного покупателя экспортируемого ею оружия (России – на Индию, Китая – на Пакистан). Однако на деле серьезные коллективные международные усилия вероятны лишь перед лицом непосредственной угрозы войны, поскольку обеспокоенность международного сообщества стремительно рассеивается, стоит только угрозе отступить.

Отсутствие согласованных международных обязательств мешает и достижению эффективной региональной договоренности по противодействию приобретению и распространению ОМП в зоне новых Общемировых Балкан. Долговременное решение можно найти только на общерегиональной основе, при условии постепенного урегулирования конкретных конфликтов: то есть только тогда, когда Индия и Пакистан, а также Израиль и все его арабские соседи уладят соответствующие конфликты[26]. Но даже в этом случае Иран, с учетом его ресурсов и размеров, а также уже накопленного с помощью России потенциала, позволяющего создать ядерное оружие, по-видимому, будет настаивать на равенстве с ближайшими к нему ядерными государствами: Пакистаном, Индией и Израилем (помимо России и Китая).

Только опираясь на договоренность регионального масштаба, можно поставить в итоге действенную преграду на пути дальнейшего распространения ядерного оружия в этом сотрясаемом конфликтами регионе. Странам, вынужденным отказываться от приобретения ядерных вооружений, необходимы альтернативные средства обеспечения безопасности: либо включающий твердые обязательства альянс с союзником, владеющим ядерными средствами, либо надежные международные гарантии. Предпочтительный вариант – общерегиональное соглашение о запрете ядерного оружия по образцу конвенции, принятой несколько лет назад государствами Южной Америки. Однако в отсутствие регионального консенсуса единственная реальная альтернатива состоит в том, чтобы Соединенные Штаты и, возможно, другие постоянные члены Совета Безопасности ООН предоставили гарантию защиты от ядерного нападения каждому государству региона, отказавшемуся от ядерного оружия.

Усилия по стабилизации Общемировых Балкан займут несколько десятилетий. Даже при самых благоприятных обстоятельствах прогресс будет происходить крайне медленно и непоследовательно, время от времени сменяясь заметным движением вспять. Не дать оборваться этому начинанию удастся только в том случае, если две самые преуспевающие части мира – политически ответственная Америка и экономически интегрированная Европа – будут в возрастающей мере видеть в нем свой совместный долг перед лицом угроз всеобщей безопасности.

3. Дилеммы управления союзами

События 11 сентября оказали серьезное влияние на международную жизнь, но не потому, что изменили мир, а скорее из-за того, что преобразили Америку. Америку потрясло внезапное осознание собственной уязвимости. В результате незамедлительных ответных военных шагов США непосредственная сфера американской гегемонии, установившейся после окончания «холодной войны», расширилась, охватив пространство от Ирака и Афганистана до Центральной Азии. В то же время в военных акциях Вашингтона проявляется возросшая небезопасность в американском обществе. Оба обстоятельства – и возросшая вовлеченность в происходящее на международной сцене, и ослабление безопасности – демонстрируют потребность Америки в стратегически важном консенсусе с Европой и Восточной Азией по поводу долгосрочной стратегии управления сложной и переменчивой ситуацией в зоне Общемировых Балкан.

Совершенные 11 сентября нападения ускорили развитие тех важнейших международных тенденций, которые в тот момент были уже вполне заметными. К их числу относятся:

– увеличение разрыва в военных возможностях не только между Соединенными Штатами и их бывшими коммунистическими соперниками, но и между Америкой и ее главными союзниками;

– заметное отставание военно-политического объединения Европы от экономической интеграции;

– все более ясное понимание кремлевским руководством того факта, что у России, если она хочет сохранить свою территорию, нет иного выбора, кроме как примкнуть к Западу в роли его младшего партнера;

– формирование среди китайского руководства единого мнения о том, что Китай нуждается в некой паузе – периоде минимальной внешнеполитической активности, чтобы справиться с задачами очередной фазы трудного переходного процесса в стране;

– крепнущее стремление японской политической элиты превратить Японию в могучую по международным меркам военную державу;

– повсеместное распространение опасений, что склонная к волевым решениям Америка, будучи стержнем коллективной стабильности, может непреднамеренно стать источником угроз для всей планеты.

В этой обстановке у Америки возникают новые варианты поведения, но при этом ей следует остерегаться некоторых новых соблазнов. Будет неразумно бросить почти все силы на антитеррористическую кампанию, упуская из виду долговременную заинтересованность Америки в формировании мира, подчиняющегося общим правилам и приверженного искренне разделяемым, а не только риторически провозглашаемым демократическим ценностям. Войну с терроризмом нельзя считать самоцелью. Узловой стратегический вопрос в итоге звучит так: с кем и каким образом Соединенные Штаты могут добиться успеха в строительстве более совершенного мира? Предположительный ответ: США требуется исторически устойчивая трансатлантическая и тихоокеанская стратегия.

События 11 сентября неотвратимым образом подтолкнули американцев к размышлениям о необходимости стратегической смены союзов. Разочарование в европейцах, желание нанести сокрушительный удар по неуловимым агентам терроризма, одержимость Ираком и страх перед очередными ударами по территории США – все это породило призывы к международному разводу и вступлению в новый брак. Почему бы Америке не объединиться с режимами, исполненными решимости без колебаний обрушиться на «терроризм», даже если при этом они преследуют корыстные цели? Как уже кратко отмечалось в главе 1, аргументы в пользу подобной коалиции просматриваются в риторике наиболее воинственно настроенных американских аналитиков, комментирующих международные темы, прежде всего тех, кто на крайне правом фланге политического спектра. В их представлении традиционные союзники Америки, утратившие волю и поглощенные собственными интересами, больше не имеют желания противостоять суровым и требующим мужества реалиям глобальной силовой политики.

Объединяющая идея этих рассуждений – тезис, который, как правило, только подразумевается, но порой излагается вполне открыто: ислам как таковой обладает внутренне присущей ему антизападной, антидемократической направленностью и органической предрасположенностью к фундаменталистскому экстремизму. Корень проблемы, утверждается далее, кроется в культуре и особенно в философии, а вовсе не в сложных историко-политических дилеммах связанных между собой, но все же отдельных регионов. А значит, недавнее столкновение Америки с терроризмом надо рассматривать не как политический вызов, причина которого недавнее историческое прошлое Ближнего Востока, а как часть более общей, глобальной, направленной в адрес западной цивилизации исламской угрозы, которая требует настолько же глобального антиисламского ответа. (Читателю стоит принять во внимание, что во второй главе данной книги изложен совершенно иной взгляд на ислам.)

Однако любая серьезная перестройка стратегических союзов, если вести речь о чем-то большем, чем просто временная тактическая перегруппировка, должна опираться на довольно объемный и долговечный комплекс совместных целей и единых ценностей. В политике порой не обойтись без логики тактической целесообразности, но, исходя из сиюминутных забот, она плохой советчик в выборе долгосрочных обязательств. Беспринципный оппортунизм может со временем принести не пользу, а вред, ведя к нестабильности и непредсказуемости, которые подорвут основу вынужденного, но прочного признания международным сообществом лидерства Америки. Чтобы ее лидирующая роль считалась легитимной, она должна выражать всеобщие глобальные интересы; чтобы быть эффективной, эта роль должна пользоваться поддержкой союзных стран, население которых разделяет сходные убеждения и социальные ценности.

Поэтому более чем сомнительно, что долгосрочным интересам Америки пойдет на пользу замена давно существующего альянса демократических государств некой новой большой коалицией, сколоченной ради подавления ислама или терроризма. Подобная реорганизация в лучшем случае послужит лекарством кратковременного действия. Новому союзу будет недоставать того стабильного запаса могущества, который требуется для согласованной, широко спланированной деятельности, призванной решать несметное число проблем, стоящих перед пробудившимся к активной политической жизни миром. Например, несмотря на стратегическую желательность и историческую своевременность углубления сотрудничества с Россией (подробнее этот вопрос рассматривается в следующем разделе), у этой страны пока не хватает экономических, финансовых и технологических средств, чтобы противодействовать усиливающимся опасностям широкомасштабных социальных волнений и политических потрясений в зоне новых Общемировых Балкан. То же относится и к Индии. Ни та, ни другая не способны заменить Европу или Японию в качестве партнеров Америки в ее долговременных усилиях по сохранению минимального мирового порядка.

Кроме того, любая такая смена союзников сопряжена с риском скомпрометировать моральную репутацию Америки в мире. Американская гегемония устраивает многих, поскольку в Америке видят подлинно демократическое государство, приверженное укреплению прав человека. Неразборчивость Америки, ее готовность признать своими союзниками репрессивные государства на основании того, что они тоже, по их заверениям, ведут войну с терроризмом, предполагает молчаливое одобрение их своеобразного понимания терроризма, независимо от наличия причинной связи между поддерживаемым этими государствами этническим, религиозным или расовым гнетом и подъемом отвратительного в нравственном отношении терроризма. Наш выбор союзников во времена «холодной войны» порой грешил именно такой неразборчивостью, и этот подход нанес серьезный ущерб нашим моральным позициям в борьбе против коммунизма.

Более того, само заигрывание с идеей подобной переориентации, даже просто из тактических соображений, в расчете сподвигнуть традиционных союзников Америки на более весомые проявления солидарности угрожает превратиться в самоисполняющееся пророчество. Такое поведение может спровоцировать ответное стремление европейцев и японцев ослабить давние связи и заняться изучением иных, еще не вполне ясных альтернатив. Последствия могут вызвать дестабилизацию обстановки в мире и полностью лишить Америку богатых партнеров, помощь которых ей требуется, чтобы справиться со стремительно меняющимися и разноплановыми проблемами Евразийского материка.

В связи с этим надо рассмотреть три группы широких, но имеющих решающее значение геостратегических вопросов:

1. Может ли Европа оставаться главным союзником Америки, принимая во внимание напряженное противостояние, возникшее в 2003 году между Соединенными Штатами, с одной стороны и Францией и Германией – с другой, по поводу войны с Ираком? Если да, то какова самая эффективная формула пусть асимметричного, но оправданного партнерства между Америкой и формирующейся единой Европой, которой, впрочем, пока что далеко до политической сплоченности? Кроме того, насколько глубоко можно интегрировать Россию в евроатлантическое сообщество и каким образом эта страна сможет способствовать стабилизации Евразии?

2. Что следует делать Америке для поддержания равновесия между неуклонно приумножающим свою мощь Китаем, Японией, пока что зависимой от США, но подумывающей о стремительном старте в качестве военной державы, нестабильным Корейским полуостровом, где усиливается зуд национализма, и Индией, вынашивающей амбициозные внешнеполитические планы?

3. И наконец, может ли расширение европейского пространства стабильности, связанное с вступлением новых членов в евроатлантическое сообщество и потенциальным включением в него России, быть со временем использовано для решения проблем безопасности Дальнего Востока?

Ответы на эти вопросы, возможно, помогут разобраться, осуществимо ли построение более гармоничной системы для противодействия новому глобальному беспорядку.

Глобальное ядро

Соединенные Штаты и Европейский союз вместе составляют ядро глобального пространства политической стабильности и экономического благосостояния. Выступая согласованно, Америка и Европа будут всесильны в любой точке мира. Однако они зачастую плохо ладят между собой. Еще до громкой ссоры, вспыхнувшей в 2003 году из-за Ирака, со стороны Америки особенно часто раздавались жалобы на то, что Европа не прилагает «достаточных» усилий в сфере коллективной обороны. Европа же больше всего сетовала на склонность Америки чересчур часто поступать по своему усмотрению. Поэтому, оценивая атлантические взаимоотношения, имеет смысл начать с рассмотрения: что будет, если европейцы станут прилагать «достаточные» усилия, а американцы реже действовать, не прислушиваясь к союзникам?

Недовольство Америки подкреплено статистикой. Европейский союз, в состав которого в данный момент входят 15 государств с населением, насчитывающим 375 миллионов человек (тогда как население США составляет 280 миллионов), и совокупным ВВП, примерно равным ВВП Америки, тратит на оборону чуть менее половины суммы, расходуемой на те же цели Соединенными Штатами. Вдобавок в течение последних 50 лет на европейской земле пребывают американские войска, размещенные для защиты Европы от советской угрозы. Правда состоит в том, что в течение всего периода «холодной войны» Европа де-факто была американским протекторатом. Даже после «холодной войны» именно войска США сыграли роль головного отряда в военных операциях по прекращению насилия на Европейских Балканах. Кроме того, Европа извлекает экономическую выгоду из стабилизирующей военно-политической роли США как на Ближнем, так и на Дальнем Востоке (от ближневосточной нефти Европа зависит даже в большей степени, чем Америка, а ее торговый оборот с дальневосточным регионом постоянно растет). Неудивительно, что среднему американцу Европа представляется нахлебницей.

Но что если Европа перестанет быть ею? Разбогатеет ли от этого Америка? Станут ли отношения атлантических союзников здоровее и ближе? Чтобы получить ответы на эти вопросы, надо попытаться представить, какие обстоятельства должны возобладать, чтобы Европа обрела политическую силу, позволяющую ей удвоить расходы на оборону и обзавестись военным потенциалом под стать американской мощи. Для военных усилий такого масштаба понадобятся радикальный прорыв в деле политического объединения различных европейских государств и непоколебимая решимость большинства европейского населения сделать Европу, по примеру Америки, самодостаточной в отношении обороны. Поскольку советской угрозы больше нет, а Россия низведена до уровня державы среднего ранга, оба условия могут совпасть лишь при единодушном заключении, что проводимая Америкой политика безопасности подвергает европейские страны серьезной угрозе, и страстном желании европейской общественности избавить Европу от зависимости в этой области.

Принимая во внимание, что по экономическому потенциалу ЕС уже сравнялся с Америкой и что два этих субъекта регулярно сталкиваются на финансовой и торговой почве, Европа с возрождением военной мощи может превратиться в грозного соперника для Америки. Она не упустит случая бросить вызов американской гегемонии. Установить подлинно равноправное партнерство между двумя сверхдержавами будет совсем не просто, поскольку такая корректировка отношений потребует радикального сокращения преобладающей роли Америки и настолько же радикального расширения функций Европы. НАТО перестанет быть союзом, руководимым Америкой, а то и вовсе прекратит свое существование. И если потуги Франции выглядеть великой державой время от времени вызывают у Америки замешательство, хотя она способна отклонять французские претензии как экстравагантные, но бесполезные демонстрации пустых амбиций, то Европа, предпринимающая таки «достаточные» оборонные усилия, неизбежно вызовет у Америки острое чувство дискомфорта, естественное для положения бывшего гегемона.

Европа, полагающаяся в военном отношении на саму себя, ставшая, подобно Америке, политической и экономической державой глобального масштаба, поставит Соединенные Штаты перед мучительным выбором: либо расторгнуть союз с Европой, либо разделить с ней ответственность за проведение мировой политики. Уход могущественной Америки с западной периферии Евразийского континента будет равнозначен согласию на превращение Евразии в арену новых непредсказуемых конфликтов между главными евразийскими соперниками. Но и разделение власти в рамках симметричного глобального партнерства окажется нелегким и небезболезненным.

Политически мощная Европа, способная конкурировать с Соединенными Штатами экономически и притом не зависящая от них в военном отношении, неотвратимо начнет оспаривать верховенство Америки в двух регионах, имеющих для США жизненно важное стратегическое значение, – на Ближнем Востоке и в Латинской Америке. Сперва евро-американское соперничество даст о себе знать на Ближнем Востоке, не только по причине географической близости этого региона к Европе, но и прежде всего ввиду ее большей зависимости от добываемой там нефти. Принимая во внимание неприязненное отношение арабов к американской политике, авансы со стороны Европы имеют все шансы встретить здесь сочувствие, в то время как Израиль наверняка ожидает потеря привилегированного положения, которым он пользуется, будучи главным фаворитом США.

За этим, возможно, не замедлит последовать европейский вызов позициям США в Латинской Америке. У испанцев, португальцев и французов давние исторические и культурные связи с латиноамериканскими обществами. Националистические силы Латинской Америки будут приветствовать укрепление политических, экономических и культурных связей с уверенной в себе Европой, в результате чего пострадает традиционное господство США в этом регионе. Поэтому, если Европа станет экономическим гигантом и крупной военной силой в одном лице, сфера главенства США, вероятно, ограничится в основном Тихоокеанским регионом.

Очевидно, что серьезное соперничество между Америкой и Европой будет пагубным для них обеих. Однако на текущем этапе у европейцев отсутствуют мотивация и сплоченность, необходимые для создания мощной военной державы. И пока это так, стычки между Америкой и Европой вряд ли выльются в масштабное геополитическое состязание. Жалобами и беззубой критикой незаживающих ран не нанести. Однако, памятуя о взаимных обидах, причиненных трансатлантическими разногласиями вокруг Ирака, для американцев будет, наверное, благоразумнее поменьше укорять Европу в «недостаточности» ее военных усилий.

Европейцам тоже стоит аккуратнее взвешивать слова, выражая свое недовольство Америкой. Помимо традиционно характерных для европейской элиты претензий культурного характера (стремительно теряющих сейчас почву из-за широкой популярности в Европе американской массовой культуры), излюбленная тема для европейских критиков Америки – ее усилившееся стремление действовать на международной арене без оглядки на союзников. Упреки такого рода не новы: во времена «холодной войны» Америке часто пеняли на ее будто бы примитивный антикоммунизм, нежелание идти на компромиссы с Советским Союзом и чрезмерное внимание к вопросам военной готовности. Двадцать с лишним лет назад канцлер ФРГ Гельмут Шмидт пренебрежительно отзывался о политике США в области прав человека, благосклонно взирая на подавление диссидентов коммунистическими режимами. Ему не уступали французский президент Жискар д’Эстен, который позже с неменьшим высокомерием оценивал воинственность Рейгана, и его преемник Франсуа Миттеран, не сомневавшийся в тщетности усилий Буша по воссоединению Германии.

По окончании «холодной войны» критические выпады Европы в адрес Америки, именуемой мировым слоном в международной посудной лавке, участились и приобрели более изощренный характер. Исчезновение советской угрозы сделало антиамериканскую критику менее рискованной, а достижения европейской экономической интеграции выдвинули на передний план трансатлантические конфликты на экономическом фронте. Принятые Конгрессом США непродуманные законодательные акты, новые дотации фермерам и введение тарифов на импорт заметно укрепили уверенность европейцев в том, что приверженность Америки идее открытой глобальной экономики неискренна.

К этим воззрениям добавилось еще одно широко распространенное в Европе убеждение: Америка занимает удручающе несостоятельную позицию по глобальным вопросам, затрагивающим принципиально значимые долгосрочные перспективы человечества и потому требующим разработки общепринятых надгосударственных правил поведения. Особую ярость европейцев вызвал неожиданный категорический отказ США подписать Киотский протокол к Рамочной конвенции ООН об изменении климата – решение, на данном этапе похоронившее надежды на сколько-нибудь эффективные шаги в отношении болезненной для международного сообщества и политически взрывоопасной проблемы глобального потепления. Отказ Америки признать Международный уголовный суд также был воспринят как поступок, несовместимый с регулярно провозглашаемой Соединенными Штатами приверженностью правам человека, не говоря уже о том давлении, которое сами США оказывали на Европу, настаивая по завершении нескольких конфликтов в бывшей Югославии на международных процессах по обвинениям в военных преступлениях. Подобным же свидетельством американского своенравия и произвола европейцы сочли введение Соединенными Штатами экономических санкций против Ирана, Ирака, Ливии и Кубы, тем более что соответствующие администрации США пошли на поводу, вопреки собственной более здравой позиции, у некоторых политических групп внутри страны.

Критика односторонней позиции Америки и ее безразличия к заботам европейцев звучала в полный голос еще до появления иракской проблемы. Даже обычно проамерикански настроенная Германия время от времени отдавала дань поднимающейся волне отношения к Америке как к стране, ведущей себя по своему усмотрению и не гнушающейся произволом, причем это мнение возникло еще до избрания президентом Джорджа У. Буша. Умеренная, как правило, «Франкфуртер альгемайне цайтунг» (в опубликованной 2 марта 2000 г. статье под названием «Американский кулак») безоговорочно осудила Америку за непризнание «политического веса Европы». Причина, по утверждению газеты, следующая: «Два этих континента функционируют с разными системами политических ценностей, законы же глобализации написаны державой-гегемоном. Только Америка может мириться с усиливающимися противоречиями в обществе и зияющим разрывом между бедными и богатыми. Политический разум нашего континента, напротив, требует большего контроля и регулирования, примирения конфликтующих интересов и ограничения власти. Европейская политическая жизнь основана на уважении и взаимной поддержке партнеров». Неделей позже ведущий немецкий еженедельник либерального направления «Цайт» обвинил американцев в том, что они отдают предпочтение «закону джунглей» и к тому же «с головой ушли в поиски новых врагов».

Возросшая озабоченность глобальными проблемами в сочетании с эгоистической самонадеянностью американцев была не единственной причиной нелестных суждений об Америке, как это порой пытались дать понять европейцы. В условиях военной слабости и политической разобщенности Европы порицание Америки выполняло роль так нужной европейцам компенсации за асимметричное распределение могущества между двумя сторонами Атлантики. Вынуждая Америку обороняться в нравственном и правовом отношениях, европейцы рассчитывают создать чуть более ровное игровое поле и вооружиться вселяющим уверенность сознанием своей правоты.

Однако дальше этого их претензии не идут. Европейцы лучше американцев знают, что действительно серьезный разлад в атлантических отношениях будет гибельным для новой Европы. Он не только вызовет возобновление внутриевропейских раздоров и возрождение угроз извне, но и, скорее всего, создаст опасность крушения всей сложившейся европейской архитектуры. Пробуждение традиционных страхов перед германской мощью и исторических межнациональных антагонизмов не заставит себя долго ждать. Без американского присутствия Европа, конечно же, вновь станет Европой, но только не в том смысле, в каком это видится европейским мечтателям.

В конце концов стратегически мыслящие европейцы, даже несмотря на открытую полемику вокруг самовластного решения США свергнуть Саддама Хусейна, прекрасно понимают, что односторонний характер американской политики отчасти определяется исключительной ролью Америки в сфере безопасности и что вынужденное согласие с такой политикой есть та цена, которую другим странам приходится платить за сохранение готовности Америки к действиям в мире, где не так просто провести грань между отдельными мотивациями, касающимися экономики, права, морали и безопасности. Это состояние готовности проистекает из исторически свойственного Америке представления о себе как мировом образце воплощения свободы. Если бы Америка скрупулезно соблюдала международные правила, если бы старательно избегала демонстраций силы при решении экономических вопросов, представляющих особый интерес для важных категорий американских избирателей, или проявляла покорную готовность ограничить собственный суверенитет и подчинить свои вооруженные силы юрисдикции международного права, то она, вероятно, не стала бы державой, действия которой способны стать последним спасительным средством предотвращения глобальной анархии. В общем, стоит посоветовать европейцам тщательно взвесить все те последствия, которые наступят (как для них, так и для остального мира) в случае превращения Америки в сговорчивого партнера, склонного легко жертвовать своим руководящим статусом ради достижения минимального коллективного консенсуса.

Однако полемика 2003 года вокруг Ирака, столкнувшая Вашингтон с Парижем и Берлином, становится еще более тревожным знаком. Эта размолвка должна послужить сигналом, предупреждающим об уязвимости трансатлантических отношений, которая вполне может напомнить о себе, если взаимные укоры и недостаток обоюдного понимания когда-нибудь подтолкнут европейцев к антиамериканским позициям, дав им мотивацию всерьез взяться за создание независимой военной мощи. Европа, положившая в основу своего политического объединения откровенное самоопределение как «противовес» Соединенным Штатам (т. е. де-факто антиамериканской силы), разрушит Атлантический союз.

Пока ни у мечтаний, ни у кошмаров обеих сторон нет серьезных шансов стать явью. Ни одна из них не станет удовлетворять все чаяния другой, но и худшие опасения каждого из партнеров едва ли оправдаются. В ближайшие по меньшей мере десять лет, а скорее и дольше, у Европы не будет достаточного политического единства и стимулов, чтобы пойти на финансовые жертвы, необходимые для превращения в военную державу глобального уровня[27]. Европа не создаст угрозы первенству Америки хотя бы потому, что процесс становления европейского политического единства окажется в самом лучшем случае очень медленным и постепенным. Рост числа членов ЕС до 27 еще более усложнит и без того чрезмерно громоздкие и весьма бюрократизированные структуры европейской интеграции, напоминающие гигантский экономический конгломерат.

У конгломератов не бывает исторических мечтаний, а есть только материальные интересы. Безликие бюрократические институты Европейского союза бессильны пробудить народные чувства, необходимые для политического признания. Как язвительно выразился один французский комментатор, «первородный грех Европы, от которого она еще не очистилась, состоит в том, что ее зачали в служебных кабинетах. И там же происходил ее расцвет. Построить общую судьбу на таком фундаменте так же сложно, как влюбиться в коэффициенты роста или в квоты на молоко»[28]. Превыше всего для Европы – ее заинтересованность в общемировой стабильности, в отсутствие которой европейское здание ожидает обвал. Поэтому со временем Европейский союз обзаведется атрибутами военно-политической державы, точь-в-точь как многие гигантские мультинациональные корпорации заводят для охраны своих жизненно важных интересов собственную вооруженную службу безопасности. Но даже после этого военные усилия Европы будут в течение какого-то периода по большей части дополнять военные возможности Америки, не составляя им конкуренции.

Не исключаемые в перспективе военные доблести Европы едва ли станут вдохновляться транснациональным европейским шовинизмом, что тоже вселяет надежду. Это означает, что даже более могучая в политическом и военном отношении Европа будет проявлять в международных делах сдержанность, продиктованную ограничениями, органически вытекающими из сложной природы ее континентального единства и нечеткости ее политического профиля. Лишенная миссионерского пыла и самоуверенного фанатизма, будущая Европа может явить вдохновляющий пример политики ответственного многостороннего взаимодействия, которая в итоге и требуется человечеству.

Оказавшиеся на поверхности в связи с проблемой Ирака острые трансатлантические разногласия не должны заслонять того, что Европа, по своей природе ориентированная на многостороннее сотрудничество, и Америка, тяготеющая к самостоятельной позиции, идеально подходят для глобального брака по расчету. Действуя в одиночку, Америка может первенствовать, но ей не достичь всемогущества; Европа, действуя подобным образом, может наслаждаться богатством, но ей не преодолеть своего бессилия. Эта истина осознается по обе стороны Атлантики. Америка, даже несмотря на ее однобокую сосредоточенность на терроризме, нетерпеливость в отношении союзников, уникальную роль в сфере глобальной безопасности и представление о своей исторической миссии, понемногу все же приспосабливается к постепенному развитию региональных и других международных консультативных механизмов. Ни Америка, ни Европа не добились бы таких внушительных успехов друг без друга. Вместе они образуют ядро системы общемировой стабильности.

Жизненная стойкость этого ядра зависит от соответствующей повестки дня американо-европейского взаимодействия, которая не должна исчерпываться спорными вопросами. И такая повестка дня имеется, вопреки печальному опыту весны 2003 года. Ее самый неотложный пункт – остро необходимое трансатлантическое сотрудничество для стабилизации ситуации на Ближнем Востоке. Как утверждается в главе 2, если такое совместное стратегическое начинание не будет предпринято, интересы безопасности и Америки, и Европы в Ближневосточном регионе пострадают. А объединенные усилия позволят привнести в атлантические отношения общую геополитическую цель.

В более долгосрочной перспективе единой магистральной задачей останется расширение Европы, которому более всего будет способствовать политическая и географическая взаимодополняемость структур ЕС и НАТО. Расширение есть наилучшая гарантия таких неуклонных изменений в ландшафте европейской безопасности, которые позволят раздвинуть периметр центральной зоны мира на планете, облегчить поглощение России расширяющимся Западом и вовлечь Европу в совместные с Америкой усилия ради упрочения глобальной безопасности.

Расширение ЕС и НАТО – логичный и неизбежный результат благоприятного исхода «холодной войны». После исчезновения советской угрозы и освобождения Центральной Европы от советского господства сохранение НАТО в качестве оборонительного союза против уже несуществующей советской угрозы не имеет никакого смысла. Кроме того, отказаться от продвижения в Центральную Европу – значит бросить на произвол судьбы действительно нестабильный пояс не очень благополучных и плохо защищенных европейских государств, зажатых между процветающим Западом и охваченной смутой постсоветской Россией, со всеми вытекающими отсюда потенциально разрушительными последствиями для всех сторон.

Итак, у Европейского союза и НАТО нет выбора: чтобы не лишиться обретенных в «холодной войне» лавров, они вынуждены расширяться, даже если с принятием каждого нового члена нарушается политическая сплоченность Евросоюза и осложняется военно-оперативное взаимодействие в рамках атлантической организации. Что касается ЕС, то раскол между так называемой «старой Европой», в большинстве своем воспротивившейся лихорадочному стремлению администрации Буша к войне с Ираком, и поддержавшей Вашингтон «новой Европой» рельефно выявил возросшие трудности становления общей европейской внешней политики. В ответ Франция и Германия могут попытаться сколотить внутри ЕС неформальную группу, призванную говорить и действовать от имени Европы, однако в ближайший период Европейскому союзу как таковому предстоит оставаться в основном экономической, а не политической реальностью.

Усилия в области военно-оперативной взаимодополняемости и интеграции в рамках НАТО тоже обретут иное направление. Интеграция регулярных национальных армий в целях территориальной обороны была оправдана, когда Западной Европе угрожало потенциальное нападение со стороны СССР. Теперь, когда задачи защиты территории потеряли первостепенное значение, интегрировать 26 национальных армий бессмысленно. Поэтому НАТО сосредоточит внимание на уточнении конкретного вклада каждого союзника, а также на развитии и укреплении действительно боеспособных совместных сил быстрого реагирования для проведения операций за пределами территории членов альянса.

Расширение как ЕС, так и НАТО будет продолжаться. С очередной его волной по мере отступления Востока и наступления Запада опасности, создаваемые наличием геополитически «ничейной земли», просто отодвигаются в восточном направлении. Вместе с тем прогресс в отношениях Запада с Россией и ясно выраженное желание Украины примкнуть со временем к евроатлантическому сообществу не оставляют места сомнениям в преимуществах дальнейшей экспансии. Поэтому расширение ЕС, который к 2005 году будет объединять 27 государств (после предполагаемого присоединения кандидатов), и НАТО, куда должны войти 26 стран (по решениям, утвержденным в конце 2002 г. на Пражском саммите), вряд ли ограничится этими показателями.

Экспансия, впрочем, не обязательно означает непрестанный процесс механического приема все новых и новых членов, вплоть до китайских границ. Могут потребоваться значительно более длительные периоды развития сотрудничества в сфере безопасности между НАТО и вероятными кандидатами на вступление в эту организацию, углубления военно-политических связей и усиливающейся вовлеченности альянса в укрепление региональных договоренностей по вопросам безопасности. В каких-то случаях эти процессы могут завершиться присоединением к НАТО, в других речь пойдет лишь о совместном участии отдельных членов этой организации и стран, не входящих в ее состав, но тесно ассоциированных с альянсом, в проводимых под эгидой НАТО операциях безопасности. Хороший пример этого – развертывание в 2003 году в польском оккупационном секторе на территории Ирака украинских подразделений, тыловую поддержку которых осуществляло НАТО.

В любом случае по завершении второго крупного расширения состава Атлантического союза подвести окончательную черту под этим процессом не удастся. Развивающееся между НАТО и Россией сотрудничество, получившее мощный импульс благодаря образованию Совета Россия – НАТО, препятствует Москве выдвигать возражения против желания Украины примкнуть к альянсу. В мае 2002 года, вскоре после того, как было реализовано решение об учреждении Совета, Украина объявила о своем твердом намерении добиваться в будущем членства в НАТО (а также на определенном этапе приема в ЕС). Хотя она вряд ли сумеет в скором времени удовлетворить имеющимся критериям, очевидно, что со стороны альянса будет стратегически неразумно пренебрегать чаяниями Украины, рискуя разжигать тем самым имперские амбиции России. Соответственно, процесс целенаправленного поощрения Украины к подготовке к вступлению в НАТО (которое может произойти до окончания текущего десятилетия) станет следующим логичным шагом.

Сходные соображения применимы и к неустойчивому Кавказскому региону. Прежде входивший в орбиту исключительного имперского контроля России, он в настоящее время насчитывает три независимых, но плохо защищенных государства (Грузию, Армению и Азербайджан), а также множество мелких этнических анклавов Северного Кавказа, пока что пребывающего под властью России. Терзаемый изнутри острыми этническими и религиозными противоречиями, регион к тому же традиционно был центром борьбы за влияние между Россией, Турцией и Ираном. В постсоветский период к этим давним конфликтам примешалось интенсивное соперничество вокруг раздела энергоресурсов Каспийского моря. Не исключено, что весьма многочисленное азербайджанское население Северо-Западного Ирана подольет масла в огонь региональных пожаров, потребовав воссоединения со своей недавно получившей независимость и обладающей лучшими шансами на процветание родиной; вопрос, наверное, лишь в том, когда это случится.

Никто из трех традиционных претендентов на главенствующую роль в этом пространстве, то есть ни Россия, ни Турция, ни Иран, не обладают сейчас такой мощью, чтобы в одиночку навязать свою волю региону в целом. Даже совместного выступления двоих из них против третьего игрока, скажем России и Ирана против Турции, будет недостаточно, поскольку в глубине сцены проступают силуэты еще двух фигур – Соединенных Штатов (присутствующих здесь посредством НАТО, где Турция – один из ведущих членов) и Европейского союза (вступления в который Турция добивается). Между тем без энергичного вмешательства извне тлеющее на Кавказе пламя внутренних социальных, политических, этнических и религиозных конфликтов не только не угаснет, но и, судя по всему, будет приводить к регулярным вспышкам насилия, как это уже неоднократно бывало после 1990 года.

Все бо́льшая очевидность такого состояния дел может даже вынудить Россию признать, пусть и скрепя сердце, что ее интересам скорее будет соответствовать какая-то форма взаимодействия с евроатлантическим сообществом, направленного на превращение Кавказа в более стабильный, стремящийся к сотрудничеству и процветающий регион. За десять лет, истекших после распада ее исторической империи, Россия испытала две кровопролитные войны, которые она с жестокостью вела против рвущейся к независимости Чечни, и они не только нанесли огромный урон моральной репутации России, но и продемонстрировали физические пределы ее способности вести имперскую войну в послеимперскую эпоху.

В 90-х годах XX века НАТО выступила в новой роли, водворив стабильность на охваченном волнениями и насильственными конфликтами Балканском полуострове. К началу следующего десятилетия стало ясно, что не удастся обойтись без своего рода Пакта стабильности для Кавказа – программы по образцу Пакта стабильности для Юго-Восточной Европы. И поскольку шансы заручиться со временем поддержкой России возросли, принимая во внимание ее общую заинтересованность в координации с возглавляемым Америкой альянсом, а также расширение ее экономических и политических связей с Турцией, стабилизация Кавказа может – и должна – все в большей степени считаться в том числе обязанностью НАТО.

При таких обстоятельствах как Грузия, так и Азербайджан, чьи руководители уже открыто выразили интерес к перспективе вступления в Атлантический союз, вероятно, активизируют усилия, добиваясь официального членства в этой организации. В этом случае вряд ли останется в стороне и Армения; с удвоенной энергией возобновится поиск способов урегулирования армяно-азербайджанского этнотерриториального конфликта, а это, в свою очередь, будет содействовать нормализации турецко-армянских отношений и в итоге откроет дверь для приобщения Армении к НАТО. Дополнительный импульс такому раздвижению географических пределов стабилизирующей миссии НАТО дает, как уже отмечалось, принятое Россией ее собственное стратегическое решение признать верховенство атлантического сообщества в структуре глобальной безопасности. Как только Россия смирилась с неизбежностью, если не с желательностью, дальнейшего расширения НАТО и предпочла подсластить горькую реальность, заявив о своем дружественном паритете с альянсом в рамках Совета Россия – НАТО, все преграды на пути усиливающегося проникновения НАТО внутрь бывшего советского пространства рухнули.

Кроме того, достигнутый после 11 сентября прорыв американских военных в бывшие советские республики Центральной Азии – Узбекистан, Казахстан и Кыргызстан – и неохотное изначально решение Москвы закрыть глаза на этот факт облегчили разным постсоветским государствам выяснение возможностей налаживания более тесных военно-политических связей с евроатлантическим сообществом ради совместной борьбы против терроризма. Государства региона, несомненно, обратили внимание на то, что российское правительство, вероятно, не без затаенного недовольства, но проявляя немалый реализм, не только молчаливо согласилось с участием Америки в обеспечении безопасности своего доселе священного и неприкосновенного «ближнего зарубежья», но и даже признало ее участие в Совместной декларации президента В. В. Путина и президента Дж. Буша о новых стратегических отношениях между Российской Федерацией и Соединенными Штатами Америки от 24 мая 2002 г. Язык документа не оставлял места для двусмысленных толкований: «В Центральной Азии и на Южном Кавказе мы признаем наш общий интерес в содействии стабильности, суверенитету и территориальной целостности всех государств этого региона». Важные геостратегические последствия такого вывода очевидны.

Хотя Кремль проявлял расположение к Западу и до 11 сентября, события этого дня помогли оправдать его позицию в обстановке критики со стороны тех представителей российской политической элиты, которые считали правительство чересчур уступчивым по отношению к напористой Америке. Стратегическое решение президента Путина проистекало из реалистичных геополитических расчетов: в условиях возвышения Китая на Востоке (по объему производства Китай превосходит Россию уже в пять, а по численности населения – в девять раз), нарастающей враждебности со стороны 300 с лишним миллионов мусульман на Юге (численность которых через два десятилетия вполне может превысить 400 миллионов), экономической слабости самой России и переживаемого ею демографического кризиса (российское население уже сократилось до 145 миллионов человек и продолжает уменьшаться) у России в буквальном смысле слова нет выбора. Соперничать с Америкой окажется бесполезно, а вступить в союз с Китаем будет означать подчиниться ему.

Конечно же, совершенно невероятно, чтобы в ближайшем будущем, допустим, в течение десяти лет, Россия стала членом НАТО. Ей потребуется время, чтобы построить общество, отвечающее предъявляемым к членам организации демократическим критериям, но есть и другие препятствия: свойственная России ностальгическая гордыня и ее традиционная склонность к секретности. Нынешнюю политическую элиту страны слишком больно задевает мысль о том, что прием России в НАТО зависит теперь от голосования ее прежних вассалов – балтийских государств. А российским генералам будет тяжело стерпеть необходимость допускать натовских контролеров и экспертов к изучению российских военных бюджетов и инспекции вооружений.

И все же в более отдаленной перспективе Россия, возможно, поймет, что присоединение к НАТО упрочит безопасность ее границ, в особенности на Дальнем Востоке, где российское население стремительно редеет. Не исключено, что в итоге это соображение окажется самым убедительным. А в какой-то момент, в зависимости от эволюции Китая, крепнущее сотрудничество России с НАТО по вопросам, касающимся различных конкретных угроз глобальной безопасности (как предусмотрено Советом Россия – НАТО), может заложить фундамент для построения трансъевразийской системы безопасности, которая будет простираться на значительную часть континента, охватывая даже Китай (подробнее этот вопрос рассматривается ниже).

Еще больше времени нужно России, чтобы подготовиться к вступлению в ЕС, если таковое вообще когда-нибудь состоится[29]. Для членства в Союзе необходима полная реорганизация социально-экономических и правовых структур этой страны. Здесь не существует коротких путей: речь идет о многоплановом и комплексном процессе, и ни Европейский союз, ни Россия ни в малейшей степени не готовы к подлинной интеграции. Все это, однако, не обязательно служит преградой к предварительной частичной координации, нацеленной на создание наиболее благоприятных возможностей для обеих сторон в области торговли, инвестиций и все более свободного перемещения рабочей силы и ориентированной на постепенную интеграцию России в европейскую систему. Калининградская область Российской Федерации вскоре окажется целиком окружена территорией членов НАТО и ЕС. Особые договоренности по поводу Калининграда, главным образом об упрощении доступа его жителей в соседние страны, могут стать прологом к окружению России (на началах сотрудничества) расширяющимся евроатлантическим сообществом.

Кремль, несомненно, надеялся, что сближение с Америкой – особенно Америкой, контуженной ударами 11 сентября и, следовательно, более склонной сочувственно отнестись к российским интересам, – принесет ему материальные и геополитические выгоды. Предполагалось, что согласие с США укрепит позиции России в диалоге с Китаем, поможет привлечь инвестиции для возрождения российской экономики, укрепить влияние России в пределах ее бывшей империи и, кроме того, втянет Соединенные Штаты в затяжной конфликт с мусульманским миром, который отвлечет враждебные помыслы исламских сил от России. Однако несмотря на подобные прагматические расчеты, сближение с Америкой подразумевало готовность очутиться с ней в одной упряжке, причем слабая сторона обречена оказаться значительно более крепко скованной, чем сильная.

Ввиду этого сделанный Россией и единственно доступный для нее выбор, пусть даже продиктованный тактическими мотивациями, предоставил Западу стратегический шанс. Он создал предпосылки для усиливающейся геополитической экспансии западного сообщества все дальше и дальше в глубь Евразии. Расширение связей между Западом и Россией открыло для проникновения Запада, и прежде всего Америки, в некогда заповедную зону российского «ближнего зарубежья». Но у России в итоге просто не остается альтернативы, если она желает сберечь ценнейшее из своих территориальных владений. Неисчислимые природные богатства Сибири – вот что сулит России наиболее радужные перспективы, а без помощи Запада она не может быть твердо уверена в сохранении этой территории[30].

Соответственно, транснациональные усилия по развитию и заселению Сибири способны стимулировать подлинное сближение между Европой и Россией. Для европейцев Сибирь может обернуться тем, чем в свое время для американцев стали Аляска и Калифорния, вместе взятые: источником огромных богатств, полем выгодного приложения капиталов, своего рода «эльдорадо» для самых предприимчивых поселенцев. Чтобы удержать Сибирь, России понадобится помощь; ей не под силу одолеть такую задачу самостоятельно в условиях переживаемого демографического спада и новых тенденций в соседнем Китае. Благодаря масштабному европейскому присутствию Сибирь может со временем превратиться в общеевразийское достояние, использование которого будет происходить на многосторонней основе (стоит вспомнить, что Поволжье осваивалось приглашенными для этого немецкими колонистами) и откроет перед пресыщенным европейским обществом увлекательную перспективу покорения «новых рубежей».

До тех пор одной из главных задач евро-атлантической политики будет оставаться целенаправленная поддержка усилий по консолидации России как постимперской страны, развивающей демократию. Принимая во внимание отсутствие в России глубоко укоренившейся демократической политической культуры, сохраняющиеся у значительной части ее политической элиты имперские амбиции и авторитарные наклонности российских властных структур, серьезные отступления назад здесь по-прежнему возможны. Не исключена даже вероятность поворота к националистической диктатуре. Европе надо зорко следить за тем, чтобы ее складывающееся «энергетическое партнерство» с Россией не давало Кремлю новых рычагов политического влияния на соседей. Сотрудничеству с Россией должны сопутствовать одновременные усилия по укреплению геополитического плюрализма в пределах ее бывшего имперского пространства, которые поставят непреодолимый заслон любым попыткам восстановить империю. Поэтому НАТО и ЕС надо сделать все для включения новых независимых постсоветских государств, прежде всего Украины, в орбиту расширяющегося евро-атлантического сообщества.

На карту поставлена будущая глобальная роль евро-атлантического сообщества в обеспечении безопасности. Включение со временем в евро-атлантическую систему России в качестве нормального европейского государства среднего ранга (а не имперского Третьего Рима) позволит заложить гораздо более прочную и всеобъемлющую основу для улаживания нарастающих конфликтов в западно– и центральноазиатской части Общемировых Балкан. Тем самым удастся утвердить мировое первенство евро-атлантических институтов, а благодаря их главенству бесповоротно покончить с ожесточенной борьбой за превосходство, которую так долго, с таким напряжением сил и такими разрушительными последствиями ведут между собой европейские нации.

Но нельзя медлить и с повышением роли Европы в поддержании глобальной безопасности. Пика новых угроз всеобщей безопасности в данный момент направлена не столько на Европу, сколько на Америку, прежде всего ввиду углубляющейся и все более односторонней вовлеченности США в дела Ближнего Востока, обуреваемого жаждой отмщения. Однако в конечном счете эти угрозы неделимы: когда опасность нависает над Америкой, это означает бо́льшую уязвимость Европы. Поэтому ответ должен быть совместным, и Америка с Европой располагают общим инструментом – НАТО. Вопрос в том, как этим инструментом распорядиться, принимая во внимание основную миссию НАТО, политические проблемы американо-европейского партнерства и желание Европы приобрести некоторый автономный военный потенциал. Во времена «холодной войны» союзники по обе стороны Атлантики исходили из единого понимания характера угрозы и признания взаимозависимости своей уязвимости. Оборона Западной Европы была тождественна обороне Америки и наоборот. После событий 11 сентября на обоих берегах океана преобладали те же ощущения, но лишь до поры до времени. Первой реакцией Европы на нападение была безоговорочная солидарность с Америкой. Впервые за всю свою историю НАТО ввела в действие статью 5 (Вашингтонского договора), единодушно заявив, что все члены организации участвуют в совместной обороне против общей угрозы. Хотя в ходе военной кампании в Афганистане Соединенные Штаты предпочли не опираться на силы НАТО, сочтя за лучшее использовать собственные войска и несколько отборных, высокомобильных частей союзных англосаксонских государств, позднее контингенты стран НАТО, развернутые для поддержания мира в освобожденном от талибов Афганистане, превысили по численности дислоцированные в этой стране американские подразделения.

В первые месяцы после 11 сентября европейские союзники Америки поддержали Вашингтон также в том, что две главные (и потенциально взаимосвязанные) угрозы глобальной безопасности – терроризм и распространение оружия массового поражения. Но вскоре выяснилось, что некоторые не сразу заметные, но важные различия в точках зрения Америки и Европы создают препятствия на пути к подлинному трансатлантическому сотрудничеству в сфере глобальной безопасности. Расхождения касаются двух ключевых вопросов: природы угрозы и масштаба необходимых ответных действий.

История уже познакомила европейцев с терроризмом, и, возможно, потому они видят в нем в меньшей степени воплощение зла и в большей степени – порождение политики. А раз так, считают они, то и противостоять террористической угрозе следует, признав взаимосвязь между прямыми мерами по истреблению террористов и политическими действиями, призванными уничтожить политические и социальные корни этого явления. Иными словами, борьба с терроризмом не должна быть центральным организующим принципом политического курса Запада в области глобальной безопасности; этот курс должен иметь более широкую политическую и социальную направленность и охватывать усилия по устранению глубоко скрытых факторов, способствующих появлению террористов и используемых ими в своих интересах. Вероятно, самые острые противоречия между представителями континентальной Европы и американцами наблюдаются в оценке ими палестинского терроризма: многие американцы, включая некоторых членов администрации, видят в нем зло, почти не связанное с оккупацией Израилем палестинских земель, в то время как многие европейцы склонны считать, что оккупация и особенно создание на этих землях еврейских поселений стимулируют террористическую деятельность.

Как выразился один из ведущих германских аналитиков по международным вопросам, «американцам свойственно смотреть на весь мир как на поле деятельности Атлантического сообщества, европейцы же хотят действовать в пределах Европы и на подступах к ней, то есть в пространстве, рамки которого пока весьма расплывчаты, но в любом случае заметно у́же»[31]. Различия в подходах, которые после окончания «холодной войны» мало-помалу становились все заметнее, в еще более острой форме прорвались наружу после 11 сентября. В представлении Соединенных Штатов борьбу с «глобальным терроризмом» следует вести на всей планете, и будет вполне естественно для НАТО включиться в глобальное противоборство, защищая «цивилизацию как таковую», если прибегнуть к эмоциональным словам президента Буша. В глазах европейцев это походило на нажим в расчете принудить Европу поступиться ее общей заинтересованностью в общемировой стабильности в угоду сиюминутной одержимости Америки «осью зла», и в частности Ираком.

Поскольку Европа будет шаг за шагом приближаться к политическому объединению, постепенно (пусть даже очень медленно) обзаводясь собственным военным потенциалом, разрыв между нею и Америкой во взглядах на глобальную безопасность может еще больше увеличиться, тем более что определяемый Европой периметр ее собственной сферы безопасности будет неминуемо раздвигаться. Но даже тогда способность Европы выполнять сколько-нибудь серьезные боевые задачи вне зоны своей ответственности останется весьма ограниченной. В ближайшие несколько лет у планируемого европейского корпуса быстрого реагирования в количестве 60 тысяч человек, если только он не будет существенно усилен, все еще будет отсутствовать полный набор военных средств, необходимых для ведения масштабных боевых действий на большом удалении от европейских границ. А это значит, что суть постепенно расширяющейся роли Европы в области безопасности можно сжато выразить простой формулой: взаимодополняемость с Америкой, но не независимость от нее.

Побудить Европу взять на себя более весомые функции в обеспечении безопасности за пределами континента и даже стимулировать формирование у нее чувства своего особого стратегического предназначения способна ситуация на Ближнем Востоке[32]. С учетом близости этого региона к Европе и ее исторически сложившихся политических и экономических интересов в ближневосточном пространстве Европейскому союзу придется играть более активную роль в умиротворении этой территории. Однако чтобы утвердиться в таком амплуа, Европа также должна захотеть возложить на себя совместно с Америкой часть бремени по финансированию и осуществлению миротворческих усилий.

Фактически у европейцев есть шансы выполнять постепенно возрастающую, но все еще вспомогательную роль в сфере глобальной безопасности, как они это делали в Афганистане и, возможно, вскоре станут делать в Ближневосточном регионе. Если на Ближнем Востоке будет развернут объединенный американо-европейский контингент, пусть даже частично состоящий из подразделений европейского корпуса быстрого реагирования, координация его действий и командование им, скорее всего, будут осуществляться структурами НАТО, в свете чего открывшиеся перед альянсом горизонты, новый масштаб его миссии в сфере безопасности предстанут еще рельефнее. Эффект европейского участия и связанная с ним неизбежность для Америки более тесно консультироваться с Европой по политическим проблемам региона укрепят роль расширяющегося евро-атлантического сообщества как ядра общемировой стабильности. Но все это произойдет при условии, что как Вашингтон, так и Брюссель научатся находить баланс между разделением совместного бремени и совместным принятием политических решений.

Метастабильность Восточной Азии

Восточной Азии еще предстоит определить, будет ли ее геополитическое будущее напоминать судьбу Европы в первой половине XX века или европейскую историю второй половины того же столетия. Кое-чем сегодняшняя Азия навевает мрачные воспоминания о Европе в канун 1914 года. Впрочем, это еще не значит, что регион обречен воспроизвести трагический европейский опыт саморазрушения. Возможно, Азия избежит повторения ошибок Европы, не сумевшей справиться с междоусобным соперничеством своих держав. Однако надо отметить, что регион метастабилен, то есть находится в таком состоянии крепкой устойчивости, от которого не останется и следа, если под внезапным воздействием некоего фактора произойдет разрушительная цепная реакция.

Стабильность региона может оказаться под угрозой из-за усиления могущества некоторых азиатских государств. Здесь нет никаких сдерживающих «коллективных» структур, отвечающих за региональную безопасность. Жгучие взаимные обиды ближайших соседей в сочетании с характерной для этих наций легкой вспыльчивостью выглядят особенно зловеще на фоне стратегической уязвимости соответствующих стран. Современные азиатские державы действуют в быстро меняющемся и преимущественно неструктурированном региональном контексте, которому недостает многосторонних механизмов сотрудничества в области политики, экономики и безопасности, подобных существующим в сегодняшней Европе и даже в Латинской Америке. Поэтому Азия объединяет в своем лице символ впечатляющего экономического успеха, социальный вулкан и воплощение политического риска.

На ее просторах находящийся на подъеме Китай соперничает за региональное первенство с союзником Америки – Японией; противоестественно разделенная Корея – мина, готовая взорваться в любой момент; будущее Тайваня служит яблоком раздора; Индонезия уязвима внутренне; а считающая себя ровней Китаю Индия встревожена угрозой с его стороны. Китай и Индия (равно как и недруг Индии – соседний Пакистан) имеют официальный статус ядерных держав. Северная Корея дерзко притязает на такой же статус, а Япония едва удерживается от искушения в сжатые сроки создать собственный ядерный потенциал. Восходящая держава, Китай, напоминает кайзеровскую Германию, которая завидовала Великобритании, враждовала с Францией и презирала Россию; сегодняшний Китай, все более прагматично воспринимая роль Америки в Тихоокеанском регионе, нервно реагирует на Японию, свысока взирает на Индию и ни во что не ставит Россию.

На состоянии глобальной безопасности неизбежно скажется то, как далее будет развиваться международная обстановка на Дальнем Востоке. А это, в свою очередь, будет зависеть по большей части от образа действий двух ведущих восточноазиатских государств – Китая и Японии, а также от того, какое влияние на их поведение окажет Америка. Стабильная Восточная Азия, порукой которой будет постепенно институционализирующийся и тщательно сбалансированный стратегический треугольник в составе США, Китая и Японии, обеспечит критически важный восточный плацдарм для противодействия стихии беспорядка на обширных евразийских пространствах. Индия, Россия и Европейский союз тоже могут внести соответствующий вклад во взаимодействие участников главной триады, но лишь как периферийные фигуры.

Взаимные обиды и претензии, отягощающие отношения между азиатскими государствами, бесчисленны. Они связаны с историческим прошлым, территориальными спорами и культурным несходством. Китайцы негодуют из-за сохраняющего отдельный статус Тайваня, виня в том Америку, со страхом и неусыпным вниманием наблюдают за перевооружением Японии, осуждают японцев за то, что те недостаточно покаялись в злодеяниях военного времени, и они не забыли о территориях, которые Россия отхватила у них в период их исторической слабости. Японцы видят в Китае источник потенциальной угрозы своей безопасности и набирающего силу конкурента, намеренного оспаривать экономическое и политическое главенство Японии в регионе. А то, что Россия продолжает удерживать южные острова Курильской гряды, наполняет японцев такой злобой, что даже через 55 лет после завершения Второй мировой войны формальный российско-японский мирный договор по-прежнему ждет своего подписания. Кроме того, японцы все больше рассматривают свою зависимость от Соединенных Штатов не как желанный долговременный выбор, а скорее как временную стратегическую необходимость, продиктованную опасной нерешенностью проблемы Кореи, расчлененной в результате Второй мировой войны. Индонезийцы с тревогой следят за ростом китайского могущества, а индийцев возмущает высокомерное нежелание китайцев признать Индию равновеликой Китаю силой в Азии и пугает угроза неформального китайско-пакистанского альянса.

Не облегчают ситуацию имеющие глубокие корни национальные комплексы, обостряемые мучительными историческими воспоминаниями. Японцы достигли вершин имперского величия и скатились в бездну сокрушительного поражения в течение одного и того же столетия. Они остаются единственными жертвами применения атомного оружия. Им прекрасно известно, что они обделены природными ресурсами, и их все больше беспокоят социально-экономические последствия быстрого старения населения страны (по этому показателю Япония занимает второе место в мире). Китайцы с горькой обидой перебирают в памяти длительную историю национального унижения, которое им доставляли японцы, американцы, русские, британцы и французы, а также – в меньшей степени – немцы и итальянцы, внесшие свою лепту в подавление «боксерского» восстания. С отмиранием официальной коммунистической идеологии главной опорой политического единства Китая, вполне возможно, станет набирающий силу китайский национализм. На периферии региона индийцы, озабоченные усиливающимися межобщинными распрями у себя дома, с ревностью обнаруживают, что Китай значительно более привлекателен для прямых инвестиций иностранного капитала. А русских терзает мысль, как бы в более отдаленной перспективе им не пришлось уступить свои дальневосточные территории более могущественному и густонаселенному Китаю.

К этому бурлению страхов, антагонизмов и комплексов добавляется стратегическая уязвимость всех и каждого. Экономическое выживание любого из главных игроков на азиатской сцене целиком определяется беспрепятственным доступом морских торговых судов всего лишь к двум-трем крупным портам. Достаточно заблокировать несколькими магнитными минами подход к Шанхаю, Иокогаме или Бомбею (и еще к одному-двум портовым городам), чтобы буквально парализовать экономическую жизнедеятельность Японии, Китая или Индии. Экономика этих стран зависит почти исключительно от доставляемых морским путем грузов, в том числе от импортируемой нефти, без которой их существование абсолютно невозможно. Железнодорожные каналы торгового сообщения не только непригодны для островных государств вроде Японии или Индонезии, но и мало что значат для Китая и Индии. Жизненно важный, особо ценный морской путь представляет собой находящийся вблизи Сингапура Малаккский пролив, поскольку через этот узкий проход осуществляются торговый обмен дальневосточных стран с Европой и доставка ввозимой с Ближнего Востока нефти.

Неудивительно, что в Азии понемногу набирает обороты гонка военно-морских вооружений. Параллель с военно-морским соперничеством, наблюдавшимся в прошлом веке в Европе, почти напрашивается. Все главные протагонисты тихой сапой усиливают свои подводные флоты, обзаводятся надводными кораблями, оборудованными для размещения ударных вертолетов, изучают возможности приобретения авианосцев и стараются увеличить дальность действия авиации. Китай и Индия усердно создают могучие, способные патрулировать океанские просторы военно-морские силы и ведут энергичные переговоры с Россией о закупке одного из крупных авианосцев, строительство которых не успел завершить Советский Союз. Обе державы проводят модернизацию флотилий эскадренных миноносцев (в том числе приобретая у России современные модели) и наращивают мощь своего подводного флота, рассматривая его как основу контроля над морским пространством. В своих работах по вопросам стратегии китайские специалисты в области военно-морского планирования настаивают на расширении зоны патрулирования китайских военно-морских сил в юго-западном направлении, в то время как индийские эксперты все более упорно подчеркивают не только особую ответственность ВМС страны в Индийском океане, но и необходимость утвердить присутствие Индии к востоку от Малаккского пролива.

Не отстают от них и японцы. В 2001 году они оповестили о том, что Япония начинает регулярно направлять вооруженные патрульные корабли в Малаккский пролив для участия в защите японских танкеров и грузовых судов, подвергающихся нападениям местных пиратов. Имея современный флот великолепно оснащенных эсминцев, японцы, кроме того, задались целью увеличить дальность действия своих военно-морских сил благодаря так называемым десантным кораблям-докам (LPD), приспособленным для размещения ударных вертолетов, а возможно, и самолетов с неподвижным крылом. После завершения запланированного строительства дополнительных эсминцев водоизмещением 13 500 тонн Япония получит на вооружение корабли, превосходящие итальянский авианосец «Гарибальди», способный нести 16 реактивных истребителей «Харриер». Обладая дозаправляемыми в воздухе истребителями большой дальности (способные при условии дозаправки покрывать большие расстояния, они, по официальной малоправдоподобной версии, предназначены для «гуманитарных» целей) и современным подводным флотом, японские военно-морские силы, выглядя все еще скромно по сравнению с ВМС США, уже самые технически передовые и могучие в Азии.

Ответ на вопрос, что ждет Дальний Восток – война или мир, – в конечном счете зависит по большей части от того, как Китай и Япония будут взаимодействовать между собой и с Соединенными Штатами. Если Соединенным Штатам доведется вывести свои войска из этого региона, повторение сценария европейской истории XX столетия станет весьма вероятным. У Японии почти не останется иного выбора, кроме как незамедлительно рассекретить свою уже осуществляемую программу перевооружения и ускорить ее выполнение; Китай, скорее всего, ринется стремительно наращивать свои ядерные силы, прежде предназначенные лишь служить минимальным средством сдерживания; Тайваньский пролив станет ареной национального самоутверждения китайцев; Корея, скорее всего, переживет кровопролитие, в ходе которого наступит конец ее разделению, а воссоединившись, возможно, превратится в ядерную державу; и наконец, под прикрытием опасного ядерного зонта в китайско-индийско-пакистанском треугольнике могут возобновиться открытые боевые действия с применением обычных вооруженных сил. И вот тогда хватит одной-единственной спички, чтобы вызвать взрыв.

Однако в ближайшее десятилетие или около того наиболее вероятна модель, определяемая взаимодействием таких факторов, как возвышение Китая, откровенно рвущегося к статусу могущественной региональной державы, неуклонное наращивание Японией все более внушительной военной мощи в неясных пока целях и старания Америки держать под контролем оба вышеуказанных процесса. Такие усилия потребуют от нее скрупулезных стратегических расчетов и действительно тонкого понимания чаяний как китайской, так и японской стороны. Китай вступает в посткоммунистическую фазу своего развития все более националистически настроенной державой, а Японии (пока что занимающей второе место в мире по экономическому потенциалу) начинает досаждать степень зависимости ее безопасности от Америки, которая иногда позволяет себе произвол и может оказаться перегруженной обязательствами.

Китайский взгляд на мир и на роль в нем самого Китая стал заметно прагматичнее и свободнее от доктринальных предубеждений, в особенности после событий 11 сентября. Убедившись в очевидных намерениях России прекратить заигрывания с идеей российско-китайской коалиции, направленной против американского «мирового господства», китайцы явно озаботились опасностью очутиться в международной изоляции. Они отказались от своих неистовых разоблачений американской агрессивности и от громогласных обвинений в адрес Соединенных Штатов в том, что те замышляют войну против Китайской Народной Республики. Если еще в первой половине 2001 года подобные словоизлияния изобиловали в китайских средствах массовой информации[33], то к 2002 году черно-белая картина глобальной конфронтации между миролюбивыми государствами и поджигателями войны уступила место значительно более нюансированным интерпретациям. Весьма показателен в этом отношении здравый анализ ситуации в номере от 4 февраля 2002 г. издания «Цзефанцзюнь бао», официального органа Главного политического управления Народно-освободительной армии Китая (НОАК), где в заключение сказано следующее: «Фундаментальные характеристики состояния международной обстановки в настоящее время и на ближайшее будущее такие: всеобщий мир в сочетании с локальными войнами, всеобщее спокойствие в сочетании с очагами напряженности и всеобщая стабильность в сочетании с локальными беспорядками».

Далее китайские аналитики утверждали, что «проблематика международной безопасности все более диверсифицируется, сплетаются традиционные и нетрадиционные факторы безопасности, а ущерб, причиняемый такими неординарными вызовами безопасности, как терроризм и торговля наркотиками, приобретает более серьезные размеры». Проявляя подход, в значительной степени отмеченный доктринальными клише, печатный орган НОАК выступил с предостережением: несмотря на вышесказанное, отмечалось в газете, Соединенные Штаты все более склонны придавать союзам с их участием, прежде всего НАТО и оборонительному договору с Японией, наступательный характер, что не может не вызывать озабоченности у Китая. Нет нужды добавлять, что именно альянс между Японией и Америкой более всего тревожил пекинских стратегов.

То, что китайцы испытывают здоровое чувство почтения к потенциальному могуществу Японии, вполне понятно. То, что они намеренно преувеличивают ее мощь, тоже неудивительно, поскольку тем самым националистические настроения китайских масс направляются в надлежащее русло, избавляя от осложнений отношений Китая с Америкой. Китайцы отдают себе отчет в том, что непрерывный приток прямых иностранных инвестиций и передовых технологий в страну, а также экспорт продукции китайской промышленности на один из важнейших зарубежных рынков зависят от сохранения неантагонистических отношений с Соединенными Штатами. Тогда как приглушенное и тщательно контролируемое недружественное соперничество с Японией не только исторически естественно, но и политически целесообразно: оно позволяет укреплять национальную сплоченность, избегая непомерно высоких издержек в международных отношениях.

Поэтому масс-медиа неустанно твердят китайскому народу, что Япония уже снова превратилась в крупную военную державу, что ее военные возможности, и без того значительные, продолжают быстро возрастать, а более специализированные издания НОАК постоянно информируют о том же политическую элиту страны. Мощь Японии, как говорится, представляет все более серьезную угрозу безопасности Китая и региона в целом, особенно принимая во внимание наращивание ею оснащенности технологически передовыми средствами для ведения наступательных операций. Кроме того, воинственные заявления любого японского политика, как правило, широко освещаются в китайских СМИ, которые к тому же скрупулезно фиксируют каждый малейший признак тяготения Японии к отказу от ее формального конституционного обязательства исходить в военной политике исключительно из оборонительных потребностей в узком смысле слова.

Как заверяют китайские политические и военные издания, Япония помимо того, что обладает сверхсовременными военно-морскими и военно-воздушными силами и занимает второе место в мире по объему ассигнований на национальную оборону, наращивает внушительный арсенал баллистических ракет, который в качественном отношении уже превосходит подобные вооружения Франции и самого Китая и даже сопоставим с потенциалом Америки. Разработанная в конце 90-х годов японская ракета М-5 представляет собой, как утверждается, усовершенствованный вариант последней и самой мощной американской модели МБР – твердотопливной ракеты MX, а новейшая модель, формально предназначенная для космических исследований, ракета Н-2А, имеет дальность действия 5000 км, что обеспечивает Японии способность, используя обычную двухтонную боеголовку, поразить любую цель на территории Китая. При этом очевидный интерес Японии к сотрудничеству с Соединенными Штатами в создании оборонительной системы на базе управляемых ракет и приобретение ею сверхсовременных эсминцев ПВО «Иджис» воспринимаются как свидетельство ее намерения добиться стратегического превосходства над Китаем[34].

В более мрачных китайских прогнозах представляется так, будто Япония вот-вот превратится в мощную ядерную державу. В доказательство этого предположения приводятся следующие аргументы: Япония располагает когортой высококвалифицированных ученых, способных создать все необходимые компоненты ядерных зарядов и быстро («всего за одну неделю», по словам китайского репортера) собрать их; Япония с ее 44 атомными реакторами уже третий по величине в мире производитель атомной энергии; по объему перерабатываемого ядерного топлива (до 800 с лишним тонн) Япония удерживает третье место в мире, уступая только Америке (2100 тонн) и Франции (1200 тонн); предполагается, что этот объем значительно возрастет в ближайшее десятилетие, и к тому времени у Японии будет самый большой запас плутония в мире, хотя даже имеющегося сегодня количества вполне достаточно для изготовления тысяч ядерных боеголовок. В общем, Япония изображается как «де-факто ядерная держава, стоящая на пороге создания ядерного оружия»[35].

Принимая во внимание рост военного потенциала Японии, китайцы считают наиболее пугающими два сценария. По первому из них Япония вырывается из всех пут либо потому, что ей удается стать независимой от Америки, либо ввиду внезапного ухода США с Дальнего Востока. Опираясь на свою крепнущую военно-морскую мощь и ядерный потенциал, она встает на путь откровенно враждебной политики по отношению к Китаю и вступает в островной альянс с Тайванем. В представлении китайцев Тайвань в этом случае превратится в новый, образца XXI века эквивалент государства Маньчжоу-го, образованного в первые десятилетия XX века в китайской Маньчжурии под нажимом и протекторатом японских милитаристов. Вслед за этим может наступить и военное столкновение между Китаем и Японией.

Второй сценарий предусматривает, что существующие в сфере безопасности связи, соединяющие США с Японией, Южной Кореей и Тайванем, которые формально носят двусторонний характер, а в случае с Тайванем в основном неофициальные, будут открыто преобразованы Соединенными Штатами в союз антикитайской направленности. Политический статус Тайваня окажется таким же, как и в первом сценарии, даже если Соединенные Штаты, по-видимому, будут в меньшей степени, чем националистическая Япония, склонны поощрять формальное отделение Тайваня от Китая. В любом случае Китай попадет в геополитическое окружение, и тогда Индия, возможно, не устоит перед соблазном воспользоваться ситуацией и станет оказывать на него давление, требуя вернуть территории, насильственно от нее отторгнутые, по ее мнению, в ходе пограничного конфликта начала 1960-х годов.

То, что некоторые политически влиятельные круги Тайваня охотно приветствовали бы оба варианта развития событий, прозрачно дал понять тайваньский президент Чэнь Шуйбянь, призвавший в начале 2002 года разрабатывать противоракетные оборонительные комплексы совместными усилиями США, Японии и Тайваня. Тайваньские СМИ благосклонно освещали комментарии японских и тайваньских военных специалистов в поддержку «молчаливого союза» между Японией и Тайванем, призванного сдерживать Китай. Как заметил один тайваньский эксперт по вопросам обороны, «для Японии, имеющей дело с Тайванем как с молчаливым союзником, самым важным будет знать, что Тайвань – действительно союзник»[36].

Принимая во внимание описанные выше опасности, китайцы будут крайне придирчиво оценивать эволюцию американо-японских связей и их воздействие на традиционную конкуренцию между Китаем и Японией. Может обнаружиться, как это ни парадоксально, что по мере отхода Китая от коммунистической идеологии и прагматического признания им своей заинтересованности в относительно стабильных отношениях с Соединенными Штатами рост японской военной мощи вынудит китайцев больше ценить неизменную зависимость Японии от США. Тогда практическая значимость подлинно стабильного американо-китайско-японского сближения перевесит прежде свойственную китайцам тенденцию рассматривать мир в категориях дихотомического противостояния, порождаемых доктринальными убеждениями.

Есть признаки того, что такая перемена уже происходит. В последнее время некоторые китайские эксперты публично заявляют, что, проводя умелую, тонкую политику и бдительно следя за секретными аспектами американо-японских связей, Китай сумеет не просто избежать развития событий в русле вышеописанных мрачных сценариев, но и добиться большего. Подобный курс будет благоприятствовать формированию в японском обществе чувства принадлежности к общему азиатскому миру, препятствуя поощряемому Америкой долговременному отчуждению Японии от Азии. Ее отчуждение, как опасаются китайцы, может стать следствием неустанных стараний Америки, жаждущей превратить Японию из азиатской страны в тихоокеанский эквивалент Соединенного Королевства – страну со своим отдельным, островным, отличающим ее от государств континента самосознанием, которая может сделаться привилегированным партнером Америки в Тихоокеанском регионе, ключевой миссией которого будет оказание помощи Америке в сдерживании «китайской угрозы». Желая подтолкнуть Японию к тому, чтобы она, напротив, отождествляла свое будущее с Азией, один китайский специалист в области внешней политики прибегнул к следующему утверждению: «Для Китая самым идеальным результатом улучшения китайско-японских отношений будет благотворный, равносторонний и предполагающий активное взаимодействие прогресс в отношениях между Китаем, США и Японией»[37].

С этой целью Пекин все более упорно добивается улучшения отношений как с Соединенными Штатами, так и с Японией, несмотря на военизацию последней. Сдвиг в позиции Китая позволяет извлечь важный стратегический урок: плавное, тщательно дозированное укрепление роли Японии в сфере безопасности усиливает заинтересованность Китая в сохранении стабильного сотрудничества с Соединенными Штатами, в неизменности американо-японских связей и поддержании сбалансированности китайско-японо-американского треугольника.

Однако со стороны руководства США будет заблуждением считать, что настолько же ощутимое наращивание вооруженных сил Тайваня сходным образом даст положительный эффект. Постепенно обретающая могущество Япония, если только она не отдалится полностью от США, вряд ли употребит свои возрастающие военные способности на то, чтобы бросать прямой вызов жизненно важным интересам Китая. Иначе обстоит дело с Тайванем. Существует немалый риск, что сепаратистски настроенные политические силы Тайваня не устоят перед искушением воспользоваться любым существенным ростом военного потенциала как благоприятной возможностью провозгласить формальную независимость острова от Китая. В такой ситуации ни одно китайское правительство, даже самое авторитарное, не сможет остаться пассивным, особенно с учетом возросшего влияния национализма на сознание китайских масс. Ярость китайского народа в этом случае способна спровоцировать военное столкновение между Китаем и Америкой с дестабилизирующими последствиями для всего региона.

Помимо тайваньского вопроса китайское руководство во внешнеполитической сфере и впредь будет беспокоить главным образом то, насколько активный характер принимает наращивание Японией военной мощи, в какой мере этому сопутствует ее политическое самоутверждение и каковы международные амбиции этой страны, а также в какой степени союз с Америкой оказывает сдерживающее воздействие на военное усиление Японии. В связи с этим есть основания для осторожного оптимизма. Едва ли Соединенные Штаты или Япония ринутся менять стратегическую ориентацию. Периодические кампании в американских масс-медиа, в ходе которых Китай пытаются изобразить будущей сверхдержавой, грядущим соперником и источником главной угрозы для Америки, не привели к серьезному давлению со стороны Конгресса или общественности, с тем чтобы вынудить США занять более враждебную позицию по отношению к Китаю. Никто не призывает к срочному перевооружению Японии, как это было в отношении Западной Германии в 1950-е годы – в опасное десятилетие «холодной войны».

Сами японцы демонстрируют глубокое понимание озабоченности Китая и, скорее всего, будут продолжать держаться в тени, даже не прекращая неуклонно укреплять свои военные возможности. Их военные усилия, судя по всему, продиктованы не страстным стремлением японской нации обрести независимую военную мощь, а по большей части осмотрительностью и нежеланием оказаться полностью беззащитными в случае внезапного отказа США от своих обязательств. Япония скорее ставит перед собой задачи получить в конечном счете надежный запасной вариант, чем замышляет неожиданный разрыв союзнических отношений.

На самом деле то, что демократические ценности и ярко выраженная антимилитаристская этика глубоко укоренились в мышлении японцев, делает великую честь японскому народу и его политической элите. Ведущиеся сейчас в Японии дебаты о масштабах и геостратегических целях национальных военных программ, неизменная поддержка общественностью строгих конституционных запретов на использование японских вооруженных сил за рубежом – все это отражает рациональное и ответственное видение международной роли Японии. В общем, сегодняшняя Япония – конституционная демократия истинного образца – добропорядочный гражданин мира.

Конечно, в Японии раздаются голоса, ратующие за более уверенное поведение на международной арене, и особенно слышны они стали после событий 11 сентября. Но, за исключением крикливого меньшинства, почти не имеющего влияния, те, кто настаивает на более активной роли страны, делают упор в основном на обязанность Японии как второй по экономическому потенциалу державы мира взять на свои плечи соразмерную долю ответственности за обеспечение глобальной безопасности. В общем и целом такая позиция не подразумевает призывов к полной военной независимости и разрыву связей, соединяющих Японию с Соединенными Штатами. Усиливающаяся склонность к отказу от интернационалистского пацифизма, возможно, присутствует, но это не означает намерения встать на путь националистического милитаризма.

Типичными можно считать взгляды, высказанные после событий 11 сентября председателем постоянного комитета по внешней политике и обороне верхней палаты японского парламента. «Простое пацифистское представление о том, что военная мощь есть зло, сложилось в послевоенной Японии в результате страшного опыта, пережитого страной в годы Второй мировой войны, – отметил он. – Эта идея, получившая преувеличенное толкование, переросла в так называемый пацифизм отдельно взятой страны, и нам следует критически переосмыслить свои позиции в этом отношении». «Японии, как ответственному члену международного сообщества, – продолжал японский политик, – следует обрести способность играть свою роль в противодействии новым угрозам, возникшим в эпоху после окончания «холодной войны». Далее, мы должны создать систему, которая защитит наши жизни, собственность и землю от традиционных угроз (таких как вооруженное нападение со стороны других стран)… И наконец, нам надо внести поправки в законодательство, чтобы обеспечить успешную деятельность альянса между Японией и США, необходимого для сохранения общего военного равновесия в Восточной Азии»[38].

Это и многие другие подобные заявления отражают крепнущие в обществе настроения в поддержку более напористой политической позиции Японии на мировой арене. Япония явно отходит от пассивной пацифистской точки зрения, тяготея к более активной вовлеченности в международную жизнь, включая не только операции по поддержанию мира, но и прямое военное участие в принуждении к миру (как в Ираке). Однако такая ориентация далека, как небо от земли, от независимой, националистической, милитаристской внешней политики, у которой есть шансы стать реальной только вследствие принципиального и угрожающего изменения военно-политической обстановки вокруг Японии.

В отличие от европейских стран накануне 1914 года, ни Китай, ни Япония не впадают в националистические разглагольствования о своем великодержавном будущем. В отличие от советского руководства, регулярно похвалявшегося, что Россия вот-вот выроет могилу Соединенным Штатам, китайцы склонны подчеркивать (и совершенно справедливо) свою относительную отсталость и то, как много времени понадобится на ее преодоление[39].

Японцы, пережив в 1980-х годах недолгое суетливое упоение, вызванное по большей части опасениями Америки, испугавшейся, что Япония вот-вот станет «следующей сверхдержавой», настолько же скромны в оценке своих долгосрочных перспектив. Они прекрасно отдают себе отчет не только в уязвимости собственной страны в случае глобальных беспорядков, но и в том, какие помехи ее благоденствию создают затянувшаяся экономическая депрессия и старение населения Японии.

Еще одно обстоятельство крайне важно: китайцы лучше кого бы то ни было знают, что уних нет и в ближайшее время не появится достаточных сил, чтобы позволить себе серьезные военные провокации. Любой военный сценарий, способный перерасти в столкновение с Соединенными Штатами, для Китая будет означать катастрофу. При желании Соединенные Штаты способны установить блокаду вокруг Китая, полностью парализовав тем самым его внешнюю торговлю и поставки нефти в страну[40]. Но даже если этого не произойдет, серьезный конфликт в регионе, как уже отмечалось, чреват воплощением в жизнь еще одного кошмара китайских стратегов – появления сверхсовременного военного потенциала у Японии, рвущейся к новой политической роли и не связанной опекой США.

Гораздо более верным курсом для Китая будет экономно расходовать свои силы, создавать условия для дальнейшего экономического роста, терпеливо работать над укреплением экономической зависимости Тайваня от материка и осторожно культивировать рост особого азиатского политического самосознания, заботливо развивая экономическое сообщество азиатских стран, в которое со временем удалось бы заманить и Японию. Политический интерес Китая к формированию такого отдельного, не связанного с Америкой сообщества явно растет. Там-то, ожидают китайцы, их политический голос будет звучать громче всех – и Америке придется прислушаться к нему.

Китайцы прекрасно знают не только то, что для осуществления всех этих замыслов нужен мир на Дальнем Востоке. Они также понимают, что в обстановке согласия у Китая есть шанс стать в буквальном смысле всемирной фабрикой – главным центром производственных инвестиций и экспорта готовой промышленной продукции. По его вине уже разоряются некоторые традиционные секторы промышленности высокоразвитых стран, включая Америку, и даже экономически быстро развивающихся конкурентов Китая, наподобие Индии. Кроме того, китайские фирмы начинают скупать обанкротившиеся японские компании в Юго-Восточной Азии. Китайцы чувствуют, что приблизительно через два десятка лет благодаря совокупному эффекту этих тенденций Китай может превратиться в доминирующую торговую державу и политического лидера Азии.

В любом случае период безусловно осмотрительного поведения Китая во внешних делах продлится не менее чем до 2008 года. Олимпийские игры 2008 года, которые предстоит принимать у себя Пекину, слишком значимы для самоутверждения Китая и слишком важны с точки зрения его социально-экономического преуспевания, чтобы он мог допустить их срыв в результате спровоцированного им самим международного кризиса. Это в равной степени касается Тайваньского пролива и Северной Кореи.

Кроме того, китайская элита ощущает, что внутри страны возрастает политическая и социальная напряженность, создающая потенциальную угрозу стабильности системы в целом. Среди многочисленных обстоятельств, способных привести к политическим и социальным беспорядкам, особое место занимают два фактора: возросшая доступность Интернета для молодого поколения и все более очевидные признаки социального неравенства. Первый фактор подрывает давнюю монополию Коммунистической партии на информацию. Около 35 миллионов китайцев пользуются Интернетом, и, как показывают исследования, это по большей части молодые, относительно состоятельные, образованные и, следовательно, полные социальных и политических стремлений мужчины. Склонные доверять «всемирной паутине» как основному источнику информации, они предпочитают искать нужные им сведения не в отечественных базах данных. Любопытно следующее сравнение: в то время как только 4 % японских пользователей Интернета посещали неяпонские сайты, в Китае число пользователей, посещающих некитайские сайты, составило 40 %[41].

Второй фактор – растущее социальное неравенство – по-видимому, будет вызывать все более трудноразрешимые дилеммы с точки зрения формально эгалитарной доктрины режима. Даже официальный печатный орган Коммунистической партии открыто признал, что «разрыв между богатыми и бедными начал и продолжает увеличиваться, а дисбалансы в распределении будут становиться все очевиднее… Противоречия и конфликты приобретают все более антагонистический характер»[42]. В других китайских исследованиях отмечается, что социальное неравенство уже достигло «опасного уровня»[43].

В общем, в ближайшее десятилетие, а может, и дольше Китай вряд ли окажется готовым бросить серьезный политический вызов существующей на международной сцене иерархии. Благодаря этому у Америки остается время, чтобы не дать Восточной Азии повторить катастрофический европейский опыт 1914 года и последующих лет, а повести ее в том направлении, где азиатским странам предстоит по-своему воспроизвести успех, выпавший на долю Европы после 1950 года.

В распоряжении Соединенных Штатов есть приблизительно десять лет, чтобы преобразовать складывающееся между ними, Японией и Китаем неформальное политическое равновесие в более структурированные отношения в сфере безопасности, способные выдержать всевозможные трения и соперничество, свойственные уже восставшей от политического сна, но институционально неразвитой Восточной Азии. Однако необходимые структуры и партнерские договоренности не появятся сами собой. Только Соединенным Штатам по плечу дать импульс их появлению и побудить присоединиться к ним другие страны, включая динамично развивающуюся Южную Корею.

Возможно, это выглядит парадоксальным, но для того, чтобы такое трехстороннее равновесие было устойчивым, Японии следует расширить свои политические обязательства. Постепенно Японии придется взять на себя полномасштабную ответственность в сфере международной безопасности, а это подразумевает более обширный спектр военных возможностей. Японский пацифизм не должен принимать форму бесконечного одностороннего отречения от истинных атрибутов региональной державы. В долгосрочной перспективе для сохранения мира на Дальнем Востоке нужна такая Япония, которая, не угрожая Китаю, при этом не будет чувствовать себя ни уязвимой перед китайской мощью, ни униженной своей зависимостью от Америки. Если Япония будет полноценным в военном отношении партнером Америки в Тихоокеанском регионе, а не американским протекторатом в плане безопасности, это повысит заинтересованность Китая в мирной Восточной Азии и при этом уменьшит его шансы, используя паназиатские настроения, направить японский национализм в антиамериканское русло.

Соответственно, Соединенным Штатам следует поощрять осторожное, но непрерывное укрепление японского военного потенциала, которое должно координироваться в том, что касается использования высоких технологий, с оборонными ведомствами США, и осуществляться с упором на военно-воздушные и военно-морские силы, а не на создание крупной сухопутной армии, предназначенной для действий на материке. Необходимо также убедить Японию развивать элитные ударные силы, приспособленные для проведения специальных операций, и участвовать с их помощью в непосредственных акциях за пределами страны в целях содействия миру на планете. Деятельность в интересах всеобщего мира должна считаться совместимой с конституционными полномочиями Японии, ограничивающими ее военную роль самообороной.

Помимо активизации эпизодического, вполне скромного и по большей части неформального трехстороннего диалога между США, Японией и Китаем в сфере безопасности этим трем странам следует организовать официальный процесс регулярных трехсторонних консультаций по военным вопросам. Если каждая сторона получит возможность свободно делиться своими опасениями и расспрашивать остальных об их стратегических замыслах, то такие обсуждения положат начало зарождению хотя бы крупиц взаимного доверия. В соответствующее время рамки процесса можно будет раздвинуть, вовлекая в него другие азиатские государства и затрагивая более обширный круг вопросов региональной безопасности.

Например, вопросы безопасности на Корейском полуострове могут стать поводом для включения в круг участников консультаций военных из Южной и Северной Кореи. Постепенно и другие азиатские страны получили бы возможность присоединиться к расширяющемуся и получившему более официальный статус диалогу. Проблему ядерного вызова, так дерзко брошенного Северной Кореей, можно разрешить мирным путем только на основе многостороннего сотрудничества, в котором предстоит принять участие всем примыкающим к обеим Кореям государствам. А если не заниматься поисками такого ответа в духе регионального сотрудничества, то остается два почти одинаково непривлекательных варианта развития событий: закрывая глаза на претензии Северной Кореи, США усилят намерения японцев полагаться на собственные силы в области безопасности, а в случае единоличной военной реакции со стороны Америки, которая уже последовала бы, не будь США заняты Ираком, весь регион может оказаться втянутым в военные действия.

Не стоит недооценивать такой осложняющий положение фактор, как поднимающий голову корейский национализм, десятилетиями сдерживавшийся расчленением Кореи между двумя конкурировавшими блоками. В Южной Корее национализм естественным образом нашел свое выражение в проамериканской ориентации, не утратив при этом резких антияпонских акцентов. Но с окончанием «холодной войны» и появлением нового поколения корейцев, воспринимающего войну 1950 года между Севером и Югом как событие далекого прошлого, стало формироваться более ярко выраженное сознание отдельной корейской общности. В глазах многих Америка выглядит не столько защитницей, сколько державой, заинтересованной в сохранении раздела страны. Хотя пока эти настроения не характерны для большинства населения, само их наличие свидетельствует, что военное присутствие США в Южной Корее все в большей степени под вопросом.

При этом ядерный вызов со стороны Северной Кореи стал лакмусовой бумагой для проверки возможной эффективности регионального сотрудничества в Северо-Восточной Азии. Если Соединенные Штаты не сумеют добиться реального прогресса в таком сотрудничестве, региону не избежать постепенного роста напряженности, не говоря уже о дальнейшем распространении ядерного оружия. Очевидно, что на карту поставлено многое. Неспособность справиться с этой проблемой может нанести непоправимый ущерб позициям Америки в Северо-Восточной Азии, в то время как, обеспечив единый подход Китая, Японии и России к сложившейся ситуации, США создадут прецедент для более масштабного сотрудничества в области безопасности и на более обширных евразийских пространствах.

При расширении регионального сотрудничества в Северо-Восточной Азии существующая Организация по безопасности и сотрудничеству в Европе (ОБСЕ) может быть преобразована в структуру, охватывающую всю Евразию. Несмотря на ограниченность своих полномочий, ОБСЕ в ее нынешнем виде сыграла полезную роль в наблюдении за осуществлением ряда миротворческих инициатив, предпринятых ввиду этнических конфликтов, вспыхнувших в Европе после окончания «холодной войны». Расширение географических рамок этой организации приведет к появлению общеевразийского форума по вопросам безопасности, в задачу которого входило бы отражение таких новых вызовов, как транснациональный терроризм и распространение оружия массового поражения.

В гораздо более отдаленном будущем этот процесс может привести к становлению трансконтинентальной евразийской системы безопасности. С расширением НАТО, особенно если к ней в какой-то форме будет приобщена Россия, могут сложиться условия для создания трансъевразийской структуры коллективной безопасности, охватывающей также Китай и Японию. Хотя подобному форуму будет недоставать сплоченности НАТО, он может превратиться в центральный институт по обеспечению мира в Евразии. Круг его ведущих участников, расширяясь, может постепенно включить и другие государства, например Индию. Имеющие стабилизирующий эффект долговременные союзы Америки с Японией и Южной Кореей еще долгое время будут оставаться необходимыми, но это реальность, которую все больше признают как Китай, так и Россия.

Между тем в интересах предстоящего начинания стоит также придать ежегодным саммитам «большой восьмерки» характер политико-экономического консультативного процесса, что будет более точно соответствовать новым мировым реалиям. Первоначально встречи в верхах «большой семерки» задумывались для того, чтобы предоставить возможность консультироваться между собой руководителям ведущих и экономически самых мощных демократических государств. Включение России (и, следовательно, переход к «большой восьмерке») мотивировалось политическим стремлением дать переживающей трудные времена постсоветской России – хотя она и не подлинная демократия, и не одна из главных экономических держав – ощущение достойного статуса и причастности. Принимая во внимание этот прецедент, бессмысленно продолжать отстранять от участия в этих встречах Китай и Индию, с включением которых образовавшаяся «большая десятка» превратится в значимый механизм экономических и политических консультаций в масштабах Евразии.

При таком поэтапном расширении сотрудничества, опирающегося на крепнущий институциональный фундамент, вполне возможно, улучшатся перспективы конструктивного урегулирования как тайваньского, так и корейского вопросов. Только действительно распростившийся с коммунистическим прошлым Китай (если не формально, то хотя бы де-факто порвавший со своими прежними доктринами) способен сделать воссоединение привлекательной идеей для Тайваня. Но благодаря быстрому развитию экономических связей между островом и материком, внутренним переменам в Китае и его постепенному вовлечению в широкую трансконтинентальную систему безопасности вероятность воссоединения в каком-либо варианте на основе некой новой формулы будет расти. Точно так же Корея сможет объединиться лишь тогда, когда ее воссоединение сочтет выгодным для себя Китай и когда он перестанет видеть в Соединенных Штатах и Японии источники потенциальной угрозы.

Таким образом, Соединенным Штатам следует реализовывать на Дальнем Востоке описанную повестку дня, что требует последовательности и долговременной стратегической ответственности. Но неуклонная интеграция Дальнего Востока в более широкие евразийские структуры безопасности со временем улучшит шансы на эффективное устранение как привычных, так и новых угроз, подстерегающих Восточную Азию.

Реванш Евразии?

Этот обнадеживающий сценарий исходит из того, что трансатлантическая и транстихоокеанская стратегии Америки будут и впредь строиться на основе здравого подхода как к стилистике, так и к сущности глобального лидерства Америки. Если ситуация изменится, то не исключена опасность того, что Америка столкнется с широким недовольством стран континента ее мировым первенством и в итоге утратит свое стратегическое верховенство в Евразии.

За последние 60 лет Америка играла настолько значительную роль на международной сцене, что в настоящее время как европейские, так и азиатские государства едва ли могут задумывать какие-либо международные договоренности, не подразумевающие каким-либо образом политическое участие Америки. Для Европы это положение дел было освящено Организацией Североатлантического договора и в ближайшие годы, по-видимому, дополнительно закрепится установлением связи между ответственностью НАТО и неспешно создаваемыми военными возможностями Евросоюза. На Дальнем Востоке военные связи, соединяющие Америку с Японией, Южной Кореей и неофициально с Тайванем, сделали безопасность этих трех государств неотделимой от безопасности Америки. Даже сам Китай, десятилетиями критиковавший военное присутствие Америки в Азии, в последние годы сменил позицию, признав, что (по выражению ответственного чиновника КНР) «цели политики Китая и Соединенных Штатов, относящиеся к поддержанию стабильности в Азии, в основном совпадают»[44].

Эта роль может измениться, если Европа и Азия попадут под власть популистского антиамериканского движения, которое именует себя панъевропеизмом на Западе и паназиатским течением – на Востоке. У каждого из этих движений есть предшественники, впрочем, ни то, ни другое по сию пору не преуспело в битве за сердца и умы большинства европейцев или жителей Азии. Оба – зарождающиеся формы надгосударственного регионализма. В Европе панъевропейское движение громко заявило о себе после ужасных бедствий Первой мировой войны, но оказалось бессильно преодолеть националистический сепаратизм европейских народов. В годы Второй мировой войны Гитлер, особенно в ходе нападения на Советский Союз, пытался заручиться поддержкой профашистски настроенных французов, бельгийцев, голландцев и норвежцев, апеллируя к защите «общей Европы» от большевистских орд. Его старания увенчались лишь минимальным успехом. На Дальнем Востоке японские милитаристы вынашивали идею «великой восточноазиатской сферы общего процветания» и, эксплуатируя паназиатские лозунги, пробовали взывать к антиколониальным чувствам китайцев, тайцев, яванцев, бирманцев и индийцев. Но и здесь эти потуги оказались напрасными, пусть даже и внесли свою незначительную лепту во взлет антиколониальных настроений.

Нельзя полностью отметать вероятность, какой бы она ни была в данный момент незначительной, антиамериканской реакции, рядящейся в европейские и азиатские одежды. Она может стать реальностью, если панъевропейское и паназиатское движения соберут под свои знамена всех, кто видит в Америке общую угрозу. В этом случае антиамериканизм будет осознанно выражать себя в форме регионального национализма, а объединяющей платформой послужат старания сократить американское присутствие или даже полностью вытеснить Америку с западной и восточной окраин Евразии.

В Европе образцовым воплощением панъевропеизма, черпающего политическое вдохновение в недовольстве американской гегемонией в целом и ее последствиями на Ближнем Востоке в частности, может стать франко-германский альянс – своего рода возрожденная империя Карла Великого. Раздражение, досада, недовольство, вызываемые политическим, стратегическим и культурным главенством Америки, сольются тогда в едином русле борьбы за дело самостоятельной пан-Европы. Первое представление о характере настолько экстремального курса дают вопли протеста, которыми европейцы встретили предпринятую Соединенными Штатами в 2003 году войну против Ирака[45].

На Дальнем Востоке, где идеология сдает свои позиции и набирает силу национализм, заново начинает определять свое место Китай, на этот раз не в качестве «революционной державы», а как предполагаемый лидер Азии. Он уже главный торговый партнер большинства государств Юго-Восточной Азии, и его экономическое и политическое присутствие становится все более ощутимым в прежде подконтрольной России Центральной Азии. Китайские официальные лица говорят о растущей роли Азии и связывают будущее этой части мира с будущим Китая. Избранный в марте 2003 года новый председатель КНР Ху Цзинтао, пребывая в мае 2002 года с визитом в Малайзии (в качестве вице-председателя), заявил, что «Азия не может достичь процветания без Китая». «История уже доказала и будет доказывать и впредь, что Китай – активная движущая сила развития азиатских стран», – отметил китайский лидер. Упоминания о миссии Китая в Азии, подчеркивающие его особую роль, все чаще присутствуют и во внешнеполитических декларациях китайского руководства.

Азиатская политическая ориентация уже заметно проявляется в растущей институциализации собственно азиатского регионального сотрудничества. Китай, Япония и Южная Корея ежегодно проводят сепаратные трехсторонние встречи на высшем уровне; существует тенденция формирования азиатского экономического блока; обсуждаются перспективы сотрудничества в области безопасности на азиатской региональной основе. Некоторые азиатские лидеры не делают секрета из того, что все это направлено на высвобождение из-под верховенства Соединенных Штатов. Китайцы вполне открыто выражают свой замысел. «…Создание организации по сотрудничеству в Восточноазиатском регионе стало одной из долгосрочных стратегических целей Китая… Китай уже понял, что интеграция региона означает не только социальную и экономическую интеграцию, но и политическую, а также интеграцию в области безопасности. При этом он понял и другое: чтобы завоевать доверие стран, находящихся на периферии региона, и играть ту роль, которую должна выполнять в регионе крупная держава, необходимо во всех отношениях смешаться и слиться с обществом, преобладающим в регионе, определить вместе с другими странами единый план игры и следовать ему»[46].

Все это не осталось незамеченным японскими наблюдателями, некоторые из которых многозначительно объясняют китайские действия намерением создать «экономическую сферу великого Китая». «Существует опасность возникновения в Азии зоны великого Китая, – предостерегают японские комментаторы, – а это, в свою очередь, может привести к политике регионализма, исключающей присутствие внешних держав»[47]. Кроме того, из обсуждения внешнеполитических проблем в японском обществе очевидно, что японцев все больше беспокоит, как бы действующие на Дальнем Востоке договоренности в области безопасности не были поколеблены и Япония не оказалась перед необходимостью принципиального выбора. Как уже отмечалось, наиболее вероятной реакцией Японии на серьезную дестабилизирующую встряску метастабильной системы отношений в Восточной Азии – например на неспособность Америки успешно и не выходя из контекста регионального подхода справиться с вызовом, брошенным Северной Кореей, – будет резкий и ни с кем не согласованный поворот к ремилитаризации. А это уже склонит Китай открыто выступить во главе континентально-азиатского движения, направленного на вытеснение из региона внешних сил.

Переменчивый характер японского и корейского национализма вносит опасный элемент неопределенности. Обе страны были сперва усмирены, а затем возвышены – и все это произошло в результате сложившейся после Второй мировой войны зависимости от Америки. Зависимость этих стран от США получила свое рациональное обоснование, поскольку признана исторической, а также стратегической необходимостью. Но стоит этому признанию уступить место недовольству, и радикальный национализм в обеих странах может приобрести антиамериканскую направленность, стимулируя подъем регионального азиатского самосознания, которое будет выражать себя через стремление к независимости от американской гегемонии. Потенциал для подобного развития событий есть в обеих странах, и некий неожиданный, но травмирующий сдвиг может запустить эти процессы[48].

Возникновение антиамериканских панъевропейских и паназиатских тенденций, особенно если США будут разжигать страсти, осуществляя политику единоличных решений, помешает формированию требуемой структуры глобальной безопасности. Даже если эти движения не приобретут доминирующего влияния, они могут повернуть вспять процесс глобального строительства, поступательно развивавшийся в последние несколько десятилетий. А возобладав, они могут вытеснить Америку из Евразии. Понимание этой опасности должно побудить США приложить еще больше усилий к углублению и расширению стратегических связей Америки с жизненно важными западными и восточными регионами Евразии.

Часть II

Американская гегемония и всеобщее благо

Роль Америки в мире определяется двумя главными реалиями современности: беспрецедентным масштабом американской глобальной мощи и беспрецедентной глобальной взаимозависимостью. Первая отражает фактор монополярности в развитии международных отношений под американской гегемонией – неважно, провозглашается ли это громогласно или осуществляется неявно, но такова мировая реальность. Вторая подтверждает ощущение того, что всеобщий, хотя, возможно, и не всегда благотворный процесс глобализации постепенно лишает вполне определенные государства их священного суверенитета. Сочетание этих двух факторов приводит к далеко идущим изменениям в сфере международных отношений, ведет не только к отмиранию традиционной дипломатии, но и, что более важно, к созданию неформальной всемирной общности.

Эти изменения уже не символически, а фактически подтверждаются появлением первой общемировой столицы. Эта столица, однако, не Нью-Йорк, где периодически заседает Генеральная Ассамблея всех государств. Нью-Йорк мог бы стать такой столицей, если бы новый мировой порядок установился на основе всеобъемлющего сотрудничества суверенных государств, опирающегося на правовую фикцию равенства суверенитетов. Но такого мирового порядка не сложилось, и само это понятие стало неким анахронизмом на фоне транснациональной глобализации и исторически уникального масштаба той мощи, которой обладает Америка.

И все же мировая столица появилась, но не между Гудзоном и Ист-Ривер, а на берегах реки Потомак в Вашингтоне – первая глобальная политическая столица в мировой истории. Ни Рим, ни древний Пекин, которые были столицами региональных империй, ни даже викторианский Лондон (ну разве что в банковской сфере) не приблизились к такой концентрации глобальной мощи и возможностям принятия решений, какие сейчас сосредоточены в нескольких кварталах центральной части Вашингтона. Решения, принимаемые внутри отчасти перекрывающих друг друга, но очень четко очерченных треугольников, распространяют американскую мощь на весь мир и весьма серьезно влияют на то, как идет процесс глобализации. Линия, прочерченная от Белого дома до монументального здания Капитолия, затем к напоминающему крепость Пентагону и обратно к Белому дому, образует периметр треугольника власти. Другая линия – от Белого дома к расположенному в нескольких кварталах от него Всемирному банку, затем к Государственному департаменту и обратно к Белому дому (на этой территории находятся также Международный валютный фонд и Организация американских государств) – очерчивает треугольник глобального влияния. В совокупности эти два треугольника свидетельствуют о том, до какой степени «общемировые дела» в их традиционном понимании стали для Вашингтона внутренними делами, происходящими в пределах его окружной дороги.

Сегодня самое выдающееся событие в области внешней политики большинства государств – визит главы этого государства в Вашингтон. Такие визиты подробнейшим образом освещаются национальной прессой этих стран как исторические события, о каждом шаге путешествующего главы государства сообщается в мельчайших подробностях. Иностранный посол считает высшим достижением своей карьеры, если ему удается организовать получасовую встречу своего лидера с президентом США. Многим приходится довольствоваться пятиминутной встречей в Овальном кабинете и фотографией на память, о которой сообщается в национальной прессе (без указания продолжительности) как об историческом событии[49]. Поскольку мировую столицу сейчас посещает в среднем один иностранный глава государства в неделю, большинство визитов вообще игнорируются общенациональной и даже местной вашингтонской прессой.

Один весьма солидный итальянец, друг Америки, ухватил суть этого явления. Он приводит воспоминания стареющего римского императора из замечательного романа «Воспоминания Адриана» франко-бельгийской писательницы Маргерит Юрсенар о его путешествии в юности в Грецию: «Среди заполненной науками жизни в Афинах, где находилось место и для удовольствий, я тосковал не о самом Риме, а о царящей там атмосфере, в которой постоянно куются дела мирового масштаба, где слышен шум приводных ремней и колес машины государственной власти… По сравнению с этим миром решительных действий милая сердцу греческая провинция казалась мне дремлющей в легкой дымке отживших идей, а политическая пассивность эллинов представлялась малопочтенной формой протеста».

Итальянский наблюдатель добавляет: «Эти слова посетители Вашингтона вспоминали регулярно, как и автор данной статьи, европеец из Рима»[50].

Отметить это наблюдение – вовсе не значит упиваться всесилием американской власти. Однако необходимо признать главенствующую роль США на международной сцене и сосредоточение в Вашингтоне глобальных институтов, отражающих историческую связь между глобальной мощью США и глобальной взаимозависимостью в век мгновенной связи. Традиционная дипломатия, осуществлявшаяся «чрезвычайными и полномочными послами» в соответствии с подробнейшими инструкциями своих министров иностранных дел (часто полагавшихся на элегантных аристократов, владевших иностранными языками), уступила место глобальному интерактивному процессу, центр которого находится в Вашингтоне.

Прямые телефонные переговоры глав государств и министров иностранных дел при синхронном переводе стали повседневным явлением. Все чаще проводятся консультации по принципу телемоста. Прямой официальный диалог с широким кругом американских и международных учреждений, расположенных в мировой столице, стал привычным делом для старшего звена иностранных правительственных чиновников всего мира.

Новая реальность отражается также в расширении и укреплении личных связей иностранных политических деятелей и бизнесменов с Америкой. Многие из них учились в американских университетах. Обучение в ведущем американском университете в последнее время стало воистину социально необходимым для элиты даже в странах с давними интеллектуальными традициями и чувством национальной гордости, таких как Франция. Пройдет некоторое время, и эта практика расширится на такие до недавнего времени изолированные общества, как Россия и Китай. Это явление еще более распространено в среде международной деловой элиты и руководства расположенных в США глобальных финансовых институтов. Мероприятия наиболее влиятельных организаций, таких как Трехсторонняя комиссия (собрание элит неправительственных организаций Северной Америки, Восточной Азии и Европы), все чаще напоминают встречи выпускников колледжей.

Сопутствующий, но более распространенный феномен – появление особой глобальной элиты, с глобалистскими взглядами и транснациональной лояльностью. Представители этой элиты свободно говорят по-английски (обычно в американском варианте) и пользуются этим языком для ведения дел; для этой новой глобальной элиты характерны высокая мобильность и космополитический образ жизни; ее основная привязанность – место работы: обычно это какой-либо транснациональный бизнес или финансовая корпорация. Типично, что высокие должности в таких корпорациях занимают уроженцы других стран; около 20 % крупнейших европейских компаний возглавляют лица, которых раньше сочли бы иностранцами. Ежегодные встречи Всемирного экономического форума по сути стали партийными съездами новой глобальной элиты: ведущие политики, финансовые магнаты, крупные коммерсанты, владельцы СМИ, известные ученые и даже рок-звезды. Эта элита все более явно демонстрирует наличие своих собственных интересов, дух товарищества и самоидентификацию[51].

Она знаменует собой появление глобальной заинтересованности в сохранении стабильности, процветания и в конечном счете демократии. В фокусе ее внимания находится Америка. Тем самым признается, что даже всемирной общности требуется центр сосредоточения идей и интересов, фокусная точка кристаллизации каких-то форм консенсуса, источник последовательно направленных инициатив. Даже если формально все это не дает Вашингтону особого статуса мировой столицы, сосредоточение внимания на Америке – признание двоякой реальности нашего времени: мощи одной страны и транснациональной глобализации.

Однако эта беспрецедентная комбинация включает два критически важных фактора, а скорее даже противоречия: во-первых, между динамикой процесса глобализации и заинтересованностью США в сохранении собственного суверенитета и, во-вторых, между демократическими традициями Америки и обязанностями власти. Америка провозглашает благоприятные и отвечающие интересам всего мирового сообщества следствия глобализации, но сама соблюдает эти правила главным образом тогда, когда это ей выгодно. Она редко признает, что глобализация расширяет и укрепляет ее собственные национальные преимущества, даже несмотря на то, что эта глобализация порождает бурлящее и потенциально опасное недовольство в мире. Кроме того, американская глобальная мощь противоречит американской демократии, как внутренней, так и экспортированной. Внутренняя американская демократия затрудняет применение государственной мощи на международной арене, и наоборот, глобальная мощь Америки может создать угрозу демократии в США. Вдобавок Америка, считая себя историческим поборником демократии, подсознательно экспортирует демократические ценности по каналам глобализации. Но это порождает в мире ожидания, плохо согласующиеся с иерархическими требованиями гегемонистской державы. В результате действия этой двойственной диалектики Америке по-прежнему необходимо определить собственную роль в мире, причем такую, которая будет выходить за пределы противоречивых факторов глобализации, – демократии и доминирующей державы.

В недавнем прошлом роль Америки было легко определить в политически четких и приемлемых категориях. Эта страна вышла из разрухи Второй мировой войны экономически более могущественной, чем в начале войны. Но она еще не была мировой доминирующей державой. В военной и в еще более важной политической сфере у США был грозный противник: победоносный, могущественный в военном отношении и идеологически агрессивный Советский Союз.

Ввиду этого отношения с Советским Союзом стали определяющим фактором американской внешней политики. Первоначально это не было так очевидно для американской внешнеполитической элиты, несколько лет сохранявшей иллюзии о послевоенном сотрудничестве победителей. Кроме того, упадок Британской империи некоторое время маскировался воспоминаниями о победоносной «Большой тройке», собиравшейся в Тегеране и Ялте и обсуждавшей результаты победы в Потсдаме после поражения Германии. Однако вскоре стало ясно, что ключевой вопрос – будут ли отношения Америки с Россией определяться духом партнерства или станут откровенно враждебными.

К 1950 году вопрос уже состоял в том, приведет ли конфликт с Советским Союзом к открытой войне. В итоге в последующие четыре десятилетия у глобальных обязательств Америки была четкая цель: не допустить военной экспансии Советского Союза и нанести ему поражение в идеологическом плане. Это была глобальная по масштабности задач, но региональная по форме политика, с главным акцентом на Атлантическом альянсе, предназначенном для сдерживания коммунистической империи.

Эта всеобъемлющая и вполне реалистическая стратегия включала в себя политические и военные аспекты. Она делала упор на политическое единство демократий и военное сдерживание противника. Ее ключевым моментом была свобода (на определенном этапе даже «освобождение»), а требования соблюдения прав человека стали в итоге мощным инструментом подрыва коммунистического соперника изнутри. Она сочетала американское лидерство с признанием важной роли союзников. В конфликтном мире государств-наций эта стратегия способствовала развитию политической взаимозависимости, признанию новых реалий конкурирующих транснациональных идеологий и возрастанию взаимоактивности глобальной экономики. Но самое главное – она победила.

С 1990 года, всего лишь за одно десятилетие, Соединенные Штаты указали на три главные проблемы, определяющие принципы их взаимодействия с миром. При президенте Джордже Буше-старшем они формулировались тремя словами: новый мировой порядок. В некотором смысле эта концепция напоминала бытовавшие после 1945 года иллюзии о том, что коалиция времен Второй мировой войны сохранится и станет основой более спокойного и проникнутого духом сотрудничества мира под эгидой только что созданной Организации Объединенных Наций. Новый мировой порядок 1990-х годов тоже был основан на ложных посылах: победа Америки в «холодной войне» будет знаменовать появление новой мировой системы, основанной на легитимной и распространяющейся от одного субъекта к другому демократии. Заявление Буша по этому поводу – в том виде, как это было сказано при его обращении к Конгрессу 6 марта 1991 г., – звучало почти лирически: «Сейчас перед нашим взором появляется новый мир. Мир, в котором есть реальная перспектива нового мирового порядка… Мир, в котором Объединенные Нации, выйдя из тупика «холодной войны», смогут реализовать исторические устремления своих основателей. Мир, в котором свобода и уважение прав человека утвердятся в каждой стране».

Президент Билл Клинтон, несмотря на то, что разделял эту оптимистическую оценку, подчеркивал приоритет экономико-технологической революции в определении облика мира с меньшим количеством и более прозрачных границ, с большей экономической взаимозависимостью и меньшей опорой на политическую мощь. Для него вопрос был не столько в новом мировом порядке, сколько (вероятно) в плодотворной динамике и глобализации. «Это основная реальность нашего времени», – отметил Клинтон в послании Конгрессу 27 января 2000 г. В новом явлении он видел главную надежду человечества и важнейший шанс для Америки стать его знаменосцем, основным движителем и получателем наибольшей выгоды от самого процесса. Глобализация стала излюбленной темой Клинтона.

Однако и Буш-старший, и Клинтон недооценили степень роста глобального недовольства, приглушенного прежде затянувшимся конфликтом с Советским Союзом. Это недовольство, проистекающее из национальных и религиозных конфликтов и усиливаемое растущей социальной нетерпимостью к различным формам неравенства и угнетения, долго бродило подспудно и вырвалось наружу только после окончания «холодной войны». Надежды на новый мировой порядок и на плодотворное глобальное сотрудничество умерли насильственной смертью 11 сентября 2001 г.

Уже через год следующий президент, Джордж У. Буш, нарисовал более зловещую картину будущего и изложил новую концепцию американской внешней политики: глобальная гегемония и борьба с терроризмом. Представления о мировом порядке, основанном на сотрудничестве, уступили место обеспокоенности по поводу «глобального терроризма». На смену возглавляемой Америкой глобализации пришла «коалиция желающих» с манихейским принципом «кто не с нами, тот против нас», ставшим некой линией глобального разграничения, начерченной на песке. Заявления представителей администрации по вопросам национальной безопасности в 2002 году отражали как ее решимость поддерживать военное превосходство США по сравнению с любой другой державой, так и особое стратегическое право противодействовать угрозам путем нанесения превентивных военных ударов.

И все же президент Буш, при всем его скептицизме в отношении принципа многосторонности и меньшем по сравнению с предшественниками энтузиазмом по поводу тенденций развития обстановки в мире, вынужден был признать, что американская мощь реализуется в условиях складывающейся всемирной общности. Он сделал больший акцент на глобальных угрозах Америке, но вместе с тем признал основополагающую реальность всемирной взаимозависимости. Основная дилемма Америки в век глобализации состоит в нахождении верного баланса между суверенной гегемонией и нарождающейся мировой общностью и определении пути разрешения опасного противоречия между демократическими ценностями и долгом глобальной державы.

4. Дилеммы глобализации

Громкое слово «глобализация» для Америки имеет противоречивое значение. Оно означает наступление новой эры всемирной доступности информации, прозрачности и сотрудничества и вместе с тем символизирует моральную глухоту и безразличие к проявлениям социальной несправедливости, что, как считают, характерно для богатейших стран мира, прежде всего Соединенных Штатов Америки.

Первоначально термин «глобализация» возник как нейтральная характеристика процессов, имеющих отношение к глобальным последствиям технологической революции. Полное определение было предложено в 2000 году профессором Чарльзом Дораном, описавшим этот феномен как «взаимодействие информационной технологии и мировой экономики. Этот процесс можно характеризовать в плане интенсивности, глубины, объема и стоимости международных операций в информационной, финансовой, коммерческой, торговой и административной сферах во всемирном масштабе. Резкое увеличение масштаба этих операций в последнее десятилетие и повышение их уровня – это наиболее поддающиеся измерению проявления процесса глобализации»[52]. Стоит отметить указание о «поддающихся измерению» аспектах глобализации, что подразумевает хотя бы отчасти объективный характер этого процесса.

Однако к 2001 году этот вроде бы нейтральный экономический термин приобрел характер эмоционально окрашенной политической установки. Первоначально глобализация означала макроэкономическую реструктуризацию, которая в мировом масштабе отражала основной опыт промышленной революции на государственном уровне: специализированность и экономическая оптимальность создают дополнительную выгоду, вынуждающую переносить производство туда, где более интенсивное использование труда позволяет получать наибольшую прибыль, или туда, где есть относительно дешевая квалифицированная рабочая сила, или туда, где есть хорошие условия для инноваций. Неудивительно, что Китай стал излюбленным примером для сторонников глобализации.

Но в период промышленной революции критерии эффективности масштаба операционной деятельности и сравнительной выгоды действовали в рамках внутренне не ограниченных экономик. Мир, однако, все еще политически разделен на государства, которые могут либо соглашаться с требованиями, выдвигаемыми глобализацией, либо пытаться действовать вопреки им. Глобализация предлагает таким странам смешанный набор стимулов. С одной стороны, она создает возможности для экономического роста, притока иностранного капитала и постепенного преодоления широко распространенной бедности. С другой стороны, она зачастую грозит массовыми беспорядками, утратой государственного контроля над основными экономическими ценностями и социальной эксплуатацией. Для группы избранных она обеспечивает выход на новые рынки и возможность политического доминирования. Чем более развиты в технологическом отношении страны, чем больше их капитал и экономический инновационный потенциал, тем больший энтузиазм вызывает у национальных элит этих стран расширение глобализации.

Благодаря этому концепция глобализации приобретает несколько значений и служит нескольким целям. Этот термин дает вроде как объективный диагноз положения в мире; отражает концептуальные преференции; опровергает контркредо (или антитезис), отрицающее эти преференции; генерирует политико-культурную критику, направленную на изменение сложившейся в мире иерархии власти. В каждом из этих проявлений концепция глобализации служит определяющим критерием эмпирической или нормативной реальности. В каких-то она позволяет анализировать реальность, в других показывает, какой эта реальность должна быть, в третьих – какой она не должна быть. И во многих случаях концепция выполняет все эти функции одновременно.

Естественная доктрина глобальной гегемонии

С падением коммунизма и появлением иллюзий по поводу прекращения всех идеологических конфликтов вообще глобализация стала для Америки удобным обобщением складывающихся привлекательным образом в мире условий. Она отражала новую реальность возрастающей глобальной взаимозависимости, движимой в основном новыми технологиями связи, когда государственные границы, оставаясь демаркационными линиями на карте, перестают быть реальным препятствием для свободной торговли и движения капитала. В этом смысле глобализация вызвала к жизни прямо-таки половодье публикаций, превозносящих наступление нового славного века (часто забывают, что мир до 1914 г. был почти так же свободен от торговых и финансовых барьеров и еще более открыт для миграции) и усматривающих в глобализации главную суть происходящего в мире в XXI веке.

Благодаря этому для большей части американской политической и экономической элиты глобализация – не просто достойный внимания факт, но и четкая норма, для которой заданы не только ее суть, но и механизм ее толкования, не только инструмент диагностики, но и программа действий. В систематизированной форме эти аспекты глобализации составляют доктрину, основанную на морально прочном утверждении исторической неизбежности глобализации.

Симптоматично, что глобализация как в ее диагностическом, так и в доктринальном значении наибольшей поддержкой пользуется у крупных глобальных корпораций и финансовых институтов, которые до недавнего времени предпочитали называть себя «мультинациональными».

Для них это магическое слово имеет вполне определенное значение: преодоление традиционных ограничений на экономическую деятельность в мировом масштабе, которая была характерна для национального периода современной мировой истории. Некоторые сторонники глобалистских концепций делают восторженные заявления не только об экономических, но и, по их утверждениям, неизбежных политических выгодах этого процесса[53].

Неудивительно, что в 1990-х годах глобализация из экономической теории превратилась в национальное кредо. Ее достоинства разъяснялись в многотомных академических исследованиях, провозглашались на международных бизнес-конференциях, рекламировались глобальными финансовыми и торговыми организациями. Диагностическая функция концепции глобализации и ее кажущаяся объективность использовали американские традиции антиидеологии, подобно тому как это бывало в ходе борьбы с коммунизмом: отрицание доктрины было возведено в ранг альтернативной доктрины. Тем самым глобализация стала неофициальной идеологией политической и деловой элиты США; она определяет роль Америки в мире и отождествляет Америку с предполагаемыми благами, которые несет новая эра.

Президент Клинтон был особенно неутомим в пропаганде исторической неизбежности, социальной предпочтительности и потребности человечества в американском политическом лидерстве на пути в новую эру глобализации. Выступая в различных аудиториях, от Государственной думы России до Вьетнамского государственного университета, не говоря уже о бесчисленных американских собраниях, Клинтон провозглашал: «Глобализацию нельзя ни задержать, ни предотвратить. Это экономический эквивалент таких сил природы, как ветер, вода… и мы не можем ее игнорировать – она не исчезнет сама собой» (Вьетнамский государственный университет, 17 ноября 2000 г.).

«Сегодня мы должны принять неумолимую логику глобализации, гласящую, что все, от прочности нашей экономики до безопасности наших городов и до здоровья наших людей, зависит от происходящего не только внутри наших границ, но и на другом конце планеты» (Сан-Франциско, 26 февраля 1999 г.).

«Те, кто хочет остановить силы глобализации, потому что опасаются их разрушительных последствий, на мой взгляд, не правы. Опыт 50 лет показывает, что более тесная экономическая интеграция и более плотное политическое сотрудничество – позитивные факторы. Те, кто считает, что глобализация касается только рыночной экономики, тоже не правы… Мы должны признать, что глобализация сделала нас всех более свободными и взаимозависимыми» (Всемирный экономический форум, 29 января 2000 г.).

«Россия, как и все страны, стоит перед лицом сильно изменившегося мира. Его определяющая черта – глобализация» (Государственная дума РФ, 5 июня 2000 г.).

«Поезд глобализации нельзя развернуть назад… Если мы хотим, чтобы Америка оставалась на верном пути… нам не остается ничего другого, как взять на себя управление этим поездом» (Университет штата Небраска, 8 декабря 2000 г.).

Как только глобализацию стали популяризировать в качестве ключа к пониманию происходящих в наше время перемен, вектора, определяющего их направление, и как только это понятие стало восприниматься как нечто, отвечающее американским интересам, стало легче рассматривать глобализацию одновременно как благотворный и неизбежный процесс. Будучи не настолько сложной и догматической, как марксистская идеология, послужившая ответом на развитие промышленного капитализма, глобализация стала модной идеологией постидеологической эпохи. Она несет в себе все черты идеологии: она оказалась исторически своевременной, была обращена к ключевым властным элитам, имеющим общие интересы, содержала критику того, что следовало отрицать, и обещала лучшее будущее.

Благодаря этому глобализация заполнила основной пробел в новом статусе Америки как единственной мировой сверхдержавы. Международной мощи в ее политическом и экономическом измерении – даже когда она сосредоточена в каком-то одном государстве – требуется социальная легитимность. Эта легитимность необходима как руководящей, так и подчиненной стороне. Первые добиваются признания, потому что оно дает им чувство уверенности, ощущение миссии и моральную силу для достижения собственных целей и защиты своих интересов. Последним это необходимо для оправдания своего подчинения, для облегчения приспособления к этому статусу и пребывания в нем. Доктринальная легитимность снижает издержки, связанные с осуществлением власти, и приглушает протест со стороны тех, над кем осуществляется власть. В этом смысле глобализация – естественная доктрина глобальной гегемонии.

Такая констатация вовсе не снижает привлекательности глобализации относительно идеалистической традиции американского политического поведения. Защищая свой суверенитет как государства, американское общество всегда испытывало некоторую антипатию к международной силовой политике. Глобализация, с ее утопическими представлениями о всемирной открытости и сотрудничестве, играет на этих чувствах, создавая политический противовес настроениям большей части организованной рабочей силы, чья настороженность в отношении глобализации, объяснимая вполне понятной тревогой по поводу того, что некоторые производства будут выведены за рубеж, приводя к сокращению рабочих мест, а сама Америка пойдет по пути деиндустриализации, все больше воспринимается как эгоистический анахронизм, который угаснет, когда Америка завершит свой переход в постиндустриальный технотронный век[54].

Враждебность профсоюзов, а также некоторых государственных отраслей промышленности по отношению к глобализации представляется при этом провинциальной и близорукой по сравнению с видением мира без границ, мира, в котором стремление к личному благополучию не заслоняется узким национализмом и становящимися все более архаичными государственными границами. В таком варианте опыт США с переменчивыми, не связанными географическими границами моделями экономической деятельности воспринимается как универсальный и просто экстраполируется на весь земной шар. Это приводит к парадоксальному результату, когда строго заботящееся о своем суверенитете американское государство становится страстным пропагандистом экономической доктрины, превращающей суверенитет в анахронизм.

Кроме того, идеалистическое представление о глобализации подкрепляется некоторыми ее безусловно положительными результатами. Мультинациональные корпорации весьма чувствительно относились к таким вопросам, как недопустимость эксплуатации детского труда, традиционно распространенного во многих слаборазвитых и наиболее бедных государствах. Привлекаемые рынками с дешевой рабочей силой западные компании не могут игнорировать риск общественного осуждения их практики развитыми странами. И они практически отказались от использования детского труда. Кроме того, предлагая чуть выше оплату за работу, чем принято на местном рынке, глобальные компании внесли некоторый вклад в борьбу с нищетой, особенно в Китае, который привлек наибольшие прямые иностранные инвестиции. Некоторые мультинациональные корпорации пошли еще дальше и взяли на себя конкретные обязательства в социальной сфере. В некоторых случаях открытие границ иностранным компаниям в известной мере способствовало повышению внимания к вопросам охраны окружающей среды, к которым местное общество было равнодушно.

Из всего вышеизложенного наиболее важна по своим социальным и политическим последствиям дискуссия о том, способствует ли глобализация заметному сокращению мировой бедности. И хотя многие экономисты это оспаривают, похоже, что количество очень бедных людей (живущих на 1 доллар или менее того в день) в последнее время подсократилось как в процентном отношении, так и в абсолютном исчислении. Но эта позитивная тенденция не касается особой ситуации в Китае, хотя другие крупные регионы «третьего мира» выигрывают от этого меньше[55].

Приводит ли сокращение наиболее острой нищеты к сглаживанию неравенства в мировом масштабе или глобализация, наоборот, обостряет это неравенство, принося плоды в непропорциональных масштабах наиболее богатым странам, – это предмет острых споров. Аргумент, что глобализация помогает сократить разрыв между богатыми и бедными или во всяком случае как-то улучшает положение бедных по сравнению с тем, что могло быть, – в конечном счете ключевой в пользу этой теории. Известно также (как это показано в следующем разделе), что противники глобализации отвергают эти аргументы в принципе, считая глобализацию весьма неоднозначным процессом, а то и вообще рассматривая эту доктрину как прикрытие западной, прежде всего американской, империалистической эксплуатации.

В любом случае, для Соединенных Штатов в их новой роли доминирующей мировой державы доктрина глобализации – полезная система координат для определения современного мира и взаимоотношений Америки с этим миром. Она привлекает своей интеллектуальной незамысловатостью, дает понятные объяснения сложностей постиндустриального и постгосударственного периода: свободный доступ к мировой экономике представляется естественным и неизбежным следствием новых технологий, а Всемирная торговая организация (ВТО), Всемирный банк и Международный валютный фонд (МВФ) служат институциональным воплощением этого факта в глобальном масштабе. Свободный рынок должен быть глобальным по своему масштабу, и на нем конкурируют смелые и трудолюбивые. Страны надо оценивать не только по степени их внутренней демократизации, но и по тому, насколько они глобализированы.

Привлекательность идеологии определяется не только тем видением будущего, которое она предлагает, но и ее мифами о настоящем. Здесь одно легитимирует и усиливает другое. Глобализация предлагает несколько таких мифов. Один из них относится к постсоветской России, применительно к которой политика США в период администрации Клинтона основывалась на механистических и даже догматических представлениях, выведенных из доктринального определения глобализации. Администрация часто провозглашала свою уверенность в том, что чем скорее Россия примет принципы рыночной и глобально взаимозависимой экономики, тем скорее ее политика станет отвечать «всеобщим» стандартам по меркам западной цивилизации.

Ввиду этого почти с марксистским детерминизмом развитие демократии в России рассматривалось в основном как результат действия рыночных сил, а не как следствие действия более глубинных философских и духовных ценностей. «Избрание» президента Путина было даже провозглашено главными экспертами Клинтона по России как высшее доказательство того, что демократия в России стала свершившимся фактом. К сожалению, последовавшее отступление России от норм открытого общества и подлинной демократии стало отражением риска, характерного для сведения сложных процессов глобализации к простым формулам.

Другой миф представляет Китай как зеркало глобализации. Ожидания Америки, связанные с Китаем, в отличие от России, сводились по большей части к экономике. Не было никаких официальных заявлений на тот счет, что автоматическая связь между глобализацией и демократией подведет Китай к рубежу демократической эры. Однако Китай постоянно приводят как пример успешной глобализации – модели быстрого экономического развития, достигнутого за счет международной либерализации и открытости внешнему капиталу. Сочетание этих факторов действительно вызвало весьма заметный устойчивый экономический рост, что создало предпосылки для вступления Китая в ВТО – крупный шаг на пути прогрессивной глобализации. Однако эти результаты были достигнуты в рамках авторитарного государства, доминирующее положение в экономике которого занимал государственный сектор, и при государственных границах, которые только в отдельных случаях можно считать прозрачными. Китай обязан своим экономическим успехом не столько глобализации, сколько просвещенной диктатуре.

Самый распространенный, наверное, аргумент сторонников глобализации в деловом мире – утверждение, что она создает равные условия для конкурентной экономической деятельности. Точно так же как миф о бесклассовом обществе был составной частью коммунистической идеологии (несмотря на строго стратифицированную советскую реальность), представление о том, что глобализация способствует созданию равных конкурентных условий для всех игроков, – важный источник легитимизации новой доктрины вне зависимости от существующей реальности.

А эта реальность, конечно, не настолько однозначна. Некоторые государства явно более равны, чем другие. Более богатые, сильные и развитые государства, особенно Америка, естественно, находятся в лучшем положении, позволяющем им занимать главенствующее место в этой игре. В ВТО, Всемирном банке или МВФ голос США слышен громче всех[56]. Так что глобальная гегемония и экономическая глобализация превосходно дополняют друг друга: США выступают за открытую глобальную систему, но они же обычно и определяют правила, решая, насколько хотят быть зависимыми от этой системы.

Преимущества для Америки многочисленны. Сам по себе масштаб американской экономики, где США как потребитель опережают все другие страны, дает американским представителям на торговых переговорах мощные рычаги. При этом американская экономика – самая конкурентоспособная и самая инновационная в мире (в 2002 г. она снова занимала первое место по индексу роста конкурентоспособности и по индексу макроэкономической конкурентоспособности, которые ежегодно определяются Всемирным экономическим форумом). Соединенные Штаты тратят больше на научно-исследовательские разработки и занимают значительно больший сегмент глобального рынка высоких технологий, чем любое другое государство. Американские мультинациональные корпорации непосредственно контролируют несколько триллионов долларов иностранных активов, и при этом американская экономика – значительно более сильная и более диверсифицированная, чем любая другая, – локомотив глобальной экономики. Неудивительно, что Соединенные Штаты могут официально заявлять, что не собираются менять свои законы, понижать торговые барьеры или компенсировать другим странам убытки в соответствии с правилами ВТО[57]. Исходя из внутриполитических соображений, США последовательно сохраняли высокие протекционистские барьеры для сельскохозяйственной продукции и устанавливали жесткие квоты на импорт стали и текстиля из более бедных стран, отчаянно добивавшихся выхода на американский рынок. Развивающиеся страны продолжают просить Америку снизить торговые барьеры, но им недостает силы, чтобы быть услышанными.

О равных возможностях реально можно говорить только применительно к Соединенным Штатам и Европейскому союзу. Когда есть согласие обеих сторон, они могут диктовать всему миру свои условия финансовой деятельности и торговли. В противном случае это становится подлинным поединком тяжеловесов. Например, в один из таких моментов ЕС выдвинул обвинение, что коды Службы внутренних доходов США обеспечивают американским бизнесменам неоправданные преимущества. Сначала США просто проигнорировали этот протест, но когда ЕС пригрозил ввести ответные меры и отменить преимущества, что означало для американцев потерю почти 4 млрд долларов, Соединенные Штаты немедленно потребовали арбитража ВТО. Соперничая с ЕС, Соединенные Штаты могут использовать свои отношения с торговыми партнерами в Азии в качестве рычага давления с целью вынудить европейцев пойти навстречу интересам США.

Так что «ровная» игровая площадка перекашивается всякий раз, когда это затрагивает интересы США. Вдобавок Америка, в отличие от ее экономического партнера – ЕС, имеет огромную военную мощь, а сочетание военной и экономической мощи генерирует непревзойденное политическое влияние. Это влияние можно использовать для продвижения американских интересов при сочетании приверженности экономической глобализации (потому что это выгодно экономически) и последовательного отстаивания американского государственного суверенитета (когда это выгодно политически). Могущество позволяет Америке – права она или нет – преодолевать это очевидное противоречие.

Понятно, что эта своекорыстная доктрина применяется избирательно и эта непоследовательность распространяется на связанную с ней проблему многосторонности. Администрация Клинтона, несмотря на приверженность концепции глобализации как ключевой доктрине США, решила по политическим причинам отказаться от выполнения Киотского протокола, подписанного ею в 1998 году. В итоге ей не удалось достичь соглашения по сдерживанию глобального потепления, и она также подписала политически противоречивый договор о Международном уголовном суде, но с оговорками, требующими поправок Сената. Впоследствии, при администрации Буша, эти колебания превратились в прямое несогласие. Это подало миру четкий сигнал: когда международные соглашения приходят в противоречие с интересами американской гегемонии и могут ущемить американский суверенитет, про приверженность США глобализации и многосторонности можно забыть.

Наконец, сам масштаб американского доминирования означает, что новые моменты в процессе экономической глобализации почти автоматически воспринимаются в мире как обратная сторона всепроникающей американской массовой культуры. На самом деле глобализация в большей степени результат неуправляемого проникновения современных технологий через традиционные барьеры времени и пространства, чем намеренный результат реализации американских доктрин. И все же историческое совпадение нарождающейся интерактивной всемирной общности и политически доминирующей, быстро развивающейся экономически и привлекательной в культурном отношении нации образует некий сплав глобализации и американизации.

На глобализации совершенно четко проступает клеймо «Сделано в США». И эта глобализация как государственная доктрина мирового гегемона в итоге отражает и выражает свое государственное происхождение. Без этой государственной базы глобализация – даже если этот термин кому-то нравился как аналитическая концепция – не сможет стать политически могущественной доктриной, вызывающей международные противоречия. Она становится таковой только после институализации, как религия стала силой после того, как была воплощена в церкви, или коммунизм, – когда отождествился с советской системой. Подобный симбиоз с уже существующей и могущественной реальностью – к худу или к добру – становится неотъемлемым элементом, определяющим доктрину.

Цель контрсимволизма

В силу отмеченных выше причин глобализация вызывает мощные антиамериканские настроения и в основном из-за широко распространенных представлений о том, что она инструмент не только для осуществления социально-экономических перемен, но и для культурной гомогенизации и политического доминирования. Тем самым доктрина глобализации создает собственную антитезу, в которой сращивание глобализации с американизацией выступает в качестве контркредо, которое одновременно антиглобалистское (по сути, противостоит американскому политическому верховенству) и антиглобализационное (критически оценивает экономические и социальные последствия глобализации как таковой).

Победа в «холодной войне» поставила Америку во главе мира. Она оказалась в доминирующем положении, но без какого-либо логически убедительного обоснования привлекательности американской системы. Утверждения марксизма об «исторической неизбежности движения человечества к коммунизму», звучавшие на протяжении большей части суматошного XX века, были драматически опровергнуты распадом советского блока. Часто раздававшаяся критика капитализма также показала свою несостоятельность: капитализм доказал, что он более продуктивен и лучше вознаграждает людей, чем социализм. Сегодня даже коммунистический Китай совершает попытки сохранить политический режим «коммунизма» за счет внедрения капитализма. Ничто не может сравниться с демократией и свободным рынком. Некоторые даже считают, что наступил конец истории.

Но история еще не закончилась. Именно потому, что моральное содержание глобализации в лучшем случае расплывчатое, а восприимчивость ее сторонников к вопросам социальной справедливости не всегда наблюдается, у многих есть желание заклеймить глобализацию как новую универсальную доктрину эксплуатации[58]. Морально инертная и духовно пустая глобализация обвиняется ее критиками в том, что она – идеология высшего материализма, превосходящая в этом отношении даже марксизм. Она подвергается осмеянию как своекорыстная идеология членов советов директоров корпораций, лишенная всякой заботы о социальной справедливости, патриотизме, морали и этике.

Такое обвинение вызвало прилив сил у ранее разочаровавшихся марксистов, а также симпатии популистов, анархистов, защитников окружающей среды, представителей разного рода культов, шовинистов правого толка, не говоря уже о более серьезных скептиках – на экономическом и даже теологическом уровне – относительно предполагаемых благ глобализации. Взрывы насилия в первом году XXI века во время конференции ВТО в Сиэтле, заседаний Всемирного банка в Вашингтоне и МВФ в Праге, а также в других местах стали первыми признаками появления контркредо.

Контрсимволизм – явление в политике не новое. Такое происходит, когда более слабая сторона принимает (хотя бы внешне) правила игры, применяемые более сильной стороной, и направляет их против сильной стороны. Классический пример – мобилизация индийских масс партией ИНК Махатмы Ганди, который использовал тактику мирного гражданского неповиновения и призывы к британскому либерализму для завоевания политических симпатий в Великобритании и нейтрализации возражений британских правителей против независимости Индии.

Движение за гражданские права в Америке в итоге победило за счет применения тактики, связанной с американскими конституционными традициями. В Польше «Солидарность» сбросила навязанный Советами коммунистический режим, мобилизовав «пролетариат» на защиту прав рабочих, прежде чем она открыто взяла курс на национальное освобождение. Один из главных просчетов Организации освобождения Палестины – что она никогда последовательно не придерживалась тактики контрсимволизма, чтобы вызвать в Израиле симпатии к ее усилиям по достижению независимости Палестины от Израиля.

Отрицание глобализации подобным образом приводит к попыткам превратить в контрсимволы ключевые с исторической точки зрения постулаты глобализации. К ним относятся моральная подоплека глобализации, в какой степени она на самом деле преследует (или не преследует) цель улучшить условия жизни людей; ее экономические достижения в области социальной политики и выполнения роли социального регулятора в мире, где экономическое неравенство, несмотря на осуждение, становится все более очевидным. Короче говоря, антиглобализация в интеллектуальном отношении развивается от неопределенного ощущения в направлении контркредо, эмоционально подпитываемого антиамериканизмом.

В этом качестве она заполняет пустоту, возникшую после коллапса коммунизма. Новое контркредо сосредоточивает внимание одновременно на главных политических и экономических реалиях современного мира, а именно гегемонии и глобализации, и подвергает их критике. Оно также объединяет различные протестные движения, особенно направленные против Америки, и туманно намекает на какое-то альтернативное видение будущего. Не будучи настолько же систематическим и всеобъемлющим, как марксизм, оно, однако, успешно апеллирует к разуму и чувствам.

Одна из движущих сил нового контркредо – принципиальные противоречия между обычно прагматичными сторонниками глобализации и их более эмоциональными оппонентами. Воинственные социально-политические движения зачастую приводятся в действие не столько материалистическими импульсами, сколько острым ощущением социальной несправедливости. Коммунизм получил свой первый толчок в этом направлении именно от таких ощущений, и потребовалось семь десятилетий советского лицемерия, чтобы дискредитировать его привлекательность. В той мере, в какой глобализация воспринимается как движимая силами свободного рынка, она трактуется ее противниками как своекорыстная и антигуманистическая. Экстремальные проявления контркредо привлекают самодовольных догматиков и безнадежных идеалистов, способных объяснить любые проявления бурных политических страстей[59].

Для обоснования своего возмущения критики глобализации иногда использовали осторожные и морально мотивированные возражения по поводу ничем не ограниченного капитализма, высказывавшиеся римским папством с конца XIX века. В наше время, в 1961 году, папа Иоанн XXIII в своей энциклике «Mater et Magistra» сосредоточился на «возрастающей важности социальных отношений», свойственной современному миру, что, по его мнению, требует большего внимания к вопросам «социализации». Это указание (и особенно само слово) широко толковалось как принципиальная критика капитализма. Через четыре десятилетия папа Иоанн Павел II в своем выступлении 27 апреля в Папской академии социальных наук подчеркнул, что «глобализация, как и всякая другая система, должна служить человеку, она должна служить солидарности и общему благу». Он предостерег, что «изменения технологий и трудовых взаимоотношений происходят слишком быстро, чтобы культура могла за ними угнаться», и призвал человечество «уважать разнообразие культур». Вместе с тем папа осторожно отметил, что «сама глобализация a priori ни хороша, ни плоха. Она станет такой, какой ее сделают люди». Его обеспокоенность только высветила широко распространенную тревогу в отношении основных причин, которыми мотивируется глобализация.

Формирующееся контркредо основано на разнообразных проявлениях недовольства, но у него пока еще нет главного теоретика и официальной доктрины. Эта идеология – в процессе формирования, но и в этом качестве она занимает определенное место. Помимо серьезной академической критики глобализации как экономической теории, большое влияние оказали взгляды скончавшегося в 2002 году видного французского социолога Пьера Бурдьё, сформулировавшего свой приговор глобализации в виде главного тезиса о том, что «объединение выгодно доминирующему», и утверждавшего, что мировой рынок – политическое явление, «продукт более или менее осознанно проводимой политики». Он не оставил своим поклонникам сомнений в том, кто осуществляет это планирование.

«Модель экономики, исторические корни которой в традициях вполне определенного общества, а именно американского, при этом становится неизбежной, становится судьбой и проектом всеобщего освобождения, преподносится как конец естественной эволюции, как гражданский и этический идеал, который благодаря предполагаемой связи между демократией и рынком сулит политическую свободу народам всех стран.

То, что предлагается и навязывается всем как универсальный стандарт любой рациональной экономики, на самом деле универсализация некоторых характеристик определенной экономической системы, укоренившейся в истории и социальной структуре конкретной страны – Соединенных Штатов Америки»[60].

Из этого приверженцы нового кредо делают вывод, что глобализация «не служит проявлением эволюции» и продуктом современной технологии, а «придумана и создана людьми с вполне определенной целью – отдать примат экономическим ценностям (корпоративным) перед всеми другими ценностями»[61]. Тем самым глобализация представляется всеобщим империализмом экономически наиболее конкурентоспособных и политически могущественных государств, прежде всего Соединенных Штатов.

Дело, однако, не ограничивается Соединенными Штатами. Против глобализации как политики, выгодной сильным и привилегированным мира сего, могут выступать и некоторые слои населения слаборазвитых стран, находящиеся в подчинении богатых меньшинств. По словам одного проницательного аналитика глобализации, пока еще не все замечают, что некоторые местные «рынки сосредоточивают несметные богатства в руках «посторонних меньшинств»… что вызывает этническую зависть хронически бедного большинства»[62]. Эти меньшинства в силу лучшего образования и более широких контактов обладают бо́льшими возможностями привлекать иностранные инвестиции и становиться партнерами иностранного бизнеса. Глобализация помогает им извлечь максимум пользы из своего привилегированного положения, что влечет дальнейшее углубление национального неравенства и обостряет межнациональную напряженность. Неутешительная реальность такова, что экономические привилегии этнического меньшинства создают весьма взрывоопасную политическую ситуацию; этническая зависть может стать мощной ксенофобской силой, вызывающей враждебное отношение к порождаемой глобализацией несправедливости.

Неудивительно, что атака на глобализацию, и особенно на ее связь с Америкой, имеет значительную культурную составляющую. По мнению критиков, продвигая глобализацию по экономическим и политическим причинам, Америка также преследует своекорыстные цели культурного империализма. В глазах этих критиков глобализация – синоним американизации, означающий навязывание другим американского образа жизни, вызывающего усиливающуюся культурную гомогенизацию мира по американскому образцу. Такое политическое обвинение напоминает броскую фразу французских коммунистов, что США занимаются «кокаколонизацией» мира. Этот культурный фактор привносит в дискуссию острый идеологический момент. Он не только сводит вместе различные оттенки антиглобалистской идеологии, но и обеспечивает поддержку элит некоторых ключевых государств, особенно Франции и России.

Для французской политической и культурной элиты нынешнее американское глобальное превосходство – которое переносят как неизбежное зло ради международной безопасности – представляется формой культурной гегемонии. Многие представители этой элиты рассматривают глобализацию как американский план распространения всепроникающей массовой культуры, пагубно действующей на национальное культурное наследие определенных стран. Подобная перспектива вызывает глубокое неприятие у элиты, которая не только безгранично гордится собственным культурным наследием, но и считает его имеющим всемирное значение. Ее самозащита против предполагаемого вульгаризирующего и гомогенизирующего влияния последствий глобализации почти неизбежно принимает антиамериканскую окраску.

Французы часто и открыто заявляют, что глобализация означает гомогенизацию. Любые проявления глобализации рассматриваются на предмет их совпадения с угрозой навязывания американской культуры. Считается, что эта угроза охватывает диапазон от использования английского языка как средства межнационального общения – будь то в области контроля за воздушным сообщением или как рабочий язык международных чиновников – до опасного влияния на традиции французской кухни со стороны проводимой американцами линии на использование в сельскохозяйственном производстве и животноводстве технологий генной инженерии, считающихся вредными для человека.

С другой стороны, следует отметить, что Франция и Америка дорожат своей исторической дружбой, основанной на искренней и проверенной временем приверженности демократическим ценностям. Однако на смену затухающему вызову марксизма пришла новая напряженность во франко-американских культурных отношениях, которая затронула даже официальный диалог двух стран. Например, в 2000 году Соединенные Штаты организовали встречу в Варшаве «Сообщества демократических государств» (с участием министров иностранных дел более 100 стран), в ходе которой министр иностранных дел Франции утверждал, что американский способ поддержки демократии в глобальном масштабе плохо сочетается с требованием уважать международное культурное многообразие. Он призывал участников не «ставить знак равенства между универсализмом и навязыванием западных ценностей» и осуждал «доминирование англо-американской модели свободного рынка»[63].

Подобная критика со стороны французов придала антиглобализму налет интеллектуальной элегантности. Между тем российская элита все чаще предлагает более антагонистичное политическое определение контркредо. Бо́льшая часть этой элиты инстинктивно испытывает антиамериканские настроения, но ей недостает системности в формулировках для оправдания этой враждебности и придания ей какой-либо определенной направленности. Здесь присутствуют вполне понятные сожаления Москвы по поводу утраты ею своего места на верху глобальной иерархии и недовольство эксклюзивным местом, которое занимают США. Бо́льшая часть российской элиты понимает неоспоримый факт, что коммунизм дискредитирован и возврата к нему быть не может. Ставка на национализм, чтобы не сказать шовинизм, может способствовать внутриполитической консолидации, но не принесет России внешних союзников. Будет затруднительно, а по сути, бесполезно соревноваться с Америкой на основе национализма, фокусирующего внимание на ужасающих условиях в самой России. Для противостояния американской «гегемонии» Россия должна заручиться международной поддержкой, а это, в свою очередь, требует солидного интеллектуального обоснования.

Поэтому представления о том, что глобализация, по сути, прямое продолжение американского глобального политического превосходства, это ниспосланная Богом идеологическая возможность, дающая базис для всеобъемлющей косвенной критики единственной сверхдержавы и без явного антиамериканизма создающая предпосылки для объединения сбитых с толку и деморализованных сегментов посткоммунизма, антикоммунизма, псевдокоммунизма, националистических и шовинистических элементов в российской элите. Она даже позволяет использовать остаточные явления старой советской кампании «борьбы с космополитизмом» для выработки такой позиции, в которой антиглобализм фактически станет антиамериканизмом. Россия не может экономически соперничать с Америкой, но контраст между российской бедностью и американским изобилием можно затушевать обвинениями в том, что Америка, в отличие от России, в культурном отношении бесплодна, материалистически алчна и лишена духовного призвания.

В политическом отношении подобного рода взгляды приобщают Россию к другим распространенным в мире проявлениям антиглобализма. Российская элита традиционно претендовала на какую-то особую роль для России сначала как для Третьего Рима христианского мира, а позже как центра мировой революции, символом которой был развевавшийся над Кремлем красный флаг. Когда в декабре 1991 года этот флаг был спущен, статус России в глазах многих понизился до статуса заурядного государства, не олицетворяющего больше каких-то трансцендентальных и транснациональных ценностей. Так что идея контркредо имеет для России некоторую привлекательность и отвечает ее чаяниям на восстановление самоуважения и более эффективное идеологическое противодействие глобальному превосходству американского бизнеса и массовой культуры[64].

Есть также еще одна своекорыстная и чисто внутренняя причина настороженного отношения московской элиты к возглавляемой США глобализации. Эта элита традиционно испытывала сильные предпочтения к высокоцентрализованной системе управления. Централизованная власть отвечает ее интересам, тогда как глобализация угрожает ослаблением этой власти и снижением эффективности государственных политических институтов. Российская элита инстинктивно отвергает идею децентрализованной нации, в которой регионы в меньшей степени зависят от Москвы и в большей степени напрямую взаимодействуют с «заграницей»[65].

Официальная позиция Китая тоже отражает очевидную культурологическую враждебность к поддерживаемой США глобализации. В условиях, когда марксизм утратил свое значение как во внутриполитическом контексте, так и в глобальном масштабе, политическое руководство Китая нуждается в альтернативном доктринальном обосновании своей монополии на власть в стране, тогда как в международном плане оно стремится выработать общее интеллектуальное видение близких по духу противников американского «мирового господства». Последний аспект, касающийся утверждений об изначальном антидемократизме глобализации, играющей на руку сильным, дает весьма удобный аргумент в защиту отстаиваемой Китаем идеи «многополярности»[66].

Можно также уловить некоторые элементы формирующейся контрдоктрины в частых заявлениях китайцев по поводу концепции «азианизма» (предположительно при главенстве Китая), которую надо развивать в интересах независимого обеспечения коллективных интересов стран Азии перед угрозой гегемонистской глобализации. Поддерживаемый Китаем «азианизм» может стать привлекательной альтернативой глобализации, использующей общность взглядов влиятельной китайской диаспоры в Юго-Восточной Азии и китайцев в КНР. Два недавних китайских бестселлера: «Китай может сказать «нет» (с явным намеком на очень популярный антиамериканский памфлет, написанный видным японским националистом и озаглавленный «Япония, которая может сказать “нет”) и «Китайский путь: в тени глобализации» отражают представления о том, что глобализация – продолжение американского политического и экономического мирового господства.

Парадоксально, но именно приверженность Китая глобализации, а не противодействие ей может стать препятствием для мирового экономического господства США. Как уже отмечалось, Китай – излюбленный пример для всех, кто пытается рекламировать глобализацию. Китай не только привлекает американский капитал, находящий все меньше возможностей для приложения в сфере национального производства в самих США, но и вообще становится все более притягательным для прямых иностранных инвестиций ввиду низкой себестоимости производимой продукции, высокой производительности труда и избыточной дешевой рабочей силы Китая. Если эту тенденцию связать с заметным падением уровня прямых иностранных инвестиций в экономику США, которые сокращают дефицит торгового баланса, и ускоряющимся падением прибыльности американской промышленности, успех глобализации, превратившей Китай в главную промышленную фабрику мира, может стать основным фактором, ведущим к краху американской промышленности[67].

И наконец, у возражений антиглобалистов есть еще один вполне практический аспект. Контридеологи понимают, что американская экономика – локомотив глобального развития и американская мощь – основа мировой стабильности. Заметный экономический спад в США и его отрицательное влияние на мировую экономику могут повернуть вспять тенденцию развития свободной мировой торговли (эта тенденция энергично поддерживается находящимися в Вашингтоне всемирными организациями). Принимая во внимание, что американская мощь неотделима от жизнеспособной американской экономики, экономический кризис приведет к ослаблению влияния Америки в мире, ослабит явно позитивную связь между глобализацией и интересами безопасности США и стимулирует пагубное экономическое соперничество между государствами. Многие мощные группировки, выражающие национальные экономические интересы, от немецких угольщиков до японских производителей риса и американских сталелитейщиков, только выиграют, во всяком случае в краткосрочном плане, от возрождения протекционизма.

Эта смесь мотиваций и убеждений еще не составляет последовательную и систематичную, по типу марксистской, антиглобалистскую идеологию, сплетающую псевдоисторический детерминизм и идеалистический фанатизм. Это скорее эмоциональный протест против пугающего будущего и возмутительного настоящего, чем альтернативный план для человечества. В общем, глобализация осуждается по различным причинам, многие из которых связаны с лежащим на ней негативным отпечатком Америки, но контркредо пока еще не предлагает цельного, идеологически привлекательного альтернативного плана установления мирового политического и экономического порядка. Сторонники контркредо могут совершать нападки на своего доминирующего противника, но они пока не способны перейти в решительное контрнаступление.

Со временем, однако, может появиться целостная концепция контркредо, которая даст интеллектуальный импульс для возникновения откровенно враждебного США политического климата. В период, когда стало модно считать, что век идеологий закончился, у антиглобализации, сплавляющей в единое целое марксистский экономический детерминизм, христианский гуманизм и беспокойство о состоянии окружающей среды, подогреваемой осознанием глобального неравенства и банальной завистью, есть шансы стать цельной и всеобще привлекательной антиамериканской доктриной.

Если такое случится, то контркредо может превратиться в мощное орудие для всемирной мобилизации масс. В какой-то момент оно может стать объединяющей идеологической платформой для создания коалиции не только различных политических течений, но и государств, которые объединятся для противодействия американской гегемонии. Наиболее фанатично настроенные идеологические и политические лидеры могут использовать в своих целях бытующие представления об американском эгоизме, о равнодушии к интересам более бедных и слабых, произвольном использовании Америкой силы для того, чтобы представить ее как глобального врага номер один.

Ключевое слово здесь «может». Опросы общественного мнения показывают рост критического и даже враждебного восприятия Америки. Однако эта тенденция скорее отражает недовольство поведением США как единственной мировой сверхдержавы, чем отрицание американского образа жизни как такового или доктрины глобализации[68]. Примечательно, что, когда глобализация определялась как «расширение торговли между странами в сфере товаров, услуг и инвестиций», большинство населения 25 стран выражало надежду, что это положительно скажется на их будущем. Однако мнения сильно расходились в отношении влияния глобализации на существующее в мире неравенство, что предположительно явилось результатом противоречивых сообщений средств массовой информации по этому вопросу. Но самым любопытным и потенциально самым значительным оказалось то, что при общей оптимистической оценке глобализации значительная часть респондентов также выразила некоторое одобрение антиглобалистских движений на том основании, что «они действуют в моих интересах»[69].

Это удивительное сочувствие критикам глобализации, возможно, предупредительный сигнал. Вероятно, общество ощущает, что глобализация, разрушая связь между жизненно важными экономическими решениями и теми, кого они непосредственно касаются, может подорвать веру в демократию. Наиболее слабые и бедные страны, особенно остро уязвимые в социальном отношении группы, могут решить, что их отсекают от принятия политических решений, непосредственно затрагивающих их благополучие. Если экономика государства пошатнется, никто, никакие расположенные где-то далеко многосторонние институты (вроде ВТО или МВФ), никакие надгосударственные образования (вроде ЕС), никакие гигантские глобальные корпорации и финансовые институты (находящиеся в далеких городах богатых стран) не будут нести политическую ответственность. Для многих экономическая глобализация будет означать утрату государственности.

Растущее чувство социального бессилия создаст исключительно благоприятный климат для разного рода демагогов. Они будут повторять националистические лозунги, распространять марксистскую риторику, разоблачать пороки новой глобальной реальности, ответственность за которые можно возложить на алчных эксплуататоров из далекой Америки и Европы, и при этом контрсимволично прикрываться флагом демократии.

Глобализация перестанет восприниматься как результат сжатия вследствие технологической революции мира и сделается глобальным заговором против народов[70].

Признание этого риска вовсе не означает согласие с критикой со стороны демагогов или игнорирование связи между феноменом глобализации и возникновением нового типа политической гегемонии. Однако неоднозначная реакция общества на глобализацию свидетельствует о наличии потенциально серьезной проблемы. У глобализации есть как положительные, так и отрицательные стороны, и если американские политики сознательно не привнесут в нее политически очевидное моральное содержание, акцентированное на улучшении условий жизни людей, их бездумная поддержка этого процесса может вызвать негативную реакцию.

Сердцевину этой моральной составляющей должно занимать развитие демократизации. Для всех стран, затронутых процессом глобализации, должны быть созданы возможности выражать свое мнение. Если менее развитым странам позволить высказываться, то у них будет меньше оснований и желания критиковать моральную легитимность глобализации. Демократизация глобализации будет долгим, сложным и трудным процессом, который зачастую может идти вспять и потребует твердого американского лидерства. Однако Америка способна привнести необходимую моральную составляющую в свой подход к проблеме глобализации, приглушая доктринальные импульсы, делая на практике то, к чему она призывает, и помещая в центр внимания всеобщее благо.

Соединенным Штатам следует как в политической риторике, так и в практической политике преподносить глобализацию не как священное писание, а как возможность улучшить условия жизни людей. Это чуть смягчит нынешний излишне идеологизированный подход к глобализации. Стремление к открытости рынков и снижению торговых барьеров должно быть не самоцелью, а средством улучшения экономического климата в мире. «Свобода торговли» и «мобильность капитала» сохранят свою роль основополагающих принципов, но их нельзя без разбора навязывать всем странам без учета местных политических, экономических, социальных и других особенностей. Приглушение идеологии в пользу более индивидуализированного и дифференцированного подхода к глобализации продемонстрирует восприимчивость Америки к определенным нуждам других стран, в то же время внушая такую же восприимчивость лидерам американского бизнеса.

Сейчас Америка подрывает свои шансы на моральное лидерство, требуя от других того, от чего сама отказывается. Когда какие-либо правила оказываются экономически невыгодны или политически неудобны Америке, она их зачастую нарушает. Подобная непоследовательность усиливает подозрения к мотивациям Америки, делая ее господство еще менее терпимым, и укрепляет стремление других подобным образом нарушать системные правила. Принимая во внимание роль Америки как главного локомотива глобализации, некоторые послабления могут быть оправданы, но они должны быть четко ограничены и не быть своекорыстным лицемерием.

Поскольку глобализация – благо для Америки, она должна принять участие в смягчении ее отрицательных проявлений. Сегодня благополучие Америки зависит по большей части от того, как мир видит свое благо. Чем равнодушнее Америка относится к страданиям людей в мире, тем больше мир противится американскому лидерству. Поэтому Америка должна проявить готовность взять на себя известную долю расходов по улучшению условий в мире, не ожидая для себя немедленной отдачи[71]. И наконец, идя на односторонние, но хорошо просчитанные жертвы в интересах глобального блага, Америка может убедить мир, что у ее глобального доминирования доброкачественный характер, что она непосредственно занимается теми проявлениями неравенства, которые вызывают антиамериканизм.

Политическая притягательность контркредо в итоге зависит от того, как именно Америка осуществляет свое лидерство и в каком состоянии находится мировая экономика. Неустойчивость мировой экономики будет подпитывать сопротивление глобализации, поощрять введение новых барьеров на пути свободной торговли, усугублять социальные трудности бедных стран, наносить ущерб американскому политическому лидерству и глобальной привлекательности демократии.

Для Америки дилемма глобализации создает не только риск изоляции в философском плане, но и риск появления доктрины, способной вызвать подъем антиамериканизма в мире. В связи с этим американскому руководству важно понять, что в наш век всеобщего политического пробуждения и общей международной уязвимости к современным средствам массового разрушения безопасность зависит не только от военной мощи, но также и от преобладающего общественного мнения, от политического воплощения общественных страстей и от очагов фанатической ненависти.

Принимая во внимание важную роль в международных делах Соединенных Штатов и Европейского союза, тесное сотрудничество между ними в экономической и политической областях станет критически важным для решения вопроса о том, станет ли контркредо мощной политической силой. Серьезный конфликт между этими двумя экономическими гигантами, которые к тому же мировые центры демократии, создаст угрозу не только их экономикам. Он поставит под удар процесс осуществления справедливой, упорядоченной и развивающейся в демократическом русле глобализации.

Мир без границ, но не для людей

Глобализация предполагает существование мировой общности без границ для денег и товаров. Однако когда речь заходит о людях, ее сторонники и противники не могут сказать ничего конкретного. И все же в течение нескольких ближайших десятилетий сочетание миграционного давления, создаваемого неравномерностью демографических процессов и неравномерным распределением мировой бедности, и социальных последствий неравномерного старения населения различных стран может реально изменить политическое лицо планеты.

Сторонники и противники глобализации принимают как данность мир, разделенный на независимые государства с соответствующими требованиями к гражданству и праву проживания. Некоторые критики глобализации сентиментально рассуждают о государственных границах как «важных гарантиях ничем не ограниченной экономической деятельности, когда у каждого государства свои законы, поощряющие собственную экономику, обеспечивающие здоровье и безопасность граждан, надежное использование природных и других ресурсов и т. п.»[72]. В самом деле, в некоторых богатых государствах те же самые люди, которые решительно осуждают глобализацию, одновременно выдвигают резкие антииммиграционные лозунги, потому что хотят сохранить привычный для них облик независимого государства.

Так было не всегда. До появления независимых государств, а фактически до появления относительно эффективных систем пограничного контроля передвижение людей ограничивалось не столько предписаниями законов, сколько соглашением сторон, предубежденностью против чужаков, географическими препятствиями к переселению и отсутствием информации об условиях жизни за пределами ближайших местностей. В Европе с раннего Средневековья и до XIX века передвижение ремесленников и расселение колонистов (например, немцев в Восточной Европе и даже в России) было относительно свободным от политических ограничений и часто даже поощрялось просвещенными правителями. Однако совершенные заокеанские географические открытия создали широчайшие возможности для спонтанного переселения.

В более общем плане можно отметить, что до XX века миграция определялась социально-экономическими условиями, а не политическими решениями. Ввиду этого национальный паспорт – всемирно распространенный атрибут XX века – символизировал утрату человечеством своего права (пусть даже трудно реализуемого на практике) рассматривать Землю как свой общий дом. Последствием стал национализм, с гуманитарной точки зрения – шаг назад.

Этот вопрос снова поднимается в болезненной форме. Уже сейчас становится весьма острой внутри– и внешнеполитической дилеммой, насколько непроницаемыми должны быть границы расширяющегося Европейского союза. Вопрос о том, как скоро нынешние государства – члены Европейского союза будут готовы отменить существующие ограничения на свободное передвижение рабочей силы из вновь принимаемых государств, был одной из самых трудных проблем при принятии Евросоюзом в 2002 году решения о принятии десяти новых членов. Серьезным вызовом Евросоюзу в сфере международных отношений служит и вопрос о том, как его расширение повлияет на миграцию русских или украинцев (не только в страны Союза, но и через расширившееся пространство Союза между Россией и Калининградом).

Соединенные Штаты, как самый вожделенный объект глобальной миграции, стоят перед лицом подобных же проблем. Почти одна четверть от насчитывающихся в мире 140 миллионов мигрантов находится в США, из которых у 30 миллионов – статус рожденных за рубежом резидентов, а одна треть – выходцы из Мексики, основного источника нелегальной миграции в США. Вопрос о приемлемом для обеих сторон регулировании потока мигрантов – постоянный раздражитель в двусторонних отношениях. Адаптация американцев к постоянно расширяющемуся культурному и лингвистическому присутствию латиноамериканской общины представляет для США серьезную внутреннюю проблему.

Если рассматривать глобализацию как естественное следствие всемирной технологической революции, а не как доктринальную дискуссию, она приводит к весьма актуальной проблеме глобальной миграции. Приведенные в таблице данные показывают нарастающий демографический дисбаланс между богатыми Европой и Америкой и более бедными Азией, Африкой и Латинской Америкой.

Таблица 1

Изменение распределения населения мира

(в миллионах)

Доля совокупного населения Европы и Северной Америки в мире не только уменьшилась с 30 % в 1900 году до 17 % в 2000 году, но и в следующие 20 лет упадет до 14 % от общего числа жителей Земли. Население Европы фактически сократится, тогда как население Азии вырастет на 910 миллионов. При этом население самых богатых стран мира будет стареть. Ввиду этого иммиграция – экономическая и политическая необходимость для более процветающих стран со стареющим населением, а эмиграция способна выполнять роль клапана для регулирования поднимающегося демографического давления в более бедных и густонаселенных странах «третьего мира».

Бо́льшая часть «третьего мира» становится огромным тлеющим фитилем, раздуваемым антизападной и антиамериканской враждебностью, и глобальные демографические процессы могут запалить его. Существует огромная разница в доходах граждан между богатым Западом, население которого сокращается и стареет, и более бедными Востоком и Югом, население которых растет и будет оставаться относительно молодым. При том что годовой доход на душу населения в Северной Америке (выраженный через покупательную способность) значительно превышает 30 тыс. долларов, а в странах Евросоюза он колеблется от 17 до 30 тыс. долларов, в самых густонаселенных странах «третьего мира» он составляет: 875 долларов в Нигерии, 2100 долларов в Пакистане, 2450 долларов в Индии, 3100 долларов в Индонезии, 3900 долларов в Египте и 4400 долларов в Китае. В 2001 году в 15 странах Африки годовой доход на душу населения был меньше 1 тыс. долларов – это менее 3 долларов в день.

В глобальном контексте этого бросающегося в глаза неравенства население, больше всего страдающее от бедности, будет испытывать и наибольший демографический стресс. Страны с самыми высокими темпами роста населения в следующие 50 лет будут находиться в экономически наименее выгодных, политически наименее стабильных и наиболее подверженных социальным взрывам условиях. Эта зона охватит Палестину, Персидский залив и самые неустойчивые районы Южной Азии[73]. Если эти государства не смогут удовлетворить политические чаяния и экономические потребности своего «разбухающего» населения, что весьма вероятно, то антизападные силы, стремящиеся дестабилизировать эти режимы и обладающие международными амбициями, могут найти здесь много сторонников.

Тот факт, что к 2020 году население беднейших регионов будет состоять в основном из молодежи – контингента наиболее беспокойного в политическом и социальном отношении, – еще больше усилит социальную напряженность. Ожидается, что к 2020 году население в возрасте до 30 лет составит соответственно: в Азии – 47 %, на Ближнем Востоке и в Северной Африке – 57 %, в зоне к югу от Сахары – 70 %. По сравнению с этими цифрами в Северной Америке этот контингент будет составлять 42 % и в Европе 31 %. Молодежный «выступ» будет особенно заметен на Ближнем Востоке и в Северной Африке, что в силу близости к Евросоюзу будет создавать для него особую угрозу. Как отмечается в докладе ЦРУ за 2001 год, «беднейшие и в силу этого политически наименее стабильные страны мира, включая среди прочих Афганистан, Пакистан, Колумбию, Ирак, сектор Газа и Йемен, к 2020 году будут иметь наибольшее молодежное население. В большинстве стран не будет условий для успешной интеграции этой молодежи в общество»[74]. Бесправная и возмущенная молодежь, лишенная всякой надежды, будет самым яростным оппонентом международного порядка, который Америка хочет установить.

Эта асимметрия становится особенно взрывоопасной из-за беспрецедентной осведомленности бедных благодаря СМИ, прежде всего телевидению, о лучших условиях жизни у других. Вдобавок мировая беднота все более концентрируется в хаотически растущих мегатрущобах, весьма уязвимых для влияния со стороны политических радикалов или религиозных фундаменталистов, подогреваемых ксенофобскими настроениями. Тем самым Америка, Европа, некоторые богатые страны и, возможно, в скором времени Япония становятся для обездоленных, с одной стороны, притягательным магнитом, а с другой – объектом ненависти.

На этом фоне миграция начинает менять социально-культурную структуру Западной Европы. В некоторых европейских странах, таких как Австрия, Германия и Бельгия, доля граждан иностранного происхождения ненамного отстает от Америки, за ними следуют Франция и Швеция. В результате во многих европейских государствах возникли очаги политической и социальной напряженности, а антииммигрантские движения стали набирать силу. И все же ни Западная Европа сегодня, ни Япония завтра не могут позволить себе остановить иммиграцию. Экономика этих стран все сильнее нуждается в импорте молодой рабочей силы, отчасти оттого, что процветание сделало тяжелый труд менее привлекательным для местных уроженцев, но особенно в силу феномена, лишь недавно привлекшего внимание общества, – из-за прогрессирующего и ускоряющегося глобального старения[75]. У феномена старения общества есть далеко идущие последствия для экономической глобализации и мировой геополитики. В составе населения возрастает доля ничего не производящего населения и иждивенцев, в то же время усиливается политическая власть этих граждан. Это общемировая тенденция, хотя в национальном разрезе она идет неравномерно ввиду различного уровня рождаемости и смертности. По данным Американского бюро переписи и статистике ООН, в 2000 году средний возраст жителя Америки составлял 35,5 года; Европы (включая страны, не входящие в Евросоюз, и Россию) – 37,7 года; Японии – 41,2 года; Китая – 30 лет; Индии – 23,7 года, но к 2050 году средний возраст жителя Америки уже составит 39,1 года; Европы – 49,5 лет; Японии – 53,1 года; Китая – 43,8 года и Индии – 38 лет.

С прогрессирующим уменьшением доли населения, занятого в производстве, и ростом числа иждивенцев увеличение бюджетной нагрузки, вызванное растущими потребностями социального обеспечения, и связанное с этим замедление темпов экономического роста, видимо, получат глобальное распространение. Во всех странах возрастет количество людей возрастом свыше 65 лет, но в богатых странах станет меньше людей моложе 30 лет. Положение усугубится тем, что богатым странам придется расширить приток молодых иммигрантов, в основном более образованных, а это, в свою очередь, обострит социальные проблемы более бедных и менее развитых стран. Они будут «нести потери» в наиболее продуктивных, образованных и инициативных сегментах трудоспособного населения. По имеющимся оценкам, в настоящее время в США, странах Евросоюза, Австралии и Японии работают около 1,5 миллиона квалифицированных мигрантов из менее развитых стран. За последнее десятилетие только Африка потеряла 200 тысяч столь необходимых ей квалифицированных профессионалов и около 30 тысяч докторов наук[76].

Долгосрочный эффект старения населения будет носить глобальный характер, но в первую очередь он проявится в более богатых и развитых странах, особенно в Европе и Японии. В настоящее время Италия, Испания и Япония – самые «старые» страны в смысле среднего возраста населения. Но феномен старения общества расширяется, и его эффект усиливается параллельным процессом депопуляции, в результате которой к середине века население более чем 30 стран сократится. В таких странах, как Испания и Италия, оно, скорее всего, сократится на 20 %, ненамного от этого отстанет и Япония. Ввиду этого для более богатых и «старых» стран эта проблема будет становиться все острее. В сочетании со значительным сокращением рождаемости это может сдвинуть соотношение социально зависимой старшей группы к опасной в финансовом отношении черте, приведет в не слишком отдаленном будущем к резкому возрастанию общественного долга и даже к дефолтам[77].

Население США, наоборот, будет расти, хотя и более медленными темпами, особенно иммигрантское, с характерным для него более высоким уровнем рождаемости. (По имеющимся оценкам, иммигранты и рождающиеся у них дети составят две трети ежегодного прироста населения США.) В итоге Америка, видимо, окажется в более благоприятном положении по сравнению со своими основными союзниками и даже некоторыми развивающимися странами в отношении доли нетрудоспособного населения и пополнения своих трудовых ресурсов[78].

Самой болезненной стороной этого процесса станет то, что ни Европа, ни Япония не смогут сохранить свой уровень жизни и социальные обязательства в отношении пожилых граждан без значительного притока «свежей крови», так называемой «миграции замещения», но и это решение будет только частичным. На самом деле представляется маловероятным, что указанные страны разрешат иммиграцию в таких масштабах, которые обеспечат хотя бы поддержание существующего соотношения между активным населением и иждивенцами – число иммигрантов, которых этим странам придется принять, будет исчисляться многими миллионами[79].

На начальном этапе Евросоюз может облегчить демографическую проблему за счет простого расширения в восточном направлении. Процесс ассимиляции иммигрантов облегчается, если с ними общее культурное наследие и на их пути нет правовых барьеров. Например, для Франции или Германии интеграция иммигрантов из Польши будет проходить значительно быстрее и социально приемлемее, чем выходцев из Северной Африки или Турции, не говоря уже о возрастающем числе мигрантов из Южной Азии. Но и Восточная Европа (особенно Украина и Россия) будет затронута процессами старения населения и депопуляции, что уменьшит численность людей, способных эмигрировать на Запад.

В Европе количество выходцев из Северной Африки, Турции и Ближнего Востока будет неизбежно возрастать, а заодно будут углубляться связанные с этим процессом социальные и культурные конфликты. Недавняя острая реакция в Голландии на прибывающих иностранцев была связана с представлениями о том, что 5 % населения – иммигранты из мусульманских стран (в основном марокканцы и турки), численность которых за последние 30 лет возросла в 10 раз, – отвергают принятые в Голландии мораль и образ жизни. Подобная реакция происходит и в других европейских странах.

Сочетание миграционных процессов и старения населения может вызывать в более богатых, «старых» и постепенно теряющих свое население странах пересмотр традиционной концепции независимого государства. Это болезненный, но неизбежный процесс, связанный с глобализацией. В настоящее время почти все более богатые страны мира (за исключением США, Канады и Австралии) обладают четко выраженным национальным обликом. Ассимиляция предусматривает не только формальное принятие гражданства и четкую приверженность общему будущему, как это происходит в случае с Америкой, но также подлинное принятие общего и часто мистического прошлого. В Америке иммигранты обычно начинают считать себя американцами еще до того, как получают гражданство. В Европе дело обстоит иначе, даже во Франции, известной своей традицией языковой ассимиляции. Для довольно изолированной и культурно обособленной Японии сама идея абсорбции миллионов мигрантов выглядит почти немыслимой. В этих странах национальная история, язык, культурное и религиозное самосознание так тесно переплетены, что принятие национального прошлого почти столь же важно для полной ассимиляции, как и чувство общего национального будущего.

Решение головоломной задачи влечет и другие последствия старения населения и иммиграции, причем у некоторых из них есть серьезное геополитическое значение для Америки. В широком плане их можно разделить на три категории: (1) национальный характер стран «первого мира»; (2) роль этих стран в сфере международной безопасности и, что самое важное, (3) международный политический вес Америки.

Разница между Германией 1900 года и Германией 2000 года была очень метко определена одним (неназванным) источником как разница между страной, в которой «больше половины населения моложе 25 лет и бедны», и страной, в которой «больше половины населения старше 50 лет и богаты». Оставляя в стороне некоторые статистические преувеличения, это определение отражает суть происшедших перемен в национальном характере немцев: переход от энергичного и эмоционально заряженного к более сонному и уютному [gemütlich] существованию. Так что национальный характер отражает, скорее, образ жизни, чем направленную на самоутверждение модель поведения; здесь обладание летним домиком в соседней стране важнее, чем захват территории этой страны.

Такого рода жизненная позиция, основанная на западноевропейском опыте, наводит на мысль, что Евросоюз не будет склонен трансформировать свое будущее политическое единство в способность использовать военную силу в глобальном масштабе. Кроме того, финансовые трудности, связанные с возрастанием доли экономически зависимого пожилого населения, могут усилить антимилитаристские настроения и затруднить получение согласия электората на любое увеличение военных расходов Европы. К тому же отрицательная демографическая тенденция еще более сократит контингент лиц, пригодных к военной службе. Обе эти тенденции, скорее всего, затруднят привлечение в армию добровольцев.

Вскоре у Евросоюза, а затем, возможно, и Соединенных Штатов не останется другого выбора, как возродить практику комплектования вооруженных сил, применявшуюся в период до образования независимых государств. Теперь, когда основанные на воинской повинности граждан армии (истоки которых восходят к временам Французской революции) заменяются специалистами военного дела с высокой технической подготовкой, высокоразвитым странам, по-видимому, придется все больше ориентироваться на вербовку добровольцев из числа мигрантов. Национальная гордость уже не служит важнейшим фактором боевого духа, и профессиональные армии богатых стран все в большей степени будут комплектоваться хорошо подготовленными наемниками из числа граждан «третьего мира», лояльность которых не простирается дальше их очередной зарплаты.

Некоторое время у Соединенных Штатов будет преимущество, состоящее в том, что они в меньшей степени, чем другие страны, будут подвергаться действию «ножниц», вызывающих старение населения и резкое снижение рождаемости. Если существующие прогнозы оправдаются, то Америка сохранит прочную демографическую базу, позволяющую ей осуществлять мировое лидерство в соответствии со своими представлениями о глобализации. Ее богатые партнеры, скорее всего, сохранят внутреннюю стабильность, но будут нуждаться в американской защите в плане обеспечения всеобщей безопасности. Эти же страны, с их нерастущим или сокращающимся населением, будут все в большей степени ощущать нарастание этнической напряженности, вызванной расширяющимся использованием иностранной рабочей силы. Глобализация может потерять для них свою привлекательность. Однако бо́льшая часть Азии, Ближнего Востока и Африки, а также отдельные регионы Латинской Америки будут испытывать возрастающее давление политических и экономических факторов демографической ситуации.

В этом контексте опыт американского общества, с его культурным разнообразием и обращенными в будущее традициями ассимиляции, может стать обнадеживающей моделью для тех, кто еще находится в плену менее гибких национальных концепций. Вдобавок у Америки в силу ее относительной живучести будут неплохие возможности для выработки каких-то программ совместных действий глобального масштаба, направленных на смягчение неблагоприятных последствий неравномерно идущих демографических процессов. Точно так же как ВТО стала необходимой для придания глобализации разумной упорядоченности, может потребоваться какой-то инструмент для регулирования (и гуманизации) глобальных миграционных процессов (всемирная миграционная организация?), который поможет ввести некие общие стандарты взамен произвола и непоследовательности в обращении с мигрантами. Конечно, независимые государства будут неохотно уступать право контроля над доступом на их территорию. Со временем, однако, неравномерная демографическая динамика принудит их искать более приемлемые решения, чем могут быть приняты любой отдельной страной.

Глобализация, отдающая предпочтение богатым и занимающаяся проблемой нищих мигрантов таким образом, что это приносит пользу только тем же привилегированным, – это глобализация, которая в конечном счете оправдывает опасения ее критиков, мобилизует ее противников и еще больше раскалывает мир. Только мир, все более проникающийся общим социальным сознанием и становящийся более открытым к передвижению, пусть даже регулируемому – причем не только товаров и капиталов, но и людей, – сможет реализовать положительный потенциал глобализации.

5. Дилеммы гегемонистской демократии

Сегодня Америка – одновременно и ведущая мировая держава, и демократическое государство. Такое уникальное сочетание позволяет задаться вопросами: как совмещается экспорт американской массовой демократии с ее квазиимперской ответственностью; может ли американская демократическая система правления стать ориентиром для меняющегося мира, который теперь намного сложнее, чем это было в период биполярного противостояния; и насколько внутренняя американская демократия совместима с ролью державы-гегемона, как бы тщательно эта роль ни маскировалась демократической риторикой?

Гегемония может защищать и даже развивать демократию, но может стать и угрозой для нее. Американская мощь сыграла решающую роль в нанесении поражения Советскому Союзу и остается определяющим фактором в плане как обеспечения национальной безопасности США, так и поддержания стабильности в мире. Гегемонистская держава может способствовать распространению демократии за рубежом, если только это делается при уважении прав и чаяний других и не дискредитируется лицемерным и демагогическим использованием демократических лозунгов. Однако гегемония может создать угрозу демократии в своей же стране, если в своих претензиях, определяемых новой уязвимостью, перейдет границу, отделяющую разумные потребности национальной безопасности от фантасмагорий, порожденных возникшими в обществе паническими настроениями.

Именно сбалансированное сочетание американской демократии и американской гегемонии в итоге дает человечеству наилучший шанс избежать изнурительной глобальной борьбы. Признание того факта, что демократия – основная составляющая американского мирового господства, позволяет поставить несколько вопросов. Каково политическое значение совершенно очевидной глобальной привлекательности американской массовой культуры? Какое влияние на целостность американского стратегического видения оказывает происходящий процесс преобразования США в мультикультурное общество? Какой риск для американской внутренней демократии несет осуществление внешней гегемонистской роли Америки?

Америка и глобальный культурный соблазн

Термин «культурная революция» возник на фоне огромной человеческой трагедии, вызванной чудовищным политическим преступлением: жестокой попыткой Мао Цзэдуна серьезно изменить политические структуры коммунистического Китая с целью возрождения жизненных сил коммунистической революции, которые, по его представлениям, пошли на убыль. Взбудоражив молодежь и направив ее против правящей элиты и ее образа жизни, против исторических и культурных традиций самого Китая, стареющий диктатор надеялся разжечь пожар перманентной революции.

Социальное влияние Америки на мир в чем-то подобно феномену «культурной революции», но оно более привлекательно и не связано с насилием, а оказываемое им воздействие более стойко в плане долгосрочных интересов и в силу этого обладает большим преобразующим потенциалом. Вдохновляемая Америкой глобальная культурная революция не преследует политических целей и не строится на демагогии, но изменяет социальную мораль, культурные ценности, личные вкусы, сексуальное поведение и материальные запросы молодого населения почти всего мира. Это молодое поколение, особенно его городская часть, все в большей степени характеризуется унификацией интересов, методов развлечений и поведением как покупателей. Материальные возможности, доступные 2,7 миллиарда молодых людей в возрасте от 10 до 34 лет, существенно различаются от одной страны к другой, отражая неравномерность уровня жизни. Но существует весьма примечательное единство вкусов в отношении модных компактных дисков, американских фильмов и телевизионных сериалов, магнетической привлекательности рок-музыки, распространения цифровых игр, во всеобщем проникновении джинсов и влиянии на местные традиции американской массовой культуры. В итоге может произойти смешение местных особенностей с универсальными культурными ценностями, а связь последних с Америкой вполне очевидна.

Необычайная привлекательность американской массовой культуры основана на американской демократии, придающей особое значение социальному эгалитаризму в сочетании с неограниченными возможностями для самореализации и личного обогащения. Стремление к личному богатству – сильнейший социальный импульс в американской жизни и основа американского мифа. Однако помимо них существует и истинная эгалитарная этика, превозносящая индивидуума как главную единицу общества, поощряющая индивидуальное творчество и конструктивное соперничество. Она предоставляет каждому равные возможности для личного успеха или (о чем обычно предпочитают умалчивать) для поражения. Неудачников неизбежно гораздо больше, чем добившихся успеха, но именно последних пропаганда популяризирует, фокусируя индивидуальные мечты многих миллионов на заманчивой Америке.

Подпитываемая этой притягательностью, Америка стала «внеплановым» и политически неуправляемым средством культурного соблазна, который просачивается, захватывает, меняет поведение и в конечном счете духовную жизнь все более значительной части человечества. Буквально ни один континент, ни одна страна (за исключением, возможно, Северной Кореи) не защищены от непреодолимого проникновения многопланового и мощного воздействия этого образа жизни.

Даже на пике «холодной войны», когда советская система еще была в тисках сталинизма, иностранцам было ясно, что «железный занавес» не может оградить советскую молодежь от «пагубного» и «разлагающего» западного (и особенно американского) влияния. КГБ удавалось изолировать советскую интеллигенцию от иностранной доктринальной «заразы», но они не могли заставить комсомольцев не носить джинсы или отбить вкус к джазу и помешать им расспрашивать иностранцев о последних увлечениях американцев. И как только ослабили контроль, подражание всему запрещенному, иностранному стало массовым явлением.

Сегодня, в условиях доступности глобальной связи и отсутствия убедительной альтернативной идеологии, осуществлять идеологический контроль стало значительно труднее. Сейчас массовой культуре способны сопротивляться только страны с глубоко традиционной культурой, большинство населения которых проживает в сельских общинах. Фактически единственный эффективный способ противодействия соблазнам новой культуры – историческая отсталость и самоизоляция. В остальном даже такие гордящиеся своей культурой и национальными традициями страны, как Франция[80] или Япония, не могут изолировать себя или отвлечь свою молодежь от заманчивых новых увлечений и всяких модных «штучек», которые в конечном счете, хоть и не всегда явно, несут на себе клеймо «Сделано в США». Эта притягательность стала частью виртуальной реальности, смутно ассоциируемой с Америкой, одновременно близкой и далекой.

Подобная ситуация не есть результат какого-то политического замысла. Она – динамичный продукт открытой, изобретательной и высококонкурентной американской демократической системы. В этой системе гарантия успеха почти в любой сфере – новаторство, включая те сферы деятельности, которые в совокупности создают массовую культуру. В итоге происходит глобальное доминирование США в области кино, популярной музыки, в Интернете, узнаваемости брендов, массовых гастрономических привычках, в языке, в сфере высшего образования и менеджменте – во всем том, что ученые называют «мягкой властью» американской гегемонии.

Масштаб американского культурного превосходства исторически беспрецедентен. Не видно соперников и на горизонте. Наоборот, американское культурное доминирование только усиливается по мере того, как мир урбанизируется, укрепляются глобальные связи человечества и более отсталые районы сокращаются в размерах. Это справедливо в отношении как Лагоса, так и Шанхая.

Судя по всему, самое явное и ощутимое глобальное влияние американская массовая культура оказывает через фильмы и телевизионные сериалы. Голливуд стал не только глобальным символом промышленности, которая в XX веке превратилась в самый важный источник развлечений (равно как и культурного влияния); фильмы американского производства наиболее популярны в прокате и дают наибольшую финансовую отдачу. Американские фильмы приносят до 80 % от всего сбора мирового кинематографа. Даже во Франции американские фильмы составляют от 30 до 40 % проката и дают до 60 % кассового сбора. В Китае первоначальный импорт ограниченного количества голливудских фильмов обернулся таким мгновенным кассовым успехом, что вынудил правительство отказаться от попыток собственного производства «политически корректных», а фактически пропагандистских фильмов. То же самое можно сказать о влиянии американских телевизионных сериалов, некоторые из них («Даллас» и «Пляж») уже дали сотням миллионов зрителей по всему миру (идеализированное и искаженное) представление об американском образе жизни.

Новая популярная музыка служит для молодежи увлекательной средой для погружения и самовыражения. Бо́льшая часть ее происходит из Соединенных Штатов. В соответствии с еженедельными рейтингами, проводимыми музыкальной индустрией в январе 2003 года, даже в Индии 9 из 20 самых популярных дисков были американскими; подобная же или более высокая статистика отмечается в других странах. Вдобавок к этому телевизионные программы MTV с ее 33 каналами всемирного вещания, VH1 (музыкальные программы, ориентированные на чуть более старшее поколение) и детские программы «Nickelodeon» собирают около 1 миллиарда зрителей в 164 странах. Так же как в кино и на телевидении, новая музыка связана с почитанием кумиров и конкретных суперзвезд, активным интересом к их личной жизни, намеренно превращаемой в сенсации популярными журналами, издающимися, как правило, на средства самой этой индустрии.

Интернет тоже вносит свою лепту в виртуальное и непосредственное отождествление мира с Америкой. Принимая во внимание, что примерно 70 % всех сайтов «всемирной паутины» располагаются в Америке, а английский язык – самый распространенный для общения в Интернете как в деловом, так и в развлекательном плане (96 % всех коммерческих сайтов исполнены на английском языке), эта постоянно расширяющаяся мировая аудитория находится под сильным влиянием Америки. Будучи сам по себе культурно «нейтральным», Интернет обеспечивает быструю, прямую и неформальную связь, ускоряет деловые процессы, затрудняет политический контроль за движением информации и в целом представляет собой объединяющую глобальную информационную среду, в которой значительно труднее как-то ограничить распространение американской массовой культуры.

Американское культурное влияние распространяется даже на сферу питания, где основной акцент делается на удобстве приготовления пищи. Представление о том, что быстрое питание может быть экономичным, относительно эстетичным и общедоступным, лежит в основе индустрии фастфуда, возникшей в Америке, но быстро распространяющейся по миру и даже вызывающей подражание некоторых местных предпринимателей. «Быстрое питание» оставляет больше времени для работы; аккуратно упакованные продукты привлекают многих, а относительная дешевизна – массового потребителя, главным образом трудящееся население городов и молодое поколение. В 1950-х годах антиамериканским лозунгом европейских левых была «кокаколонизация», и через полвека торговый знак компании «Макдональдс» можно встретить почти в каждом городе, что зачастую – хорошо это или плохо – ассоциируется со звездно-полосатым американским флагом.

В более общем плане динамизм и новаторство американского бизнеса серьезно повлияли на становящееся все более однородным мировое сообщество потребителей. В одном из типичных международных опросов, проведенных журналом «Бизнес уик» осенью 2002 года, респондентов просили идентифицировать различные бренды. Восемь из десяти самых узнаваемых в мире брендов и вся первая пятерка оказались американскими. Заслуживает внимания то, что четыре из восьми самых известных американских брендов были прямо связаны с продуктами, определяющими стиль жизни («кока-кола», занявшая первое место, «Дисней», «Макдональдс» и «Мальборо»), тогда как остальные наиболее узнаваемые американские бренды связаны с технологическими инновациями («Майкрософт», «Ай-Би-Эм», «Дженерал электрик» и «Интел»).

Даже стиль международной политики меняется под влиянием Америки. Подражание американскому политическому стилю отчасти отражает общее укрепление позиций демократии после победы над тоталитаризмом. Однако это в такой же мере результат американского маркетинга, экспорта за рубеж американских технологий рекламы в средствах массовой информации (включая агрессивную политическую платную рекламу) и системы манипуляции обликом политических деятелей. Растущая популярность практики использования политиками уменьшительных имен (Джимми вместо Джеймс, Билл вместо Уильям) отражает влияние продуманной неформальности американской массовой культуры.

Всемирное культурное обольщение облегчается все более широким распространением английского языка как средства международного общения. Среди тех, кто занимается обучением молодого поколения, английский все чаще рассматривается не просто как иностранный язык, а как базовый навык, что-то подобное арифметике. Английский – рабочий язык международных воздушных сообщений и путешествий в целом; он также все больше становится официальным внутренним языком большинства активных в международной сфере (не обязательно расположенных в США) корпораций. Также надо отметить, что используемую для общения версию, строго говоря, нельзя считать английским языком, она все больше приобретает черты его американского варианта. Американский диалект получает глобальное распространение, причем чисто американские слова и выражения часто проникают в национальные языки и, по утверждениям пуристов, калечат их.

В таких условиях неудивительно, что социально привилегированные и амбициозные представители молодого поколения во всем мире стремятся поступить в американские университеты. Самые престижные американские вузы – мировая академическая Мекка, а дипломы этих учебных заведений дают их обладателям высокий статус. Уже само обучение в среднем американском колледже открывает перед выпускником большие личные возможности. Многие иностранные студенты, приезжающие на учебу в США с намерением возвратиться в свою страну, соблазняются более заманчивыми профессиональными перспективами и более высокими заработками, что идет только на пользу Америке.

Рост количества иностранных студентов в США весьма значителен. В 1954/55 учебном году общее число иностранных студентов в американских колледжах составляло 34 232 (1,4 % от общего числа студентов)[81]. В 1964/65 году – 82 045 (1,5 %); в 1974/75 году – 154 580 (1,5 %); в 1984/85 году – 343 113 (2,7 %); в 1994/95 году – 452 653 (3,3 %); и 2001/02 году эта цифра выросла до 582 996 человек (4,3 %). Наибольшее число студентов было из Индии и Китая, в 2001/02 году примерно по 60 тысяч из каждой из этих стран. На долю Западной Европы и Японии приходилось около 130 тысяч человек. Это наглядно свидетельствует, что Америка стала основным центром подготовки будущих лидеров для стран Азии, Ближнего Востока, Африки и Латинской Америки.

За рубежом это соприкосновение с американской массовой культурой, иногда личное, но чаще виртуальное, оказывает поистине революционное воздействие. Оно раскрепощает личность, опрокидывает существующие обычаи, пробуждает (обычно неосуществимые) социальные амбиции и подрывает основы существующего порядка. Оно также сглаживает культурные различия, но скорее за счет личного выбора: массовая культура распространяется не за счет навязывания, а за счет подражания – свидетельство того, что массам нравится эта благотворная культурная революция. Если в политическом отношении она дестабилизирует сложившийся социальный уклад, то это связано с тем, что американские ценности кажутся более привлекательными по сравнению с существующими на местном уровне. Эстеты могут осуждать массовую культуру, но их вкусы не передаются другим. Америку как источник культурного соблазна нельзя остановить официальным указом.

По замечанию одного проницательного европейского наблюдателя, «первая в истории всемирная цивилизация несет на себе клеймо «Сделано в США», и чтобы путешествовать, ей не нужно иметь оружие»[82]. Однако каковы могут быть политические последствия? Способствует ли это усилению политического могущества Америки? Что вызывает более интимное знакомство человечества с Америкой – симпатию или антагонизм? У процитированного европейского наблюдателя сомнений на этот счет нет: «Искушение хуже, чем навязывание. Оно заставляет человека ощутить свою слабость и ненавидеть искусителя с мягкой хваткой так же, как и самого себя»[83]. Но реальность еще более двусмысленна.

Знакомство мира с Америкой определяется комплексным воздействием американского культурного проникновения и глобальным ростом ее могущества. Как привлекательность американской культуры искушает зарубежные общества, так и американская политика оказывает глубокое влияние на внешнюю политику других стран. Виртуальное взаимодействие мира с Америкой и его реакция на этот опыт зависят от динамического сочетания этих двух факторов.

Проводимые в мире опросы общественного мнения показывают, что виртуальное знакомство вызывает симпатии к основным аспектам американского образа жизни даже при наличии недовольства политикой США. Вообще, опросы такого рода отражают некую мгновенную реакцию опрашиваемых людей на меняющиеся обстоятельства, и в силу этого их результаты непостоянны, но все же некоторые типовые модели просматриваются. Анализ результатов нескольких опросов[84] показывает, что подавляющее большинство жителей многих стран, включая даже Францию, Китай и Японию, положительно относится к американской массовой культуре (основные исключения – Россия, Ближний Восток и в меньшей степени Пакистан, Индия и Бангладеш). Однако при этом распространение американских «обычаев» в большинстве стран рассматривается преимущественно как негативное явление (даже 50 % жителей Великобритании относятся к этому критически). Единственное серьезное исключение – Япония, которая резко отрицательно реагирует на американскую внешнюю политику, в отличие от американской культуры. При этом часто ссылаются на произраильский акцент в американской внешней политике, проводимой в ущерб палестинцам, а также на равнодушие Америки к интересам других стран. Значительная часть населения многих стран считает, что Соединенные Штаты на самом деле увеличивают разрыв между богатыми и бедными странами.

Это свидетельствует о том, что культурное влияние виртуального знакомства с Америкой вступает в противоречие с политическим. Главный результат привлекательности американской культуры – от Америки ждут большего, чем от всех других государств. В принципе, действия «в государственных интересах» считаются нормой международного поведения, но к Америке предъявляются более высокие требования. По результатам международных опросов, те, кто выражает недовольство состоянием дел в собственной стране, склонны более критично относиться к Америке, ожидают от Америки большего и считают ее ответственной за все беды мира. Отчасти это может объясняться самодовольной риторикой американских политических лидеров с их частыми ссылками на идеалы и религиозные принципы. Эти опросы, в сущности, свидетельствуют о некоем двусмысленном комплименте Америке со стороны тех, кто действительно многого ждет от нее и недоволен тем, что она не оправдывает ожиданий, когда дело касается реальной политики. Антиамериканизм отчасти несет в себе черты разочарования.

Так что Америку любят и ненавидят одновременно. Некоторую роль играет и чувство зависти, но это не единственная причина неприязни. Эти чувства вызваны ощущением того, что глобальная роль Америки задевает интересы каждого, и особенно тех, кто в силу своего виртуального опыта стал неким продолжением Америки. Они пленники и зачастую даже активные участники американской массовой культуры, но при этом у них остается ощущение, что их голос не слышат те, кто принимает решения. Исторический (американский) лозунг: «Нет налогообложения без защиты наших интересов» (No taxation without representation) получает свой глобальный эквивалент: «Нет американизации без защиты наших интересов».

Глобальная американизация способствует появлению своего собственного антитезиса, но не как массового, а как элитарного феномена. Намеренное отрицание американского образа жизни распространено в основном в среде интеллигенции, которая осуждает культурную гемогенизацию и девальвацию традиционных ценностей, связывая эти процессы с распространением американской массовой культуры. Однако отсутствие привлекательной альтернативной массовой культуры вынуждает эти элиты в поисках культурной противоидентификации или обращаться к местным традициям, или вставать на позиции общего отрицания глобализации. В случаях, когда американская политика особенно одиозна, именно сторонники культурной противоидентификации склонны брать на себя политическое руководство, вызывая недовольство масс неспособностью Америки оправдать популистские надежды.

Дилемма американской внешней политики состоит в том, что провоцируемые США культурные перемены вступают в конфликт с традиционными укладами. Эти перемены несут мощный потенциал демократии и эгалитаризма, но сам акцент на переменах как непременном условии индивидуального и коллективного успеха революционен по своей направленности. Во многих частях мира кумулятивный эффект американской массовой культуры приводит к политической дестабилизации, хотя внешняя политика США направлена на достижение стабильности. Стоит отметить, однако, что США всегда выступают за мирные (и, следовательно, долговременные) перемены, но во многих частях мира перемены обязательно связаны с беспорядками. У этого могут быть негативные последствия для важных стратегических интересов США.

Кроме того, зачарованность мира Америкой не оставляет места для нейтралитета или безразличия. В отличие от Британской империи, которой все тихо завидовали, но откровенно враждебно к ней относились только соперники, Америка вызывает такие же чувства – как непосредственно, так и виртуально – у элит и широкой общественности всего мира. Ею восхищаются и возмущаются повсеместно, но интенсивность этих чувств пропорциональна степени ее присутствия.

Провоцируя политическую нестабильность и при этом неизбежно приковывая к себе мировое внимание, глобальная культурная привлекательность США ограничивает поле для маневра во внешней политике и возможности осуществления ее исходя из узкого понимания государственных интересов Соединенных Штатов. Америка находится в эпицентре бурления культуры, созданном ею самою, и ее безопасность зависит от того, справится ли она с этой бурей. Америка может извлечь политическую выгоду из своего расходящегося по всему миру культурного влияния только в том случае, если поднимет значимость растущего понимания общности глобальных интересов.

Множественность культур и стратегическая сплоченность

Стратегическая сплоченность общества – необходимое условие для эффективного осуществления внешней политики любого демократического государства. Диктатура может проводить внешнюю политику за счет совместных действий элиты и жесткого личного руководства в высшем эшелоне. Демократия, однако, должна не только выработать консенсус в направлении сверху вниз, но и давать общее, принципиальное, почти на уровне инстинкта представление о государственных интересах электорату, который не особенно склонен следить за тонкостями и сложностями происходящих в мире событий. Восприятие электората отражает его крепко укоренившиеся инстинкты, общие симпатии и антипатии и в случае Америки весьма примечательный опыт ориентированной в будущее ассимиляции. Эта основополагающая стратегическая сплоченность находится скорее как бы в состоянии спячки, но ее можно активизировать и даже манипулировать ею в периоды кризиса.

Трудно сказать, удастся ли сохранять эту стратегическую сплоченность по мере того, как глобально утверждающаяся и искушающая всех Америка превратится в мультикультурное общество, в котором самоидентификация граждан напрямую связана с их этническим происхождением, а внешнеполитические проблемы, относящиеся к их конкретной самоидентификации, обретут больший вес. В этих условиях определение государственных интересов и осуществление глобального лидерства могут сильно осложниться. Грядущий парадокс состоит в том, что, по мере того как Америка все в большей степени превращается в альтернативный дом для каждого (реальный или виртуальный), осуществление внешней политики может стать все более затруднительным, поскольку она начнет испытывать на себе влияние специфических этнических интересов. Если это действительно произойдет, то, несмотря на всемирную популярность Америки, ее внешняя политика не сможет последовательно отражать интересы всеобщего блага на глобальном уровне.

Трансформация американской государственной сути за прошедшие два столетия следовала определенной траектории: от единства к разнообразию в единстве и снова к разнообразию. По данным первой переписи населения в Америке, проведенной в 1790 году, преобладающее белое население составляло 80 % от общей численности (остальную часть составляли африканские рабы и «туземные» американцы – все лишенные гражданских прав), а сегмент белых на 87 % состоял из англосаксов и на 13 % из немцев. Так что Америка была типичным независимым государством, социально сплоченным историческими и языковыми связями, а также самопровозглашенным первооткрывательством и надеждой на реализацию огромных возможностей завтрашнего дня.

Но даже тогда ее лидеров беспокоило, что «каждый гражданин должен гордиться тем, что он американец, и действовать исходя из понимания важности этого свойства и сознания того, что теперь мы – самостоятельная нация, достоинство которой окажется унижено или даже вообще уничтожено, если мы будем выступать под знаменами каких-то других стран… Мы должны быть настороже к интригам со стороны любых других зарубежных государств, которые будут пытаться вмешиваться (тайно или открыто) в наши внутренние дела»[85]. То, что Джордж Вашингтон предполагал использовать эти слова в своем прощальном обращении (в итоге он этого не сделал), наводит на мысль: он остро ощущал, что некоторые отцы-основатели не только сохраняли связи с зарубежными странами, но отчасти были благорасположены к иностранному влиянию.

Бо́льшую часть следующего века молодая Америка, оставаясь по преимуществу однородной нацией, состоявшей из белых англосаксонских протестантов (WASP), приобретала и расширяла свою территорию, защищенная от серьезного внешнего вмешательства двумя океанами. В политическом и культурном плане тон задавала амбициозная элита с ярко выраженным чувством своей идентичности.

Следует отметить, что внутренняя структура нации существенно изменялась, хотя внешне это было не очень заметно. К 1850 году самой крупной христианской общиной стали католики (в основном из Ирландии). В конце века в их ряды влилось значительное количество итальянских иммигрантов, а в начале следующего – растущее число поляков. Пришедшая в то же время волна немцев, евреев, представителей Скандинавских стран и православных христиан в целом «разбавляла» этническую и религиозную однородность ранней Америки, преобразуя ее в некий трансъевропейский сплав с социальной элитой, сохранявшей прежний налет белого англосаксонского протестантизма. В соответствии с теорией так называемого «плавильного тигля», чтобы стать настоящим американцем, рекомендовалось сменить имя и влиться в ряды белых англосаксонских протестантов.

И только в XX веке этот «налет» поистерся, состав элиты стал отражать новое этническое многообразие, а давние табу оказались преодолены. Первая попытка в 1928 году избрать президентом США католика провалилась в силу явной предубежденности, но вторая – в 1960 году – увенчалась успехом. В 1930-е годы евреи уже входили в состав президентского кабинета, но поначалу они стремились не акцентировать свое еврейское происхождение[86]. Однако во второй половине XX века фактическое социальное признание нового разнообразия Америки отразилось в назначении в конце 1960-х годов еврейского беженца немецкого происхождения на пост советника президента по национальной безопасности, а затем госсекретаря, за которым в середине 1970-х годов последовало назначение нового советника по национальной безопасности, американца польского происхождения (с труднопроизносимым неанглосаксонским именем)[87]. Еще два десятилетия спустя конец постыдного отстранения афроамериканцев от полноценного участия в американской жизни – запоздалый отзвук революции в сфере гражданских прав 1960-х годов – был ознаменован еще более неожиданным назначением двух афроамериканцев на посты госсекретаря и советника по национальной безопасности президента США.

Новое американское разнообразие в единстве по-прежнему оставалось по своему происхождению трансъевропейским. Примерно с середины XIX до середины XX века подавляющее большинство иммигрантов прибывали в Америку из Европы. Их относительная доля уменьшалась медленно: в начале этого периода соотношение было 9 из 10, а примерно к 1950 году оно стало 3 из 4. Две мировые войны по-разному отразились на различных европейских компонентах постоянно усложняющейся американской мозаики. Конфликт с имперской Германией в период Первой мировой войны побуждал постоянно растущее число американцев немецкого происхождения демонстративно становиться англосаксами и протестантами. Вместе с тем поляки и другие славяне открыто выражали свою заинтересованность, особенно после знаменитых «четырнадцати пунктов» Вильсона, в обретении их родными странами политической независимости. Противоборство с державами «оси» в период Второй мировой войны (и возникновение как ее следствия еврейского государства) стимулировало у американских евреев стремление отождествлять себя с интересами Израиля, тогда как итальянские и японские иммигранты старались подчеркивать отсутствие у них каких-либо политических связей с прежней родиной.

Однако с середины XX века американская мозаика, идущая на смену «плавильному тиглю» как сути американского опыта, стала выходить за свойственные ей ранее европейские рамки. Новая американская мозаика – мультикультурная этническая смесь, представители которой сохраняют при этом свою обособленность, более напористы и отражают как никогда ранее разнообразную глобальную палитру. Революция в сфере гражданских прав положила конец игнорированию и дискриминации афроамериканцев, тогда как иммиграция перестала быть преимущественно европейским явлением. По данным переписи 2000 года уже 3 из 4 натурализовавшихся иностранцев, проживающих в США, происходят из Латинской Америки и Азии, и это соотношение растет. Америка становится мировым микрокосмом.

Эти перемены в Америке не просто отражают беспрецедентное разнообразие так называемых «меньшинств»; на каком-то этапе возникает вопрос: может ли определенное расовое или этническое меньшинство занять в Америке господствующее положение? Население США в данный момент насчитывает 285 миллионов, из которых 37 миллионов латинского происхождения, около 37 миллионов афроамериканцев, 11 миллионов выходцев из Азии, более 3 миллионов американских индейцев, гавайцев и жителей Аляски. Европейская составляющая общей массы американского населения резко сокращается, тогда как латиноамериканские и азиатские составляющие, для которых характерен более высокий уровень рождаемости и иммиграции, растут. Вскоре Калифорния станет первым штатом, в котором вообще не будет преобладающего расового большинства.

Еще более важно с политической точки зрения пробуждение самосознания и, как следствие, рост политической активности этнических групп, проявляющих особый интерес к вполне определенным аспектам внешней политики. Группы особых политических интересов – естественная реальность демократического плюрализма, такие же свои интересы есть у бизнеса, профсоюзов и других профессиональных групп. Однако возрастание роли этнических приоритетов как главного фактора влияния на внешнюю политику может на каком-то этапе серьезно осложнить ее, особенно если это будет сопровождаться общим «разжижением» американского самосознания и приведет к изменению процесса политизации образующейся новой мультикультурной американской мозаики.

За последнее столетие этнические лобби проявили себя очень многими способами. Чаще всего они используют потенциал своего электората в целом по стране (например, центральноевропейцы проживают главным образом на Северо-Востоке и Среднем Западе) или концентрацию своих земляков в некоторых ключевых регионах (евреи – в Нью-Йорке, кубинцы – во Флориде). Кроме того, они проявляют готовность финансировать близкие им политические движения (армяне, греки и евреи). Во время Второй мировой войны американцы польского происхождения проявили настолько глубокую озабоченность судьбой своей исторической родины, что президент Рузвельт вынужден был объяснить Сталину, что Америка не сможет поддержать советские планы в отношении Польши, пока не пройдут президентские выборы 1944 года. Подобным же образом президент Клинтон выбрал Детройт, город с большим польским населением, чтобы объявить в 1996 году о расширении НАТО в Центральной Европе.

В широком смысле сегодня самые активные, влиятельные и богатые этнические лобби с внешнеполитической активностью – это еврейское, кубинское, греческое и армянское. Каждое дает ощутить свое присутствие в вопросах внешней политики, будь то арабо-израильский конфликт, эмбарго кастровской Кубы, статус Кипра или запрет на оказание помощи Азербайджану. Среди других этнических групп существенный избирательный потенциал есть у центральноевропейцев, но им недостает организационной сплоченности и серьезных финансовых ресурсов. В будущем к этим лобби может присоединиться находящееся в процессе формирования испаноговорящее (в основном мексиканское), а также лобби темнокожих американцев, все больше беспокоящихся по поводу Африки, и, возможно, даже выходящие на политическую арену иранское, китайское и индийское (индуистское) лобби, так же как и религиозное мусульманское.

В недалеком будущем эти и другие этнические группы, возможно, станут играть все более весомую роль в формировании американской внешней политики на направлениях, имеющих для них большое значение. И хотя у американцев азиатского происхождения есть некоторые достижения в области социального развития, в политическом отношении они остаются в основном пассивными. Пока они более склонны, как в свое время немцы, японцы и итальянцы, лишь подчеркивать свой американизм как способ преодоления социального недоверия в отношении степени их ассимиляции. По данным исследования, проведенного в апреле 2002 года журналом «Ньюсуик», около 1/3 опрошенных подозревают, что американцы китайского происхождения более лояльны к Китаю, чем к Америке, а 23 % признались, что им будет неловко голосовать за кандидата на пост президента США из числа американцев азиатского происхождения (более высокая степень предубежденности, чем к кандидату-еврею). Но со временем, вполне возможно, американцы азиатского происхождения будут все более определенно высказываться по вопросам, относящимся к роли США в Азии.

Весьма значительная этническая община, которая вскоре даст о себе знать при формировании мультикультурной американской внешней политики, – испаноговорящая, особенно ее мексиканская составляющая. Более 10 миллионов живущих в США уроженцев Мексики составляют самую большую иммигрантскую группу, у нее есть четкая географическая база и растущее чувство осознания своей политической силы. Преимущественно мексиканская испаноязычная фракция в Конгрессе США и ее калифорнийский эквивалент уже провозгласили: «Проблемы латиноамериканцев – проблемы Америки». Они поддерживают мультикультурность и даже двуязычие. Если отношения между США и Мексикой осложнятся, то американцы мексиканского происхождения могут стать главным и весьма заинтересованным участником внутри– и внешнеполитического диалога.

Подобным же образом афроамериканская община в США может стать более напористой в том, что касается политики США в Африке. Первый американский темнокожий госсекретарь открыто связал себя с целым рядом гуманитарных проблем, затрагивающих миллионы африканцев, и оказал существенное влияние на систему американских приоритетов за рубежом. Вполне возможно, что внимание афроамериканцев будет сосредоточено на всем Африканском континенте, а не на определенных странах, что более характерно для других этнических лобби[88].

Возрастание роли культурного и политического самосознания конкретных этнических групп происходит на фоне распада когда-то замкнутой англосаксонской белой протестантской элиты и роста толерантности к многообразию в Америке, ранее ориентировавшейся преимущественно на ассимиляцию. За уменьшением влияния англосаксонских белых протестантов последовал подъем социального статуса и политического влияния еврейской общины. Вообще история еврейской общины – удивительный пример того, как на протяжении жизни примерно одного поколения эта этническая группа, бывшая объектом широко распространенной, хотя и не всегда открыто выражаемой предубежденности, заняла влиятельные позиции в важных сферах американской общественной жизни: в академических кругах и средствах массовой информации, в сфере развлечений, а также в области сбора средств на политические цели. У пяти-шести миллионов человек, относящихся к этой группировке, лучший образовательный уровень и более высокие доходы, чем в среднем по стране.

Но еще более важно, что на фоне складывающегося социально-этнического разнообразия евреи больше не ощущают необходимости подавлять свое чувство самосознания – что лет 50 назад было еще вполне ощутимо – или приглушать свою естественную заинтересованность в благополучии Израиля. Если несколько десятилетий назад роль еврейской общины в формировании ближневосточной политики США сводилась к пассивному наблюдению, то теперь она приобретает все большее, возможно, решающее значение[89]. Естественные противники американской еврейской общины – нефтяные компании и мусульманская община – не могут с ней тягаться. Нефтяная промышленность, с ее высокими прибылями, не представлена на морально-чувственном уровне, а американская мусульманская община, хотя и более многочисленная, чем еврейская, плохо организована, бедна и очень слабо представлена в институтах, формирующих американское общественное мнение.

В XIX веке американские цели за рубежом сначала выглядели как надменная изоляция (не впутываться), а затем как расширение сферы влияния, подкрепляемое иногда изрядными порциями ура-патриотизма.

В XX веке американская внешняя политика стала трансокеанской и ее внимание было сосредоточено главным образом на Европе с усиливающимся акцентом на общих демократических чаяниях. В обеих мировых войнах американская этническая сплоченность, даже слегка «разжиженная» притоком европейских иммигрантов, позволила англосаксонскому белому протестантскому руководству США выработать согласованную с народом государственную стратегию. В период «холодной войны» европейский акцент в политике США был связан с мощной поддержкой, которую оказывали ей антикоммунистически настроенные выходцы из стран Центральной Европы.

После окончания «холодной войны» масштабы и сложность происходящих глобальных перемен еще более затрудняют четкое определение приоритетов внешней политики даже при наличии национального согласия. Но теперь, когда этнические группы фактически получают право вето по важнейшим вопросам региональной политики, причем все это легитимируется выхолощенными представлениями о плюрализме, а в последнее время и превосходством идей мультикультурности над традиционной и обращенной в будущее ассимиляцией, выработка государственной политики становится все более затруднительной. В век американской гегемонии и глобализации ни одна конкретная группа не может глубоко выражать общеамериканские государственные интересы.

Кроме того, многие из наиболее трудных проблем, которые Америка должна решать как мировой гегемон, затрагивают интересы различных этнических групп в США. Какая из этнических групп имеет право определять политику США в отношении Израиля и арабского мира? В отношении Китая и Тайваня? В отношении Индии и Пакистана? При отсутствии базовой сплоченности на основе понимания общего будущего Америки американская мозаика может превратиться в состязание между этническими группами, каждая из которых будет утверждать (и убеждать в этом других), что обладает какими-то особенными знаниями и правами для выработки политического курса среди множества противоречащих друг другу внешнеполитических интересов.

Эта тенденция уже прослеживается в Конгрессе США. Группы особых этнических интересов уже научились инспирировать резолюции и вносить поправки к законам, ограничивающим американскую глобальную политику. Денежные средства избирательных кампаний открыто используются для обеспечения рассмотрения Конгрессом каких-либо этнических проблем, будь то отказ в предоставлении помощи Азербайджану или создание благоприятного финансового режима для Израиля. Этнические фракции в Конгрессе стали обычным явлением. Конгрессмены и сенаторы, ставшие выразителями интересов и даже послушными орудиями вполне определенных этнических лобби, уже не редкость. И эта практика, по всей видимости, может расшириться, по мере того как страна будет продвигаться в сторону более напористой, социально приемлемой и политически определенной мультикультурности.

На самом деле Конгресс как коллективный и весьма разношерстный по составу орган с большим трудом – если только дело не касается острых национальных проблем – формулирует основные стратегические направления политики США, которая должна быть последовательно глобальной по своему масштабу. Исполнительная власть лучше справляется с этой задачей, особенно если у президента есть вполне четкое видение мира. Но если у президента нет самостоятельной точки зрения, он сам может стать заложником какой-то особенно влиятельной группы. В любом случае способность президента выполнять свою роль главы государства ограничивается системой разделения власти и решающей ролью Конгресса в вопросах финансирования. Но именно при выполнении своей функции финансового контроля Конгресс наиболее подвержен влиянию со стороны различных лобби, в результате чего выделение финансовых средств определенным странам стало отражать степень влияния определенных группировок больше, чем государственные интересы.

Введение институционных ограничений для реализации мультикультурных политических притязаний со спорными последствиями будет непростым. Вместо этого может потребоваться более четкое и целеустремленное внедрение как самим президентом, с использованием авторитета его должности, так и частным сектором, в том числе образовательными фондами, объединяющей, этнически нейтральной и обращенной в будущее концепции американского гражданства. Любые усилия в этом направлении окажутся серьезным вызовом, причем далеко не последним станет вопрос о поощрении внедрения унифицированной системы гражданского образования на различных уровнях: на федеральном, на уровне штатов и на местном. Помимо того, эта общая концепция гражданства должна принимать во внимание усиливающуюся американскую мультикультурность и при этом способствовать укреплению стратегической сплоченности американского общества.

Иногда говорят, что канадская политика мультикультурности – это будущее Америки. Но у Канады нет необходимости в проведении последовательной глобальной внешней политики. В Америке противоречивое взаимодействие мультикультурных интересов с неизбежно снижающимся уровнем согласия в отношении общих государственных интересов может привести к усилению напряженности, что в итоге отрицательно скажется на ее способности выполнять роль глобального лидера. Без лежащей в основе и инстинктивно ощущаемой стратегической сплоченности Америке, участвующей в глобальном взаимодействии, будет трудно прокладывать свой исторический курс.

Гегемония и демократия

Американская глобальная гегемония управляется американской демократией; никогда прежде глобальная гегемония не осуществлялась действительно демократическим и плюралистическим государством. Однако потребности гегемонии могут вступить в принципиальное противоречие с достоинствами демократии, противопоставить гражданские права и национальную безопасность, поставить перед необходимостью действовать решительно и в то же время осмотрительно. Поэтому вполне своевременно задаться вопросом: может ли глобальная гегемония создать угрозу американской демократии?

Демократия глубоко укоренилась в самой ткани американского общества. Свобода выбирать политических лидеров, голосовать и свободно высказываться, равенство всех перед законом и признание всеми верховенства закона (включая президента, как это ощутили на себе Никсон и Клинтон) – священные принципы, составляющие суть американской демократии. Государственная политика формулируется в соответствии с требованиями конституции и в этом смысле отражает волю американского народа. Все это подразумевает, что осуществление гегемонистской власти за рубежом тоже должно находиться в поле зрения демократической общественности.

Опросы общественного мнения показывают, что отношение американского народа вообще к идее осуществления гегемонистской власти остается достаточно трезвым, разумным, хотя отчасти окрашенным идеализмом. Американцы ошибочно считают, что Америка предоставляет больше помощи другим государствам, чем другие богатые страны (так считает 81 % опрошенных в рамках Программы отношения к внешней политике, ноябрь 2002 г.), но большинство все же относится одобрительно к такой щедрости (преувеличенной). Американцы в целом поддерживают ООН, но в 2002 году около 30 % опрошенных считали, что «Америка должна сама решать свои международные проблемы (в 1995 г., по данным опроса центра «Pew», эта цифра составляла 41 %).

После окончания «холодной войны» большинство американцев разделяли многостороннее видение мира, выступали за законность процессуальных норм, признавали становящуюся все более реальной глобализацию и считали необходимым действовать через международные организации. В опросах общественного мнения, проведенных в конце истекшего столетия, около 67 % опрошенных высказались за усиление ООН; 60 % – за усиление ВТО; 56 % – за усиление роли Международного суда и 44 % – за укрепление МВФ; 66 % поддержали идею Международного уголовного суда[90]. Очевидно, что умонастроения американцев в отношении гегемонистской роли США в мире были скорее не агрессивны и односторонний подход не пользовался популярностью.

А потом наступило 11 сентября 2001 г. Изменение перспектив, когда на смену относительно мягкому представлению о роли Америки в мире пришла озабоченность ее собственной безопасностью, проявилось не столько на уровне общественного мнения, сколько в высшем политическом сознании. Более того, несмотря на продолжительную пропагандистскую кампанию по поводу, как утверждалось, неминуемой угрозы со стороны Ирака, даже в феврале 2003 года, за месяц до начала войны, большинство американцев считали, что военную силу следует применять только в рамках мандата ООН. В конце 2002 года 85 % населения США считали, что Америка «должна прислушиваться к мнению своих основных союзников»[91]. Однако точка зрения Белого дома была иной, и именно Белый дом, прежде всего президент США, задавал тон.

Этот тон был одновременно паническим и самоуверенным. На фоне естественной реакции на жестокое преступление администрация подчеркивала общую враждебность обстановки в мире после 11 сентября, где неуловимые силы зла создавали смертельную угрозу для национальной безопасности. Сам президент рисовал черно-белую картину мира, четко разделенного на силы добра и зла. Не поддерживать Америку – означало относиться к ней враждебно.

Компьютерная обработка высказываний президента после 11 сентября показывает, что к февралю 2003 года, то есть примерно в течение 15 месяцев, он публично не менее 99 раз использовал различные варианты манихейской формулы «кто не с нами – тот против нас» (особую популярность ей придал Ленин!). Американский народ призвали ни много ни мало защищать саму цивилизацию от апокалипсической угрозы глобального терроризма. Новая миссия неизбежно усилила давление на американскую демократию, уже и так заложенное в самой идее глобальной гегемонии Америки.

Даже в самых благоприятных условиях трения между традициями внутренней американской демократии и требованиями глобальной гегемонии неизбежны. В прошлом имперская мотивация была по своей природе элитарной, и имперское лидерство требовало наличия элиты, проникнутой духом особой миссии, особой судьбы и даже особых прав. Это, конечно, было справедливо в отношении Британской империи, а также ее великих предшественников – Римской и Китайской, не говоря уже о других менее ярких имперских наследиях. Высокая ответственность в период «холодной войны» и последующая роль гегемона произвели на свет некий эквивалент подобной элиты. Это наиболее ярко символизируют власть и статус нескольких региональных американских главнокомандующих, фактически играющих роль вице-королей в некоторых ключевых внешних зонах безопасности, и находящаяся за рубежом огромная профессиональная американская бюрократия. Самый последний пример – американская оккупация Ирака и назначение американца главой Временного совета в Багдаде.

Появление американской гегемонистской элиты – неизбежное следствие роста американского могущества в последние полвека. Поскольку США в период «холодной войны» и после ее окончания выполняли свои глобальные обязательства, постепенно складывалась соответствующая всемирная военно-политическая структура, управляемая исполнительной властью и обеспечивавшая реализацию постоянно усложнявшейся роли Америки в мире. Со временем колоссальный дипломатический аппарат, военные инфраструктуры, системы сбора разведывательной информации и бюрократические интересы объединились для управления этим всеобъемлющим присутствием Америки в мире. Воодушевленные концентрацией знания, интересов, власти и ответственности, имперские бюрократы стали смотреть на себя как на людей, у которых есть все необходимое для того, чтобы определять поведение Америки в этом сложном и опасном мире.

Влияние новой гегемонистской элиты на государственную политику, однако, ограничивается сохраняющимся контролем – особенно через «власть кошелька» – со стороны Конгресса, весьма чувствительного к настроениям американского общества. Комитеты Конгресса, наблюдавшие за осуществлением дипломатического курса, за системой приоритетов и организацией военного истеблишмента, деятельностью разведслужб, оказались мощным препятствием на пути формирования полуавтономной имперской бюрократии в сфере исполнительной власти. Без таких законодательных сдерживаний и свободной прессы гегемонистские настроения, отражавшие гегемонистские интересы относительно однородной бюрократической элиты, могли стать преобладающими в обширных бюрократиях Министерства обороны, Госдепартамента, ЦРУ и других зависящих от них правительственных учреждениях и получастных организациях, которые они финансируют.

Однако реализация военно-политической мощи США несет в себе характерные для этого огромные возможности использования накопленного опыта и информации, связанной с зарубежными интересами. Сам масштаб этой деятельности приводит к появлению многостороннего сообщества, способного моментально мобилизовать обширную комбинацию фактов и аргументов в обоснование какого-то особого политического курса. Тонко сбалансированная система разделения власти применительно к сфере внешней политики отдает некоторое предпочтение исполнительной власти. Этот дисбаланс становится еще более очевидным, если речь идет о проблеме с эмоциональной окраской и сам президент непосредственно включается в процесс выработки общественного мнения.

Отчасти так и должно быть. Президент – тот институт, который определяет государственные интересы в неспокойном мире. Конгрессу бесполезно пытаться выработать основы внешней политики США, принимая во внимание противоречивые интересы различных этнических и коммерческих групп. Только исполнительная власть, бюрократически организованная и подчиненная президенту, может это сделать. И она должна делать это в интересах национальной безопасности.

Однако для поддержки такой политики обществом и соответствия ее основополагающим демократическим ценностям необходимо участие в этом процессе Конгресса. Иначе американская политика обретет откровенно грубый имперский облик. Поэтому все более актуальным становится вопрос повышения роли Конгресса в процессе формирования, а не только последующего рассмотрения политики, чтобы его функции не сводились лишь к автоматическому утверждению вдруг представленных ему стратегических решений.

Именно так и произошло, когда в 2002 году Конгресс США решил предоставить президенту полную свободу в отношении военных действий против Ирака – с мандатом или без мандата ООН – и без обязательного последующего одобрения этих действий Конгрессом. Лидеры Конгресса не справились с неожиданно возникшей ситуацией, тогда как президент вел весьма эмоциональную общественную кампанию, связав вопрос о терроризме с отказом иракского режима подчиниться ряду принятых ранее резолюций ООН, обвинявших его в создании оружия массового поражения. Но каковы бы ни были аргументы, итог – отказ Конгресса от своего конституционного права объявлять войну – продемонстрировал масштабы, насколько требования и динамика гегемонистской власти изменили тонко отлаженное конституционное равновесие двух главных ветвей власти, определяющих политику.

Эта тенденция – неизбежное следствие глобальной роли Америки, и ее трудно сгладить. Проблема усугубляется также отсутствием в госаппарате США центрального органа стратегического планирования, ведущего постоянный диалог с соответствующими лидерами Конгресса. Бюро по планированию политики в Госдепартаменте вполне оправданно занимается по большей части вопросами дипломатии, которые он склонен рассматривать как главную составляющую внешней политики. У Министерства обороны есть свой громоздкий механизм планирования, но результаты его деятельности неизбежно сильно милитаризированы. Совет по национальной безопасности в Белом доме пытается интегрировать мнения военных и дипломатов, но его главная ответственность связана с оперативной координацией политики. У него не хватает времени и ресурсов для систематического стратегического планирования, и его ориентация, конечно, отражает влияние политических интересов президента. Результаты этого весьма спонтанного процесса, по сути, и составляют политику президента, которую Конгресс может поддержать или не поддержать.

Положение можно улучшить путем утверждения более строгого порядка официальных консультаций с руководством комитетов Конгресса, занимающихся вопросами внешней политики, и создания четко структурированного органа глобального планирования в аппарате Совета по национальной безопасности. Авторитетная и хорошо известная группа стратегического планирования в Белом доме, возглавляемая ответственным представителем, на которого замыкались бы ответственные за планирование в Госдепартаменте и Министерстве обороны, может служить форумом для регулярных консультаций с соответствующими лидерами Конгресса в отношении долгосрочных планов, возникающих новых проблем и необходимых инициатив. Это способно отчасти снизить существующий риск того, что осуществление полуимперской власти постепенно выйдет из-под демократического общественного контроля.

После 11 сентября этот риск возрос. Упреждающий характер решения администрации о войне против Ирака, принятого в середине 2002 года, показал, насколько возникновение угрозы глобального масштаба в виде международного терроризма подстегнуло ее стремление принимать далеко идущие стратегические решения узким кругом лиц, подлинная мотивация которых скрыта от общества. Личные причины, особые групповые интересы и политический расчет, публично оправдываемые драматической, но подчас демагогической риторикой, привели к появлению скрытого, но существенного политического крена, чреватого серьезными международными последствиями. Неожиданное и почти моментальное появление новой стратегической доктрины «превентивной войны», противоречащей проверенным временем международным конвенциям, лишь укрепило подозрения, что находящуюся в осаде гегемонистскую бюрократию, отягощенную проблемами внутренней безопасности, невозможно совместить с открытым и демократическим процессом формирования внешней политики[92].

После 11 сентября взаимоотношения глобальной гегемонии и внутренней демократической реальности вызывают особую обеспокоенность. Сердцевину американской демократии составляют гражданские права американцев. События 11 сентября запустили цепь событий, когда исполнительная и законодательная власти в чрезвычайном порядке должны были реагировать на воображаемую угрозу, а также на вполне реальное беспокойство общества. Но действия в отношении первого лишь усугубляли второе. Возникшей угрозе было не просто дать точное определение, но она представлялась настолько серьезной, что было трудно сохранить баланс между предусмотрительностью и паникой. И хотя такого намерения не было, возник некоторый риск нарушения гражданских прав.

Положение осложнялось весьма эмоциональной риторикой высокопоставленных деятелей, кричавших о нависшей угрозе[93], и опасениями бюрократов, что повторение инцидента, подобного тому, что произошел 11 сентября, может сделать их мишенью для обвинений в некомпетентности. Объявлявшаяся время от времени национальная тревога из-за совершенно неконкретных угроз лишь нагнетала обстановку, в которой забота о личной безопасности перевешивала традицию соблюдения гражданских прав. В истории Америки это уже случалось. Принятие в 1878 году, во время конфликта с Францией, Закона об иностранцах и подстрекательстве к мятежу, приостановление действия положений акта «Хабеас корпус» в период Гражданской войны, принятие в 1918 году Закона о шпионаже, гонения на радикалов и пацифистов во время Первой и Второй мировых войн, интернирование около 120 тысяч японцев и прочих иностранцев – это такие моменты в истории, которыми Америка не может гордиться. Хотя эти меры и пользовались поддержкой общества, по сути, их воспринимают как чрезмерные.

Нынешняя реакция на события 11 сентября может оказаться более стойкой ввиду вызовов, которые ставит перед Америкой ее новая глобальная роль. Даже если после 11 сентября Америка использовала бы свою мощь с бо́льшим учетом мирового общественного мнения, сам факт американской гегемонии неизбежно должен был вызывать недовольство, а затем и сопротивление, и, как следствие этого, усилить сознание грозящей американцам опасности. Так что ужесточение режима безопасности становится долгосрочной реальностью, а вытекающая из этого угроза для гражданских прав американцев не просто преходящим явлением.

Результатом принятия в 2001 году, после событий 11 сентября (под сильным давлением президента), закона – Акта о сплочении и укреплении Америки путем обеспечения надлежащими средствами, необходимыми для борьбы с терроризмом (Patriot Act), – стало ограничение юрисдикции судов по таким важным вопросам, как негласное прослушивание, ущемление привилегированного характера отношений между адвокатом и клиентом, расширение доступа правительственных органов к частной информации, касающейся медицинских вопросов, кредитной истории и путешествий, – все это ради национальной безопасности. Этот Акт также расширил полномочия правительственных органов в области негласного наблюдения, понизив требования, необходимые для получения санкций на эти меры. Хочется верить, что некоторые из принятых после 11 сентября мер по борьбе с терроризмом окажутся временными, как это бывало с другими крайностями в американской истории. Закон о патриотизме предусматривает определенные предельные сроки действия отдельных его статей, требуя нового голосования по нему каждые четыре года, – в противном случае они автоматически теряют силу.

Однако наметилась четкая тенденция ограничения гражданских прав, особенно проживающих в США иностранцев, не имеющих американского гражданства. Сейчас министру юстиции достаточно прийти к выводу, что у него есть «разумные основания считать», что подозреваемый «занимается деятельностью, создающей угрозу Соединенным Штатам», и этого подозреваемого можно арестовать на неопределенный срок. Кроме того, исполнительная власть установила правила, позволяющие на длительный срок задерживать лиц, не имеющих гражданства США, даже если иммиграционный судья принял решение об их освобождении. Она также создала военные трибуналы для рассмотрения дел иностранцев без права обжалования приговоров в гражданских судах. Дополнительные предложения в этом плане включали расширение одностороннего и произвольного доступа правительственных ведомств к частной электронной почте и коммерческим базам данных, сужая тем самым сферу частной жизни граждан, особенно иностранцев[94].

Принимая во внимание взбудораженность политической атмосферы после 11 сентября, некоторые крайности и даже нарушения законов были неизбежны. Основной удар пришелся на проживающих в США иностранных граждан; некоторые из них подверглись произвольным арестам и продолжительное время содержались под стражей без предъявления обвинений, тогда как других просто выдворили в административном порядке (в некоторых случаях после продолжительного периода проживания в Америке) без учета их прав, интересов семьи или материального положения. Представителям некоторых национальностей, пытавшихся посетить Соединенные Штаты, были навязаны предвзятые и унизительные иммиграционные процедуры.

Эти перегибы не сравнить с теми, что бывали на более ранних стадиях американской социальной истории, но они способствуют дискредитации имиджа Америки и дают пищу для зарубежных критиков, всегда ищущих повод для клеветы на демократический строй этой страны. Если эти представления получат широкое распространение, они усилят чувство враждебности к Соединенным Штатам. Даже друзья Америки задаются вопросом: не искажает ли ее гегемонистская роль, особенно после 11 сентября, внутренние демократические устои?

Более долгосрочная проблема состоит в том, не приведет ли вполне понятная, острая реакция США после 11 сентября к пересмотру традиционного, очень тонкого баланса между индивидуальными свободами и национальной безопасностью. Подобный принципиальный пересмотр, особенно в сочетании с современными техническими возможностями в области безопасности, может со временем превратить США в некий замкнувшийся, сосредоточенный на собственной безопасности ксенофобский гибрид демократии и автократии, возможно даже с признаками государства-крепости[95].

Уже существуют два государства, возможно, провозвестники такого будущего: Израиль и Сингапур. Обе страны, в принципе, демократии, но в обеих есть сильные автократические элементы, сохраняемые ввиду требований безопасности и ставшие возможными в силу наличия в этих странах интеллектуального и технологического потенциала. В каждом из них используются весьма изощренные методы для защиты собственного населения от внешних угроз, дающие государству возможность быстро реагировать на такие угрозы. А гражданские права их жителей отчасти ограничиваются, особенно это касается 1,2 миллиона израильских граждан палестинской национальности и в еще большей степени палестинцев на оккупированных Израилем территориях.

Принимая во внимание уязвимость к террористическим нападениям, Израилю ничего не оставалось, как пойти по пути создания государства-крепости. Для наблюдения за подозрительной активностью используются самые последние технические достижения, доступ в общественные (в том числе правительственные) учреждения тщательно контролируется, граждане и транспортные средства подвергаются обыскам, и многие жители в целях обороны носят оружие. Видеонаблюдение, радиационный и биологический мониторинг, электронные и инфракрасные системы выявления даже надувных резиновых плотов вдоль побережья, оснащенные сложными техническими устройствами зоны вокруг важных промышленных и инфраструктурных объектов, личные идентификационные карты, упреждающее разведывательное проникновение во враждебные группы и жесткая техника проведения допросов задержанных – все это помогает узнавать заранее и предотвращать бо́льшую часть террористических актов.

Географическое положение Израиля несравненно более уязвимо, чем положение Соединенных Штатов, но у американцев более низкий порог терпимости к террористическим нападениям. Кроме того, обеспечение внутренней безопасности США осложняется вследствие одновременной вовлеченности Америки в различные национальные, этнические и религиозные конфликты в мире, каждый из которых может вызывать враждебную реакцию. Вероятность этого возрастает, если Америка будет использовать свою глобальную мощь в одностороннем порядке, без коллективного одобрения и, следовательно, без глобальной легитимности. А всеобщая враждебность в мире может представлять такую же угрозу для США, какой региональная враждебность оказалась для Израиля.

В более отдаленном будущем помимо проблем непосредственно обеспечения безопасности следует ожидать возникновения совершенно новой дилеммы. Она связана с возможностью возникновения действительно широкой дифференциации условий жизни людей. В нынешнем веке достижения науки в таких областях, как геномное профилирование, биомедицинская инженерия и генетическое модифицирование, могут не только существенно продлить продолжительность жизни человека, но и решительно улучшить условия его жизни и даже интеллектуальные качества. Более богатые страны и их более богатые граждане будут первыми, кто воспользуется этими новыми возможностями. Страны и люди победнее последуют за ними позже, если это вообще когда-либо произойдет. Америка, как самая богатая и социально развитая страна, по всей вероятности, окажется среди тех, где преимущества передовой человеческой инженерии будут использоваться в социально значимых масштабах. Для тех, кто сможет себе это позволить, перспектива экстраординарного улучшения личного здоровья, продления жизни и расширения интеллекта и (на более тривиальном уровне) улучшения внешности будет искушением, перед которым трудно устоять.

В результате существующие в глобальном масштабе проявления неравенства будут обостряться и обретать все более явные и потенциально опасные политические черты. Такое развитие событий может стать вызовом Америке как ведущей демократии мира и даже самому понятию демократии.

В глобальной реакции на любое проявление новых форм неравенства людей, без сомнения, будет использоваться и дальше углубляться существующее недовольство более привычными формами неравенства. По мере увеличения разрыва в условиях жизни различных народов правительства более бедных стран будут испытывать все большее давление в плане осуществления политики, направленной на устранение нового неравенства и выхода на какие-то альтернативные концепции глобального развития. И здесь антиглобалистское контркредо приобретет дополнительную и исключительно мощную привлекательность. Как показал опыт марксизма в XX веке, массовое недовольство проявлениями социального неравенства особенно поддается потенциальной мобилизации, если оно фокусируется на ненависти. В условиях, когда контридеологи представляют американское государство связанным с жестким курсом глобализации как его универсальной доктрины, антиамериканизм получает дополнительную легитимность.

Потенциальное появление нового неравенства в условиях жизни людей вызовет важные последствия не только для американской гегемонии, но и для американской демократии. Когда в августе 2001 года президент Буш объявил, что правительство США не будет устанавливать прямой запрет на исследования в области изучения стволовых клеток – за такой запрет весьма принципиально высказывались его консервативные сторонники, – он сделал заявление исторической важности. Фактически он признал неизбежность наступления новой эры в эволюции человека. Это решение символизировало вынужденное согласие человечества с развертывающейся революцией в области человеческого бытия, движимой растущим научным потенциалом, который со временем может по-новому определить значение и даже суть человеческой жизни. Куда это в итоге приведет человечество – никто пока сказать не может, но мы знаем, что открылись двери, которые через десятилетия могут серьезно изменить самого человека.

Поэтому существует серьезный риск, что в ходе развития XXI века революция в биотехнологии поставит перед нами целый ряд совершенно неожиданных психологических, интеллектуальных и религиозно-философских дилемм. Это будет очень серьезный вызов традиционным великим религиям, так же как и традиционным демократическим принципам.

В плане демократии могут возникнуть новые вопросы в отношении политического определения самого человеческого существа. Традиционная связь политической свободы и политического равенства – основополагающая правовая концепция, на которой строится демократия, – была выведена из идеи о том, что «все люди созданы равными», и убежденности, что процесс развития человека по своей сути эгалитарен. Но выборочное улучшение человека путем манипуляции кодом, определяющим человеческие параметры и возможности, может поставить эту идею под сомнение, а затем и все основанные на ней политические и правовые конструкции. Что останется от аксиомы о равенстве, если интеллектуальные и даже моральные качества некоторых индивидуумов будут многократно искусственно усилены по сравнению с тем, чем наделены другие?

Существует опасность, что некоторые государства поддадутся искушению проводить курс на улучшение человеческой породы как государственную политику. В прошлом эгоцентричное представление о врожденном превосходстве некоторых народов служило оправданием для колониальной эксплуатации, рабства и – в самом экстремальном случае – для чудовищной расовой доктрины нацизма. Что если подобное превосходство не останется простым самообольщением, а станет реальностью? Ощутимые различия в интеллекте, здоровье и продолжительности жизни между различными народами могут бросить вызов единству человечества, которое, как говорят, должна укреплять глобализация, и демократии, которую Америка хочет распространять.

Следует еще раз повторить, что появление такого рода нового неравенства людей, скорее всего, будет процессом медленным, и он может контролироваться и ограничиваться по многим аспектам. Лучшее понимание этой проблемы обществом может само по себе заставить более глубоко задуматься над будущим человечества и приглушить демагогию по поводу существующей в настоящее время угрозы. У американцев еще есть время разобраться более серьезно, чем они это делали раньше, в сложной и хрупкой взаимосвязи между традиционными демократическими ценностями и требованиями национальной безопасности и во влиянии научной революции на использование Америкой своей новой глобальной гегемонии. Однако они уже не могут позволить себе роскоши совсем не замечать этого.

Заключение и выводы: мировое господство или лидерство

Глобальная гегемония США в настоящее время – объективный факт. Ни у кого, в том числе и у самой Америки, нет выбора в этом вопросе. Если Америка решит изолироваться от мира, как Китай более 500 лет назад, она поставит под угрозу свое собственное существование: в отличие от Китая, Америка не сможет изолировать себя от глобального хаоса, который немедленно наступит. Однако в политике, как и в жизни, все когда-то проходит. Гегемония – тоже преходящая историческая фаза. В конечном счете пусть даже не очень скоро американское глобальное доминирование пойдет на убыль. Поэтому для американцев будет своевременным попытаться представить, какое наследие оставит эта гегемония.

Реальный выбор состоит в том, как Америка должна осуществлять свою гегемонию, с кем она этой гегемонией может делиться и какова должна быть конечная цель, на которую она должна быть направлена. Какова главная цель беспрецедентной американской глобальной мощи? Ответ на этот вопрос определит, будет ли американское лидерство опираться на международный консенсус или же будет основано на самоуверенном доминировании, полагающемся на могущество Америки. Всеобщее согласие укрепит главенствующую роль Америки на международной сцене, а легитимность этой роли укрепит ее статус как единственной мировой сверхдержавы; доминирование потребует от Америки больших затрат для укрепления ее мощи, хотя она будет все еще обладать уникальным превосходством. Другими словами, в первом случае Америка будет сверхдержавой-плюс, а во втором – сверхдержавойминус.

Конечно же, первая и главная цель государственной мощи Америки – обеспечение ее собственной безопасности. В условиях, когда обстановка в мире становится все более неопределенной в плане обеспечения безопасности, особенно с учетом возрастающей способности не только государств, но и подпольных организаций наносить удары, приводящие к многочисленным жертвам, обеспечение безопасности американского народа должно быть главной целью глобальной политики США. Однако в наш век безопасность в одной отдельно взятой стране – фикция. Стремление к безопасности должно включать усилия, направленные на мобилизацию глобальной поддержки этих усилий. В противном случае международное недовольство и зависть по поводу верховенства Америки могут стать угрозой ее безопасности.

В каком-то смысле эта зловещая тенденция уже начинает сказываться. Америка с триумфом вышла из «холодной войны», стала подлинной сверхдержавой-плюс. Через десятилетие она рискует стать сверхдержавой-минус. За два года, истекших после 11 сентября 2001 г., первоначальная глобальная солидарность с Америкой все больше превращается в изоляцию Америки и глобальные симпатии уступают место широко распространяющимся подозрениям в отношении подлинной мотивации использования ею своей мощи.

В этом отношении особенно показательно, что вторжение в Ирак, увенчавшееся военным успехом, но вызвавшее противоречивую международную реакцию, привело к озадачивающему парадоксу: военный авторитет Америки никогда не был так высок, а ее политический авторитет так низок. Все признают, что Соединенные Штаты – единственная держава, способная организовать и победоносно завершить военную операцию в любой части мира. Однако оправдание войны в Ираке – категорические утверждения президента и его высших советников, что Ирак обладает оружием массового поражения, – оказалось не соответствующим действительности. Это нанесло ущерб престижу США в мире не только среди антиамерикански настроенных левых, но и среди правых. Поскольку международная легитимность в значительной степени основывается на доверии, ущерб, нанесенный глобальному авторитету США, нельзя считать незначительным.

В связи с этим представляется особенно важным то, как Америка определяет для себя и для всего мира главную цель своей гегемонии. Это определение должно отражать главный стратегический вызов, стоящий перед Америкой, на борьбу с которым она хочет мобилизовать мир. От того, насколько ясно и морально оправданно она это сделает, какое при этом проявит понимание нужд и чаяний других, в значительной степени будут зависеть масштабы и границы эффективного использования американской мощи. Короче говоря, это определит, будет ли Америка сверхдержавой-плюс или сверхдержавойминус.

После 11 сентября большинству в мире представляется, что основной акцент во внутренней и внешней политике США сделан на «глобальной борьбе с терроризмом». Основной заботой администрации Буша было стремление приковать внимание общества к этому явлению. С терроризмом, который был обозначен нечеткими контурами, осужден преимущественно в теологических и моралистических терминах, лишен связи с какими-либо нерешенными региональными проблемами, но в целом привязан к исламу, надо бороться с помощью создаваемых для решения конкретных задач коалиций партнеров-единомышленников, разделяющих (или декларирующих, что разделяют) схожую озабоченность по поводу терроризма как главного вызова нашего времени. Так что искоренение этого зла выглядит как самая неотложная задача, успешное решение которой послужит укреплению глобальной безопасности.

Сосредоточение усилий на терроризме политически выгодно в краткосрочной перспективе. Главное достоинство такого подхода состоит в простоте. Демонизируя неведомого врага и спекулируя на смутных страхах, можно получить поддержку в обществе. Но как долгосрочная стратегия такой подход малоперспективен, он может вызвать международные разногласия и пробудить в других нетерпимость («кто не с нами – тот против нас»), всколыхнуть ура-патриотические настроения и послужить отправной точкой для произвольного определения Америкой других государств как «находящихся вне закона»[96]. Это чревато тем, что Америку станут воспринимать за рубежом как занятую исключительно своими собственными интересами, а антиамерикански настроенные идеологи получат основание заклеймить Америку как самозваного стража порядка.

Из указания терроризма главной угрозой безопасности Америки вытекают три важных стратегических вывода, вызывающих серьезное беспокойство за рубежом: «кто не с нами – тот против нас»; упреждающий военный удар столь же оправдан, как и предотвращение; долгосрочные союзы могут быть заменены коалициями ad hoc (специально для этого), создаваемыми для выполнения конкретных задач. Первый представляет опасность в плане поляризации, второй создает ситуацию стратегической непредсказуемости, а третий вызывает политическую нестабильность. В совокупности они лишь укрепляют представление об Америке как о сверхдержаве, склонной к произвольным действиям.

Один проницательный европейский наблюдатель, сравнивая современную Америку с античным Римом, сделал глубокое замечание: «Мировые державы, не имеющие себе равных, составляют самостоятельный класс. Они никого не считают для себя ровней и очень легко зачисляют своих сторонников в число друзей – amicus populi Romani[97]. У них уже нет врагов, есть только бунтовщики, террористы и государства-изгои. Они уже не воюют, а только карают. Они искренне возмущаются, когда вассалы отказываются вести себя так, как это положено вассалам»[98]. (К этому хочется добавить: они не вторгаются в чужие страны, они их только освобождают.) Эти слова написаны автором до 11 сентября, но они удивительно точно выразили позицию некоторых американских политиков, с которой те отстаивали в ходе обсуждения в ООН в 2003 году решения о войне против Ирака.

Альтернативным подходом к определению главного стратегического вызова может стать ориентация в более широком плане на глобальные беспорядки и их некоторые региональные и социальные проявления, среди которых терроризм – самый опасный симптом. Такой подход позволит США создать прочный и расширяющийся альянс близких по духу демократий и повести его на последовательную борьбу за ликвидацию условий, вызывающих эти беспорядки. В этом отношении привлекательность успеха американской демократии и ее влияние на окружающий мир через более гуманное определение глобализации будут подкреплять эффективность и легитимность американской мощи и усиливать возможности преодоления – вместе с другими – причин и последствий глобальных беспорядков.

Сегодня эти беспорядки проявляются в различных формах. Они обостряются и углубляются массовой нищетой и социальной несправедливостью, но их нельзя считать единственной причиной такого процесса. В некоторых регионах определенную роль играет национальное угнетение, в других – межплеменная рознь, в третьих – религиозный фундаментализм. Они проявляются вспышками насилия и брожением по всему юго-восточному поясу Евразии, Ближнего Востока, большей части Африки и некоторых регионов Латинской Америки. Они вызывают ненависть и зависть к господствующим и процветающим и в дальнейшем, видимо, будут становиться все более смертоносными, особенно с распространением оружия массового поражения. Некоторые проявления этого насилия еще более неразборчивы в выборе жертв, чем терроризм: каждый год гибнут десятки тысяч людей, сотни тысяч получают увечья, а миллионы людей страдают от последствий обычных военных действий.

Признание глобальных беспорядков основным вызовом нашего времени требует понимания сложных проблем. Но как раз это и есть главная слабость американской политической среды. Этот процесс трудно свести к хлестким лозунгам, и, в отличие от терроризма, его нельзя использовать на интуитивном уровне для мобилизации американского общества. Его значительно труднее персонализировать при отсутствии какой-то демонической фигуры вроде Усамы бен Ладена. Его так же трудно использовать для самовозвышения, как эпическую конфронтацию между добром и злом по типу титанической борьбы с нацизмом и коммунизмом. Но оставлять в стороне глобальные беспорядки – значит игнорировать главную реальность нашего времени: массовое глобальное политическое пробуждение человечества и углубляющееся понимание им невыносимого неравенства условий жизни людей.

Ключевая проблема будущего – смогут ли ненавидящие Америку демагоги использовать это пробуждение или оно приведет к осознанию мировым сообществом единства своих интересов, отождествляемого с глобальной ролью Америки. Следует признать, что, как и в случае более узкой проблемы борьбы с терроризмом, успешный ответ на глобальные беспорядки будет в большой степени зависеть от американской мощи как основной предпосылки общемировой стабильности. Вместе с тем это потребует долгосрочных обязательств, вытекающих из чувства моральной справедливости, а также из государственных интересов США, направленных на постепенную трансформацию подавляющей американской мощи в некую добровольно принимаемую гегемонию, в которой лидерство осуществляется через решения, принятые совместно с долгосрочными союзниками, а не просто за счет доминирования.

Общие интересы всего мирового сообщества не надо путать с мировым правительством. На данном историческом этапе идея мирового правительства лишена практического смысла. В мире, где отсутствует даже минимальное согласие, необходимое для общего правительства, Америка, конечно, не может поступиться своим суверенитетом в пользу какой-то надгосударственной власти и она не должна этого делать. Сегодня единственным возможным (в самом приблизительном смысле этого понятия) «мировым правительством» может быть только американская глобальная диктатура, но это будет очень нестабильная и, по сути, порочная затея, которая сама себя погубит. Мировое правительство может либо остаться прекраснодушной мечтой, либо стать кошмаром, но еще для нескольких поколений оно не станет серьезным проектом.

С другой стороны, общность интересов мирового сообщества не только желательна, но она уже начинает создаваться. Отчасти это результат спонтанного процесса, присущего динамике глобализации, отчасти следствие целенаправленных усилий, прежде всего со стороны Соединенных Штатов и Евросоюза, по созданию целостной и всеобъемлющей системы международного сотрудничества[99]. Двусторонние и многосторонние соглашения о свободной торговле, региональные политические форумы и формальные союзы – все это способствует созданию системы взаимозависимых отношений, на данном этапе в большей степени на региональном уровне, но с тенденцией к расширению глобального сотрудничества. В совокупности все это составляет естественный процесс эволюции межгосударственных отношений в сторону создания международной неофициальной системы управления.

Этот процесс надо поощрять, расширять и институциализировать, укрепляя тем самым представление об общей судьбе человечества. Общие интересы предполагают баланс выгод и ответственности, означают передачу полномочий, а не диктат. У Америки есть уникальная возможность возглавить этот процесс, поскольку она одновременно могущественная и демократичная по системе правления.

Поскольку эгоистическая гегемония неизбежно вызывает противодействие, а демократия – подражание, элементарный здравый смысл подсказывает, что Америка должна ответить на это призвание.

Так что в практическом отношении сохранение позиций Америки связано с характером ее глобального лидерства. Лидерство подразумевает определение лидером того направления, в котором мобилизуются силы других. Власть ради самой власти, доминирование ради увековечения этого доминирования не способны привести к устойчивому успеху. Доминирование само по себе ведет в тупик. Оно в итоге мобилизует оппозицию, тогда как его высокомерие порождает самообман и историческую слепоту. Как отмечалось в предыдущих главах, перспективой человечества в ближайшие два десятилетия станет либо устойчивое движение к общности взаимных интересов, либо ускоряющееся падение в пучину всеобщего хаоса. Принятие другими американского лидерства – непременное условие избежания хаоса.

В практическом отношении мудрое лидерство на международной сцене требует, во-первых, рациональной и взвешенной политики самообороны, способной нейтрализовать самые вероятные и опасные угрозы американскому обществу, не вызывая параноидального чувства беззащитности государства. Во-вторых, необходимы продолжительные и последовательные усилия по умиротворению наиболее острых очагов насилия в мире, служащих источниками эмоциональной вражды, разжигающей насилие. В-третьих, потребуется длительная работа по вовлечению наиболее жизнеспособных и дружественных регионов мира в создание общей системы мер локализации и, там где возможно, ликвидации источников наибольшей опасности. В-четвертых, необходимо признать глобализацию не только возможностью расширения торговли и увеличения прибыли, но и явлением с более глубокой моральной подоплекой. И в-пятых, нужно воспитывать внутреннюю политическую культуру, дающую четкое представление о многоплановой ответственности, которой сопровождается глобальная взаимозависимость.

Необходимое глобальное лидерство возможно выработать только в результате сознательных, стратегически осмысленных и требующих больших интеллектуальных затрат усилий со стороны того, кого американский народ изберет своим президентом. Президент должен не просто будоражить американский народ, он должен просвещать его. Политического просвещения и большей демократии нельзя добиться одними лозунгами, разжиганием страхов или самодовольства. Любой политик испытывает подобное искушение, и следование этому курсу приносит свои политические выгоды. Но беспрерывные разговоры о терроризме искажают представление общества о мире. Они создают риск защитной самоизоляции, мешают обществу получить реалистическое представление о сложности мира и усугубляют раздробленность стратегической ориентации нации. В долгосрочном плане Америка сможет осуществлять стратегическое лидерство только при наличии более глубокого понимания обществом взаимной зависимости между национальной безопасностью США и глобальной безопасностью, так же как и бремени, которое налагают глобальное верховенство и связанная с этим необходимость создания надежных демократических альянсов, направленных на преодоление глобальных беспорядков.

Стоящий перед Америкой великий стратегический выбор дает основание для нескольких важных выводов. Самый главный – признание критической важности взаимовыгодного и постоянно укрепляющегося американо-европейского глобального партнерства. Взаимовыгодный, хотя по-прежнему асимметричный, Атлантический союз, способный действовать в глобальном масштабе, несомненно, отвечает интересам обеих сторон. С таким союзом Америка становится сверхдержавой-плюс, а Европа может последовательно объединяться. Америка без Европы по-прежнему будет обладать подавляющим преимуществом, но не станет глобально всемогущей, тогда как Европа без Америки останется богатой, но бессильной. Некоторые европейские страны и лидеры могут поддаться искушению сплотиться на антиамериканской или, скорее, на антиатлантической основе, но в итоге от этого проиграют и Америка, и Европа. В качестве сверхдержавы-минус Америка будет вынуждена пойти на значительно бо́льшие затраты для осуществления своего глобального лидерства, а шансы на объединение Европы значительно уменьшатся, поскольку антиатлантическая платформа не сможет привлечь на свою сторону большинство стран Евросоюза и тех, кто захочет вступить в этот союз.

Только совместная работа по обеим сторонам Атлантики даст возможность выработать подлинно глобальный подход, который позволит значительно улучшить обстановку в мире. Для достижения этого Европа должна выйти из своего нынешнего состояния спячки, понять, что ее безопасность в гораздо большей степени зависит от обстановки в мире, чем безопасность Америки, и сделать из этого неизбежные практические выводы. Без Америки она никогда не будет чувствовать себя в безопасности, она не сможет объединиться вопреки Америке, она даже не сможет сколько-нибудь существенно влиять на Америку, если не будет готова действовать вместе с Америкой. Еще довольно продолжительное время «автономная» военно-политическая роль Европы за пределами Европейского континента, о которой так много говорят в последнее время, будет оставаться весьма ограниченной, потому что лозунги Европы на этот счет значительно опережают ее готовность платить за эту роль.

Вместе с тем Америка должна удержаться от искушения расчленить своего самого важного стратегического партнера. Нет Европы «старой» или «новой». Это тоже только лозунг без какого-либо географического или исторического содержания.

Кроме того, постепенное объединение Европы никак не угрожает Америке, наоборот, это может принести ей только пользу, поскольку придает больший вес Атлантическому сообществу. Политика divide et impera[100], хоть и выглядит привлекательной в тактическом отношении для сведения счетов, в итоге окажется близорукой и приводящей к противоположным результатам.

Надо также принимать во внимание, что в реальности Атлантический союз не может быть строго паритетным – 50 на 50 – партнерством. Сама идея такого тщательно выверенного равенства – политический миф. Даже в бизнесе, где акции могут быть строго поделены в соотношении 50 на 50, такая схема не работает. Более молодую в демографическом отношении, более энергичную и политически единую Америку невозможно полностью состыковать в политическом и военном отношении с более разнообразной по своему составу Европой, состоящей из государств солидного возраста, которые объединяются, но еще далеко не едины. Однако на каждой стороне Атлантики есть то, в чем нуждаются на другой. Америка еще какое-то время останется высшим гарантом глобальной безопасности, даже если Европа постепенно будет наращивать свой пока незначительный военный потенциал. Европа может дополнить американскую военную мощь, тогда как объединенные экономические ресурсы США и Евросоюза делают Атлантическое сообщество глобально всемогущим.

Так что единственный вариант – не европейский партнер в той же весовой категории и тем более не противовес, а европейский партнер, имеющий реальный вес в процессе выработки и реализации общей глобальной политики. Для критически важного влияния на это, даже если оно не связано со строго паритетным участием в процессе принятия решений, от обеих сторон требуется готовность действовать вместе, когда в этом возникает необходимость. Это также означает, что когда возникает потребность в таких действиях, то у стороны, у которой больше возможностей для действий или которая больше заинтересована в конечном результате, должно быть решающее слово. Американское верховенство не должно пониматься как предполагающее автоматическое подчинение Европы, и партнерство не надо понимать как полный паралич при отсутствии первоначального согласия. Обе стороны должны развивать дух взаимных уступок, вырабатывать общие стратегические перспективы, создавать новые атлантические механизмы для устойчивого глобального политического планирования[101].

Экономическое объединение Европы будет опережать ее политическое объединение, но уже сейчас можно рассмотреть некоторые меры, направленные на реструктуризацию процесса принятия решений в НАТО, для того чтобы учесть складывающийся политический облик Евросоюза. По мере того как отдельные элементы структур Евросоюза будут становиться частью ткани европейского общества, начнет формироваться и общая политическая ориентация Европы. Принимая во внимание, что подавляющее большинство стран – участниц НАТО также входят в Евросоюз, процедуры альянса должны отражать тот факт, что он во все меньшей степени становится объединением 26 государств-наций (одни из них сильнее, другие слабее), а в большей степени – североамерикано-европейской структурой. Игнорирование этого обстоятельства будет лишь играть на руку тем, кто выступает за создание самостоятельной и дублирующей европейской военной структуры.

Для обсуждения перспектив этой нарождающейся реальности вполне уместно созвать трансатлантическую конференцию. Она должна рассмотреть не только долгосрочную стратегическую программу действий для обновленного и, возможно, реструктуризированного альянса, но также и более широкие последствия того факта, что Америка вместе с Европой становятся действительно всемогущими. Из этого вытекает обязательство Европы более предметно участвовать в обеспечении глобальной безопасности. Горизонты европейской безопасности больше не могут ограничиваться границами континента и его периферией. НАТО уже присутствует в Афганистане, а также косвенно в Ираке, а вскоре, возможно, будет присутствовать и на израильско-палестинской границе. В конечном счете стратегические интересы НАТО будут охватывать всю Евразию.

Прочный трансатлантический альянс США и Евросоюза, основанный на общем понимании глобальных перспектив, должен опираться на такое же общее стратегическое понимание сути нашей эпохи, главных угроз миру, роли и миссии Запада в целом. Это требует серьезного и глубокого диалога, а не взаимных упреков, связанных зачастую с надуманными представлениями о том, что Америка и Европа дрейфуют в диаметрально противоположные стороны. Истина в том, что Запад в целом может дать миру очень много, но осуществить это можно, лишь если у него будет единое представление об этом. Сегодня Запад не ощущает недостатка в военной мощи (у Америки она в избытке) или в финансовых ресурсах (в этом Европа может сравниться с Америкой). Дело, скорее, в способности выйти за пределы узкого круга собственных забот и интересов. В момент, когда человечество стоит перед лицом беспрецедентных вызовов с точки зрения безопасности и благосостояния, лидеры Запада в интеллектуальном отношении зачастую оказываются бесплодными. Осознанная стратегическая дискуссия может пробудить необходимый дух политического новаторства.

В случае, если такой генеральный пересмотр стратегических концепций окажется неосуществимым, трансатлантический альянс должен сосредоточиться на вполне определенных проблемах. В Европе это касается устойчивых и взаимодополняющих процессов расширения Евросоюза и НАТО. Это расширение сейчас вступает в свою третью фазу. Первая – варшавская фаза – была связана с непосредственными геостратегическими последствиями «холодной войны» и предусматривала быстрое принятие в НАТО Польши, Чехии и Венгрии; вторая – вильнюсская фаза – была связана с почти одновременным и географически совпадающим решением о расширении НАТО и Евросоюза за счет, соответственно, семи и десяти новых государств; следующий (киевский?) раунд может быть обращен дальше на восток, на Украину и, возможно, на Кавказ, а вероятно даже, в конечном счете и на принятие в НАТО России.

За пределами собственно Европы большой интерес для Америки представляет регион Ближнего Востока, который также беспокоит Европу. План «дорожная карта» для палестино-израильского мирного урегулирования, зависящий по большей части от настойчивых и совместных усилий Америки и Европы, неотделим от «дорожной карты» возрождения Ирака как стабильного, независимого, идущего по пути демократизации государства. Без того и другого мир в регионе невозможен. Совместные действия США и Евросоюза будут также способствовать более эффективному проведению курса на избежание лобового столкновения между Западом и исламом, в поощрении позитивных тенденций в мусульманском мире, которые, по сути, ведут к его включению в современный и демократический мир.

Однако согласованное движение к достижению этой общей цели требует глубокого понимания различных течений внутри ислама, и в этом у Европы есть некоторое преимущество перед Америкой. Кроме того, забота Америки о безопасности Израиля имеет противовес в виде симпатий европейцев к бедственному положению палестинцев. Без полного учета той и другой озабоченности мирное разрешение израильско-палестинского конфликта невозможно[102]. Мирный исход этого конфликта, в свою очередь, будет способствовать необходимому и давно назревшему преобразованию соседних арабских обществ, снижению антиамериканской враждебности. Нежелание нескольких американских администраций пытаться решить эту проблему стало одним из факторов, способствовавших росту экстремизма в этом регионе.

Америке также предстоит сыграть уникальную роль в развитии демократии в арабском мире. Вот уже более двух веков она остается колыбелью свободы, центром притяжения тех, кто хочет жить в условиях свободы. Она также источник вдохновения для тех, кто стремился сделать свою собственную страну такой же свободной, как Америка. В период «холодной войны» только Америка четко провозгласила через радио «Свободная Европа», что она отказывается признать окончательным подчинение Центральной Европы Москве. Именно Америка при президенте Картере выступила в защиту прав человека и тем самым идеологически поставила Советский Союз в положение обороняющегося. Так что Америка не стремилась навязать другим свою политическую культуру, она пропагандировала общие чаяния.

Об этом важно вспомнить именно теперь, когда доминирующая в глобальном масштабе Америка заявляет о своей решимости демократизировать мусульманские страны. Цель это благородная и практичная в том смысле, что распространение демократии способствует укреплению мира. При этом, однако, важно не забывать главного урока истории: любое справедливое дело в руках фанатиков превращается в свою противоположность. Так случилось с религией в Средние века, когда религиозное рвение превратило проникнутую состраданием и кротостью религию в кошмар инквизиции. То же самое случилось в более близкие нам времена, когда олицетворением «свободы, равенства и братства» Французской революции стала гильотина. Ушедший век принес человечеству неслыханные страдания, когда идеалы социализма выродились в бесчеловечный ленинизм-сталинизм.

Насаждение демократии, если этим заниматься с фанатичным рвением, игнорируя исторические и культурные традиции ислама, может привести к отрицанию самой демократии. Указание, что после Второй мировой войны Америка успешно установила демократический режим в Германии и Японии, не учитывает исторически важных фактов. Можно назвать только два из них: в 2003 году в Берлине торжественно отметили столетие победы германской Социалистической партии на муниципальных выборах, не где-нибудь, а в столице имперской Германии. Американские реформы в Японии получили общественное признание, потому что их открыто поддержал император Японии. В обоих случаях социальная база позволила Соединенным Штатам после Второй мировой войны ввести там демократическое устройство.

Некоторые предпосылки такого же типа, хотя и более ограниченные, есть и на Ближнем Востоке, но их реализация потребует исторического терпения и такта. Опыт нескольких исламских стран, расположенных на периферии Запада – особенно Турции, а также Марокко и (несмотря на фундаменталистский привкус) Ирана – наводит на мысль, что, когда демократизация – результат органичного развития, а не догматического навязывания со стороны чуждой силы, исламское общество постепенно осваивает и принимает политическую культуру демократии.

Принимая во внимание возросшую роль Америки в политической жизни арабского Ближнего Востока после оккупации Ирака, важно, чтобы творцы американской внешней политики не пошли на поводу у доктринерски настроенных и нетерпеливых сторонников навязываемой извне демократизации, можно сказать, «демократизации сверху». Злоупотребление лозунгами на этот счет во многих случаях может отражать неуважение традиций ислама. У других это может быть просто тактическим приемом, который используется в надежде, что акцент на демократизации позволит снизить политическое давление на арабов и израильтян и даст им возможность уйти от достижения компромисса, необходимого для мирного урегулирования. Какова бы ни была эта мотивация, остается фактом, что подлинная и жизнеспособная демократия успешнее развивается в условиях, которые приводят к постепенным спонтанным переменам, без спешки и принуждения. Первый из названных подходов может реально изменить политическую культуру, а второй может лишь навязать некую политическую корректность, которая по своей природе будет недолговечной.

Стратегический диапазон Атлантической повестки простирается в восточном направлении за пределы Ближнего Востока. Новые Общемировые Балканы – дуга кризиса от Персидского залива до Малаккского пролива – станет менее взрывоопасной, если ресурсы трех наиболее процветающих регионов мира (политически энергичной Америки, экономически объединяющейся Европы и коммерчески быстро развивающейся Восточной Азии) будут согласованно использованы для совместного противодействия угрозам безопасности, которые создаются волнениями в этом обширном регионе. Эта угроза усугубляется наличием ядерного оружия у двух враждующих соседних государств – Индии и Пакистана, в каждом из которых существует и серьезная внутренняя напряженность. Америка и Европа должны вместе добиваться от Японии и особенно от Китая их более тесного участия в совместных усилиях по сдерживанию тенденций распада. Принимая во внимание, что оба этих государства уже в большой степени зависят от поступления энергоносителей из Персидского залива и Центральной Азии – и эта зависимость постоянно растет, – они не могут стоять в стороне от общих проблем, существующих в этом подверженном насилию регионе, который для одной Америки может стать зыбучими песками.

Америка уже значительно расширила свои военные обязательства в Европе. В военном отношении она постоянно присутствует в Афганистане и некоторых новых независимых государствах Центральной Азии. Принимая во внимание расширяющуюся коммерческую активность Китая в Центральной Азии, зоне, которая до недавнего времени пребывала под исключительным влиянием России, необходимость более широкого международного сотрудничества для противодействия местным дестабилизирующим тенденциям становится все более актуальной. От Японии и Китая надо добиваться реального участия в политической и социальной стабилизации этого региона.

Общемировая стабильность также будет зависеть от того, как динамика соотношения сил на Дальнем Востоке будет влиять на взаимоотношения Америки, Японии и Китая. Соединенные Штаты должны позаботиться о том, чтобы трансформировать складывающееся равновесие между США, Японией и Китаем в структурированные отношения безопасности. Геополитически Азия чем-то напоминает Европу до Первой мировой войны. Америке удалось стабилизировать Европу, но перед ней маячит перспектива потенциального структурного кризиса в Азии, где по-прежнему соперничают несколько крупных держав, хотя этот процесс сдерживается стратегическим присутствием США на периферии этого региона. В основе такого присутствия лежат американо-японские отношения, но усиление регионального влияния Китая и непредсказуемость Северной Кореи требуют более активной политики США по развитию системы как минимум трехсторонних отношений безопасности. Как уже отмечалось, такое трехстороннее равновесие будет устойчивым, от Японии оно потребует более активного участия в международных делах и постепенного усиления своей роли в военном отношении.

Создание этого равновесия может, в свою очередь, потребовать создания трансъевразийской многосторонней структуры безопасности для реагирования на это новое измерение глобальной безопасности. Если не удастся хотя бы формально вовлечь Китай и Японию в общую структуру обеспечения безопасности, это может в итоге вызвать опасный тектонический сдвиг, возможно включающий одностороннюю ремилитаризацию Японии, уже потенциально способной в очень короткий срок стать ядерной державой. Это еще больше усугубит угрозу стремления Северной Кореи к созданию собственного ядерного арсенала. Необходимость коллективной реакции на действия Северной Кореи лишь подчеркивает общий принцип: только при поддержке союзников и партнеров американская гегемония может эффективно противодействовать все большей доступности оружия массового поражения как для государств, так и для экстремистских организаций.

Америка должна решать эти дилеммы в контексте исторического по своему значению взаимодействия между американской глобальной мощью и глобальной взаимозависимостью в век мгновенной связи. Главной дилеммой Америки окажется нахождение правильного баланса между существующей односторонней гегемонией и складывающимся мировым сообществом, с одной стороны, и демократическими ценностями и обязанностями, вытекающими из глобальной мощи, – с другой. Глобализация, за которую выступает Америка, может помочь смягчить глобальные беспорядки – при условии, что она не ухудшит, а улучшит положение беднейших стран и будет руководствоваться не только собственными экономическими, но и гуманитарными интересами. Позиция США в отношении многосторонних обязательств, особенно тех, которые не совпадают с более узкими и односторонними американскими целями, – это показатель ее готовности к глобализации, действительно способствующей развитию равноправной взаимозависимости, в отличие от неравной зависимости[103]. Позиция США в отношении многосторонних обязательств за последние годы у многих создала впечатление, что наличие равных условий для всех членов мирового сообщества не относится к числу приоритетов Америки.

Америка должна более тонко чувствовать риск того, что ее отождествление с несправедливой моделью глобализации может вызвать мировую реакцию, ведущую к появлению нового антиамериканского кредо. В наш век глобального политического пробуждения социальных страстей и фанатичной ненависти безопасность зависит не только от военной мощи. В долгосрочном плане непосредственное влияние на нее окажет и то, как Америка определит и будет проводить в жизнь политику глобализации.

Подобным же образом Америка должна более вдумчиво относиться к неожиданным политическим последствиям своего уникального культурного влияния на мир. Глобальная привлекательность американской мощи вызывает непредвиденный эффект в виде завышенных ожиданий со стороны жителей различных стран. Они предъявляют к Америке более высокие требования, чем к другим странам, в том числе зачастую своим собственным. На самом деле антиамериканизм несет в себе немало признаков разочарования. В итоге те, кто разочаровался в Америке именно в силу слишком больших ожиданий, особенно возмущаются тем, что она недостаточно делает для исправления невыносимых условий, в которых они находятся. Вследствие этого культурная привлекательность Америки оборачивается политической дестабилизацией, тогда как Америка стремится укреплять политическую стабильность исходя из своих долгосрочных стратегических интересов. Ввиду этого Америка может получить политические дивиденды от вызванной ею мировой культурной революции только в том случае, если она сделает ставку на действительно всеобщие интересы.

Поскольку другой критически важный компонент глобального образа Америки – магнетическая привлекательность ее демократической системы, американцы должны так же бережно поддерживать хрупкий баланс между соблюдением гражданских прав и требований национальной безопасности. Это сделать легче, когда войны идут далеко и их издержки социально приемлемы. Но острая реакция общества на преступление 11 сентября, которую, возможно, намеренно подогревали по политическим причинам, может привести к серьезному пересмотру этого баланса. Менталитет осажденной крепости способен отравить любую демократию. То, что сделала с Израилем вражда в окружающем его регионе, с Америкой может сделать страх, подогреваемый существующей в мире враждебностью.

Отсюда следует, что внутренняя безопасность Америки должна обеспечиваться таким способом, который будет при этом укреплять подконтрольную ей мощь и глобальную легитимность этой мощи. Стоит еще раз повторить то, о чем уже говорилось ранее. В настоящее время в Америке развернулись третьи в ее истории с момента обретения независимости большие дебаты по поводу потребностей ее государственной обороны. По понятным причинам в центре этих дебатов стоит вопрос о выживании общества в новой обстановке развития и распространения оружия массового поражения, нарастающих глобальных волнений и усиливающегося страха перед терроризмом.

Америка оказалась в новых исторических условиях, основная черта которых весьма тонкое взаимодействие между ее внутренней безопасностью и общей обстановкой в мире. Принимая во внимание ее роль в обеспечении глобальной безопасности и ее исключительную глобальную вездесущность, Америка вправе требовать для себя большей безопасности, чем другие страны. Ей нужна сила, которую можно с решимостью применять в глобальном масштабе. Она должна укреплять свою разведку (а не тратить огромные ресурсы на содержание бюрократического аппарата внутренней безопасности) так, чтобы можно было упреждать угрозы Америке. Она должна сохранять всеобъемлющее технологическое преимущество по отношению ко всем своим соперникам в стратегических и обычных вооруженных силах. Но она также должна определять свою безопасность в таких категориях, которые будут отвечать интересам других. Эта многоплановая задача может решаться более успешно, если мир поймет, что траектория большой американской стратегии ведет в сторону всемирной общности взаимных интересов.

Крепость на вершине холма может стоять одиноко, бросая тень на все, что расположено ниже. В таком качестве Америка способна быть только объектом всеобщей ненависти. В противоположность этому город на вершине холма может освещать мир надеждой на прогресс человечества, но только в такой среде, где прогресс заодно оказывается точкой сосредоточения общих надежд и реальностью, достижимой всеми. «Не может укрыться город, стоящий на верху горы… Так да светит свет ваш перед людьми, чтобы они видели ваши добрые дела…»[104]. Так пусть Америка светит.

Благодарности

Я хочу выразить свою признательность двум учреждениям и нескольким близким сотрудникам, которые помогли мне воплотить эту книгу в реальность.

Центр стратегических и международных исследований (CSIS) более двадцати лет обеспечивал меня глобально ориентированной политической средой, в которой обсуждение большой стратегии США – повседневная работа невероятно хорошо информированных и обладающих уникальным опытом коллег. Это действительно стратегический центр Вашингтона.

Также очень много пользы дало мне общение со Школой перспективных международных исследований (SAIS) университета Джонса Гопкинса. Ее исключительно талантливый преподавательский состав, а также штатные и иностранные научные сотрудники регулярно участвовали вместе со мной в проходивших раз в два месяца обсуждениях текущих внешнеполитических проблем, в ходе которых я тестировал некоторые аргументы, приведенные в данной книге.

Мой помощник по административным делам Труди Вернер занималась организацией работы офиса CSIS. Она работала со мной в Белом доме, а ранее в Трехсторонней комиссии, а также в CSIS с 1981 года. Я полагаюсь на нее в серьезных и не очень серьезных вопросах и знаю ее надежность. Она привносит порядок и плановость в мое зачастую беспорядочное расписание. Без нее я стал бы жертвой хаоса – значительно более масштабного, чем тот, о котором в этой книге говорится как о главной угрозе общемировой стабильности.

Два ассистента-исследователя в значительной степени помогли мне упорядочить некоторые из логических линий, которые я развиваю в моем личном определении роли Америки в мире. Скотт Линдсей поучаствовал в формировании замысла, а Никхил Пейтел – его реализации. Первоначальные исследовательские меморандумы Скотта восполнили основные пробелы в моих знаниях, а Никхил был весьма полезен своей конструктивной критикой и важными дополнениями во время тщательной проработки всей рукописи. Оба систематически информировали меня о развитии текущих событий в мире, готовили базовые справки по затронутым в книге темам и помогали мне расширить горизонты. Их ответственный подход был выше всяких похвал, и они оказали мне просто неоценимую помощь.

На заключительной стадии книгу правил мой редактор в издательстве «Бейзик букс» Уильям Фракт. Он оказался идеальным редактором: оттачивал аргументы, делал изложение более связным и элегантным, не меняя содержания. А также сыграл важную роль в выборе окончательного названия книги.

Моя жена, как обычно, была неутомима в своей критике, но при этом серьезно поддерживала меня. Ее роль в целом трудно сформулировать, но точнее всего это, наверное, выражено подзаголовком книги!

Стратегический взгляд

Америка и глобальный кризис

Введение

Современный мир отличается интерактивностью и взаимозависимостью. Кроме того, впервые в истории привычные международные конфликты померкли перед общей проблемой выживания человечества в целом. К сожалению, ведущим державам еще только предстоит выработать совместные пути решения новых растущих угроз человеческому благополучию – экологических, климатических, социоэкономических, продовольственных и демографических. Однако без опоры на геополитическую стабильность любые попытки добиться необходимого международного взаимодействия обречены на провал.

Перераспределение мирового баланса сил и зарождающееся масштабное политическое пробуждение увеличивают – каждое по-своему – нестабильность современных международных отношений. По мере того как растет влияние Китая и как другие претенденты на мировое лидерство – Россия, Индия, Бразилия – конкурируют друг с другом за ресурсы, безопасность и экономическое преимущество, растет вероятность недопонимания и конфликтов. Соответственно Соединенным Штатам необходимо стремиться к выстраиванию более широкого геополитического фундамента для конструктивного сотрудничества на мировой арене, учитывая растущие ожидания все более беспокойного мирового сообщества.

С учетом вышеперечисленного в этой книге мы попытаемся ответить на четыре основных вопроса:

1. Каковы возможные последствия смещения баланса мировых сил с Запада на Восток и как отражается на нем новый фактор пробуждения политической сознательности?

2. Почему слабеет мировое влияние Америки; каковы симптомы ее внутриэкономического и внешнеполитического упадка; как Америка упустила уникальную возможность, полученную после мирного окончания «холодной войны»? И напротив, каковы регенерационные ресурсы Америки и какая необходима геополитическая переориентация, чтобы вернуть мировое влияние в прежнем объеме?

3. Каковы возможные геополитические последствия в том случае, если международное главенство Америки действительно ослабнет, кто пострадает от такого развития геополитических событий прежде всего и как оно отразится на мировых проблемах XXI века? Отберет ли Китай у Америки ведущую роль на мировой арене к 2025 году?

4. Какие долгосрочные цели должна наметить себе возрождающаяся Америка на период после 2025 года? Как ей с ее традиционными европейскими союзниками привлечь к сотрудничеству Турцию и Россию, чтобы расширить и оздоровить нынешний Запад? Как одновременно с этим выстроить на Востоке тесное сотрудничество с Китаем, не сосредоточивая свое конструктивное присутствие в Азии исключительно на нем и избегая опасного вмешательства в азиатские конфликты?

Ответы на эти вопросы строятся на убеждении, что Америка в ближайшие годы не утратит своей ведущей роли на мировой арене. В свете перераспределения мировых сил и растущего международного противостояния тем более важно, чтобы Америка не превратилась в невежественное полицейское государство и не увязла в трясине присущего ее культуре потребительства. Иначе геополитические перспективы в мире, где центр тяжести смещается с Запада на Восток, будут становиться все безнадежнее. Миру нужна экономически сильная Америка, социально привлекательная, ответственно распоряжающаяся своим могуществом, стратегически целеустремленная, пользующаяся международным уважением и исторически грамотная в своих отношениях с новым Востоком.

Насколько вероятна такая глобальная целеустремленность Америки? Сейчас ее идейный настрой нетверд, и рассуждения об исторической неизбежности ее упадка ведутся сплошь и рядом. Однако периоды подобного пессимизма уже случались, а прогнозы такого рода не оправдываются. Даже широко распространенное после Второй мировой войны убеждение, что XX век – это век Америки, не исключало приступов тревоги, касающихся далекого будущего страны.

Когда во времена президентства Эйзенхауэра Советский Союз запустил свой первый космический спутник, американцев начали одолевать сомнения по поводу перспектив страны в мирном и военно-стратегическом соревновании. Затем, когда США не сумели одержать убедительную победу во Вьетнаме во времена Никсона, советское руководство уверенно предрекало Америке скорое поражение, а пессимистически настроенные американские руководители взяли курс на разрядку напряженности, чтобы сохранить статус-кво в разделенной на два лагеря Европе. Однако вопреки прогнозам Америка выстояла, а советская система развалилась.

К 1991 году, после развала сперва советского блока, а затем и самого Советского Союза, Соединенные Штаты остались единственной мировой сверхдержавой. Теперь американским обещал стать уже не только XX, но и XXI век. Это подтверждали и президенты Билл Клинтон и Джордж Буш. В академических кругах им вторили смелыми заявлениями, что конец «холодной войны» означает, по сути, «конец истории», конец споров о преимуществе того или иного государственного строя. Победа либеральной демократии провозглашалась не только решающей, но и окончательной. Учитывая, что либеральная демократия зародилась на Западе, подразумевалось, что отныне именно Запад и будет диктовать стандарты остальному миру.

Однако этот бьющий через край оптимизм длился недолго. Потребительская культура и разрегулирование экономики, наметившееся при Клинтоне и продолжившееся при Буше-младшем, привели к тому, что на рубеже столетий лопнул мыльный пузырь фондового рынка, а менее чем десятилетие спустя начался крупномасштабный финансовый кризис. Результатом разорительного одностороннего курса Буша-младшего стали десятилетняя война на Ближнем Востоке и развал внешней политики США в целом. Финансовая катастрофа 2008 года чуть не повергла страну в новую экономическую депрессию, заставив Америку – и большую часть Запада – задуматься о том, к каким пагубным последствиям ведет необузданное потребительство. При этом в Китае и других азиатских странах немыслимый на первый взгляд сплав экономического либерализма с государственным капитализмом оказался неожиданно благоприятной почвой для экономического и технологического роста. Что, в свою очередь, спровоцировало новые тревоги о будущем Америки как ведущей мировой державы.

Между Советским Союзом на закате его дней и Америкой начала XXI века действительно наблюдается тревожное сходство. Советский Союз – с его коснеющим государственным аппаратом, неспособным к серьезному пересмотру политической программы, – по сути, разорил сам себя, отчисляя неподъемную долю ВНП на многолетнее военное соперничество с США плюс дополнительные затраты на десятилетние попытки завоевать Афганистан. Неудивительно, что Союз не выдержал конкуренции с Америкой в области передовых технологий и отстал еще сильнее, экономика забуксовала и качество жизни по сравнению с западным еще больше ухудшилось; правящая коммунистическая верхушка цинично игнорировала растущую социальную пропасть, лицемерно скрывая собственное привилегированное положение; и наконец, на международной арене Союз все больше обосабливался, портя отношения со своим когда-то главным союзником в Евразии – коммунистическим Китаем.

Эти параллели, пусть даже несколько утрированные, убеждают нас, что Америке необходим новый путь, всеобъемлющая и долгосрочная геополитическая программа, отвечающая требованиям меняющегося исторического контекста. Только динамичная и стратегически мыслящая Америка вместе с объединяющейся Европой смогут совместными силами работать над созданием расширенного и более энергичного Запада, способного стать ответственным партнером расправляющему плечи Востоку. В противном случае геополитически расколотый эгоцентричный Запад рискует повторить бесславную судьбу ослабевшего в XIX веке Китая, тогда как Востоку грозит опасность, по аналогии с европейскими государствами XX века, погрязнуть в саморазрушительной борьбе за власть.

Задача этой книги – наметить необходимую стратегическую линию, попытавшись заглянуть в будущее после 2025 года.

Збигнев Бжезинский

Март 2011

Часть I

Угасающий Запад

В конце концов мировой политике непременно станет все больше несвойственна концентрация власти в руках одного государства. Следовательно, США не только первая и единственная сверхдержава в поистине глобальном масштабе, но, вероятнее всего, и последняя. <…> Маловероятно, чтобы в ближайшие годы какое-либо государство достигло 30 %-ного уровня мирового валового внутреннего продукта, который США имели на протяжении большей части нынешнего столетия, не говоря уже о 50 %, которых они достигли в 1945 году.

Из заключения к «Великой шахматной доске» Збигнева Бжезинского, 1997, пер. О. Ю. Уральской

Долгое политическое господство Запада на мировой арене уже несколько десятилетий идет на спад. В 1990-х на краткий миг возникло ощущение, что Запад вопреки двум попыткам Европы совершить коллективное самоубийство в первой половине XX века еще может вернуть прежний статус. Мирное окончание «холодной войны», завершившееся распадом Советского Союза, знаменовало последний этап становления Соединенных Штатов как первой по-настоящему глобальной сверхдержавы. Вместе с Евросоюзом в качестве политически мотивированного и экономически динамичного партнера этот международный лидер казался способным не только возродить мировую гегемонию Запада, но и определить себе конструктивную ведущую роль.

Сегодня, двадцать лет спустя, мало кто видит Евросоюз серьезным политическим игроком в ближайшем будущем, и господствующее положение Америки на мировой арене тоже под вопросом. Поскольку Запад больше не способен действовать как единое целое, долговечность его политического наследия также сомнительна. Канул в Лету тот недолгий период, когда казалось, что Запад оставит миру в наследство международную демократию, мир во всем мире и устраивающий всех общественный договор. Однако перераспределение мировых сил, отражающееся на применении этих сил глобальное политическое пробуждение, а также печальные последствия недавних внешнеполитических действий США и рост сомнений относительно жизнеспособности американского строя в совокупности сильно пошатнули веру в это благополучное наследие Запада.

1. Становление глобальной власти

Самое понятие державы, обладающей мировым влиянием, появилось относительно недавно. Тысячелетиями люди жили в обособленных сообществах, не подозревая о существовании далеких соседей по планете. Миграции и спорадические столкновения с чужаками происходили на фоне полного отсутствия представлений о мире в целом. Лишь в последние лет восемьсот люди стали понемногу – поначалу весьма смутно – осознавать, что где-то есть другие народы. Сперва этому способствовали экспедиции и нанесение на карту прежде неизведанных территорий, а затем колонизация и массовые переселения. Все это привело в конечном итоге к соперничеству империй, которое, в свою очередь, вылилось в две кровопролитные войны за мировое господство, а затем мировое системное противостояние «холодной войны». Совсем недавно «тесноте» нашего мира добавили наглядности космические исследования, а на ночных фотографиях из космоса виден разительный контраст между скоплениями огней цивилизованных территорий – особенно тех, которые относятся к геополитическому Западу, – и темными, технологически менее развитыми, но все более перенаселенными частями остального мира.

Государства, расположенные на западноевропейском побережье Северной Атлантики, первыми пустились в целенаправленное активное исследование планеты. Ими двигала мощная совокупность факторов: развитие навигационных приборов, стремление обратить другие народы в свою веру, жажда монархической и личной славы и, не в последнюю очередь, тяга к обогащению. Отчасти благодаря этому гандикапу почти половину тысячелетия западноевропейские страны владели территориями, сильно удаленными от континентального доминиона. Таким образом границы Запада раздвинулись – сперва благодаря завоеваниям, затем переселению – от Атлантического побережья Европы до Западного полушария. Португалия с Испанией завоевали и колонизировали Южную Америку, Британия с Францией – Северную. Когда впоследствии обе Америки получили политическую независимость от Европы, началась широкомасштабная миграция европейцев в Западное полушарие. К тому времени западноевропейские морские державы, имеющие выход в Атлантику, добрались до Индийского и Тихого океанов, установили свою власть на территории нынешней Индии и Индонезии, подчинили некоторые части Китая, отхватили себе почти всю Африку и Ближний Восток, а также прибрали к рукам многочисленные острова Тихого и Индийского океанов и Карибского моря.

С XVI до середины XX века этот культурно-политический охват обеспечил европейским государствам Североатлантического региона дискретное политическое господство почти по всему земному шару. (В этом отношении колониальные империи фундаментально отличались от древних региональных империй, обособленных и охватывающих какую-то территорию целиком, – Римской, Персидской, империи Великих Моголов, Монгольской, Китайской и империи инков, каждая из которых считала себя центром земли, почти ничего не зная о географии мира за пределами своих земель.) Активно расширяла свои сухопутные границы с XVII по XIX век царская Россия, однако и она, за кратковременным исключением в виде Аляски, присоединяла лишь прилегающие территории. То же самое можно сказать и о расширении границ Османской империи на Ближнем Востоке и в Юго-Восточной Европе.

Империи на пике территориального охвата

Однако затяжные конфликты между властвующими над миром атлантическими морскими державами Европы пошатнули их геополитическое положение относительно набирающих силу государств, располагающихся в глубине Европы и в Северной Америке. К XVIII веку в результате этой непрекращающейся борьбы претендентами на заокеанское господство остались лишь две державы – Великобритания и Франция. Силы иберийцев истощили разорительные в финансовом и стратегическом отношении бесконечные войны XVI – XVII веков с Нидерландами и немецкими провинциями, а голландское могущество начало слабеть в конце XVII века, подавляемое Британией на море и воинственной соседкой Францией на суше.

Когда к середине XVIII века дым сражений рассеялся, Великобритания и Франция остались единственными соперницами в борьбе за имперское господство. В XIX веке это трансокеанское соперничество за колониальные владения перетекло в борьбу за господство и в самой Европе, а в начале XX века – в альянс против Германии, набирающей силы континентальной европейской державы, которая, по неслучайному совпадению, тоже вступила в международную борьбу за колонии. Из двух вспыхнувших вслед за тем мировых войн Европа вышла разоренной, расколотой и деморализованной. Неудивительно, учитывая, что после 1945 года евразийский гигант под названием Советский Союз, победно закрепившись в самом сердце Европы, явно намеревался, как монголы семью сотнями лет ранее, прокатиться еще дальше на Запад.

Тем временем на другом берегу Северной Атлантики Соединенные Штаты на протяжении всего XIX века наращивали свою промышленную и военную мощь, пользуясь географической удаленностью от разорявших Европу имперских и континентальных распрей. Своим вмешательством в две мировые войны первой половины XX века Штаты уберегли Европу от германского господства, однако действия свои они вели на расстоянии, поэтому избежали беспрецедентной разрухи и массовых жертв. Более того, благодаря своему завидному экономическому и геополитическому положению в конце Второй мировой войны Америка обрела новый статус – хозяйки мировой арены. В результате во время последовавшей «холодной войны» между Востоком и Западом мир наблюдал появление нового, трансатлантического, Запада, где Штаты играли роль кормильца, а значит, и главы.

Америка и независимые западные остатки Европы – связанные общей задачей сдержать натиск Советского Союза, а также общностью политического и экономического строя, а значит, и идеологией – образовали геополитический костяк перекроенного заново Атлантического альянса, пытающегося устоять перед трансъевразийским китайско-советским блоком. Институционализировать эти узы помогло создание НАТО, а Западная Европа тем временем, пытаясь ускорить послевоенное восстановление, начала экономическую интеграцию, объединившись в Европейское экономическое сообщество, преемником которого впоследствии стал Евросоюз. Однако Западная Европа оставалась уязвимой для Советской державы, поэтому почти официально превратилась в протекторат Америки, попав к ней же в неофициальную финансово-экономическую зависимость.

Тем не менее по прошествии четырех десятилетий тот самый трансатлантический обороняющийся Запад вдруг превратился в сильнейшего игрока на мировой арене. К краху Советского Союза в 1991 году, последовавшему за распадом советского блока в Восточной Европе двумя годами ранее, привело сочетание социальной усталости, политической несостоятельности, идеологических и экономических просчетов марксизма, а также успешной внешней политики Запада по «военному сдерживанию» и мирному идеологическому проникновению. Непосредственным результатом этого краха стало окончание полувекового разделения Европы. В глобальном смысле он также знаменовал превращение Евросоюза в самостоятельный источник весомого финансового и экономического (а в перспективе даже военно-политического) влияния. Таким образом, поскольку объединяющаяся Европа оставалась в геополитическом союзе с Соединенными Штатами – к тому времени единственной в мире военной сверхдержавой, обладающей самой передовой и процветающей экономикой, – атлантический Запад на пороге XXI века готовился к наступлению новой эры своего господства.

Финансово-экономический фундамент для этой мировой гегемонии уже существовал. Даже во время «холодной войны» капиталистический строй и невероятный динамизм американской экономики обеспечивал атлантический Запад несомненным финансово-экономическим преимуществом перед своим геополитическим и идеологическим противником, Советским Союзом. Поэтому, несмотря на серьезную военную угрозу, атлантические державы смогли закрепить свое господствующее положение на мировой арене посредством развивающейся сети взаимодействующих международных организаций, начиная от Всемирного банка и МВФ и заканчивая ООН, тем самым создавая фундамент для долгосрочной мировой гегемонии.

Аналогичным образом выросла в этот период идеологическая привлекательность Запада. В Центральной и Восточной Европе Запад рождал благоприятный образ соблюдения прав человека и политической свободы, тем самым ставя Советский Союз в невыгодное положение. К концу «холодной войны» Америка и западные страны уже прочно ассоциировались с универсально привлекательными принципами человеческого достоинства, свободы и процветания.

Если притягательность Запада возрастала, то географический охват после Второй мировой, наоборот, существенно сузился. Две мировые войны значительно подорвали силы западных империй, а новый гегемон – Америка – отказался от имперского наследия европейских союзников. Президент Рузвельт открыто заявлял, что активное участие Штатов в освобождении Европы во время Второй мировой не подразумевает реставрации колониальных империй Великобритании, Франции, Нидерландов, Бельгии и Португалии.

Однако принципиальное неприятие Рузвельтом колониализма не мешало ему проводить захватническую политику, нацеленную на занятие ключевых позиций в основных нефтяных странах Ближнего Востока. В 1943 году, беседуя с британским послом в США у карты Ближнего Востока, Рузвельт высказался без обиняков: «Персидская нефть ваша. Иракская и кувейтская – пополам. Но саудовско-аравийская – наша»[105]. Так началось обернувшееся впоследствии серьезными проблемами политическое вторжение США в этот регион.

Конец европейских империй во многом приблизила растущая напряженность в колониях. Началась борьба за национальное освобождение, советская идеологическая и вооруженная поддержка угнетенных сильно осложняла репрессивные меры. В новой политической действительности распад старых колониальных империй европоцентрического Запада оказался неизбежным. Британия мудро (не дожидаясь, пока ее вынудят силой) предпочла удалиться из Индии, а потом и с Ближнего Востока (оставив после себя религиозную и этническую неразбериху, которая обернулась колоссальной гуманитарной трагедией в Индии и вылилась в непрекращающийся палестино-израильский политический конфликт, от которого по-прежнему стонут и Запад, и Ближний Восток). С подачи США британцы почти добровольно отказались от своих африканских колоний. Голландцы в Индонезии предпочли остаться и применить силу – но потерпели поражение. Точно так же проиграли и французы в двух кровопролитных колониальных войнах – сперва вьетнамской, затем алжирской. Португальцев вынудили уйти из Мозамбика и Анголы. Таким образом, географические границы Запада сжимались, тогда как геополитическое и экономическое влияние, наоборот, росло – в основном благодаря расширяющемуся международному господству американской культуры, экономики и политики.

В то же самое время – скрытый от широкой публики туманом «холодной войны» – наметился более фундаментальный сдвиг в глобальном распределении политических и экономических сил. В конечном итоге он привел к перетасовкам в мировой иерархии, которые начали проявляться в результате финансового кризиса конца 2007 года. В процессе кризиса стало ясно, что для преодоления экономических трудностей уже недостаточно усилий единственной мировой сверхдержавы или Запада в целом и теперь требуется участие государств, которых до сих пор к решению мировых финансово-экономических проблем не допускали.

Практическое осознание этой новой действительности пришло, когда в 2008 году новыми участниками из Азии, Африки и Латинской Америки пополнилась «Большая восьмерка», превратившись из закрытого, преимущественно западного клуба в «Большую двадцатку», с более равномерным представительством частей света. О переменах свидетельствовало и то, что ведущие роли на первом собрании «двадцатки», созванном в США в 2009 году, отводились президентам двух государств – Соединенных Штатов Америки и Китайской Народной Республики.

Совокупным результатом этих событий стало осознание новой геополитической реальности: смещения центра тяжести мировой власти и экономического динамизма с атлантического региона на тихоокеанский, с Запада на Восток. Впрочем, как напоминают нам историки экономики, в течение восемнадцати столетий в общемировом ВНП неизменно преобладала доля Азии. Еще в 1800 году на Азию приходилось около 60 % мирового ВНП – по сравнению с европейскими 30 %. Одна доля Индии в мировом производстве доходила (согласно Джасванту Сингху, бывшему министру финансов Индии) в 1750 году до 25 % – примерно столько же составляет сегодня доля США. Однако за XIX – XX века, с вторжением европейского империализма, опирающегося на передовые промышленные и финансовые технологии, мировая доля Азии начала стремительно сокращаться. К 1900 году, когда Индия уже достаточно долгое время находилась под владычеством Британии, ее доля снизилась до жалких 1,6 %.

В Китай, так же как и в Индию, британский империализм пришел по пути, проторенному британскими торговцами. Огромный торговый дефицит от закупок китайского чая, фарфора, шелка и тому подобных товаров британские торговые компании надеялись покрыть продажей опиума китайским импортерам. Запоздалые попытки Пекина запретить ввоз опиума и ограничить доступ иностранным торговцам повлекли за собой два вооруженных вмешательства – сперва британское, затем британско-французское, которые ускорили резкое падение доли Китая в мировой экономике.

Былое экономическое превосходство Китая и Индии позволяет утверждать, что нынешний экономический подъем Азии – это, по сути, возвращение утерянного, но достаточно долговременного могущества. Однако необходимо отметить, что перевес Азии в ВНП достигался на фоне иной картины мира – с обособленностью и крайне ограниченным экономическим взаимодействием между регионами. Экономические связи между Европой и Азией строились в основном на бартерном обмене, осуществлявшемся в нескольких портах (в Калькутте, например), или на доставке товара караванами, медленно шествующими по Шелковому пути. Мировой экономики, характеризующейся постоянным взаимодействием и растущей взаимозависимостью, тогда не существовало.

Таким образом, в былые времена этот статистически внушительный, но не связанный с остальными регионами экономический прогресс Азии не был направлен вовне. В начале XV века Китай предпочел политику активной самоизоляции, еще ранее отказавшись воспользоваться технологическим преимуществом своего торгового флота и океанских военных кораблей для закрепления политического влияния. Индия при Великих Моголах обладала огромными богатствами, однако отличалась раздробленностью и не имела внешнеполитических притязаний. И действительно, единственный сколько-нибудь значимый пример устремления азиатской политической мощи на Запад – это поход Чингисхана, который со своими всадниками отрезал значительный кусок от евразийского пирога. Однако вышла эта дикая орда из страны с совсем уж крошечным ВНП, тем самым доказывая, что в те времена экономическая несостоятельность военным успехам не препятствовала.

2. Подъем Азии и рассредоточение мировых сил

Подъем на вершину мирового господства трех азиатских держав – Японии, Китая и Индии – не только изменил кардинальным образом баланс мировых сил, но и подчеркнул рассеянный характер геополитической власти. Превращение этих азиатских государств в значимые политико-экономические фигуры – феномен, свойственный исключительно периоду после Второй мировой, поскольку до второй половины XX века ни одна из этих стран не могла воспользоваться огромной численностью своего населения как преимуществом. Хотя, надо признать, предпосылки выхода Азии на международный уровень проявились еще во время непродолжительного торжества Японии как сильной военной державы после Русско-японской войны 1905 года. Однако вслед за этим неожиданным триумфом Япония загнала себя в ловушку военного империализма, обернувшегося в 1945 году полным поражением от рук США в войне, где своей основной задачей Япония провозглашала освобождение Азии от западного доминирования. Процесс последующего восстановления страны из руин, оставленных Второй мировой, уже давал представление о будущей Азии, укрепляющей свой международный статус за счет экономического роста.

Прочная антимилитаристская демократия, принятие оборонного покровительства Америки и целеустремленность в восстановлении разрушенного хозяйства создали в Японии благодатную почву для быстрого экономического роста. ВВП Японии, при высоком уровне сбережений, умеренной заработной плате, целенаправленном упоре на разработку высоких технологий и притоке иностранного капитала благодаря энергично продвигаемой экспортной продукции, вырос с 500 миллиардов долларов в 1975 году до 5,2 триллиона в 1995 году[106]. Непродолжительное время спустя успех Японии повторили – правда, в условиях более авторитарного строя – Китай, Южная Корея, Тайвань, страны АСЕАН и Индонезия, а также более демократическая Индия.

В середине XX века Америка отличалась относительным благодушием и сперва не особенно замечала новую роль Японии в мировой экономике. Однако в 1980-е и в начале 1990-х Япония вдруг превратилась в источник беспокойства. Тревогу вызывала не столько геополитическая напористость Японии (остававшейся как-никак верным союзником Америки и исповедовавшей пацифизм), сколько очевидное преобладание на американском внутреннем рынке японской электроники, а затем и автопрома. Паранойя подогревалась паникерскими репортажами СМИ о приобретении Японией контрольного пакета акций ключевых американских промышленных предприятий (в том числе символически значимых – как Рокфеллеровский центр в Нью-Йорке). Япония превратилась в центр экономического влияния, торговый гигант и даже растущую угрозу американскому промышленному и финансовому мировому господству. Японию как «супергосударство» склоняли на все лады и в паникерских публикациях СМИ, и в демагогических речах в конгрессе. Панику, которая поутихла только после «потерянного» для Японии десятилетия 1990-х, сильно замедлившего ее экономический рост, подпитывали научные теории, предвещающие, что Страна восходящего солнца обречет американскую экономику на неизбежный закат.

Несмотря на то что опасения насчет захвата Японией мировой экономики не оправдались, ее послевоенный скачок открыл Западу глаза на имеющийся у Азии потенциал для экономического и политического первенства. Это подтвердили последующие экономические успехи региона, особенно начатая по японскому примеру Южной Кореей в 1960-х годах программа развития экспортно-ориентированной экономики. К 2010 году президент когда-то нищей Южной Кореи мог с уверенностью заявлять о готовности страны играть ведущую роль в принятии глобальных экономических решений, – символическим тому подтверждением послужило проведение в Сеуле форума «Большой двадцатки» в 2010 году. Тайвань и Сингапур также продемонстрировали пример динамичного экономического роста и социального развития, далеко обогнав во второй половине XX века западноевропейские страны периода восстановления экономики после Второй мировой.

Однако все это лишь прелюдия к самому решительному рывку в ранней истории мировой геополитики и экономики – реактивному взлету Китая на вершину мирового Олимпа к первому десятилетию XXI века. Предпосылки к этому взлету нужно искать в далеком прошлом, с борьбы за национальное обновление, начатой более века назад молодыми китайскими интеллектуалами-националистами и несколько десятилетий спустя завершившейся победой китайской компартии. Несмотря на то что губительные для социально-экономического развития «Большой скачок» и «Культурная революция» Мао отбросили Китай на несколько лет назад, в 1978 году беспрецедентный толчок социально-экономической модернизации Китая дал Дэн Сяопин с его смелой либерализацией рынка, «распахнувшей» Китай навстречу внешнему миру и задавшей направление для небывалого роста. Этот экономический скачок означает конец единоличного главенства Запада и смещение мирового центра тяжести на Восток.

Переориентация внутренней экономики Китая совпала с драматичной геополитической перестановкой – разрывом с Советским Союзом. Постепенное охлаждение и растущая взаимная неприязнь в 1960-х вылились в открытый конфликт. Так у США появилась уникальная возможность, которой воспользовался сперва президент Ричард Никсон в 1972 году, а затем Джимми Картер в 1978-м, – выступить с Китаем единым фронтом против Москвы. За три последующих столетия Китай, который, избавившись от потенциальной советской угрозы, мог теперь сосредоточить силы на внутреннем развитии, вышел в модернизации инфраструктуры примерно на тот же уровень, которого добился Запад за предыдущее столетие. Несмотря на не решенные пока внутренние этнические вопросы, касающиеся Тибета и Синьцзяна, серьезную внутриполитическую встряску 1989 года и социальный разрыв между развитием города и деревни, достижения Китая впечатляют. Однако в конце концов и они подогрели народные и геополитические опасения Америки. Заявления о «скупке» Штатов Китаем звучали эхом былого возмущения тем, что японцы скупают акции американской недвижимости и промышленных предприятий. К 2010 году панические настроения, напоминающие вызванные в конце 1980-х Японией, заставили многих опасаться, что Китай вскоре вытеснит Америку с пьедестала ведущей мировой супердержавы.

Смещению мирового баланса сил на Восток способствовал также недавний выход на международную арену постколониальной Индии, одной из двух самых густонаселенных стран мира и тоже лелеющей глобальные амбиции. В современной Индии причудливо переплетаются демократическое самоуправление, острое социальное неравенство, экономический динамизм и масштабная коррупция в политике. Поэтому ее становление как влиятельного политического игрока состоялось позже Китая. Индия старалась держаться в тени так называемых неприсоединившихся стран – сохраняющих нейтралитет, но колеблющихся в политическом отношении государств, в числе которых были такие, как Куба и Югославия, декларирующие неучастие в «холодной войне». Короткое военное столкновение с Китаем в 1962 году, закончившееся поражением Индии, было затем частично заглажено победами в двух войнах с Пакистаном в 1965 и 1971 годах. В общем и целом до недавнего времени Индия представлялась носительницей авторитетного морализаторского мнения по мировым проблемам, не обладающей достаточно авторитетным влиянием.

Это представление начало меняться в результате двух значительных подвижек: собственных ядерных испытаний, проведенных Индией в 1974 и в 1998 годах, и впечатляющего экономического роста, начавшегося в 1990-х. Либеральные реформы, включающие разгосударствление внешней торговли и инвестиций, а также поддержку приватизации, превратили когда-то анемичную и неповоротливую квазисоциалистическую экономику в более динамичную, основанную на услугах и высоких технологиях, тем самым обеспечивая Индии экономический рост за счет экспорта, по примеру Японии и Китая. К 2010 году Индию, начавшую опережать Китай по численности населения, уже считали способной перехватить у Китая пальму политического первенства в Азиатском регионе – несмотря на нерешенные внутренние проблемы (от религиозной, языковой и этнической розни до низкого уровня грамотности, острого социального неравенства, беспорядков в сельских районах и устаревшей инфраструктуры).

Политической верхушкой Индии движут стратегические амбиции, заключающиеся в усилении мирового влияния и обеспечении главенства в своем регионе. Постепенное улучшение индийско-американских отношений в первом десятилетии XXI века также укрепило мировой статус Индии, удовлетворяя ее амбиции. Однако от более широких геополитических устремлений ее удерживает незатухающий конфликт с Пакистаном, частью которого выступает борьба за влияние в Афганистане. В этом свете мнение внешнеполитической верхушки Индии о своей стране не только как о сопернице Китая, но и состоявшейся мировой супердержаве не выдерживает критики.

Тем не менее появление на мировой арене Китая как экономического соперника Америки, Индии как регионального центра тяжести и богатой Японии как тихоокеанской союзницы Америки не только кардинальным образом изменило расстановку мировых сил, но и подчеркнуло их рассредоточение. Это чревато серьезными последствиями. У азиатских держав в отличие от атлантических государств времен «холодной войны» нет (и не было) регионального союза. Они соперники, поэтому в некотором отношении напоминают европейские приатлантические страны эпохи колониального, а затем континентального соперничества за геополитическое превосходство, которое в конце концов вылилось в две кровопролитные мировые войны. Азиатское соперничество может создать угрозу региональной стабильности, особенно если принять во внимание огромное население азиатских стран и наличие у некоторых из них ядерного оружия.

Разумеется, между былым трансокеанским имперским соперничеством европейских держав и современным азиатским есть основополагающее различие. Главные азиатские соперники не борются за дальние заокеанские владения, а в Европе именно из-за этой борьбы мелкие столкновения переросли в крупные межгосударственные конфликты. Стычки между азиатскими странами не выплескиваются за рамки региона. И тем не менее даже региональный конфликт между любыми азиатскими странами (из-за островов, морских путей, береговых границ) может отразиться на глобальной экономике.

Более вероятная опасность, проистекающая из рассредоточения сил, – потенциальная нестабильность глобальной иерархии. Соединенные Штаты по-прежнему главенствуют, однако легитимность, эффективность и прочность этого лидерства вызывает все больше сомнений у мирового сообщества, наблюдающего, как Штаты вязнут во внутренних и внешних противоречиях. Тем не менее во всех значимых и ощутимых традиционных сферах влияния – военной, технологической, экономической и финансовой – Америка по-прежнему на коне. Она обладает самым крупным единым национальным хозяйством, сильнейшим финансовым влиянием, самыми передовыми технологиями и военным бюджетом, превышающим бюджеты всех остальных стран, вместе взятых, а также вооруженными силами, дислоцированными в разных частях света либо готовыми к быстрой переброске за границу. Возможно, такое положение дел продержится недолго, но пока для международных отношений это данность.

Евросоюз мог бы побороться за второе место в расстановке мировых сил, однако для этого нужен более спаянный политический альянс, с общей внешнеполитической программой и общей обороноспособностью. Но к сожалению для Запада, Европейское экономическое сообщество, расширившееся после «холодной войны» до Европейского союза, осталось союзом только на словах, на самом же деле названия следовало бы поменять местами. Более тесное «сообщество» западноевропейских стран в политическом отношении было сплоченнее, чем сменивший его «союз», охвативший почти всю Европу и обозначивший свое единство частично общей валютой, однако лишенный по-настоящему весомой центральной политической власти и единой финансовой политики. В экономическом отношении Евросоюз играет ведущую роль на мировой арене, значительно превосходя Штаты численностью населения и объемами внешней торговли. Однако благодаря своим культурным, идеологическим и экономическим связям с Америкой и особенно с НАТО Европа остается младшим геополитическим партнером Штатов на разобщенном Западе. Евросоюз мог бы сочетать мировое величие с глобальной системной актуальностью, но после окончательного падения империй европейские державы предпочли передать более затратную задачу поддержания мировой безопасности Америке, чтобы самим пустить свои ресурсы на обеспечение безопасности социальной (от колыбели до – и после – ранней пенсии), финансирующейся за счет растущего государственного долга, не связанного с экономическим ростом.

В свете вышеизложенного Евросоюз как таковой нельзя назвать крупной независимой величиной на глобальной арене, хотя Великобритания, Франция и Германия пока еще сохраняют остатки своего глобального статуса. Великобритания и Франция с 1945 года вместе с Америкой, Россией и Китаем обладают правом вето в Совете Безопасности ООН и – как и перечисленные три страны – владеют ядерным оружием. Однако Великобритания относится к Евросоюзу настороженно, а Франция не уверена в его далеко идущих глобальных планах. Германия – экономический двигатель Европы и по успехам в экспорте сопоставима с Китаем, однако принимать на себя оборонную ответственность за пределами Европы не спешит. Следовательно, эти европейские государства на деле пользуются глобальным влиянием лишь как участники более широкого альянса, несмотря на общую слабость Евросоюза в данный момент.

И напротив, мощный экономический импульс, способность принимать четкие политические решения, продиктованные здравыми национальными интересами; относительная свобода от сковывающих внешних обязательств; стабильно растущий военный потенциал вкупе с ожиданиями мировой общественности, что вскоре Китай потеснит США с пьедестала, оправдывают помещение Китая на вторую ступень после США в текущей мировой иерархии. О растущей уверенности Китая в собственных силах свидетельствует и частота появления в его подцензурных государству СМИ высказываний о том, что он способен в будущем оспорить мировое лидерство Америки, несмотря на нерешенные внутренние проблемы, связанные с неравенством между городом и деревней и недовольством абсолютной политической властью со стороны народа.

Попытки ранжирования остальных крупных держав вслед за указанными двумя ведущими игроками обречены в лучшем случае на неточность. Однако в любом случае список будет включать Россию, Японию и Индию, а также неофициальных лидеров Евросоюза – Великобританию, Германию и Францию. Россия удерживает высокую геополитическую позицию в основном благодаря своим обширным нефтегазовым запасам, а также прочному статусу ядерной державы, уступающей только США, хотя это военное преимущество ослабляется внутренними экономическими, политическими и демографическими недостатками, не говоря уже о более сильном в экономическом отношении соседстве с востока и запада. Без ядерного оружия и зависимости некоторых европейских государств от российской нефти и газа Россия не поднялась бы так высоко в расстановке глобальных геополитических сил. В экономическом отношении она значительно отстает от Японии, и если та решит активизировать свою международную роль, то обгонит Россию и на большой геополитической арене. Индия, с ее отстаиванием региональных позиций и глобальными устремлениями, тоже попадает в верхние строки, однако ее тянет вниз стратегический антагонизм с двумя ближайшими соседями, Китаем и Пакистаном, а также различные социальные и демографические проблемы. Бразилия с Индонезией уже претендуют на участие в принятии глобальных экономических решений в составе «Большой двадцатки» и надеются занять ведущие региональные позиции в Латинской Америке и Юго-Восточной Азии соответственно.

Обозначенный состав глобальной верхушки знаменует, как уже отмечалось, исторический сдвиг центра мировых сил в сторону от Запада, а также рассредоточение этих сил по четырем различным регионам. Теперь, когда эксплуататорское господство европейских держав на обширных территориях земного шара осталось в прошлом, новое распределение власти гораздо точнее отражает культурное многообразие. Времена, когда участники закрытого западного клуба – во главе с Великобританией, Францией и США – собирались, чтобы поделить власть на Венском конгрессе, на Версальской или Бреттон-Вудской конференциях, прошли безвозвратно. Однако (учитывая не изжитый давний антагонизм и региональное соперничество между более разрозненными в настоящее время и шире рассредоточенными десятью ведущими державами) новая расстановка сил усложняет достижение консенсуса в принятии глобальных решений – причем в эпоху, когда человечество вынуждено решать все более важные проблемы, среди которых есть и угрожающие самому его существованию.

Трудно предсказать, сколько продержится эта новая пирамида ведущих держав. Не нужно забывать, что всего за одно столетие – приблизительно с 1910 по 2010 год – иерархия мировых сил успела кардинальным образом поменяться по меньшей мере пять раз, во всех случаях кроме четвертого, сигналя ослаблением мирового господства Запада. 1) В преддверии Первой мировой балом правили Британская и Французская империи, состоящие в союзе с ослабленной царской Россией, недавно потерпевшей поражение от расправляющей крылья Японии. Этому альянсу бросили вызов соседи по Европе – амбициозная имперская Германия, поддерживаемая слабой Австро-Венгрией и разваливающейся Османской империей. Переживающая промышленный подъем Америка сперва держала нейтралитет, однако в конце концов внесла весомый вклад в победу англо-французского альянса. 2) В промежутке между мировыми войнами пальма международного первенства отошла к Великобритании, хотя и Америка находилась на подъеме. Однако к началу 1930-х стремительно перевооружающаяся и проникающаяся ревизионистскими настроениями нацистская Германия, с одной стороны, и Советская Россия, с другой, уже строили планы по разрушению этого статус-кво. 3) По Европе прокатилась Вторая мировая, повлекшая за собой сорокалетнее противостояние между американской и советской супердержавами, затмевавшими своей мощью все остальные страны. 4) Вслед за окончательным «поражением» Советского Союза в «холодной войне» наступил недолгий период верховенства Америки на мировой арене как единственной супердержавы мира. 5) К 2010 году при непреложном главенстве Америки все же стало очевидным формирование нового, более сложного созвездия мировых сил с растущим участием Азии.

Сокращение продолжительности жизни империй

Здесь представлены, начиная с древнеримской, основные империи, определяемые как институционализированные системы власти над многоязыковым и многонациональным сообществом, осуществляемой исполнителями, способными понимать и выполнять письменные распоряжения из центра. Не включены недолговечное владычество над завоеванными территориями, удерживаемое лишь при жизни завоевателя. Отсчет жизни империи ведется от первого установления власти над чужеземным населением, гибелью считается утрата большей части иноземных доминионов. Диаграмма подготовлена Томом Уильямсом и Бреттом Эдкинсом.

Частота этих переделов власти свидетельствует об ускоряющемся характере перераспределения глобального баланса сил. До XX века ведущая держава могла удерживать мировое господство около столетия. Однако по мере распространения сознательной политической активности как социального явления господство теряло устойчивость и мировое лидерство становилось сложнее удерживать. Несмотря на сохраняющуюся на протяжении всего XX века гегемонию Запада, не следует забывать о внутренних конфликтах, расшатавших устои его господства.

Даже сегодня сомнения в прочности нынешнего международного лидерства Америки; утрата Европой ведущего положения на мировой арене и политическая слабость Евросоюза; тоска России по первым ролям, которые она сейчас не способна играть; прогнозируемый скорый подъем Китая на вершину мирового Олимпа; Индия, при всех ее внутренних и внешних слабостях рвущаяся оказаться в числе мировых лидеров; упорное нежелание Японии превратить свой экономический вес в политический – все это в совокупности отражает больший охват и вместе с тем большую рассредоточенность мировой власти.

3. Влияние глобального политического пробуждения

Происходящему рассредоточению мировых сил способствует такой неуловимый феномен, как политическое пробуждение народов, до недавнего времени отличавшихся политической пассивностью или подавленностью. Это пробуждение, начавшееся сперва в Центральной и Восточной Европе, затем в арабских странах, вызвано ростом взаимодействия и взаимозависимости в мире, связанном средствами мгновенной визуальной коммуникации, а также демографическим преобладанием молодежи в менее развитых обществах, состоящих из легкомобилизуемых и политически активных студентов вузов и социально ущемленных безработных. Представители обеих групп отличаются нетерпимостью по отношению к более богатым слоям и привилегированному положению коррумпированных властей. Эта враждебность к властям и привилегированности подогревает народную активность, обладающую невиданным потенциалом перерастания в масштабные беспорядки. С исторической точки зрения это явление беспрецедентно по своему универсальному охвату и динамическому влиянию. До недавнего времени народы существовали не только в изоляции друг от друга, но и в политическом вакууме. Основная масса населения большинства стран не отличалась ни политической сознательностью, ни политической активностью. Повседневные заботы сводились к тому, чтобы выжить в условиях физических и материальных лишений. Некоторым утешением служила религия, а традиции обеспечивали определенную степень культурной стабильности и периодическую общую передышку от тягот жизни. Правители были недосягаемы, зачастую провозглашались проводниками Господней воли, законность их власти закреплялась наследственной преемственностью. Борьба за власть велась среди узкого круга участников, а общественные конфликты с соседями носили в основном территориальный или имущественный характер и подогревались этнической либо религиозной враждой. Политические переговоры, убеждения и амбиции были уделом привилегированного социального класса, то есть ближайшего окружения самого правителя.

По мере усложнения структуры общества на его вершине появился определенный класс людей, вовлеченных в политический дискурс и в борьбу за политическую власть. И при римском дворе, и при дворе китайского императора находились активные «серые кардиналы», больше, правда, интересующиеся дворцовыми интригами, чем широкими политическими вопросами. Однако общество развивалось, повышался уровень грамотности, и в политический диалог включалось все больше участников: земельная аристократия в сельской местности, богатые торговцы и ремесленники в растущих городах, а также узкая прослойка интеллектуалов. Народные массы тем не менее по-прежнему оставались далеки от политики, если не считать бурных, но анархичных вспышек протеста – крестьянских восстаний например.

Первым охватившим все слои общества, но географически ограниченным проявлением политического пробуждения стала Французская революция. В ней сочетались атавистический бунт низов и невиданное доселе руководство массами сверху. Она произошла в обществе, где традиционная монархия поддерживалась политически грамотной, однако внутренне расколотой аристократией и материально привилегированной церковью. Против этой структуры власти выступила также политически грамотная, но недовольная буржуазия, поднимающая народ на борьбу в ключевых муниципальных центрах, и даже крестьянство, все более убеждающееся в своей ущемленности относительно других слоев. Беспрецедентная по тем временам пропаганда посредством политических памфлетов, распространению которых способствовал печатный станок, быстро трансформировала общественное недовольство в революционные политические цели, выразившиеся в чеканном лозунге: «Свобода, равенство, братство!»

Суровая политическая встряска послужила неожиданному сплочению общественного и национального самосознания. Именно ему в той же степени, что и своему полководческому гению, обязан своими военными триумфами Наполеон. Эта волна стремительно покатилась дальше по всей Европе, сперва способствуя победам Наполеона, а затем (пробудив патриотические чувства у пруссов, австрийцев и русских) – его поражению. К 1848 году («Весне народов») большая часть Европы – прежде всего Германия, но также Италия, Польша, а затем и Венгрия – вступила в эпоху горячего патриотизма и робкого политического пробуждения. К тому времени наиболее политически грамотные европейцы уже начали проникаться демократическими идеалами не столь революционного, но политически более вдохновляющего гуманизма далекой и открытой Американской республики.

Однако менее века спустя по Европе прокатились войны, вызванные конфликтом ее собственных популистских амбиций. Две мировые войны в сочетании с неприкрытым антиимпериализмом большевистской революции способствовали глобализации массового политического пробуждения. Призывники из колоний британской и французской империй возвращались домой с новым политическим, расовым и религиозным самосознанием, но одновременно ощущением своей экономической ущемленности. Открывающийся доступ к западному высшему образованию, а значит, и к западным идеям заставлял высшие слои коренного населения европейских колоний задумываться о национализме и социализме.

Неру в Индии, Джинна в Пакистане, Сукарно в Индонезии, Нкрума в Гане и Сенгор в Сенегале прошли путь от личного политического пробуждения до харизматичного руководства пробуждающимися народными массами, а затем и до командования национальным освобождением соответствующих стран. Внезапный прорыв Японии на политическую сцену рубежа XIX – XX веков спровоцировал параллельное политическое пробуждение и в Китае, впоследствии, впрочем, увядшее под уничижительным давлением европейских держав. Сунь Ятсен начал борьбу за возрождение Китая в начале XX века, получив возможность своими глазами наблюдать добровольную модернизацию Японии по западному образцу; другой молодой китаец, Дэн Сяопин, в это же время изучал основы марксизма в далеком Париже.

Один из самых памятных моментов моей государственной карьеры относится к 1978 году, когда я прибыл в Пекин с секретной миссией по нормализации китайско-американских отношений и по формированию взаимовыгодной коалиции против расширяющего тогда свое влияние Советского Союза. После напряженных переговоров с Дэн Сяопином в узком кругу я неожиданно получил от него приглашение на обед. Мы сидели в беседке с видом на небольшое озеро на территории Запретного города, и, когда я поинтересовался у Дэн Сяопина историей развития его политических взглядов, он начал вспоминать молодость. Совсем юным студентом он пропутешествовал из Центрального Китая (сперва на речном судне до побережья, а оттуда пароходом) на другой край света – в Париж 20-х. Эта поездка стала в буквальном смысле экскурсом в прекрасное далёко. Он рассказывал, как у него открылись глаза на социальную отсталость Китая по сравнению с Францией и как осознание униженности своего народа заставило его искать руководство к действию в учении Маркса о социальной революции как кратчайшем пути к национальному возрождению. Именно тогда в нем соединились обида за народ, политическое пробуждение и идеологическое становление, приведя к последующему участию в двух революциях – сперва под предводительством Мао, чтобы порвать с прошлым, а затем возглавленной уже им самим и направленной на строительство нового будущего страны.

За два столетия личное политическое пробуждение благодаря революции в массовых коммуникациях и постепенному распространению грамотности, особенно среди растущего городского населения, превратилось в массовый феномен. Политические брошюры и появившиеся в XIX веке периодические печатные издания развивали в народе тягу к политическим переменам. Когда у среднего и высшего класса вошло в привычку регулярно читать прессу, начало крепнуть политическое сознание, теперь обсудить в светской беседе состояние государственных дел стало в порядке вещей. Приход радио в начале XX века позволил транслировать политические выступления на широкую аудиторию (вспомним Гитлера) и заставил переживать как личную драму даже происходящее в удаленных уголках мира, тем самым погружая политически пассивные прежде и полуобособленные народы в гущу политических событий.

Недавнее появление общемирового телевидения, а затем и Интернета послужило дальнейшему налаживанию связи между отрезанными прежде от мира группами населения, а также увеличило возможности политических активистов пробуждать сознательность у миллионов. Благодаря всепланетному охвату средствами массовой информации в конце XX века политические волнения превратились во всеобщие курсы уличной борьбы, в которых прежде разрозненные и обособленные политические группировки могли обмениваться тактическим опытом. Мгновенно попадая на телевизионные и компьютерные экраны по всему миру, из Непала в Боливию быстро перекочевывали лозунги, из Ирана в Таиланд – цветные платки, из Сараева в Газу – кадры шокирующей видеосъемки, а из Туниса в Каир – приемы уличных демонстраций. Благодаря новым средствам связи массовая политическая агитация теперь подразумевает и стремительное географическое распространение совместно набранного опыта.

В некоторых странах наблюдается так называемый демографический приоритет молодежи – непропорционально большая доля молодого населения, испытывающего трудности культурной и экономической ассимиляции. Революция в коммуникационных технологиях делает этот фактор опасным вдвойне. Образованная, но зачастую безработная и оттого отчаявшаяся и отчужденная молодежь пополняет ряды военизированных группировок. Согласно докладу международной организации Population Action International за 2007 год, 80 % гражданских конфликтов с 1970 по 1999 год происходило на фоне демографического приоритета молодежи. Немаловажно, что на Ближнем Востоке и в остальных мусульманских странах доля молодежи также выше среднего. Ирак, Афганистан, Палестина, Саудовская Аравия, Пакистан – все они обладают значительным молодежным контингентом, не находящим себе места в экономике и склонным к недовольству и воинственности. Именно в этом регионе, с востока Египта до запада Китая, растущее политическое пробуждение чревато наиболее неуправляемыми беспорядками. По сути, это демографическая пороховая бочка. Похожая потенциально опасная демографическая обстановка преобладает и в африканских странах, таких как Конго и Нигерия, а также в некоторых государствах Латинской Америки.

Под воздействие политического пробуждения попадает прежде всего молодежь, поскольку Интернет и сотовые телефоны выводят ее за сковывающие подчас рамки местной политической действительности. Кроме того, молодежь представляет собой политическую массу, наиболее склонную к агрессии. Поэтому в большинстве стран сегодняшнего мира миллионы университетских студентов являют собой эквивалент марксистского пролетариата – беспокойных, недовольных, недавно покинувших деревню рабочих начала индустриальной эпохи, подчиняющихся идеологической агитации и революционной мобилизации. Политические лозунги в СМИ переводят их зачастую смутные ощущения в простые и четкие формулы руководства к действию. Чем теснее эти лозунги будут связаны с конкретными обидами и глубинными чувствами, тем сильнее мобилизующее воздействие. Неудивительно, что речи о демократии, власти закона и религиозной терпимости не получают такого отклика. В некоторых случаях, как, например, в Иране в 1979 году, гораздо сильнее действуют манихейские взгляды, коренящиеся в реакциях на субъективно ощущаемые расовые, этнические и религиозные притеснения. Они гораздо лучше выражают чувства молодежи, оправдывая их жажду справедливости и даже иногда мести.

Убедительным примером того, какими последствиями чревато растущее политическое пробуждение, характеризующееся сочетанием демографического приоритета недовольной молодежи со все более доступными средствами массовой коммуникации, могут служить народные беспорядки в Северной Африке и на Ближнем Востоке в начале 2011 года, направленные против коррумпированных и безответственных государственных властей. Непосредственным поводом послужило недовольство безработицей, поражение в политических правах и затянувшееся действие «чрезвычайных» мер. На власти, десятилетиями чувствовавшие себя в безопасности, неожиданно обрушилось политическое пробуждение, зревшее на Ближнем Востоке с самого окончания имперской эпохи. Взаимосвязь между ущемленной в гражданских правах, но политически разбуженной молодежью Ближнего Востока и революцией в средствах коммуникации стала в нынешнем столетии непреложной геополитической данностью.

На ранних стадиях политическое пробуждение отличается особой лихорадочностью и агрессией. Накалу способствует глубокое чувство исторически усугубленной уверенности в собственной правоте. Кроме того, вначале политическое пробуждение сосредоточено на национальном, этническом и религиозном самоопределении, которое выливается в оппозицию внешнему врагу, а не в абстрактные политические концепции. Так, патриотически-националистические настроения в Европе изначально вспыхивали в ответ на посягательства Наполеона. Расшевелить Японию конца периода Эдо (правления клана Токугава) в XIX веке помогла пропаганда против иностранного влияния, которая к первой половине XX века обернулась экспансивным милитаристским национализмом. В Китае протест против имперского владычества, вскипевший во время Боксерского восстания на рубеже XIX – XX веков, постепенно перерастал в националистическую революцию и гражданские войны.

В нынешнем постколониальном мире политически пробудившихся объединяет общий взгляд на историю, который трактует их ущемленность относительно других, длительное притеснение извне, отсутствие самоуважения и личную неустроенность как коллективное наследие западного господства. Острие антиколониального протеста, подогреваемого еще не изгладившимися воспоминаниями о британском, французском, португальском, испанском, бельгийском, голландском, итальянском и немецком колониальном владычестве, направлено на Запад. В мусульманских странах Ближнего Востока, несмотря на преклонение многих молодых мусульман перед американской массовой культурой, велико недовольство американским военным вмешательством на Ближнем Востоке и поддержкой Израиля, которые рассматриваются как проявления западного империализма, а значит, и основная причина их ущемленности[107].

Внимательный анализ этого явления вскоре после окончания «холодной войны» позволил заключить, что «общий фундаментальный элемент культуры незападных народов – это вызванное Западом глубочайшее негодование»[108], что подтверждают, например, строки сенегальского поэта Давида Диопа из стихотворения «Стервятники»:

В те дни,

Когда цивилизация била нас ногами в лицо,

Когда в наши нахмуренные лбы плескали

святой водой,

Стервятники в тени своих когтей

Возводили окровавленный памятник своему

попечительству…

Стихотворение выразило антиимпериалистические чувства значительной части новой интеллигенции постколониальных регионов. Если мировоззрение политически разбуженного населения развивающихся стран будет складываться из подобной неприязни к Западу, более благотворные демократические ценности, которые Запад, хочется надеяться, нес миру на заре XXI века, могут утратить историческую актуальность.

Примечательны также два дальнейших косвенных последствия глобального политического пробуждения. Во-первых, оно означает конец относительно недорогих односторонних военных кампаний, проводимых технологически более совершенными экспедиционными силами Запада против политически пассивного, плохо вооруженного и обычно разрозненного местного населения. В XIX веке воины Центральной Африки в лобовом столкновении с британцами, кавказцы – с российскими войсками или индейцы – с американскими обычно терпели стопроцентные потери по сравнению со своими более организованными и лучше вооруженными противниками. Политическое пробуждение способствует сплоченности, тем самым делая внешнее доминирование более трудоемким, как демонстрирует в последние годы высокомотивированное, более стойкое и тактически изобретательное народное сопротивление («народная война») вьетнамцев, алжирцев, чеченцев и афганцев иностранному вмешательству. В этой борьбе победа не всегда достается тем, кто имеет технологическое преимущество.

Во-вторых, распространяющееся политическое пробуждение подчеркивает прежде незаметную грань соревновательной международной политики – глобальное системное соперничество. До наступления индустриальной эры центральным и определяющим фактором в борьбе за доминирование было военное превосходство (вооружение, организация, мотивация, подготовка и стратегическое командование), подкрепленное соответствующими финансами, при том что зачастую исход соперничества решался одной-единственной морской или сухопутной битвой.

В наше время существенным компонентом национального влияния в глазах общественности становятся сравнительные показатели развития. До XIX века никто не принимал во внимание (да они и не были доступны) сравнительные социальные характеристики в соперничестве между Францией и Великобританией, Австро-Венгрией и Османской империей, не говоря уже о Китае и Японии. Однако менее чем за столетие сравнение социальных характеристик обрело большую значимость в борьбе за создание положительного образа в глазах международной общественности, особенно для главных конкурентов, таких как СССР и США в годы «холодной войны» или для США и Китая в нынешнее время. Сейчас варьирующиеся социальные условия принимаются в расчет повсеместно. Быстрый и неограниченный доступ к международным новостям и информации, доступность многочисленных социальных и экономических индексов, растущее взаимодействие между географически разделенными экономиками и биржами, распространенная привычка полагаться на телевидение и Интернет – все это приводит к непрерывному сравнению текущих и прогнозируемых успехов основных социальных систем. Системное соперничество между основными конкурентами находится под пристальным наблюдением, и его исход в глазах мировой общественности во многом зависит от результативности – тщательно измеренной и спрогнозированной на десятилетия вперед – экономики и социальной системы обеих стран по сравнению друг с другом.

В результате мир в беспрецедентной степени формируется под влиянием общественных эмоций, коллективных представлений и конфликтующих национальных идей, уже не подчиняясь объективной власти какого-то одного региона, обособленного в политическом и культурном отношении. Поэтому хотя Запад как таковой еще жив, его глобальное доминирование уже в прошлом. Что, в свою очередь, подчеркивает зависимость будущей роли Запада от Америки, от ее внутренней стабильности и исторической релевантности внешней политики. От прочности американского строя и от действий Америки за рубежом зависят место и роль Запада в новом объективном и субъективном глобальном контексте. Оба вопроса сейчас остаются открытыми, и их конструктивное решение – насущная и единственная в своем роде задача Штатов.

Таким образом, если Америка хочет и дальше играть конструктивную глобальную роль, привлекательность ее системы необходимо поддерживать, демонстрируя актуальность ее основополагающих принципов, динамизм ее экономической модели, добрую волю народа и правительства. Только так Америка сможет вернуть свой исторический импульс, особенно учитывая растущие симпатии к Китаю у «третьего мира». Так, например, выступая непримиримым борцом за антиколониальную политику в конце Второй мировой, именно Штаты стали предпочтительной (по сравнению в первую очередь с Великобританией) моделью для государств, стремящихся достичь модернизации путем свободного предпринимательства. Когда государство держит в руках вожжи истории, ему легче отстаивать свои интересы. И хотя ярко выраженной идеологической альтернативы Соединенным Штатам в этом веке еще не появилось, если американская система утратит в глазах общественности свою актуальность, ее вполне может затмить своими успехами китайская.

В таком случае опасность грозит всему Западу в целом. Идейный закат Америки ослабит политическую прочность и международное влияние Европы, которая останется одиноким островом в потенциально более бурном политическом море. Евросоюз – с его стареющим населением, снижением уровня рождаемости, государственными долгами, превышающими американские, и на данном этапе исторического развития отсутствием общеевропейского стремления стать ведущей державой – вряд ли сможет добиться былой притягательности Америки или исполнить ее глобальную роль.

Следовательно, Евросоюз рискует потерять статус образца для подражания у других регионов. Слишком богатый для неимущих краев, он притягивает иммигрантов, но не служит примером. Слишком пассивный в вопросах международной безопасности, он не обладает достаточным влиянием, чтобы помешать Америке проводить усугубляющую глобальный раскол политику, особенно в исламских странах. Слишком эгоцентричный, он ведет себя так, будто его главная политическая задача – стать самым благоустроенным в мире домом для престарелых. Слишком закосневший, он боится культурного многообразия. И когда половина геополитического Запада отстраняется таким образом от активного участия в обеспечении глобальной геополитической стабильности в то время, когда новый баланс мировых сил нуждается в единстве и общем видении будущего, не исключено, что наследием Запада, против его воли, окажется глобальная неразбериха и рост политического экстремизма.

Как ни парадоксально, именно в этом случае Америке, как никогда прежде, необходимо срочно обрести «второе дыхание».

Часть II

Закат «Американской мечты»

Хорошо это или плохо, Америка находится в центре международного внимания. Ее многонациональная демократия больше любой другой страны вызывала и вызывает восхищение, зависть, а временами и неприятие со стороны политически сознательной мировой общественности. Из этой основополагающей данности вытекают несколько ключевых вопросов: по-прежнему ли американская система служит достойным примером для подражания остальным странам мира? Считают ли политически пробудившиеся массы Америку обнадеживающим символом их собственного будущего? Кажется ли им Америка источником положительного влияния на мировые события? Учитывая, что мировое влияние Америки конструктивно зависит от того, как воспринимает мир ее социальный строй и его глобальную роль, неблагоприятная внутренняя обстановка и враждебное отношение мировой общественности к внешнеполитическим действиям Америки непременно скажутся на ее статусе. А значит, Соединенные Штаты, с их неотъемлемыми и уникальными в историческом отношении преимуществами, должны преодолеть внутренние противоречия и переориентировать буксующую внешнюю политику, чтобы вернуть восхищение остальных народов и возродить системное первенство.

1. Общая «Американская мечта»

Десятилетиями «Американская мечта» будоражила умы миллионов, маня их к американским берегам. Она и сегодня продолжает привлекать наиболее мотивированных, не только из числа получивших или собирающихся получать высшее образование, но и тех, кто жаждет вырваться из порочного круга нищеты собственной, менее благополучной, родины. Многие иностранные ученые, врачи и предприниматели по-прежнему видят в Америке больше возможностей для профессионального развития, чем у себя дома. Их более молодые коллеги стремятся получить в Америке послевузовское образование, поскольку американская ученая степень повышает их карьерные перспективы как на родине, так и за рубежом. Из почти миллиона студентов, обучающихся в американских вузах ежегодно, многие остаются в Штатах, польстившись на заманчивые возможности. Аналогичным образом доведенные до нищеты жители Центральной Америки, которые – зачастую с риском для жизни – пробиваются на американский рынок низкоквалифицированного труда, делают личный выбор, отличающий их от тех, кто не отваживается на рискованное предприятие. Для таких мотивированных личностей Америка по-прежнему остается самым привлекательным в мире трамплином в светлое будущее. И в конечном итоге от исполнения их личной мечты выигрывает именно Америка.

Секрет устойчивой исторической притягательности Америки – сочетание идеализма и материализма, которые служат одинаково мощными источниками мотивации для человеческой психики. Идеализм выявляет в человеке лучшие качества, поскольку поощряет ставить других выше себя и требует социального и политического уважения ко всем людям как носителям священного начала. Составители Американской конституции выразили этот идеализм в попытке структурировать политическую систему, защищающую общие основополагающие истины, касающиеся «неотъемлемых прав» человека (при этом, к сожалению, не сумев законодательно запретить рабство). Таким образом был институционализирован политический идеализм. В то же время сами американские просторы и отсутствие феодальной традиции сделали молодую страну с ее бескрайними границами кладезем материальных возможностей для тех, кто стремился не только к свободе, но и к обогащению. В гражданском и предпринимательском плане Америка могла предложить то, чего не было у Европы и остального мира.

Эта двойная идеалистическо-материалистическая привлекательность отличала Америку с самого начала. Кроме того, она притягивала с другого берега Атлантики тех, кто желал перенести на родную почву радужные перспективы, открытые Войной за независимость. И Лафайет во Франции, и Костюшко в Польше времен этой войны, и Лайош Кошут в Венгрии середины XIX века своей преданностью американским идеалам популяризировали в Европе образ нового общества, достойного подражания. Дальнейшему восхищению среди европейцев способствовали Токвиль, разобравший молодую американскую демократию на молекулы, и Марк Твен, позволивший приобщиться к уникальной атмосфере американского Запада.

Однако ничто из этого не сдвинуло бы с места огромные массы иммигрантов, если бы не материальные возможности, которыми изобиловала молодая страна. Людей манила свободная земля и отсутствие феодальных властей. Экономическая экспансия за счет дешевой иммигрантской рабочей силы давала неслыханные возможности развития бизнеса. Письма иммигрантов родным рисовали заманчивую (но зачастую сильно приукрашенную) картину успехов в погоне за «Американской мечтой». Некоторым, увы, на собственном печальном опыте приходилось убедиться, что Америка вовсе не золотое дно.

Отсутствие (в отличие от заокеанских реалий) серьезной внешней угрозы и ощущение безопасной отдаленности, непривычное чувство личной и религиозной свободы, а также открывающиеся у западных границ широкие материальные возможности приравнивали идеализированную картину новой жизни к реальной действительности. Так маскировалось (и даже оправдывалось) то, что в противном случае вызвало бы серьезный протест: насильственное выселение, а затем и истребление индейцев (в 1830 году конгресс одобрил «Закон о переселении индейцев», ставший первым примером узаконенной этнической чистки), и не изжитое рабство, переросшее в дальнейшее притеснение и сегрегацию темнокожих. Однако глубоко идеализированная картина американской действительности, распространяемая самими американцами, обеляла их не только в собственных глазах, но и за рубежом, особенно в Европе.

В результате менее отлакированный образ Соединенных Штатов, сложившийся у ближайшего южного соседа Америки, практически не принимался во внимание до первой четверти XX века. Для Мексики новая Америка выглядела совсем по-другому: экспансионистская, захватническая держава, безжалостно преследующая свои материальные выгоды, вынашивающая империалистические амбиции и лицемерящая в своем демократизме. И хотя репутация самой Мексики тоже не безупречна, ее обида на Америку во многом исторически оправдана. Америка расширялась за счет захвата мексиканских территорий, с имперским размахом и жадностью к чужим землям, не слишком сочетающимися с привлекательным образом молодой американской республики в глазах международной общественности. Вскоре размах этой экспансии позволил водрузить американский флаг в Гавайском королевстве, а еще через несколько десятилетий – в противоположной части Тихого океана, на Филиппинах (откуда Штаты ушли только после Второй мировой). Похожий опыт взаимоотношений с США имеется и у Кубы, и у других стран Центральной Америки.

В других местах отношение к Штатам в XIX – начале XX века было более противоречивым. Одни южноамериканские страны поначалу восхищались противостоянием Штатов европейскому господству, другие подражали их конституционным нововведениям. Но доктрина Монро, закрывавшая Западное полушарие для европейского вмешательства, вызывала сомнения у некоторых южноамериканских стран относительно ее истинных мотивов. Постепенно назревал политический и культурный антагонизм, особенно среди политически активных слоев интеллигенции среднего класса. Две южноамериканские страны с региональными амбициями – Аргентина Перрона и Бразилия Варгаса в открытую выступили против регионального господства Штатов в XX веке. Страны Азии, географически более удаленные и запоздавшие в своем политическом пробуждении, также восхищались впечатляющими материальными успехами Америки, однако в отличие от Европы идеологической близости не чувствовали и научную базу не подводили.

В XX веке глобальный статус Америки два раза достигал невиданных высот. Первый раз это случилось непосредственно после Первой мировой, второй – по окончании «холодной войны». Новый международный статус Америки воплотился в идеалистических Четырнадцати пунктах президента Вильсона, резко контрастировавших с европейским имперским и колониальным наследием. Для международных властей было очевидно, что ощутимая военная интервенция Штатов во время Первой мировой и, что еще важнее, главенствующая роль в определении новых принципов национального самоопределения во внутриевропейском перераспределении сил знаменуют появление на мировой арене могущественного государства, наделенного уникальной идеологической и материальной притягательностью. Эту притягательность не умаляло даже то, что идеализированная Америка впервые за всю свою историю закрывала ворота для иммиграции. Гораздо важнее на том недолгом этапе было ощущение, что глобальное вмешательство Америки позволит изменить сложившуюся картину международных отношений.

Однако Великая депрессия, грянувшая всего десятилетие спустя, стала тревожным симптомом внутренней уязвимости американского строя и ударом по глобальному престижу Штатов. Внезапный экономический кризис, повлекший за собой массовую безработицу и социальные тяготы, выявил как фундаментальные недостатки и слабости американского капиталистического строя, так и закономерное отсутствие эффективной системы социальной защиты (с которой как раз в то время начинала экспериментировать Европа). Тем не менее мифические представления об Америке как о кладезе открывающихся возможностей никуда не делись, прежде всего из-за нацистской Германии, в открытую противопоставлявшей себя общим для Европы и Америки ценностям. Более того, когда разразилась Вторая мировая, Америка стала последней надеждой Европы. Атлантическая хартия кодифицировала эти общие поставленные под угрозу ценности, признавая, по сути, что их сохранность зависит в конечном итоге от Америки. Америка стала главным приютом для европейских иммигрантов, бегущих от поднимающего голову фашизма, от ужасов войны и все больше проникающихся страхом перед распространением коммунистической идеологии. По сравнению с прежними временами среди иммигрантов повысилась доля носителей высшего образования, что ощутимо способствовало социальному развитию страны и повышало ее международный престиж.

Вскоре после окончания Второй мировой перед Америкой встала новая проблема – идеологическое соперничество с Советским Союзом. Новый соперник, помимо того что оказался серьезным конкурентом в борьбе за мировое господство, выдвигал смелое альтернативное решение в общечеловеческих поисках пути к светлому будущему. Великая депрессия на Западе и одновременное появление Советского Союза как основного победителя Второй мировой (к концу 1940-х Москва главенствовала на большей части Евразии, включая в то время даже Китай) способствовали укреплению престижа советского коммунизма. Его грубое и идеологически более хитроумное сочетание идеализма и материализма составило в мировом масштабе серьезную конкуренцию «Американской мечте».

Со своей революционной колыбели молодое Советское государство утверждало, что работает над созданием первого в мире идеально справедливого общества. Опираясь на уникальные идеи марксизма, СССР возвещал новую эру целенаправленно планируемых социальных нововведений, базирующихся на эгалитарных принципах, насильственно институционализированных просвещенным руководством. Навязанный идеализм на службе рационального материализма оказался заразительной утопической формулой.

Несмотря на лежащий в ее основе массовый террор, принудительный труд, массовые депортации и истребление народа с государственной подачи, советская формула вызывала отклик многих представителей политически пробудившегося человечества, потрясенного двумя кровопролитнейшими войнами. Она будоражила умы беднейших слоев более развитого Запада, чью веру в промышленный прогресс подорвала Великая депрессия; азиатских и африканских народов, освобождающихся от колониального гнета, и в особенности радикальных интеллектуалов, пытающихся в этот бурный век обрести идейную почву под ногами. Даже сразу после Октябрьской революции, когда эксперимент еще только набирал обороты на фоне социальных лишений и гражданской войны, у посещающих страну иностранных интеллектуалов он вызывал симпатию, сравнимую с симпатией к молодой Америке. «Я видел будущее, и оно работает», – провозгласил увлеченный левыми идеями американский писатель и журналист Линкольн Стеффенс после краткого визита в Россию в 1919 году.

В последующие десятилетия именно на этой вере строилось превознесение советского эксперимента, игнорирующее и даже оправдывающее беспрецедентный размах массового истребления. Жан-Поль Сартр, Ким Филби, англиканские священники и квакерские проповедники, африканские и азиатские борцы с колониальным режимом и даже бывший вице-президент Соединенных Штатов, посетивший советский исправительный лагерь, представленный ему как центр социальной реабилитации, – все распространяли убеждение, что советская модель намеренно «рационализированного» строительства будущего – это шаг вперед по сравнению со спонтанным и непредсказуемым американским путем развития. В эпоху, когда социальная инженерия впервые продемонстрировала свою состоятельность, это убеждение оказалось созвучно многим.

Обманчивую привлекательность советской модели подкрепляли утверждения, что в Советском Союзе наконец близилась к осуществлению мечта о социальном равенстве, полной занятости и доступном всеобщем здравоохранении. Кроме того, к середине 1960-х советские успехи на начальном этапе космического соревнования с США, не говоря уже о формировании российского ядерного арсенала, предзнаменовали неизбежный, казалось бы, триумф Советского Союза в идеалистическо-материалистическом соперничестве с Америкой. Подобный исход официально прогнозировался и самими советскими руководителями, заявлявшими с трибуны, что к 1980-м советская экономика перегонит американскую.

Первое открытое противостояние с Америкой неожиданно оборвалось четверть века спустя – как раз в те годы, на которые Кремль прогнозировал безоговорочную победу советского строя. По ряду причин, коренящихся как в просчетах советской внешней политики, так и во внутренней идеологической бесплодности, развале управленческого аппарата и социоэкономическом застое, не говоря уже о растущей политической напряженности в Восточной Европе и враждебности с китайской стороны, Советский Союз рухнул. В результате его падения обнажилась ироническая истина: почти во всех аспектах социального устройства притязания на системное первенство, подхваченные иностранными почитателями, основывались на фальши. Этот огромный просчет маскировался интеллектуально притягательной претензией на «научное» социальное руководство, провозглашаемое правящей верхушкой, которая цинично скрывала собственное привилегированное положение, осуществляя тоталитарный контроль над остальным народом. Как только этот контроль дал трещину, под осыпающейся штукатуркой советской политической системы обнажилось неприглядное в своей относительной отсталости и бедности нутро. В действительности Советский Союз мог соперничать с Америкой только в одной сфере – военной мощи. Так во второй раз на протяжении XX века Америка продемонстрировала, что не имеет себе равных.

Какое-то время после 1991 года казалось, что Америка теперь может долго почивать на лаврах – соперников не предвидится, зато подражателей по всему свету хоть отбавляй, и история как будто приостановилась. Считая системное соперничество законченным, американские руководители, наступая на те же грабли, что и их потерпевшие поражение советские конкуренты, начали с уверенностью называть наступающий XXI век американским. Задал тон президент Билл Клинтон в своей второй инаугурационной речи 20 января 1997 года: «На этой последней президентской инаугурации XX века давайте обратим взоры к тому, что ждет нас в следующем столетии… На заре XXI века Америка выступает единственной в мире незаменимой державой». Ему вторил с еще большим апломбом сменивший его на президентском посту Джордж Буш-младший: «Наша страна избрана Господом и назначена историей образцом для подражания всему остальному миру» (28 августа 2000 года).

Однако вскоре впечатляющий скачок Китая на вершину мировой иерархии – всколыхнувший унявшуюся со времен блестящего экономического подъема Японии 1980-х тревогу в американской душе – и растущий в 2000-х государственный долг вызвали сомнения относительно устойчивости американской экономики в долгосрочной перспективе. После 11 сентября неопределенная «война с террором», переросшая в 2003 году в одностороннюю войну против Ирака, способствовала распространению неприятия внешней политики Штатов даже среди их друзей. Грянувший затем в 2008–2009 годах финансовый кризис подорвал веру мировой общественности в долговечность экономического первенства США, одновременно ставя под вопрос социальную справедливость и деловую этику американского строя.

Но даже финансовый кризис и сопровождающий его экономический спад 2007–2009 годов – в сочетании со вскрывшимися безрассудными спекуляциями Уолл-стрит, не сопоставимыми с представлениями о социально ответственном и продуктивном капитализме, – не смогли полностью стереть глубоко укоренившийся за рубежом образ Америки, успешно объединяющий политический идеализм с экономическим материализмом. Поразительно, насколько скоро после кризиса канцлер Германии Ангела Меркель поспешила в своем обращении к конгрессу США (3 ноября 2009 года) выразить «страстную» приверженность «Американской мечте». Она определила ее как «возможность каждого человека добиться успеха в жизни своими собственными силами», добавив убежденно: «Ничто так не вдохновляет меня, не подстегивает и не наполняет положительными эмоциями, как ощущение свободы, присущей американскому строю».

Однако в словах Меркель таилось предупреждение о том, как отреагирует Запад, если имидж Америки все же померкнет. И он действительно начал меркнуть, еще до кризиса 2008 года. Этот имидж сильнее всего манил на расстоянии, как было до второй половины XX века, а также когда Америка выступала защитницей демократического Запада в двух мировых войнах или необходимым противовесом советскому тоталитаризму, и особенно когда она вышла безоговорочной победительницей в «холодной войне».

И все же в новой исторической картине, где Америка оказалась на вершине мира, ее внутриполитические недостатки уже не могли ускользнуть от пристального критического внимания. Массовая идеализация Америки сменилась более скептической оценкой. И мир убедился, что Америку – остающуюся надеждой всех тех многочисленных амбициозных личностей, желающих приобщиться к «Американской мечте», – одолевают серьезные функциональные проблемы: массивный растущий государственный долг, усугубляющееся социальное неравенство, превозносящая материальные блага потребительская культура, подверженная алчной спекуляции финансовая система и поляризованный государственный строй.

2. Долой самообман!

Американцы должны осознать, что наш престиж за рубежом все больше будет зависеть от способности справиться с внутренними проблемами. Главным условием для любой адекватной оценки глобальных перспектив Америки сейчас являются государственные меры в отношении необходимых системных преобразований. Что требует от американцев ясно представлять себе как слабые стороны страны в глазах мировой общественности, так и сохраняющиеся сильные. Трезвая оценка – необходимая отправная точка для реформ, без которых Америка не сможет удерживать глобальное лидерство, защищая основополагающие ценности своего строя.

Главных поводов для беспокойства у Америки насчитывается шесть.

Первый – это растущий и грозящий стать непосильным для экономики государственный долг. Согласно докладу Бюджетного управления конгресса «О состоянии и перспективах бюджета и экономики» от августа 2010 года, американский государственный долг в процентах от ВВП насчитывает около 60 % – пугающая цифра, но не настолько, чтобы поставить США в ряд с ведущими мировыми должниками (национальный долг Японии, например, составляет около 115 % ВВП чистой задолженности, согласно подсчетам ОЭСР, хотя основным кредитором является японский же банк; у Греции и Италии – по 100 %). Однако структурный дефицит бюджета, вызванный надвигающимся уходом на пенсию поколения «бэби-бумеров», грозит со временем сильно обострить проблему. Согласно исследованию Брукингского института (апрель 2010), прогнозирующего долг США с учетом различных переменных факторов, к 2025 году национальный долг превысит в процентном отношении экономический взлет времен после Второй мировой войны, когда ВВП составлял 108,6 %. Учитывая, что оплата этой расходной статьи потребует существенного повышения налогов, на которое государство сейчас пойти не готово, растущий национальный долг неизбежно увеличит уязвимость США перед махинациями главных кредиторов, таких как Китай, поставит под удар вес американского доллара как резервной мировой валюты, ослабит роль Америки как ведущей экономической модели и соответственно ее лидерство в таких организациях, как «Большая двадцатка», Всемирный банк, МВФ, а также ограничит возможности Штатов по внутриполитическому улучшению и даже способность изыскать средства на ведение необходимых войн.

Эти мрачные перспективы достаточно емко сформулировали два опытных лоббиста государственной политики Роджер Альтман и Ричард Хаас в своей статье для Foreign Affairs (2010) под названием «Американская расточительность и американская власть» в следующих пессимистичных строчках: «Фискальные перспективы после 2020 года – это настоящий апокалипсис. <…> Соединенные Штаты стремительно приближаются к переломному моменту: либо страна наведет порядок в финансовой сфере, вернув тем самым предпосылки к мировому лидерству, либо, не сумев этого сделать, вынуждена будет пожинать внутриполитические и внешнеполитические плоды». Если Америка по-прежнему будет откладывать проведение серьезных реформ, одновременно уменьшающих расходы и увеличивающих доходы, она с большой долей вероятности рискует повторить судьбу потерпевших финансовый крах великих держав прошлого, среди которых и Древний Рим, и Великобритания XX века.

Вторым вызывающим опасения пунктом является подгнившая финансовая система. Опасна она по двум причинам: во-первых, это системная мина замедленного действия, поскольку своими рискованными действиями зарвавшиеся финансисты ставят под удар не только Америку, но и глобальную экономику; и во-вторых, они провоцируют проблемы нравственного характера, вызывая негодование у сограждан и подрывая престиж Америки за рубежом обострением социальных дилемм страны. Неумеренность, неуравновешенность и безрассудство американских инвестиционных банков и торговых домов – поощряемое безответственным отношением конгресса к разгосударствлению и финансированию домовладения – и алчность спекулянтов Уолл-стрит привели к финансовому кризису 2008 года и последующему экономическому спаду, обрекая миллионы на экономические тяготы[109].

Усугубляя ситуацию, финансовые спекулянты в банках и хеджевых фондах, не подлежащих контролю держателей акций, срывали огромные куши, не компенсируя их вкладом в экономику в виде инноваций или создания рабочих мест. Кроме того, кризис 2008 года выявил уже обращавший на себя внимание разительный разрыв между уровнем жизни финансовой верхушки и остального населения страны, не говоря уже о развивающихся странах. Согласно рабочему отчету Национального бюро экономических исследований, соотношение уровня заработной платы в финансовом секторе к другим секторам частной экономики непосредственно перед финансовым кризисом 2008 года превышало 1,7 – такого соотношения история не помнит со времен кануна Второй мировой. Чтобы сохранить экономическую конкурентоспособность Соединенных Штатов, необходимо реформировать финансовую систему путем введения простого, но эффективного регулирования, повышающего прозрачность и финансовую ответственность и одновременно работающего на общий экономический рост.

Третий повод для беспокойства – растущее неравенство доходов вкупе со стагнацией социальной мобильности, ставящее в долгосрочной перспективе под удар общественное согласие и демократическую стабильность (два фактора, обеспечивающих эффективность внешней политики США). Согласно Бюро переписи населения США, с 1980 года Америка переживает значительный рост неравенства доходов: в 1980 году на долю 5 % самых богатых домохозяйств приходилось 16,5 % от общего национального дохода, на долю 40 % самых бедных домохозяйств – 14,4 %; к 2008 году разрыв увеличился до 21,5 % и 12 % соответственно. Если оценивать не в годовом доходе, а в благосостоянии семьи, картина получается еще более асимметричная: согласно Федеральному резерву, в 2007 году самому зажиточному 1 % американских семей принадлежала ошеломляющая доля в 33,8 % национального богатства США, тогда как на нижние 50 % приходилось лишь 2,5 %.

Эта тенденция вывела Штаты в верхние строчки международного рейтинга неравенства как доходов, так и благосостояния, превратив Америку в самую несправедливую из крупных развитых стран мира (см. таблицы 2.1 и 2.2). Неравенство доходов могло бы уравновешиваться социальной мобильностью, соответствующей представлениям об «Американской мечте». Однако в последние два десятилетия социальная мобильность в Штатах существенно застопорилась, тогда как неравенство доходов, наоборот, растет. По приведенным ниже недавним исчислениям коэффициента Джини, характеризующего неравенство доходов, США – вместе с Китаем и Россией – удерживает позорные верхние строки. Более высокий уровень неравенства имеется только у Бразилии, принадлежащей к группе основных развивающихся стран.

Таблица 2.1

Неравномерность в распределении доходов

(в порядке убывания неравенства)

Источник: «Всемирная книга фактов» ЦРУ.

Таблица 2.2

Доля общего национального богатства

Источник: доклад Университета ООН, 2/2008.

Более того, недавние исследования, сравнивающие межпоколенческую мобильность заработков в США с различными европейскими странами, показывают, что общая экономическая мобильность в «кладезе возможностей» на самом деле ниже, чем в остальном развитом мире. Что еще хуже, Америка в настоящее время отстает от некоторых европейских стран по уровню восходящей вертикальной мобильности доходов. Одной из основных причин выступает несовершенная система государственного образования. По данным Организации экономического сотрудничества и развития (ОЭСР), траты Америки на одного ученика начальной и средней школы одни из самых высоких в мире, однако результаты тестирования оказываются в числе самых низких среди индустриально развитых стран. Такое положение подрывает экономические перспективы Америки, оставляя незадействованным большой процент человеческого капитала и понижая престиж американского строя.

Четвертый источник опасений – упадок национальной инфраструктуры. Если Китай строит новые аэропорты и дороги, Европа, Япония, а теперь и Китай могут похвастаться высокоскоростными поездами, американские аналоги намертво застряли в XX веке. Только на Китай приходится 5000 км железнодорожного полотна для сверхскоростных пассажирских экспрессов – в США нет ни одного. Пекинский и шанхайский аэропорты на десятилетия опережают по производительности и элегантности своих вашингтонских и нью-йоркских собратьев, которые все больше отдают «третьим миром». В символическом плане то, что Китай (в сельской местности и маленьких городках еще не выбравшийся из Средневековья) обгоняет Штаты в таких наглядных примерах структурных инноваций, говорит само за себя.

Американское общество инженеров-строителей в своем докладе по американской инфраструктуре за 2009 год поставило Америке общую позорную «двойку», складывающуюся из «двойки» за авиацию, «тройки с минусом» за железнодорожное хозяйство, «двойки с минусом» за дорожные службы и «двойки с плюсом» за энергетику. Городская реконструкция движется медленно, трущобы и ветшающий муниципальный жилой фонд во многих городах (включая столицу страны) – наглядное свидетельство социального небрежения. Достаточно прокатиться на поезде из Нью-Йорка в Вашингтон (на медленном трясущемся «Акеле», «скоростном» американском поезде), чтобы воочию увидеть из окна вагона удручающую картину инфраструктурного застоя, резко контрастирующую с социальными инновациями, отличавшими Америку на протяжении почти всего XX века.

Без надежной инфраструктуры невозможны экономическая производительность и экономический рост; кроме того, она служит символом динамичного развития страны в целом. Испокон веков системные успехи ведущих стран оценивались в том числе по состоянию и уровню национальной инфраструктуры – от римских дорог и акведуков до железных дорог Британии. Состояние американской инфраструктуры, как отмечалось выше, сейчас характерно скорее для слабеющей державы, чем для самой инновационной экономики мира. Продолжающийся упадок инфраструктуры неизбежно скажется на объемах производства, причем, возможно, в тот момент, когда конкуренция с развивающимися странами ужесточится. Если системное соперничество между США и Китаем усилится, ветшающая инфраструктура окажется одновременно и символом, и симптомом американской слабости.

Пятое уязвимое место Америки – очень слабые познания американского населения об остальном мире. Горькая правда состоит в том, что американцы пугающе плохо разбираются в основах мировой географии, текущих событиях и даже ключевых вехах мировой истории – виноваты в этом отчасти упомянутые выше издержки образовательной системы. Проведенное в 2002 году Национальным географическим обществом исследование показало, что среди 18—24-летних канадцев, французов, японцев, мексиканцев и шведов процент способных найти на карте Соединенные Штаты гораздо выше, чем среди их сверстников-американцев. Согласно исследованию 2006 года, 63 % американской молодежи не смогли показать на карте Ближнего Востока Ирак, 75 % не сумели отыскать Иран, 88 % – Афганистан, и это в то время, когда страна вела дорогостоящую военную кампанию в соответствующем регионе. Не лучше обстоит дело и с историей: согласно недавним опросам, менее половины старшекурсников знают, что целью создания НАТО было противостояние советской экспансии, а более 30 % взрослых американцев не могли назвать две страны, с которыми сражалась Америка во Второй мировой войне. По этим аспектам общественной осведомленности США отстают от других развитых стран. По результатам проведенного в 2002 году Национальным географическим обществом исследования, сравнивающего познания в области географии и текущих событий у молодежи Швеции, Германии, Италии, Франции, Японии, Великобритании, Канады, США и Мексики, Штаты оказались на предпоследнем месте, с трудом опередив свою менее развитую соседку Мексику.

Невежество в подобных вопросах усугубляется отсутствием информативной, доступной широким массам подачи международных новостей. Если не считать пяти крупнейших газет, местная пресса и телевидение практически не освещают международные события – исключение составляют специальные репортажи в случае сенсаций и крупных катастроф. В качестве новостей предлагаются любопытные факты и душещипательные житейские истории. Совокупный результат – население легко поддается паническим настроениям, нагнетаемым журналистами, особенно после теракта. Что, в свою очередь, повышает вероятность самоубийственных внешнеполитических мер. В целом подобное общественное невежество создает в Америке политическую конъюнктуру, падкую на экстремистские упрощения, лоббируемые заинтересованными сторонами, и неспособную взглянуть на заведомо усложнившуюся после «холодной войны» глобальную обстановку с разных точек зрения.

Шестая ахиллесова пята, связанная с предыдущей, – все больше буксующая и партизанящая политическая система. Политические компромиссы стало труднее распознавать отчасти потому, что в СМИ, особенно на телевидении, радио и в политических блогах, все больше преобладает язвительный партизанский дискурс, тогда как относительно неинформированные массы питают слабость к манихейской демагогии. В результате политический паралич мешает принять необходимые меры, как в случае с сокращением дефицита бюджета, и Америка предстает в глазах мировой общественности неспособной справиться с острыми социальными проблемами. Более того, существующая политическая система Америки – сильно зависящая от финансовых вложений в политические кампании – все больше подвержена влиянию обеспеченных, но узкомотивированных местных и зарубежных лоббистов, готовых использовать существующую политическую структуру в своих интересах за счет национального. Хуже всего, согласно скрупулезному исследованию корпорации RAND (James Thomson, A House Divided, 2010, p. 17), что «такой глубоко укоренившийся в политической поляризации процесс маловероятно (если вообще возможно) повернуть вспять. <…> Наша страна стоит на пороге долгой политической войны между левыми и правыми».

Перечисленные шесть поводов для беспокойства играют на руку тем, кто и так убежден в неизбежном закате Америки. Они же провоцируют нелестные сравнения с патерналистской опекой «от колыбели до могилы», сложившейся в относительно благополучной Европе. Европейскую модель, занимающую в последние десятилетия более высокий международный статус благодаря совокупной торгово-финансовой мощи Евросоюза, в последние годы многие считают более справедливой в социальном отношении, чем американскую. Однако при ближайшем рассмотрении становится очевидно, что и европейская система не лишена некоторых из вышеупомянутых недостатков американской, чреватых серьезными последствиями в долгосрочной перспективе. В частности, сперва греческий, а затем и ирландский кризис задолженности 2010 года и их совокупные последствия дали понять, что патернализм и социальная щедрость европейской экономической системы потенциально неустойчивы и могут поставить под угрозу финансовую состоятельность Европы. Руководство Великобритании, придя недавно к тому же выводу, начало принимать жесткие меры по резкому сокращению программ социальной поддержки.

В то же время, как уже упоминалось ранее, несомненно, в Европе уровень социального равенства и мобильности выше, чем в Америке, несмотря на закрепившуюся за Штатами репутацию «земли возможностей». Европейская инфраструктура (особенно экологичный общественный транспорт – например, скоростные поезда) на голову выше ветшающих американских аэропортов, вокзалов, дорог и мостов. Кроме того, население Европы лучше разбирается в географии и международных событиях и потому хуже поддается нагнетанию обстановки (несмотря на существование крайне правых националистических и расистских партий), а значит, и международным манипуляциям.

С другой стороны, бытует мнение, что будущее за Китаем. Однако учитывая его социальную отсталость и политический авторитаризм, конкурировать с Америкой за роль образца, на который будут равняться относительно более благополучные, современные и демократичные страны, он не в состоянии. Однако, если Китай не свернет с начатого пути и избежит крупного экономического или социального краха, он может оказаться главным соперником Америки в борьбе за глобальное политическое влияние и даже в конечном итоге за экономическое и военное могущество. Далекая от эгалитаризма, материалистически мотивированная динамика китайской модернизации уже сейчас представляет привлекательную модель для тех регионов, где недоразвитость, демографическая и этническая напряженность, а в некоторых случаях пагубное колониальное наследие в совокупности приводят к неискоренимой социальной отсталости и бедности. Для этой части человечества противостояние демократии и авторитаризма – вопрос второстепенный. Наиболее вероятную конкуренцию Китаю могла бы составить развивающаяся демократическая Индия, однако учитывая необходимость преодоления ключевых социальных проблем, таких как неграмотность, голод, бедность, ветхость инфраструктуры, Индии до соперничества с Китаем на равных еще далеко.

Баланс пассивов и активов Америки

3. Сильные стороны Америки

Приведенная выше таблица, обобщающая сильные и слабые стороны Соединенных Штатов, позволяет сделать основополагающий вывод относительно способности американского строя выдерживать конкуренцию на мировом уровне: в обозримом будущем (то есть в ближайшие два десятилетия) править балом по-прежнему предстоит Америке. Очевидные недостатки вполне преодолимы, если на полную мощь задействовать следующие шесть сильных сторон – общую экономическую мощь, инновационный потенциал, демографический динамизм, стремительную мобилизацию, географическую базу и привлекательность демократии. Данность, с которой модные нынче рассуждения о развале американского строя стараются не считаться, состоит в том, что упадок Америки далеко не предопределен.

Первым пунктом в списке сильных сторон США идет их общая экономическая мощь. Американская экономика по-прежнему с большим отрывом опережает остальные страны. Только Евросоюзу как экономическому объединению удается слегка вырваться вперед, но при этом западноевропейская модель отличается более высоким уровнем структурной безработицы и более низкими темпами роста. Гораздо существеннее для прогнозов то, что, несмотря на резкий экономический рывок Азии, основная доля в мировом ВВП уже не первое десятилетие принадлежит США (см. таблицу 2.3). 14 триллионов долларов их ВВП за 2010 год составляют свыше 25 % общемировых показателей, тогда как на долю их ближайшего соперника Китая приходится чуть более 9 % мирового ВВП (6 триллионов долларов). По подсчетам Фонда Карнеги, если в 2010 году ВВП Штатов не дотягивает до ВВП Евросоюза на 1,48 триллиона долларов, то в 2050 году ВВП Штатов будет превышать ВВП Евросоюза на 12,03 триллиона, а в цифрах ВВП на душу населения разрыв между Штатами и Евросоюзом увеличится с 12 723 долларов в 2010 году в пользу Америки до 32 266 долларов в ее же пользу в 2050 году.

Согласно текущим прогнозам, Китай, в основном благодаря гигантской численности своего населения, в пределах XXI века обгонит США по общим экономическим показателям – по оценкам Фонда Карнеги, это произойдет около 2030 года. По сходным причинам, пусть и более медленными темпами, Индия в ближайшие сорок лет также должна подняться в рейтинге мирового ВВП. Однако ни Китаю, ни Индии не суждено приблизиться к показателям США по ВВП на душу населения (см. таблицу 2.4). Таким образом, ни Китай, ни Индия, ни Европа не сравнятся с США по мощному сочетанию общих объемов ВВП и в расчете на душу населения. Это экономическое преимущество – при условии что Америка воспользуется и другими своими активами – позволит Штатам сохранить свое влияние на мировую экономику и системную привлекательность, а также по-прежнему притягивать талантливые умы со всего мира.

Таблица 2.3

Процентная доля мирового ВНП

Источник: Служба экономических исследований, министерство сельского хозяйства США, База международных макроэкономических данных (по состоянию на 22.12.2010)*[110].

Таблица 2.4

Источник: прогноз Фонда Карнеги «Устройство мира в 2050 году» (The World Order in 2050), февраль 2010 г.

Экономическому процветанию Америки частично способствует и второй пункт в списке сильных сторон: преимущество в области инновационных технологий, обеспечиваемое культурой предпринимательства и превосходством высших учебных заведений. Всемирный экономический форум ставит Соединенные Штаты на четвертое место по конкурентоспособности в мире после Швейцарии, Швеции и Сингапура, а в рейтинге наиболее инновационных экономик, составленном Бостонской консалтинговой группой, Штаты опередили все крупные экономики за исключением Южной Кореи.

Кроме того, из сравнительной оценки других, «более мягких», аспектов социальной стабильности следует, что США по-прежнему удерживают достаточно высокое положение в ключевых качественных категориях, по которым оцениваются системные успехи в других ведущих странах (см. таблицу 2.5). Несколько тревожит, что Америка не на самом верху, однако в краткосрочной перспективе гораздо важнее, что основные претенденты на роль мировой элиты значительно отстают по большинству показателей. Еще одно доказательство в пользу утверждения, на котором мы подробнее еще остановимся: в ближайшем будущем у Америки не предвидится достойной замены, способной как на силовые, так и несиловые меры во внешней политике.

Таблица 2.5

Качественная оценка Соединенных Штатов и развивающихся стран[111]

Средний рейтинг по совокупности экономических показателей

Усредненный мировой рейтинг на основе индексов предпринимательской деятельности, экономической конкурентоспособности и торговой логистики

Средний рейтинг по социально-экономическим показателям

Усредненный мировой рейтинг на основе индексов коррупции, развития человеческого потенциала, образования и свободы прессы

Крайне примечательно в этом отношении первенство Америки в сфере высшего образования: согласно рейтингу ведущих мировых университетов, составленному шанхайским университетом Цзяотун, восемь университетов из первой десятки находятся в Америке, равно как и семнадцать из первой двадцатки. Эти вузы обеспечивают Америке научно-техническую базу, благодаря которой она удерживает экономическое – и даже военное – лидерство в освоении промышленных технологий и продукции будущего. Кроме того, они способствуют сосредоточению человеческого капитала в стране, поскольку ведущие ученые-исследователи, инженеры и предприниматели со всего мира иммигрируют в США, стремясь полностью реализовать свой образовательный и экономический потенциал. Поэтому американцам не следует забывать, насколько от доминирования Штатов в сфере высшего образования зависит внутренняя стабильность экономики, а также международный престиж и влияние страны.

Третье преимущество Америки – относительно крепкая демографическая база, особенно в сравнении с Европой, Японией и Россией. Большая численность населения (318 миллионов человек), несомненно, дает Америке ощутимый глобальный вес. Кроме того, Штатам не приходится переживать из-за демографического старения населения и даже демографического спада, наблюдающегося почти на одинаковом уровне в остальных странах. Согласно прогнозам ООН, к 2050 году население США достигнет 403 миллионов, 21,6 % из которых будут старше 65 лет. За этот период население ЕС уменьшится с 497 до 493 миллионов, 28,7 % из которых перешагнут 65-летний рубеж. Прогноз для Японии потрясает еще больше: численность населения сократится со 127 миллионов в 2010 году до 101 миллиона в 2050 году, 37,8 % из которых будут старше 65 лет к середине века (см. таблицу 2.6).

Таблица 2.6

Источники: прогнозы ООН, исходящие из среднего коэффициента рождаемости (под ЕС подразумевается ЕС-27).

Источники: (1–4) прогнозы ООН, исходящие из среднего коэффициента рождаемости (ЕС = ЕС-27); (5) – «Всемирная книга фактов» ЦРУ.

Одна из причин этого преимущества – способность Америки привлекать и ассимилировать иммигрантов (несмотря на недавнюю волну недовольства среди населения). В настоящее время коэффициент миграционного прироста в Америке равен 4,25 на тысячу человек населения – по сравнению с 2,19 в Германии, 2,15 – в Великобритании, 1,47 – во Франции, 0,28 – в России и 0,34 – в Китае.

Способность привлекать и ассимилировать иностранцев, с одной стороны, укрепляет демографическую базу Америки, а с другой – улучшает долгосрочные экономические перспективы и повышает международный престиж. Поддавшись антиэмигрантским и ксенофобским настроениям, Америка рискует поставить под удар свою притягательность, обладающую несомненным значением для американского динамизма, процветания и перспектив.

Четвертое преимущество Америки – способность к стремительной мобилизации. Ее демократия традиционно долго раскачивается, однако затем народ мобилизуется перед лицом опасности, демонстрируя сплоченность действий. Так происходило в войну, когда под лозунгом «Помни Перл-Харбор!» Америка превратилась в единый военно-промышленный комплекс. Затем умами народа завладела лунная программа, вызвав небывалый всплеск технического прогресса. Текущие проблемы Америки требуют такого же объединения усилий, при том что некоторые из ее слабых сторон представляют собой готовые направления действий для социальной мобилизации на основе социально конструктивных задач. Одна из самых очевидных целей – обветшавшая и устаревшая инфраструктура. Другая, вполне вероятно, – «зеленая» Америка, достойный ответ глобальному потеплению. Если президент сумеет заручиться народной поддержкой, материальные активы Америки в сочетании с ее предпринимательскими талантами можно направить на необходимые внутренней экономике преобразования.

В-пятых, несомненным преимуществом Америки перед некоторыми ведущими державами выступает географическая база, отличающаяся уникальной безопасностью границ, богатством природных ресурсов, стратегически выгодным расположением и площадью территории, а также национальной целостностью населения, не подверженного этнической розни. Кроме того, Америке не угрожают территориальные притязания соседей. Северная соседка – ее союзница и в социальном отношении являет собой, откровенно говоря, более удачный пример аналогичного образа жизни. Заодно Канада прикрывает Америку с севера, обеспечивая безопасность. Американские земли богаты природными ресурсами, от минеральных до сельскохозяйственных и растущих энергетических, большая часть из которых, особенно на Аляске, пока не разработана. Два главных океана планеты, между которыми расположена Америка, служат дополнительным защитным барьером, а океанские побережья – воротами морской торговли и, при необходимости, плацдармом для переброски войск и боевой техники на заморские территории. Ни одна другая ведущая страна мира не обладает всеми этими преимуществами, которыми можно пользоваться как на постоянной основе, так и в случае необходимости.

Шестым пунктом в списке сильных сторон Америки идет ее ассоциация с набором ценностей (права человека, свобода личности, политическая демократия, экономические возможности), которые подтверждаются ее населением и за долгие годы упрочили ее глобальный статус. Америка давно научилась играть на этом идеологическом преимуществе, используя его, в частности, для завоевания победы в «холодной войне». Однако после ее окончания блеск Америки несколько померк – причиной тому послужило в основном широкое неодобрение мировой общественностью вторжения в Ирак в 2003 году и связанных с этим действий. Несмотря на это, американская демократия по-прежнему не утратила привлекательности в глазах широких масс. Например, согласно исследованию, проведенному в 2010 году Исследовательским центром Пью в рамках проекта оценки глобального отношения (Global Attitudes Project), в 2007 году показатели симпатий находились на самой низкой отметке за десятилетие – в таких странах, как Индонезия, Штаты вызывали расположенность лишь у 29 % населения, и даже у союзниц, таких как Германия, только 30 % симпатизировали Америке. Однако в 2010 году рейтинг опять взлетел вверх: в Индонезии симпатией к Америке прониклись 59 % населения, в Германии – 63 %.

Соответственно снова стать олицетворением демократических традиций в глазах международной общественности для Америки вполне возможно и весьма желательно. Подобные ценности являлись и могут являться одним из ее преимуществ, особенно в сравнении с авторитарными государственными режимами Китая и России. Неспособность этих двух держав похвастаться привлекательной для остальных народов мира политической идеологией (несмотря на безуспешные потуги Советского Союза добиться этого во время системного соперничества с Соединенными Штатами) тоже играет Америке на руку в долгосрочной перспективе. И хотя у одних односторонние внешнеполитические действия Штатов вызывают недовольство, другие опасаются, что стремительный упадок США и уход в изоляцию помешают стабильному распространению глобального экономического развития и демократии в мире.

Перечисленные шесть основополагающих преимуществ могут послужить Америке мощным трамплином для назревшего идейного обновления. Однако наиболее сложной составляющей этого обновления остается срочная необходимость корректировать уже замеченные и чреватые серьезными последствиями системные недочеты. Это не просто какие-то таинственные исторические детерминанты, а скорее постоянная нехватка политической воли и общенационального согласия, необходимых, чтобы справиться с теми проблемами, которые угрожают долгосрочным перспективам Америки.

Американцы отдают себе отчет, насколько важны для будущего внутреннего благополучия страны и сохранения конструктивного международного влияния радикальные экономические реформы – финансовой сферы в частности, а также уравновешивание налогов и бюджета. Продуктивное исправление недостатков системы среднего образования также поможет упрочить долгосрочные экономические перспективы, поскольку качественные улучшения в этой области позволят справиться со многими упомянутыми выше недостатками (в частности, неравенством, отсутствием социальной мобильности и общественной неосведомленностью). Для того чтобы сбалансировать бюджет, провести финансовые реформы и справиться с вопиющим неравенством распределения доходов, потребуются непопулярные компромиссные меры в области льгот, налогов и норм. Только ощущение необходимости чем-то жертвовать сообща ради будущего благополучия страны обеспечит требуемую солидарность на всех общественных уровнях.

И наконец, для успешного самообновления Америке необходима фундаментальная смена приоритетов в социальной культуре – в восприятии американцами своих личных амбиций и этического содержания своей национальной «мечты». Действительно ли конечным мерилом хорошей жизни является приобретение материальных благ, далеко выходящих за рамки требований комфорта, удобства и самоудовлетворения? Могут ли спокойно и настойчиво проводимые внутренние реформы превратить Америку в образец разумного общества, где на основе производительной, энергичной и инновационной экономики формируется более здоровое в интеллектуальном, духовном и культурном отношении общество? К сожалению, подобная далеко идущая переоценка смысла хорошей жизни возможна только после серьезной встряски, в результате которой народ осознает, насколько опасен для страны нынешний путь, ведущий через погоню за изобилием к пропасти глобального банкротства.

Следующие несколько лет позволят частично заглянуть в будущее. Если затянувшийся политический тупик и партизанство продолжат парализовать национальные интересы, мешая социально справедливому распределению затрат на обновление страны, оставляя без внимания опасную социальную тенденцию увеличения разрыва доходов, игнорируя опасность, которой подвергается статус Америки в глобальной иерархии, то тревожные прогнозы относительно упадка Соединенных Штатов превратятся в диагноз. Однако этого еще можно избежать. Учитывая остающиеся у Америки козыри и доказанную способность наваливаться на проблему всем миром, ситуацию еще можно исправить. Так уже происходило после Великой депрессии, во время Второй мировой и в 1960-х во время «холодной войны», – почему бы не проделать то же самое снова?

4. Долгая имперская война Америки

Если крах 2007 года послужил стимулом осознать необходимость кардинального пересмотра некоторых основополагающих особенностей американского строя, внутренних ценностей и государственных интересов, то 11 сентября также должно побудить Америку серьезно задуматься, насколько разумно она распорядилась уникальными возможностями, подаренными ей мирным, но при этом геополитически выгодным для нее исходом «холодной войны».

Сейчас ничего не стоит забыть, чем в действительности грозили человечеству долгих четыре с половиной десятилетия «холодной войны». В любой момент она могла из «холодной» перейти в «горячую», одним ударом уничтожив руководящую верхушку США и превратив в пепелище половину Штатов и Советского Союза. «Холодная война» была холодной лишь номинально: хрупкая система взаимного сдерживания зависела от благоразумия нескольких конкретных лиц.

После распада Советского Союза в 1991 году Соединенные Штаты стали властвовать безраздельно. Их политические ценности и социоэкономическая система вызывали всеобщее восхищение и служили объектом подражания. Ее международному престижу ничто не угрожало. Отношения с заокеанской союзницей – Европой строились уже не на объединяющем чувстве страха, а на вере в расширенное атлантическое сообщество, в составе которого Европа должна была стремительно двигаться к собственному более аутентичному политическому единству. На Дальнем Востоке на вершину международной иерархии постепенно поднималась Япония – ближайшая союзница Штатов в Азиатском регионе. Опасения, что японская «супердержава» перекупит крупнейшие американские компании, постепенно растаяли. Дипломатические отношения, установленные с Китаем в 1978 году, продолжали крепнуть, и Китай даже стал партнером Штатов в противостоянии Советскому Союзу, когда в 1980 году тот ввел войска в Афганистан. Америка стала относиться к Китаю более благосклонно, теша себя иллюзиями, что отсталость Китая еще долго не позволит ему выбиться в серьезные соперники.

Таким образом, Америка выступала в массовом сознании мировым экономическим двигателем, политическим примером, социальным маяком и не имеющей себе равных верховной владычицей. Пользуясь этим статусом, она почти сразу же возглавила успешную мировую коалицию по выведению иракских войск из захваченного Кувейта – при поддержке России, содействии Китая и участии Сирии, не говоря уже о сотрудничестве традиционных союзниц Америки. Однако в последующие годы Штаты упустили момент и не сумели распутать клубок палестино-израильского конфликта. Со времен войны 1967 года ближневосточная проблема превратилась в силу господства Штатов в этом регионе, скажем так, в лично американскую. Однако, если не считать выдающегося успеха президента Картера, сумевшего добиться подписания израильско-египетского мирного договора, Соединенные Штаты даже в период глобального верховенства времен 1990-х играли в регионе достаточно пассивную роль. После того как в середине десятилетия противником мирного урегулирования был убит рационально мыслящий премьер Израиля Ицхак Рабин, Штаты (в последние полгода восьмилетнего президентства Клинтона) предприняли запоздалую и тщетную попытку возобновить переговоры между Израилем и Палестиной – довольно вялую, надо сказать.

Вскоре после этого на страну обрушилась трагедия 11 сентября 2001 года – апофеоз все более ужесточающихся в течение 1990-х атак «Аль-Каиды» на американские объекты. Трагические события спровоцировали три ответные реакции со стороны Соединенных Штатов. Во-первых, президент Джордж Буш-младший начал военную кампанию в Афганистане, целью которой было не только сокрушить «Аль-Каиду» и свергнуть власть прикрывавших ее талибов, но и установить в Афганистане современную демократию. Затем, в начале 2002 года Буш одобрил военную операцию, предпринятую премьер-министром Израиля Шароном (которого Буш называл «человеком мира») с целью уничтожить Организацию освобождения Палестины на Западном берегу Иордана. В-третьих, весной 2003 года Буш ввел войска в Ирак на основании неподтвержденных обвинений в связях Ирака с «Аль-Каидой» и обладании «оружием массового уничтожения». В результате всего вышеперечисленного выросло недовольство мировой общественности действиями США на Ближнем Востоке, упрочился региональный статус Ирана, а Америка увязла в двух нескончаемых войнах.

К 2010 году афганская и иракская войны уже вошли в число самых долгих за всю американскую историю. Первая, развязанная в считаные недели после нью-йоркских терактов (беспрецедентных для Америки по количеству жертв среди мирного населения), представляла собой одобренный народом военизированный отпор, призванный уничтожить ответственную за теракт группировку «Аль-Каида» и свергнуть в Афганистане движение «Талибан», укрывавшее преступников. Второй затянувшейся войной обернулось введение войск в Ирак в начале 2003 года, получившее поддержку за рубежом только от конформистского премьер-министра Британии и от Израиля, тогда как остальные союзники Америки в большинстве своем выступали против либо выражали скептицизм. Свои действия президент США оправдывал необоснованными подозрениями, которые через несколько месяцев растаяли в воздухе, так как наличие оружия массового уничтожения в оккупированном американскими войсками Ираке так и не было подтверждено. Поскольку основное внимание президент Буш уделял иракской войне, война в Афганистане почти на семь лет отошла на второй план.

Продолжительность основных военных кампаний Соединенных Штатов

(по состоянию на март 2011 года, в месяцах знаком * отмечена продолжительность активных военных действий)

У обеих войн имелась одна общая черта: они представляли собой экспедиционные военные операции на вражеской территории. В обоих случаях правительство Буша не особенно учитывало сложную культурную обстановку, давние этнические распри, порождающие конфликты внутри конфликтов, напряженные отношения с соседями по региону (особенно с Пакистаном и Ираном), нерешенные территориальные разногласия – все это серьезно усложнило действия США в Афганистане и Ираке, а также способствовало дальнейшему распространению антиамериканских настроений в регионе. И хотя непосредственная интервенция напоминала характерные для XIX века карательные имперские экспедиции против примитивных и зачастую разрозненных племен, развернувшаяся параллельно война с народным возмущением, всколыхнувшимся в эпоху массового политического пробуждения, оказалась, как с прискорбием убедились Соединенные Штаты, куда более затяжной и затратной. И наконец, в эпоху глобальной прозрачности безоговорочная победа, достигнутая бесчеловечными методами, уже не приветствуется. Даже Россия, без зазрения совести уничтожившая сотни тысяч афганцев и превратившая в беженцев несколько миллионов, не пошла на крайние меры, которые обеспечили бы ей окончательную победу.

При этом и афганский, и иракский конфликты – как в свое время прошлые экспедиционные войны Запада – практически не отразились на внутренней обстановке Америки (если не считать воюющих и их семьи). И хотя обе войны вытянули миллиарды долларов из американского бюджета, требуя более высоких затрат, чем все предыдущие войны за исключением Второй мировой, расходы в процентах от американского ВВП оказались низкими – в силу невероятного роста американской экономики. Более того, правительство Буша отказалось от повышения налогов для оплаты военных расходов, финансируя их за счет политически более выгодных займов – в том числе и зарубежных. В глазах общественности тот факт, что сражаться и умирать на этой войне – в отличие от вьетнамской и корейской – уезжали добровольцы, также снижал накал переживаний.

Что касается непосредственной подоплеки этих войн, переключение основного внимания с афганской войны на иракскую подкреплялось принятым администрацией Буша намеренно широким определением терроризма, оправдывающим кампанию против Саддама Хусейна, – вопреки идеологическому неприятию Ираком «Аль-Каиды» и ответной враждебности «Аль-Каиды» к режиму Хусейна. Негласно объединив их под общей скобкой «исламского джихада» и оправдывая военные действия Штатов «борьбой с террором», было гораздо проще направить вспыхнувший 11 сентября гнев американского народа не только на непосредственных исполнителей, но и на другие исламские структуры. «Радиоактивное облако», которого предпочла не дожидаться в виде непосредственной угрозы Соединенным Штатам Кондолиза Райс (тогдашний советник президента по вопросам национальной безопасности), стало удобным символом, позволяющим настроить общественное мнение против огульно назначенного врага. Этот символ нагнетал общественные страхи до предела, ставя в заведомо проигрышное положение тех, кто осмеливался засомневаться в фактической точности претензий Белого дома к Ираку.

Демагогия, подпитываемая страхами, – мощное орудие, быстро приносящее плоды, но при этом чреватое значительными внутренними и внешними проблемами в долгосрочной перспективе. Примером его губительного воздействия могут служить наиболее нашумевшие случаи издевательств над иракскими пленными, включая некоторых старших офицеров. Это побочные эффекты восприятия врага как воплощения зла, к которому соответственно жестокие меры оправданно применимы. Американские СМИ – включая голливудские фильмы и телевизионные драмы – тоже внесли существенный вклад в формирование общественного настроения, визуально сосредоточивая страх и ненависть на персонажах с выраженными арабскими чертами. Подобная демагогия порождала дискриминационные действия по отношению к отдельным мусульмано-американцам, особенно арабского происхождения, варьирующиеся от расовой дискриминации до масштабных обвинительных процессов против арабо-американских благотворительных организаций. В общем и целом появление у «войны с террором» дополнительной религиозной и расовой составляющей подорвало доверие к американской демократии, а решение через полтора года после 11 сентября развязать иракскую войну вышло Америке боком.

Все могло бы – и должно было бы – повернуться по-другому. Прежде всего война в Ираке была ненужной, и ее следовало избежать. Вскоре для президента Буша она обрела более важное значение, чем предшествующая ответная военная реакция на спланированные в Афганистане теракты «Аль-Каиды». Из-за этого афганский конфликт оказался более затяжным и кровопролитным, а в конечном итоге более проблемным в геополитическом отношении, поскольку в него все больше вовлекался и Пакистан. Во-вторых, еще раньше Штатам не следовало оставлять Афганистан без внимания после выхода оттуда советских войск. Страна в буквальном смысле лежала в руинах, отчаянно нуждаясь в экономической помощи, чтобы стабилизировать обстановку хотя бы минимально. Однако и Буш-старший, и Клинтон проявили пассивное безразличие. Образовавшийся вакуум в 1990-х заполнили талибы, за которыми стоял Пакистан, пытавшийся таким образом занять геостратегически выгодные позиции по отношению к Индии. Вскоре «Талибан» пригрел под своим крылом «Аль-Каиду» – дальнейшее всем известно. После 11 сентября у США не осталось другого выхода, кроме как ответить силой на силу.

Но и тогда Штаты могли попытаться выработать общую стратегию по отделению религиозных экстремистов «Аль-Каиды» от мусульманского большинства. Эта стратегия, как автор этой книги доказывал в свое время на публицистических полосах «Уолл-стрит джорнал» и «Нью-Йорк таймс», должна была совместить активную кампанию по уничтожению существующих террористических организаций (которую администрация Буша, к ее чести, все же предприняла) с более широкими и долгосрочными политическими мерами, призванными лишить терроризм поддержки. Для этого требовалось побуждать посредников в мусульманских странах блокировать экстремизм как неприемлемую тенденцию – по аналогии с успешной политической коалицией против Саддама Хусейна десятилетием ранее. Однако для выполнения этой стратегической задачи от США потребовалась бы серьезная нацеленность на мирное урегулирование конфликтов на Ближнем Востоке, что Бушем и его советниками отметалось безоговорочно.

Результатом было резкое падение глобального престижа Америки по сравнению с последним десятилетием XX века, прогрессирующее сокращение кредита доверия президенту, а значит, и стране, и существенное снижение самоидентификации союзников Америки с ее безопасностью. Подавляющее большинство союзников сочли начатую в 2003 году войну в Ираке односторонней, сомнительной и чрезмерной реакцией Америки на трагедию 11 сентября. Даже в Афганистане, где союзники поддержали Америку в борьбе против «Аль-Каиды», эта поддержка постепенно начала таять. Союзники по НАТО, участвующие в афганской кампании, еще раньше американцев осознали, что стремление Буша объединить военные действия против «Аль-Каиды» с попыткой создать в Афганистане современное демократическое государство содержит взаимоисключающие задачи и условия.

Все дело в том, что модернизирующие реформы, навязанные извне, проведенные второпях и противоречащие вековым традициям, строящимся на глубоких религиозных убеждениях, вряд ли продержатся без продолжительного и настойчивого иностранного присутствия. А последнее чревато новыми вспышками сопротивления, не говоря уже о том, что проживание около четырнадцати миллионов пуштунов (примерно 40 % населения) в Афганистане и около двадцати восьми миллионов пуштунов в Пакистане (порядка 15 % населения) грозит перехлестом конфликта через афганско-пакистанскую границу и его неуправляемой территориальной и демографической эскалацией.

Возможные зловещие уроки происходящего имеют прямое отношение к ближайшему будущему Америки. Вдобавок к незавершенной кампании в Афганистане и затяжной иракской войне перед Америкой стоят три потенциально более сложные геополитические дилеммы в обширном, нестабильном и густонаселенном районе к востоку от Суэцкого канала и к западу от Синьцзяна: это рост исламского фундаментализма в ядерном Пакистане, вероятность прямого конфликта с Ираном и опасения, что неспособность США добиться подписания равноправного мирного соглашения между Израилем и Палестиной вызовет еще большую неприязнь к Америке на политически пробуждающемся Ближнем Востоке.

Тем временем Америка продолжает действовать в одиночку, если не считать некоторых малозначительных выступлений со стороны ее друзей и некоторых жестов поддержки от номинальных партнеров по региону. Кроме того, что союзники потихоньку выходят из участия в кампании, три соседние с Афганистаном державы, которым самим стоит опасаться потенциальной угрозы растущего исламского экстремизма, хранят предусмотрительную пассивность. Их участие сводится к формальному сочувствию действиям Америки: со стороны России это выражается в оказании некоторой материально-технической поддержки военной кампании; со стороны Китая – в сдержанном одобрении санкций против Ирана; со стороны Индии – в скромной экономической помощи Афганистану. В то же время ведущие стратеги этих стран не могут не понимать: увязание Америки в этом конфликте ведет к падению ее международного престижа (который между тем оттягивает на себя потенциальные угрозы безопасности их странам). И это, по большому стратегическому счету, вдвойне выгодно затаившей обиду России, растущему в экономическом отношении Китаю и питающей региональные амбиции Индии. Как в региональном, так и в глобальном масштабе их геополитический вес по мере постепенного утрачивания Америкой своего статуса будет расти.

Следовательно, необходимо, чтобы американский народ и конгресс США всецело осознали зловещий факт: помимо внутриполитического тупика, влекущего за собой спад внутренней экономики, отсутствие реалистичного учета национальных интересов во внешней политике – прямой путь к крайне рискованному положению Америки в ближайшие двадцать лет. Распространение военных действий в Афганистане на Пакистан либо вооруженное столкновение с Ираном, либо новый виток палестино-израильской вражды заставит Америку ввязаться в региональные конфликты, выхода из которых в обозримом будущем не предвидится, а тем временем в исламских странах, население которых составляет около 25 % от общемирового, будут расти антиамериканские настроения. Тем самым обрубая все перспективы на исполнение Америкой желаемой мировой роли, которая сама плыла ей в руки каких-нибудь два десятилетия назад.

Как уже доказывалось ранее, у Соединенных Штатов еще имеется потенциал для серьезного государственного обновления, но лишь в случае мобилизации народных сил. Кроме того, Штатам необходимо преодолеть самоизоляцию и утрату влияния, вызванную последними внешнеполитическими действиями. Учитывая, насколько военно-политическая мощь Штатов превосходит возможности любого предполагаемого соперника, глобальное верховенство США еще можно сохранить на достаточно долгий период, если своевременно объединить целенаправленное государственное совершенствование с переориентированием стратегического мышления.

Однако полностью отметать куда менее позитивную картину американского будущего было бы страусиной политикой. На ум приходят три базовых сценария, отражающих возможный упадок Америки. Наиболее неблагоприятное развитие событий предполагает серьезный финансовый кризис, погружающий Америку вместе с большей частью мира в опустошительную экономическую депрессию. Как показал кризис 2007 года, эта страшная перспектива отнюдь не умозрительна. В сочетании с разрушительными последствиями растущей вовлеченности США в военные операции за рубежом подобная катастрофа может – всего за несколько лет – положить конец глобальному превосходству Америки. Малоутешительно, что с большой долей вероятности происходить это будет на фоне общемировых волнений, включая финансовые коллапсы, ударную волну глобальной безработицы, политические кризисы, раскол этнически уязвимых государств и растущую ожесточенность политически пробудившихся и социально неудовлетворенных масс.

Пусть такой стремительный и радикальный крах Америки менее вероятен, чем корректирование внутренней и внешней политики США (отчасти благодаря кризису 2007 года, послужившему хоть и болезненным, но полезным предупредительным сигналом), два альтернативных «промежуточных» сценария продолжающегося спада также рисуют не самое радужное будущее. Основная действительность такова: Америка одновременно рискует съехать назад в системное устаревание, вызванное отсутствием прогресса в социальном, экономическом и политическом реформировании, и пожать плоды ошибочной внешней политики, которая в последние годы пугающе далека от учета особенностей постимперской эпохи. Тем временем потенциальные соперники Штатов (особенно в некоторых частях Азии) целенаправленно, шаг за шагом, приобщаются к реалиям XXI века. Недалек тот час, когда некоторая совокупность этих факторов окажется роковой как для внутриполитических идеалов Америки, так и для ее внешнеполитических интересов.

Таким образом, один из «промежуточных» и, возможно, более вероятных исходов предполагает неопределенное скатывание экономики в рецессию с ухудшением уровня жизни, ветшанием государственной инфраструктуры, снижением экономической конкурентоспособности и социального благополучия. Этот же сценарий сулит проведение некоторых запоздалых внешнеполитических мер, способствующих снижению высоких затрат и рисков единоличного политического вмешательства, к которому в последнее время пристрастились Штаты. Тем не менее усугубляющийся внутриэкономический застой еще больше подорвет мировой престиж Америки и доверие к международным обязательствам Штатов, а также заставит другие державы срочно – и скорее всего безуспешно – искать новые пути обеспечения своей финансовой стабильности и национальной безопасности.

Может случиться и наоборот: Америка благополучно справится с внутренними трудностями, но потерпит поражение во внешней политике. Согласно второму «промежуточному», но все такому же неблагоприятному сценарию, ее ждет умеренный прогресс на внутреннем фронте; потенциальные преимущества для международной политики, к сожалению, будут уничтожены совокупными пагубными последствиями затянувшихся и, возможно, даже усиленных единоличных зарубежных операций (например, в Пакистане или Иране). Внутриполитические успехи не компенсируют внешнеполитическую программу, вместо сотрудничества с другими странами вовлекающую Штаты в разорительные кампании против растущего числа врагов (иногда созданных своими же руками). Кроме того, всеобъемлющий внутриполитический успех невозможен в принципе, если ресурсы тратятся на подрывающие силы зарубежные кампании.

В любом случае Америку ждет неуклонная и в конечном итоге роковая утрата способности играть ведущую роль на мировой арене. Нерешенные внутренние и затягивающиеся внешние проблемы выжмут из нее все соки, постепенно деморализуя общество, подрывая социальный престиж и сокращая кредит мирового доверия. В результате где-то к 2025 году на фоне международной нестабильности Америка де-факто лишится триумфально провозглашенного владычества над XXI веком. Кто в этом случае будет претендовать на освободившееся место?

Часть III

Мир после Америки к 2025 году. Не Китай, но хаос

Если Америка утратит лидерство, маловероятно, что оно перейдет к какому-то одному преемнику – на роль которого сейчас большинство прочит Китай. Если внезапный обширный кризис американской системы вызовет стремительную цепную реакцию, ведущую к глобальному экономико-политическому хаосу, то постепенное движение Америки к растущему упадку во всех сферах и (или) бесконечно набирающей обороты войне с исламом вряд ли даже к 2025 году закончится «коронацией» завоевавшего мировой трон преемника. Ни одна держава к тому времени не будет готова в одиночку примерить на себя ту роль, которую мир после развала Советского Союза в 1991 году отвел Соединенным Штатам. Куда более вероятен продолжительный этап довольно хаотичных перестановок глобальных и региональных сил, в которых проигравших будет гораздо больше, чем очевидных победителей, и происходить это будет на фоне международной нестабильности и даже потенциально смертельной угрозы глобальному благополучию. В данной главе мы рассмотрим, чем грозит это зловещее – хотя, разумеется, не стопроцентно предопределенное – «если».

1. Постамериканская неразбериха

При отсутствии признанного лидера намечающаяся неопределенность грозит усилить трения между соперниками и спровоцировать перетягивание одеял на себя. В этом случае международное сотрудничество ослабнет и некоторые державы, продвигая собственные интересы, начнут лоббировать монопольные региональные договоренности как альтернативную платформу стабильности. Историческое соперничество за главенство в регионах проявится более открыто, возможно, даже с применением силы. Когда в результате крупных геополитических сдвигов в мировом балансе сил появится новая иерархия власти, наиболее слабые страны могут оказаться в серьезной опасности. Продвижение демократии может привести к погоне за укреплением национальной безопасности на базе различных сплавов авторитаризма, национализма и религии. «Общему достоянию человечества» грозит пассивное небрежение или разбазаривание, если каждая страна сосредоточится на своих более узких и насущных проблемах.

Некоторые ключевые международные организации, такие как Всемирный банк или МВФ, уже ощущают на себе растущее давление со стороны развивающихся, менее богатых, но плотно населенных стран – с Китаем и Индией в авангарде. Давление это направлено на реорганизацию существующего распределения прав голоса, в котором сейчас наблюдается перевес в сторону Запада. Некоторые страны «Большой двадцатки» уже высказались по поводу несправедливости подобного распределения. Требование очевидно: право голоса должно в гораздо большей степени основываться на численности населения стран-участниц и в меньшей степени – на их финансовых вложениях. Подобное требование, выдвинутое на фоне большого беспорядка и волнения, охватывающего политически пробудившиеся народы, может завоевать довольно много очков как шаг к международной (но еще не внутренней) демократизации. И не успеет мир оглянуться, как доселе неприкосновенный почти семидесятилетний принцип существования в Совете Безопасности ООН лишь пяти постоянных участников с эксклюзивным правом вето также может утратить свою законность в глазах мировой общественности.

Даже если постепенное скатывание Америки к упадку будет носить неопределенный и противоречивый характер, не исключено, что руководители догоняющих стран, среди которых Япония, Индия, Россия и некоторые члены ЕС, уже оценивают, как потенциальный крах Америки отразится на их собственных национальных интересах. И действительно, вполне возможно, что перспективы постамериканской неразберихи уже негласно влияют на разрабатываемую в канцеляриях ведущих мировых держав программу действий – а может, и на текущую политику. Япония, опасаясь активных притязаний Китая на господство в материковой Азии, может подумывать об установлении более тесных связей с Европой. Индийские и японские руководители могут рассматривать варианты политического или даже военного сотрудничества между своими странами, на случай падения Америки и возвышения Китая. Россия, пока в основном тешащая себя мечтами (или даже злорадствующая) по поводу неопределенных перспектив США, может присматриваться к независимым бывшим республикам Советского Союза как к начальным плацдармам для укрепления своего геополитического влияния. Европа, еще не достигшая однородности, будет разрываться в нескольких направлениях: Германия и Италия в силу коммерческих интересов будут тянуться к России, Франция и ненадежная Центральная Европа – к политически более сплоченному Евросоюзу, а Великобритания попытается нащупать равновесие внутри ЕС, сохраняя особые отношения со слабеющими Штатами. Найдутся и те, кто попробует поскорее урвать себе кусок регионального пирога, – Турция на территории прежней Османской империи, Бразилия в Южном полушарии и тому подобное.

Однако ни в одном из этих случаев нет и не предвидится необходимого сочетания экономической, финансовой, технологической и военной мощи, позволяющего хотя бы приблизиться к унаследованию ведущей роли Штатов. Япония зависит от США в оборонном плане, поэтому ей придется делать мучительный выбор – подстраиваться под Китай либо объединяться с Индией в оппозиции к нему. Россия по-прежнему не может смириться с развалом империи, опасается стремительной модернизации Китая и пока не определилась, видит она себя в будущем Европой или Евразией. Притязания Индии на статус ведущей державы пока не выходят за рамки соперничества с Китаем. А Европа еще не определилась с политическим курсом, однако продолжает благополучно полагаться на силу Америки. По-настоящему согласованных уступок ради общей стабильности (в случае если Америка действительно ослабнет) от всех этих стран ждать не приходится.

Странами, как и людьми, движут наследственные склонности (традиционные геополитические предрасположенности и собственное понимание истории), а способности различать спокойные амбиции и опрометчивое самообольщение у всех разные. Поэтому, рассуждая о возможных последствиях перемен в глобальной иерархии власти в первой половине XXI века, нелишне помнить, что в XX веке два крайних случая подобного самообольщения вылились в национальные бедствия. Наиболее очевидным примером служит гитлеровская мегаломания, которая не только заставила своего обладателя переоценить способности Германии к мировому лидерству, но и побудила к двум личным стратегическим решениям, лишившим его всех шансов на сохранение контроля даже над континентальной Европой. Первой ошибкой было, завоевав Европу, но по-прежнему воюя с Великобританией, напасть на Советский Союз, а второй – объявить войну Соединенным Штатам, не выйдя из смертельной схватки с СССР и Великобританией.

Второй пример менее драматичен, однако на кону также стояло мировое господство. В начале 1960-х советское руководство официально заявило, что в 1980-х Советский Союз догонит и перегонит Америку в экономическом и технологическом развитии (амбиции Советов подогревал успешный запуск первого космического спутника). Значительно переоценив свои экономические возможности, к концу 1970-х СССР активно участвовал вместе с США в гонке вооружений, где, помимо уровня технического развития и способности к инновациям, ключевую роль играл и ВНП, ограничивающий практические масштабы глобального политического и военного влияния. По обеим статьям СССР катастрофически просчитался. А затем усугубил последствия своего просчета ошибочным решением ввести войска в Афганистан в 1979 году. Десятилетие спустя выжатый до капли Советский Союз испустил дух, а советский блок распался.

Сегодня аналогов фашистской Германии и Советской России в мире не наблюдается. Ни одна ведущая держава в текущем распределении баланса сил не выказывает самообольщения, свойственного печально известным претендентам на мировое господство в XX веке, и ни одна пока не готова – в политическом, экономическом, военном отношении – примерить корону мирового лидера. Кроме того, ни одна не может похвастаться таким неопределенным, но важным качеством, как легитимность, которая еще недавно ассоциировалась с США. Ни одна не воплощает собой доктрину, претендующую на универсальное применение, подкрепленную притязаниями на исторический (в случае Гитлера – скорее «истерический») детерминизм.

Важнее всего, что Китай, который неизменно называют наиболее вероятным преемником Америки, обладает впечатляющей имперской родословной и несет в крови стратегическую привычку к целенаправленному выжиданию, сыгравшему ключевую роль в его многотысячелетней истории успеха. Поэтому Китай благоразумно принимает существующую международную систему, не обязательно признавая за господствующей в ней иерархией право на постоянство. Он сознает, что его собственный успех зависит от того, чтобы система не рухнула, а, напротив, развивалась в сторону постепенного перераспределения власти. Он хочет большей власти, жаждет международного признания и по-прежнему хранит обиду за свои «вековые унижения», однако уверенности в будущем у него прибавляется. В отличие от неудачных претендентов на мировое господство в XX веке Китай на данном этапе не вынашивает ни революционных, ни мессианских, ни манихейских планов.

Более того, действительность такова, что Китай пока еще не готов – и еще несколько десятилетий не будет готов – в полной мере взять на себя мировую роль Америки. Само руководство Китая неоднократно подчеркивало, что по всем основным статьям развития, благосостояния и сил даже через несколько десятилетий Китай по-прежнему будет находиться на этапе модернизации, значительно отставая не только от США, но и от Европы и Японии по основным критериям современности и государственной мощи в пересчете на душу населения (см. таблицу 3.1).

Таблица 3.1

Источники: прогнозы ООН, исходящие из среднего коэффициента рождаемости (под ЕС подразумевается ЕС-27).

Источники: (1–4) прогнозы ООН, исходящие из среднего коэффициента рождаемости (ЕС = ЕС-27); (5) – «Всемирная книга фактов» ЦРУ.

Источник: прогноз Фонда Карнеги «Устройство мира в 2050 году» (The World Order in 2050), февраль 2010 г.

Таким образом, Китай, видимо, понимает (его инвестиции в американское благосостояние, продиктованные на самом деле личными интересами, говорят сами за себя), что резкая утрата Америкой мирового первенства приведет к всемирному кризису, который нарушит благополучие самого Китая и его долгосрочные перспективы. Благоразумие и терпение у Китая в крови. Но кроме того, Китай отличают амбициозность, гордость и сознание того, что его уникальная история лишь предисловие к его подлинной судьбе. Неудивительно, что в приливе откровенности один дальновидный китайский общественный деятель, очевидно считающий закат Америки и возвышение Китая неизбежными, не так давно заметил прибывшему с визитом американцу: «Только, пожалуйста, пусть Америка сдуется не слишком быстро».

Китайские руководители тоже благоразумно воздерживаются от открытых притязаний на мировое главенство. В общем и целом они по-прежнему руководствуются знаменитой максимой Дэн Сяопина: «Хладнокровно наблюдайте, укрепляйте положение страны; спокойно занимайтесь делами; скрывайте наши возможности и выжидайте; держитесь в тени и никогда не покушайтесь на лидерство». Эта осторожная и даже обманчивая позиция соответствует и наставлениям древнего стратега Сунь Цзы, утверждавшего, что самая мудрая позиция в битве – выждать, пока противник совершит свои роковые ошибки, а затем воспользоваться преимуществом. Официальное отношение Китая к внутриэкономическим неурядицам и внешнеполитическим злоключениям Штатов тоже наводит на мысли об этом стратегическом руководстве. Историческая самоуверенность Пекина замешена на его взвешенной расчетливости и умении вынашивать долгосрочные амбиции.

Нелишне отметить, что Китай – при всех его уникальных внутриэкономических успехах – до недавнего времени не пытался универсализировать свой опыт. В отличие от экстремистского коммунистического этапа эпохи Мао он больше не выдвигает амбициозных идей относительно необходимости для остального человечества перенимать его опыт модернизации и не выступает с идеологическими заявлениями о моральном превосходстве своего строя. В его глобальном имидже выделяется одна черта – очень прозаичная, но практичная и вызывающая общую зависть: впечатляющие темпы годового прироста ВНП. Эта черта дает Китаю существенное конкурентное преимущество – особенно перед Латинской Америкой и экономически недостаточно развитой Африкой – в стремлении увеличить собственные инвестиции без продавливания политических реформ. (Например, объемы товарооборота между Китаем и Африкой выросли на 1000 % – с 10 миллиардов долларов в 2000 году до 107 миллиардов в 2008 году.)

Кроме исторически сложившегося поведения и имиджа Китая, немаловажно принять во внимание и некоторые нерешенные вопросы, которые могут серьезно отразиться на внутриполитическом и социальном развитии Китая. В политическом отношении Китай перешел от радикального тоталитаризма – периодически перемежающегося бесчеловечными и даже кровавыми политическими кампаниями (в частности, «Большой скачок» и «Культурная революция») – к государственному капитализму, приобретающему все более националистически-авторитарный оттенок. Пока эта новая формула рождает невиданный экономический успех. Однако ее социальный фундамент может дать трещину. Как отмечалось ранее, экономический рост Китая и повышение социального благополучия уже вызвали острое социальное расслоение, которое больше невозможно скрывать от общественности. Новоявленный средний класс в крупных городах, помимо определенного уровня достатка, обрел – несмотря на все усилия властей по пресечению – доступ к международным источникам информации. В результате у людей появляются новые политические и социальные ожидания, а кроме того – неприятие существующих ограничений политических прав. Находятся и те, кто готов с риском для себя удариться в активное политическое диссидентство.

За диссидентами могут пойти многие, учитывая, что привилегированный средний класс начинает жаждать более свободного политического диалога, более открытой социальной критики и прямого доступа к участию в государственной политике. Кроме того, среди гораздо более многочисленного слоя промышленных рабочих и еще более многочисленных крестьян зарождается экономическая неудовлетворенность. Миллионы китайских промышленных рабочих только начинают осознавать, насколько плохо оплачивается их труд по сравнению с богатеющим средним классом. Еще более плотные и действительно нищие крестьянские массы – из которых выходят миллионы нетрудоустроенных, перемещающихся из города в город в поисках неквалифицированной работы, – только начинают претендовать на увеличение своей доли национального богатства.

Таким образом, озабоченность внутренней стабильностью у Китая только возрастет. Серьезный внутриполитический или социальный кризис – например повторение тяньаньмыньских событий 1989 года – может нанести существенный урон международному престижу Китая и свести на нет все несомненные достижения последних трех десятилетий. Из этих соображений руководство страны скорее всего будет помалкивать насчет сроков стремительного восхождения Китая на вершину меняющейся мировой иерархии. Вместе с тем оно может принять во внимание и рост национальной гордости в слоях элиты, особенно в противовес Соединенным Штатам. И действительно, к концу первого десятилетия XXI века полуофициальные китайские обозреватели (в частности, пишущие для «Ляована», еженедельника, выпускаемого государственным информационным агентством) начали более открыто высказывать сомнения в исторической легитимности существующего всемирного статус-кво. Некоторые обозреватели международных событий начали выдвигать что-то похожее на зачатки идеологических притязаний на универсальную ценность китайской модели. По словам одного из обозревателей: «Нынешние сбои международных механизмов – это сбои западной модели, в которой, в свою очередь, главенствует «американская». На более глубинном уровне это сбои западной культуры. Помимо активного участия в глобальном управлении и достойного выполнения своей роли крупной развивающейся страны, Китай должен взять на себя инициативу донести китайское понятие «гармонии» до остального мира. Мировая история знает немало примеров, когда возвышение страны сопровождается рождением новой концепции. Концепция «гармонии» служит теоретическим отражением мирного возвышения Китая, и ее следует распространять вместе с понятиями справедливости, взаимной выгоды и совместного развития» («Грядущий статус Китая в мире», «Ляован», 10 октября 2008 года).

Кроме того, китайские обозреватели временами переходят на более открытую критику американского мирового лидерства. Вот что утверждает другой китайский комментатор международных событий: «Несмотря на то что финансовый кризис заставил США существенно поумерить свои «однополюсные» амбиции, Штаты по-прежнему не принимают многополярную международную структуру, по-прежнему изо всех сил стараются сохранить мировое господство и любой ценой удержать статус «первого лидера». Учитывая продолжающийся стремительный рост Китая и повышение его статуса как восходящей крупной державы, рано или поздно в расстановке сил Китай и США поменяются местами, за которые обеим сторонам неизбежно придется побороться. <…> Международный финансовый кризис выявил недостатки «американской модели», поэтому Штаты принялись усиленно «блокировать» и дискредитировать «китайскую модель» в глазах мировой общественности. Различия в политическом строе и ценностях обеих стран могут «раздуваться» и дальше» («Ляован», 7 февраля 2010 года).

Именно после финансового кризиса 2007 года со стороны Китая участилась и стала более открытой критика американского строя и глобального положения Америки. Штаты обвиняются в порождении финансового кризиса и в нежелании признать активную роль Китая в организации коллективных международных действий по борьбе с бедствием. Китайские политические СМИ с растущим пристрастием отчитывают Америку за невнимание к интересам Китая и за вмешательство в 2010 году в разногласия КНР со своими азиатскими соседями по вопросу прав в Южно-Китайском море. Некоторые обозреватели даже обвинили Америку в намерении взять Китай в кольцо.

В подобных реакциях отражается не только растущее историческое самосознание Китая, которое легко может перерасти в переоценку своих сил, но и набирающий обороты китайский национализм. Китайский национализм обладает мощной и потенциально взрывоопасной силой. Он коренится в гордости за свою историю, однако в то же время подпитывается обидой за прошлые, но не канувшие в Лету унижения. Власти вполне могут воспользоваться им и сделать орудием манипуляции. И действительно, в случае внутренних социальных потрясений на национальных чувствах можно сыграть, чтобы предотвратить социальный раскол и сохранить политический статус-кво.

Однако на определенном этапе национализм может испортить глобальный имидж Китая, помешав его международным интересам. Глубоко националистичный и самоуверенный Китай – гордящийся своей растущей мощью – может невольно настроить против себя внушительную коалицию окружающих стран. Дело в том, что ни один из главных соседей Китая (это Япония, Индия и Россия) не видит в Китае претендента на возможно освобождающееся место Америки на вершине всемирного тотемного столба. Не исключено, что в конечном итоге у соседей Китая просто не окажется выбора, однако скорее всего сперва они попытаются противодействовать подобному возвышению. Возможно, необходимость осадить зарвавшийся Китай заставит их искать поддержки у слабеющей Америки. Накал региональной борьбы за власть может сильно возрасти, особенно учитывая собственную склонность трех главных соседей Китая к националистической патетике.

Даже неофициальная антикитайская коалиция этих трех держав чревата существенными геополитическими последствиями для Китая. В отличие от Штатов с их выгодным географическим положением Китаю трудно уберечься от возможной стратегической блокады. Выход в Тихий океан Китаю перекрывает Япония, от Европы Китай отделяет Россия, а Индия контролирует подступы к одноименному океану, который служит для Китая главными воротами на Ближний Восток. До сих пор «мирно возвышающийся» (по определению самих китайских руководителей) Китай завоевывал в Азии друзей и даже прихлебателей, однако самоуверенный и националистический Китай может оказаться в изоляции.

Далее в регионе может начаться стадия острого международного напряжения, которое способно приобрести угрожающую форму, в первую очередь и в частности ввиду растущего индийско-китайского соперничества в Южной Азии (но и к Азии в целом это тоже относится). Индийские стратеги открыто говорят о более великой Индии, которая будет господствовать на территории от Ирана до Таиланда. Кроме того, Индия настраивается на военный контроль над Индийским океаном – на это четко указывают программы наращивания ее военно-морского и военно-воздушного могущества, а также политически обоснованное стремление (с геостратегическим подтекстом) укрепить позиции в соседних Бангладеш и Мьянме. Благодаря своему участию в строительстве портовых сооружений в этих двух государствах Индия получает возможность добиваться контроля над морским путем через Индийский океан.

Стратегические взаимоотношения Китая с Пакистаном, равно как и его попытки не отставать от Индии по присутствию в Мьянме и Бангладеш, тоже отражают более широкий стратегический замысел и вполне понятное желание защитить необходимый морской выход к Ближнему Востоку через Индийский океан от посягательств могущественной соседки. Китай исследует возможность развернуть крупное строительство на юго-западном побережье Пакистана, недалеко от иранской границы – в Гвадаре, на выдающемся в Индийский океан полуострове – и провести оттуда дорогу либо трубопровод на свою территорию. В Мьянме, где Индия модернизирует порт Ситуэ с целью сократить путь к своему географически отрезанному северо-востоку, Китай инвестирует в порт Кияукпру, из которого до Китая также можно дотянуть трубопровод, тем самым уменьшая необходимость пользоваться более долгим путем через Малаккский пролив. Кроме того, на кону имеется еще один более крупный куш – военно-политическое влияние в самой Мьянме.

Китай кровно заинтересован в том, чтобы Пакистан оставался серьезным военным препятствием для стратегических интересов и растущих амбиций Индии. Поэтому планы по строительству в Пакистане военно-морской базы продиктованы не только желанием закрепить китайское присутствие в Индийском океане, но и подчеркнуть, насколько важен для Китая сильный Пакистан и здоровые китайско-пакистанские взаимоотношения. И хотя Китай и Индия старательно избегают вооруженных столкновений после непродолжительного конфликта 1962 года, тесные китайско-пакистанские связи, внутренняя уязвимость Пакистана, военно-морское соперничество между Индией и Китаем в Индийском океане, а также повышение глобального статуса обеих стран могут повлечь за собой опасную гонку вооружений или, что еще хуже, настоящий конфликт. К счастью, пока руководство обеих стран демонстрирует понимание того, что мелкие вооруженные столкновения ничего не решат, а большая война между двумя ядерными державами уничтожит все.

Тем не менее даже пограничные инциденты могут подогреть китайские и (или) индийские националистические амбиции, которые трудно будет сдерживать политическим контролем. В этом отношении Индия менее надежна, поскольку ее политическая система отличается меньшей авторитарностью и индийская общественность ввиду понятных опасений насчет китайско-пакистанского сговора гораздо более склонна к распространению антикитайских настроений, чем Китай – к распространению антииндийских. Более того, индийская пресса – отражая зависть к более впечатляющим темпам китайской модернизации, более производительной экономике и более высокому глобальному статусу – все громогласнее заявляет о потенциальной геополитической угрозе индийской безопасности со стороны Китая. Вот как представляет своим читателям суть описанного выше взаимного индийско-китайского соперничества в Южной Азии вторая по величине в Индии ежедневная газета на английском, читаемая англоговорящей элитой («Хиндустан таймс», «Китай расширяет военные игры», 25 августа 2010): «Для кого Китай ведет эти взвешенные и мотивированные приготовления к войне? <…> Китай выстроил гвадарский порт – в стратегически выгодной точке Пакистана, – чтобы держать руку на пульсе морского сообщения и заодно приглядывать за Индией. <…> Таким образом, при явной и скрытой поддержке со стороны Пакистана Китаю удалось нейтрализовать Индию на суше и на море. Кроме того, нарушая все международные правила, Китай не таясь превратил Пакистан в ядерную державу в противовес Индии. Не менее примечательно и стремление к строительству портов, нефтепроводов и автомагистралей в Мьянме. И наконец, порт Хамбантота, строящийся при участии Китая в Шри-Ланке, которая физически является отделенной частью полуострова Индостан, – это претворение в жизнь тщательно спланированной стратегии под названием «жемчужное ожерелье», которая состоит в том, чтобы окружить Индию со стороны Индийского океана».

История сыграла бы злую шутку, позволив повторному появлению Китая на международной арене обернуться конфликтами, наносящими ущерб растущей роли Азии в мировых событиях. Однако до сих пор возвышение Китая основывалось на впечатляющих и ощутимых достижениях, а также отличалось успокаивающей взвешенностью. Верховное политическое руководство Китая явно сознает, что его большие планы на далекое будущее тоже могут пострадать, если мир погрязнет в постамериканских разборках.

В любом случае, независимо от расчетов верховного руководства Китая и некоторых симптомов растущего националистического нетерпения, похоже, что на пути к вершине мирового господства Китай ждет гораздо больше препятствий, чем в свое время встретила Америка, и если Китай свое нетерпение не поумерит, он может столкнуться с куда более активным отпором, чем пришлось выдержать Америке в эпоху своего взлета. У Китая нет тех географических и исторических преимуществ, которыми обладала Америка на заре своего возвышения в начале XX века. И в отличие от Америки, которой в последнее десятилетие XX века досталась роль единственной в мире супердержавы, восхождение Китая на вершину происходит, во-первых, на фоне соперничества с другими региональными силами, а во-вторых, сильной зависимости от стабильности существующей международной экономической системы. Однако система эта может оказаться в опасности, если постамериканская неразбериха создаст мировую тенденцию к кратковременному, но интенсивному утверждению национальных интересов – как раз когда беспрецедентно возрастет потребность в международном сотрудничестве.

2. Наиболее геополитически уязвимые государства

В современном мире безопасность некоторых наиболее слабых государств, расположенных рядом с главными силами в регионе, зависит (даже при отсутствии особых обязательств США перед ними) от международного статус-кво, подкрепленного глобальным господством Америки. Находящиеся в этом уязвимом положении государства можно назвать геополитическими аналогами вымирающих биологических видов. Кроме того, некоторых из них более сильные соседи начинают воспринимать как символ ненавистного вторжения Америки в их существующую или воображаемую сферу регионального влияния. Соответственно, поддавшись соблазну сделать решительные шаги в их сторону, Америка только поспособствует утрате своего глобального статуса.

Однако несмотря на неприязнь, которую вызывает у существующих основных региональных сил эта роль Америки, они все же стараются не допустить цепной реакции, способной повлечь за собой крах международной системы. Именно возможность такой цепной реакции удержала Россию в 2008 году от силового воздействия на Грузию (во время краткого российско-грузинского столкновения по поводу Осетии и Абхазии). Россия осознала, что продолжение военных операций испортит общие отношения между Востоком и Западом и, возможно, приведет к конфронтации с США. Учитывая свою сравнительную слабость и малоудовлетворительное состояние своих вооруженных сил, Россия решила не устраивать себе пиррову победу и довольствоваться мелкими территориальными успехами. Однако серьезное ослабление Америки по внутренним и (или) внешним причинам почти автоматически ослабит и подобные сдержки. И тогда международная обстановка начнет постепенно двигаться в сторону «выживания сильнейших».

Приведем частичный список наиболее уязвимых государств, с кратким комментарием (очередность в списке не зависит от уровня уязвимости и геополитической вероятности попасть под удар).

1. Грузия

В случае ослабления Америки Грузия окажется полностью уязвимой как для политического давления, так и для вооруженной агрессии со стороны России. В данный момент Штаты обеспечивают своей поддержкой независимость Грузии и одобряют ее стремление вступить в НАТО. Кроме того, с 1991 года Штаты оказали Грузии финансовую поддержку в размере трех миллиардов долларов, один миллиард из которых был перечислен после войны 2008 года. В подтверждение данной политики на совместной пресс-конференции в Тбилиси 6 июля 2010 года госсекретарь Хилари Клинтон официально заявила, что «Соединенные Штаты не различают сфер влияния».

Ослабление Америки наверняка отразится на надежности подобных общих обязательств. Последующее ограничение возможностей Штатов (особенно затрагивающих стремление НАТО стоять на своем) может само по себе всколыхнуть у России желание вернуть прежнюю сферу влияния, просто из-за уменьшения американского присутствия в Европе, независимо от состояния российско-американских отношений. Дополнительным мотивирующим фактором для Кремля послужит стойкая личная неприязнь Владимира Путина к нынешнему президенту Грузии Михаилу Саакашвили, чье смещение с поста превратилось для российского руководителя в навязчивую идею.

Спровоцировать Россию может и то, что США спонсировали проведение через Грузию южного коридора для поставок энергоресурсов в Европу, в частности – строительство нефтепровода Баку – Тбилиси – Джейхан и газопровода Баку – Тбилиси – Эрзрум, которые в конечном итоге должны дотянуться до Европы через Турцию. Россия сорвет огромный геополитический и экономический куш, вернув почти обретенную монополию на пути энергопоставок в Европу, в случае разрыва связей между США и Грузией.

Подчинение Россией Грузии скорее всего затронет (по цепной реакции) и Азербайджан, являющийся главным поставщиком энергоресурсов по южному коридору, который способствует энергетической диверсификации в Европе, косвенно ограничивающей политическое влияние России на европейские дела. Таким образом, в случае ослабления Америки Россия, особенно воодушевленная успешным подчинением Грузии и почувствовавшая, что теперь у нее развязаны руки, с большой долей вероятности попытается надавить и на Азербайджан. А тот с учетом обстоятельств вряд ли даст отпор воспрянувшей духом России. И тогда Европа в целом будет гораздо больше вынуждена считаться с политическими планами Российской Федерации.

2. Тайвань

С 1972 года США формально принимают постулат КНР о «едином Китае», сформулированный в трех китайско-американских коммюнике (1972, 1979 и 1982 гг.), придерживаясь в то же время позиции, что ни та ни другая сторона не должна менять статус-кво силой. На сохранении мирного статус-кво строилась политика Америки по отношению к землям по обе стороны Тайваньского пролива, поскольку связи как с растущим Китаем, так и с демократизирующимся и все более ориентированным на свободный рынок Тайванем выгодны для усиления американского присутствия на Тихом океане и для деловых интересов Америки на Дальнем Востоке.

Продолжающиеся поставки оружия в Тайвань США оправдывают выполнением политики статус-кво, утвержденной в 1979 году, во времена нормализации американо-китайских дипломатических отношений, и тем, что модернизация оборонительных способностей Тайваня необходима для защиты автономии страны до тех пор, пока тайваньский вопрос не разрешится мирным путем. Китай эту позицию отвергает и на основании суверенитета оставляет за собой право прибегнуть к силе. Однако на самом деле он все больше придерживается политики сближения двух сторон Тайваньского пролива. В последние годы китайско-тайваньские отношения потеплели, и летом 2010 года стороны подписали Рамочное соглашение об экономическом сотрудничестве на относительно равных условиях.

Ослабление Америки, несомненно, увеличит уязвимость Тайваня. Руководящие лица в Тайбэе уже не смогут закрывать глаза ни на прямое давление Китая, ни на несомненную привлекательность экономически более успешного материкового соседа. Что по меньшей мере подстегнет воссоединение разделенных проливом земель, однако произойдет это на неравных, более выгодных для материкового Китая условиях. А если ослабление Штатов неблагоприятно отразится и на американо-японских стратегических связях, Китай может не устоять перед соблазном (особенно учитывая национальные чувства китайцев по этому вопросу) усилить давление на Тайвань с угрозой силового воздействия, чтобы воплотить в жизнь концепцию «единого Китая», которую Штаты подтвердили как политическую действительность еще в 1972 году. Успех подобного воздействия может привести к общему кризису доверия со стороны Японии и Южной Кореи, вызванного сомнениями в надежности взятых на себя Штатами обязательств.

3. Южная Корея

В 1953 году Соединенные Штаты подписали с Южной Кореей пакт о взаимной защите и с 1950 года, после нападения на нее Северной Кореи при поддержке Советского Союза и Китая, выступали гарантом ее безопасности. Кроме того, впечатляющий экономический взлет Южной Кореи и демократический строй послужили свидетельством успеха вмешательства Штатов в ее дела. Однако за последующие годы северокорейские власти организовали ряд провокаций против Южной Кореи, начиная от убийства членов кабинета министров до покушений на южнокорейского президента. В 2010 году Северная Корея потопила южнокорейский корвет «Чхонан» вместе с большей частью команды, а в ноябре 2010 года открыла артиллерийский огонь по южнокорейскому острову, что привело к гибели военных и мирных граждан. В обоих случаях Южная Корея искала поддержки Штатов, подчеркивая тем самым, насколько ее безопасность все еще зависит от Америки.

Северная Корея тоже меняет свою военную стратегию, не исключая возможности асимметричных боевых действий против Южной Кореи, основанных на разработке баллистических ракет ближнего радиуса действия, дальнобойной артиллерии и ядерного оружия. Если нападение с применением обычных видов оружия Южная Корея вполне способна отразить сама, то в предотвращении и отражении возможного ядерного удара она активно полагается на сотрудничество Штатов.

Ослабление Америки поставит Южную Корею перед мучительным выбором: либо принять региональное господство Китая и в дальнейшем полагаться на него как на гаранта безопасности в Восточной Азии, либо искать более тесного, хотя и исторически непопулярного, сотрудничества с Японией на основе общих демократических ценностей и опасений агрессии со стороны КНДР или Китая. Однако склонность Японии противостоять Китаю без сильной поддержки Штатов как минимум сомнительна. Поэтому если защитные обязательства Штатов по отношению к Восточной Азии ослабнут, Южной Корее придется справляться с военной или политической угрозой в одиночку.

4. Беларусь

Спустя двадцать лет после распада Советского Союза Беларусь по-прежнему зависит от России в политическом и экономическом отношении. Туда идет одна треть всего ее экспорта, и, кроме того, Беларусь почти полностью зависит от России в удовлетворении своих энергетических потребностей. Из 9,6 миллиона белорусов большинство говорит по-русски, независимым государством Беларусь стала лишь в 1991 году, и глубина национального самосознания ее народа еще не измерена. Благодаря всем этим факторам и сохраняется влияние Москвы. Например, в 2009 году российские вооруженные силы проводили в Беларуси крупные маневры (с участием белорусской стороны) под названием «Запад-2009», в которых отрабатывалось отражение гипотетической атаки с запада, завершавшейся имитацией российского ядерного удара по столице соседнего западного (то есть натовского) государства.

Тем не менее зависимые белорусско-российские отношения не обошлись без конфликтов. Беларусь, несмотря на открытое давление со стороны Путина, отказалась признавать независимость Южной Осетии и Абхазии (которую Россия провозгласила после столкновения с Грузией в 2008 году). В то же время отсутствие демократизации вследствие семнадцатилетней диктатуры под властью президента Лукашенко препятствует установлению значимых отношений с Западом. С ограниченным успехом наладить гражданские связи между Беларусью и ЕС пытаются Польша, Швеция и Литва.

В свете всего этого заметное ослабление Америки даст России возможность практически безнаказанно поглотить Беларусь – с минимальным применением силы и пожертвовав разве что своей репутацией ответственного регионального лидера. В отличие от Грузии Беларусь не располагает ни западным оружием, ни политическими симпатиями со стороны Запада. Евросоюз в отсутствие американской поддержки вряд ли вмешается, а некоторым западноевропейским странам до Беларуси дела нет вовсе. ООН в подобном случае не проявит себя практически никак. Центральноевропейские государства, сознающие, насколько опасна нарастившая мускулы Россия, могут потребовать обычной реакции НАТО, однако с учетом ослабления Америки маловероятно, что они добьются сильного коллективного воздействия.

5. Украина

Не требующее от России особых усилий или затрат поглощение Беларуси поставит под удар будущее Украины как по-настоящему суверенного государства. Российско-украинские отношения после обретения Украиной независимости в 1991 году тяготели к напряженным, тогда как отношения Украины с Западом тяготели к неопределенности. Россия неоднократно пыталась склонить Украину к выгодным для себя решениям, используя в качестве инструмента политического давления энергопоставки. В 2005, 2007 и 2009 годах Россия либо угрожала приостановить, либо приостанавливала поставки газа и нефти на Украину из-за ценовых проблем и огромных задолженностей Украины по оплате. Летом 2010 года президент Украины Янукович был вынужден продлить срок аренды Россией военно-морской базы в черноморском порту Севастополь еще на двадцать пять лет в обмен на российские энергопоставки по льготным ценам.

Украина – это значимое европейское государство с 45-миллионным населением, сильной промышленностью и потенциально высокопроизводительным сельским хозяйством. Присоединив ее, Россия одновременно и обогатится, и сделает гигантский шаг к восстановлению своих имперских границ – о чем с ностальгией мечтают некоторые из ее руководителей. Поэтому с большой долей вероятности Кремль продолжит подталкивать Украину к объединению с Россией в «единое экономическое пространство», постепенно лишая ее прямого контроля над крупнейшими промышленными активами путем слияния и поглощения российскими компаниями. В то же время Россия будет тихой сапой внедряться в украинскую службу безопасности и силовые структуры, чтобы ослабить способность Украины защитить в случае необходимости свою независимость.

И наконец, при ослаблении Америки пассивная реакция Европы на поглощение Беларуси, а также успешная попытка силой поставить на колени Грузию могут побудить российское руководство замахнуться и на более официальное воссоединение. Однако задача это непростая – чтобы склонить украинцев к официальному союзу с экономически более устойчивой Россией, понадобится сила и как минимум спровоцированный на Украине экономический кризис. Россия при этом рискует вызвать запоздалую националистическую реакцию, особенно со стороны украиноязычного запада и центра страны. Молодое поколение украинцев, как русско-, так и украиноязычных, постепенно проникается все более глубокими патриотическими чувствами, независимая Украина становится частью их сознания и мировоззрения. Поэтому время может играть против добровольного объединения Киева с Москвой, но нетерпеливое подталкивание в эту сторону со стороны России, как и равнодушие Запада, приведет к потенциальному появлению бочки с порохом у самой границы Евросоюза.

6. Афганистан

Разоренный беспрецедентно жестокими девятилетними боевыми действиями Советского Союза, а после вывода советских войск на десять лет позабытый Западом; разваленный средневековым правлением талибов, захвативших власть с помощью Пакистана; в течение семи лет президентства Буша то подвергавшийся вялым атакам американских войск, то спорадически принимавший экономическую помощь, Афганистан сейчас лежит в руинах. Объемы производства, если не считать «черных» оборотов от наркоторговли, у него почти нулевые, безработица составляет 40 %, и в мировом рейтинге по объему ВНП на душу населения он занимает 219-е место. Лишь 15–20 % населения имеют возможность пользоваться электроэнергией.

В случае стремительного ухода уставших воевать либо вступивших на путь упадка Штатов наиболее вероятным результатом будет распад страны, а у окружающих государств – попытки помериться силами за влияние в Афганистане. Ввиду отсутствия в Кабуле авторитетного и стабильного правительства, власть в стране возьмут соперничающие полевые командиры. Пакистан и Индия начнут бороться за влияние в Афганистане более открыто и настойчиво – возможно, не обойдется и без участия Ирана. В итоге возрастет вероятность по крайней мере косвенных военных действий между Индией и Пакистаном.

Иран скорее всего попытается извлечь свою выгоду из пакистано-индийского соперничества. И Индия, и Иран опасаются, что любое усиление пакистанского влияния в Афганистане серьезно отразится на региональной расстановке сил, а для Индии укрепит воинственный настрой Пакистана. Кроме того, прилегающие центральноазиатские государства – учитывая значительную долю таджикских, узбекских, киргизских и туркменских общин в Афганистане – также могут оказаться втянутыми в передел региональной власти. И чем больше участников он втянет, тем больше вероятность более серьезного регионального конфликта.

Во-вторых, даже если ко времени планируемого сейчас вывода американских войск в Афганистане появится авторитетное правительство – с подобием центральной власти, – последующая невозможность поддерживать спонсируемое Штатами международное обеспечение региональной стабильности скорее всего раздует огонь этнической и религиозной вражды. «Талибан» (при поддержке со стороны пакистанских талибов) может снова выступить в Афганистане главной разобщающей силой, и тогда страна погрязнет в распрях между полевыми командирами. Афганистан станет еще более крупным участником международной наркоторговли и, возможно, прибежищем международного терроризма.

7. Пакистан

Несмотря на то что страна обладает ядерным оружием XXI века и удерживается от распада профессиональной армией XX века, большая часть народа – за исключением политически активного среднего класса и скученного населения крупных городов – по-прежнему ведет средневековый, сельский образ жизни, подчиняясь региональному или племенному укладу. Их объединяет мусульманская вера, послужившая мощным толчком к отделению от Индии после ухода оттуда британцев. Последовавшие почти сразу конфликты с Индией способствовали формированию у пакистанцев отдельного национального самосознания, а насильственное разделение Кашмира разожгло глубокую взаимную неприязнь у обеих стран.

Политическая нестабильность Пакистана – главная причина его уязвимости. Ослабленная Америка уже не сможет способствовать консолидации и развитию страны. В Пакистане воцарится военная диктатура либо радикальный ислам, либо и то, и другое вместе, либо он рискует остаться вовсе без централизованного правления. Наихудший сценарий развития событий – ядерная военная диктатура либо антизападное воинственно-исламистское государство вроде Ирана. Подобные настроения могут заразить и другие страны Центральной Азии, увеличивая региональную нестабильность и добавляя хлопот как России, так и Китаю.

В подобном случае ослабление Америки может увеличить опасения Китая по отношению к Южной Азии и соблазн Индии пошатнуть позиции Пакистана. Еще более вероятно, что Китай воспользуется пакистано-индийскими столкновениями, тем самым еще больше усугубляя региональную нестабильность. И наконец, хрупкий мир или разгорание конфликта в регионе будут почти полностью зависеть от того, насколько Индия и Китай смогут сдержать свои растущие националистические порывы воспользоваться нестабильностью Пакистана, чтобы добиться регионального главенства.

8. Израиль и Ближний Восток

Помимо непосредственной опасности, угрожающей конкретным государствам в случае ослабления Америки, необходимо учитывать и вероятность более общего тектонического сдвига, нарушающего политическую стабильность на всем Ближнем Востоке. Хотя все государства региона в той или иной степени подвержены внутреннему популистскому давлению, социальным волнениям и религиозному фундаментализму, как показали события начала 2011 года. Если к началу упадка Америки палестино-израильский конфликт так и не разрешится, неспособность найти приемлемый для обеих сторон выход еще больше накалит политическую атмосферу в регионе. Общая враждебность к Израилю только усилится.

Логично предположить, что обозначившаяся слабость Америки в какой-то момент побудит наиболее сильные государства региона, в частности Иран или Израиль, сыграть на опережение. В этом случае даже осторожное нащупывание тактического преимущества может спровоцировать кровопролитные акции против Израиля (с участием ХАМАСа или «Хезболлы» при поддержке Ирана), которые затем могут вылиться в более кровавые вооруженные столкновения и новые интифады. Слабым территориально-государственным образованиям, таким как Ливан и Палестина, придется заплатить самую высокую цену в жизнях мирного населения. И что еще страшнее, конфликт может принять самые катастрофические масштабы из-за возможных ударов и контрударов, которыми будут обмениваться Иран и Израиль.

В подобном случае Соединенным Штатам придется вступить в открытую конфронтацию с Ираном. Поскольку обычная война Америке, ослабленной боевыми действиями в Ираке и Афганистане (а к тому моменту, возможно, и в Пакистане), будет невыгодна, скорее всего Штаты воспользуются своим превосходством в воздухе, чтобы причинить Ирану значительный стратегический ущерб, нацелившись в первую очередь на его ядерные объекты. Гибель людей добавит к иранскому национализму неугасающую ненависть к Америке с примесью исламского фундаментализма. Возрастет накал исламского радикализма и экстремизма на Ближнем Востоке в целом, грозя разрушительными последствиями для мировой экономики. От такого развития событий, несомненно, выиграет Россия: в экономическом отношении – благодаря росту цен на энергопоставки, а в политическом – благодаря переключению исламского гнева на Штаты. Турция, возможно, начнет более открыто сочувствовать исламскому негодованию, а Китай сможет более свободно преследовать собственные интересы в регионе.

В этом геополитическом контексте вопреки мнению полагающих, что безопасности Израиля пойдет на пользу конфронтация Америки с исламским миром, выживание Израиля в долгосрочной перспективе окажется под угрозой. Израилю хватит как военной, так и патриотической мощи отразить непосредственный удар и подавить палестинцев. Однако долговременная и достаточно щедрая поддержка со стороны Америки, продиктованная не столько стратегическими соображениями, сколько искренним моральным долгом, поиссякнет. По мере ослабления Америка, несмотря на всю симпатию своего народа к Израилю, может все больше склоняться к отказу от участия в делах региона, тогда как большинство остальных стран скорее всего возложит вину за беспорядки в Ближневосточном регионе именно на Штаты. При наличии политически распаленных арабских масс, более настроенных на продолжительные боевые действия («народную войну»), Израиль, превратившийся в глазах общественности в «государство апартеида» (о чем предупреждал в 2010 году заместитель премьер-министра Эхуд Барак), вряд ли продержится долго.

Уязвимость поддерживаемых Штатами стран Персидского залива также имеет вероятность возрасти. Если влияние Штатов в регионе ослабнет, а Иран продолжит наращивать военную мощь и добиваться большего влияния в Ираке, который до вторжения Штатов в 2003 году препятствовал иранской экспансии, усилится неуверенность и тревога в Саудовской Аравии, Кувейте, Бахрейне, Катаре, Омане и ОАЭ. Тогда, возможно, они начнут искать новых, более успешных защитников своей безопасности, и наиболее подходящей экономически мотивированной кандидатурой окажется Китай, а значит, геополитическая конфигурация Ближнего Востока изменится кардинальным образом.

Еще тридцать пять лет назад Соединенные Штаты пользовались всеми выгодами тесных взаимоотношений с четырьмя главнейшими ближневосточными государствами – Ираном, Саудовской Аравией, Египтом и Турцией. Поэтому американским интересам в регионе ничто не угрожало. Сегодня американское влияние в каждой из этих четырех стран существенно ослаблено. С Ираном Америка враждует, Саудовская Аравия недовольна действиями Америки в регионе, Турция разочарована тем, что Америка не проявляет участия к ее региональным амбициям, и, наконец, растущий скептицизм Египта относительно его отношений с Израилем идет вразрез с приоритетами Америки. В общем и целом положение Штатов на Ближнем Востоке отчетливо ухудшается, и ослабление Америки добьет его окончательно.

Если наиболее уязвимые государства скатывание Америки к международно-политическому бессилию и даже парализующему кризису, несомненно, затронет, то на масштабах международной террористической деятельности оно вряд ли существенно отразится. Большинство терактов проводится местными группировками в пределах своей страны, а не за рубежом. Что в Италии, где за один 1978 год произошло около 2000 терактов, что в нынешнем Пакистане, где число жертв терактов ежегодно переваливает за полтысячи и постоянно происходят заказные убийства руководящих лиц, и источники, и цели внутреннего терроризма порождались внутренними же причинами. Так продолжается уже более ста лет, поскольку свой отсчет политический терроризм ведет с событий XIX века в России и Франции. Таким образом, резкое ослабление Америки никак не повлияет на масштабы террористической деятельности, например в Индии, поскольку изначально породившие ее причины никак не связаны с ролью Америки в мире. Учитывая, что порождает внутренний терроризм в большинстве случаев крайнее обострение местной или региональной политической напряженности, только изменение местных условий может как-то повлиять на этот вид терроризма.

Внимание поистине глобальных террористических сил Америка привлекла только в последние полтора десятилетия. Рост этих сил связан с популистскими настроениями, распространением которых мы обязаны политическому пробуждению, особенно в некоторых мусульманских странах. Мишенью террористов Америка стала потому, что исламские религиозные экстремисты именно на ней сосредоточили свой гневный пыл, называя врагом ислама и неоколониальным «большим сатаной». Именно этим представлением об Америке как о воплощении сатаны воспользовался Усама бен Ладен в своей фетве 2001 года, которая и подстрекала к терактам 11 сентября. Дальнейшим оправданием к нападению «Аль-Каиды» на Америку послужило недоказанное осквернение исламских святынь войсками Штатов в Саудовской Аравии и поддержка Америкой Израиля. Старший научный сотрудник Сабановского центра по исследованию ближневосточной политики в вашингтонском Институте Брукингса Барри Ридель отмечает, что в двадцати из двадцати четырех своих основных обращений, как до, так и после 11 сентября, бен Ладен оправдывает вооруженные действия против Америки оказанием поддержки Израилю.

Идейной основой для международных терактов послужили манихейские представления о США, бытующие у экстремистских мусульманских фанатиков. Соответственно упадок Америки расформированию этих группировок не поспособствует – однако и не придаст им сил, поскольку их идеология в отличие от других, больше завязанных на внутренней политике вроде ХАМАСа и «Хезболлы», не несет в себе политической подоплеки. Поэтому маловероятно, что фундаменталисты террористического толка смогут взять под контроль раздирающие исламский мир противоречия. И даже если смогут, результатом вероятнее окажется междоусобная вражда, чем согласованные действия против внешнего противника. Нелишне будет отметить, что начиная со времен Бакунина[112] и заканчивая бен Ладеном террору не удалось добиться поставленных политических задач либо в одиночку способствовать перестановке сил на международной арене. Терроризм может усугубить международную неразбериху, но не способен повлиять на ее суть.

И напоследок – более общие выводы из вышеизложенного.

Во-первых, способность существующей международной системы предотвращать конфликты начнет скорее всего снижаться, как только станет ясно, что Америка не хочет или не может защищать те государства, которые она прежде (в силу государственных интересов или идейных соображений) считала достойными своего покровительства. Более того, повсеместное осознание этой новой действительности может повлечь за собой распространение склонности к вооруженным региональным конфликтам, причем более сильные государства могут начать вырабатывать более узкий и односторонний подход к своим слабым соседям. От крупных региональных сил, возжелавших свести геополитические или этнические счеты со своими ближайшими, но уступающими им в могуществе соседями, может начать исходить серьезная угроза мирному сосуществованию. Ослабление Америки даст карт-бланш потенциальным агрессорам, причем с минимальными последствиями для зачинщиков.

Во-вторых, некоторые из приведенных выше сценариев продиктованы тяжким наследием «холодной войны». Они свидетельствуют о том, что Америка упустила возможность воспользоваться формированием мирной зоны безопасности у российских границ и вовлечь Россию в более тесное сотрудничество в оборонной области. Для этого, возможно, понадобилось бы совместное соглашение России и НАТО, поскольку НАТО своим расширением обеспечивало более прочное урегулирование восточно-западных отношений, одновременно помогая консолидировать зарождающуюся российскую демократию[113]. Не исключено, такая инициатива со стороны Запада была бы отвергнута, но проверить это на практике возможности не представилось. Вместо этого после 2001 года Штаты бросили все силы на «войну с террором» и поиски поддержки своих военных кампаний в Ираке и Афганистане, в ущерб более широким геостратегическим планам. Тем временем Россия двинулась по пути репрессивного авторитаризма и восстановления собственного влияния в рамках бывшего советского блока.

В-третьих, Восточная и Южная Азия окажутся наиболее уязвимыми для международных конфликтов в постамериканском мире. Превращение Китая и Индии в крупнейшие региональные державы с глобальными амбициями влечет за собой перестановку в распределении региональных сил, а их очевидное соперничество порождает неизбежную неопределенность. Если Америка ослабнет, более уязвимым странам придется делать геополитический выбор в обстановке растущей нестабильности, даже если Китаю и Индии удастся избежать крупных столкновений. В то же время в Китае растет стремление противодействовать американскому влиянию в Азиатском регионе, тогда как в Восточной и Юго-Восточной Азии усиливается озабоченность потенциально экспансивными амбициями Китая. Усугубляет эту нестабильность открыто провозглашенная Северной Кореей разработка собственного ядерного оружия в сочетании с не поддающейся расшифровке в силу своей опасной непредсказуемости внутренней политической динамикой. Упадок Америки развяжет руки государствам, подумывающим об одностороннем применении силы, поскольку ослабнут внутренние сдерживающие факторы, с которыми им обычно приходится считаться. В общем и целом упадок Америки неизбежно будет способствовать росту частоты, размаха и накала региональных конфликтов.

3. Конец добрососедства

С Америкой граничат всего два государства – Мексика и Канада. Несмотря на хорошие отношения с обеими соседками, Мексика представляет для Америки в случае упадка гораздо большую угрозу – из-за своей политико-экономической неустойчивости. Если на протяженной канадско-американской границе обстановка в основном спокойная, то американо-мексиканская граница, несмотря на небольшую длину, выступает очагом насилия и этнической напряженности, каналом наркотрафика, незаконной торговли оружием и нелегальной иммиграции, а также источником политической демонизации. И хотя в экономическом отношении от Штатов зависят обе страны-соседки, ВВП которых примерно равны, около 15 % мексиканской рабочей силы трудится в Америке, а доля мексиканского населения, живущего за чертой бедности, в два раза превышает соответствующую долю канадского населения. Кроме того, внутренняя политическая динамика Мексики отличается большей нестабильностью, и ее взаимоотношения с Соединенными Штатами исторически складывались более бурно. Поэтому если на Канаде упадок Америки отразится отрицательно, Мексику он ввергнет в тяжелый внутренний кризис с крайне пагубными последствиями для американо-мексиканских отношений.

За последние десятилетия Штатам и Мексике удалось наладить вполне благополучное взаимодействие. Однако их экономическая взаимозависимость и демографическая связь, сложившаяся за годы активной иммиграции мексиканцев в Штаты, а также общая для обеих сторон угроза безопасности, исходящая от трансграничного наркотрафика, еще больше усложняют отношения между двумя странами и делают их более зависимыми от влияния международных перемен. Американцы привыкли принимать относительную стабильность Мексики как данность, не видя в ней прямой угрозы стратегическому положению своей страны и безопасности всего Западного полушария. Поэтому существенное ухудшение американо-мексиканских взаимоотношений и последующие события окажутся серьезным потрясением для американского народа, в большинстве своем не представляющего, насколько отличаются американская и мексиканская версии развития отношений между их странами в прошлом.

В американо-мексиканских отношениях присутствовали как конфликты, так и сотрудничество. Предпосылками к конфликтам зачастую служило усиление внутренней напряженности и политической неразберихи в Мексике, когда Америка опасалась наплыва беженцев, но при этом не упускала возможности расширить границы за счет более слабой соседки. Наиболее яркие примеры – непоследовательное и временами своекорыстное применение Штатами доктрины Монро; захватнические войны, закончившиеся в 1848 году присоединением Техаса, Калифорнии и юго-западных штатов (около половины тогдашней территории Мексики) и вильсоновская оккупация Веракруса во времена Мексиканской революции. С другой стороны, в результате сотрудничества обеих стран (а также Канады) было подписано соглашение НАФТА о создании зоны свободной торговли – крупнейшей в мире на сегодняшний день.

Два века подъемов и спадов в американо-мексиканских отношениях свидетельствуют о неотъемлемых трудностях в налаживании такого асимметричного сотрудничества. Опасения с обеих сторон, политическая нестабильность Мексики и периодические захватнические тенденции у американских властей часто рубили нормализующиеся отношения на корню. Географическая близость только усложняла урегулирование, с одной стороны, делая более насущным экономическое сотрудничество и взаимодействие в области безопасности, а с другой – превращая политическую нестабильность и панику в препятствия для добрососедской взаимопомощи. Поэтому, учитывая всю эту череду больших компромиссов и острой напряженности, выстраивание конструктивных американо-мексиканских отношений всегда было нелегкой задачей для руководства обеих стран.

Америку и Мексику объединяют общие культурно-личностные связи, а также экономические и оборонные проблемы, в совокупности придающие взаимовыгодный характер региональному партнерству. До сих пор политическая и экономическая устойчивость Штатов помогала сглаживать такие острые углы, как экономическая зависимость, иммиграция и наркоторговля. Однако ослабление Америки скорее всего снизит ее экономическую устойчивость и политическую осмотрительность, обостряя вышеупомянутые проблемы. Кроме того, оно может повлечь за собой рост националистических настроений, болезненную реакцию в вопросах национального самосознания, паранойяльные взгляды на внутреннюю безопасность и нежелание тратить ресурсы на чужое развитие. Поэтому стабильное сотрудничество с Мексикой вряд ли встретит народную поддержку.

В таких условиях внутренняя политика Соединенных Штатов будет скорее всего больше склоняться к протекционизму, по примеру европейских стран после Первой мировой. Вряд ли Штаты продолжат создавать организации (такие, как Североамериканский банк развития), способствующие региональному (в первую очередь мексиканскому) экономическому росту посредством совместно финансируемых инициатив. Скорее Штаты начнут предоставлять субсидии влиятельному отечественному бизнесу, в ущерб мексиканскому экспорту. Роль Америки как мирового лидера нередко помогала защитить ее торговую политику от протекционистских внутриэкономических настроений.

В результате мексиканская экономика будет серьезно подорвана, что повлечет за собой социальные и политические потрясения, еще больше обостряющие два самых щекотливых вопроса в американо-мексиканских отношениях: иммиграцию и наркоторговлю. От решения обоих зависит напряженное, временами несвободное от злопамятства сотрудничество между Штатами и Мексикой. Для продуктивного партнерства от Америки требуется справедливое обращение с мексиканскими иммигрантами и помощь Мексике в борьбе с наркоторговлей. Однако внутренние и региональные перспективы слабеющей Америки почти наверняка заставят ее еще больше демонизировать мексиканскую иммиграцию и побудят усомниться в готовности Мексики бороться со своими наркокартелями. Штаты скорее прибегнут к более радикальным решениям (запрет на въезд или депортация иммигрантов, усиление или дислокация войск на границе), тем самым сводя добрососедство на нет и, возможно, разжигая геополитическую конфронтацию.

Причиной наплыва иммигрантов из Мексики (особенно незаконных) служит резкий контраст между политико-экономической обстановкой в Мексике и Соединенных Штатах. Со временем поток мигрантов достиг огромных масштабов: в 2009 году в Америке их проживало 11,5 миллиона[114]. Приблизительное количество нелегальных иммигрантов из Мексики, проживающих в США, – около 6,6 миллиона человек[115]. И наконец, общее число этнических мексиканцев в Америке сейчас достигает порядка 31 миллиона (10 % населения Штатов), и большинство из них сохраняют тесные связи со своими мексиканскими родными. По понятным причинам граждан Мексики и мексиканское правительство тоже волнуют условия проживания иммигрантов в Соединенных Штатах. Так, например, строгий иммиграционный закон 2010 года, направленный на ужесточение наказаний и правил депортации нелегальных иммигрантов, вызвал бурю негодования в Мексике. И хотя президент Обама отменил этот закон, Америка в глазах мексиканцев успела резко потерять в привлекательности. Согласно обзору Исследовательского центра Пью за 2010 год, после вступления в силу аризонского закона лишь 44 % опрошенных мексиканцев относятся к Соединенным Штатам положительно – по сравнению с прежними 62 %.

Ужесточение мер и отношения Штатов к мексиканским иммигрантам усилит неприязнь со стороны Мексики и пагубно отразится на американо-мексиканском партнерстве. После 11 сентября вопрос охраны границ стал для внутренней безопасности одним из первоочередных – призрак исламского террориста, проникающего через мексиканскую границу, усилил народные страхи, что привело к требованиям закрыть границу наглухо. Решение Штатов в буквальном смысле отгородиться от Мексики пограничной стеной уже всколыхнуло антиамериканские настроения, вызвав неприятные ассоциации со «стеной безопасности», возведенной Израилем на Западном берегу, и Берлинской стеной. У слабеющей Америки проницаемость мексиканской границы и соответствующий поток иммигрантов будут вызывать еще большие опасения, приводя к принятию еще более жестких мер, – и так далее по нарастающей.

Растущий антагонизм может повлиять и на сотрудничество в борьбе с наркоторговлей, которая уже вызывает активное беспокойство обеих стран. Поскольку Штатам удалось справиться с колумбийской наркоторговлей, Мексика постепенно занимает нишу Колумбии в этом незаконном бизнесе – 90 % направляющегося в Соединенные Штаты кокаина теперь проходит через Мексику. В результате в Мексике усиливается криминогенная обстановка (вспомним, например, Хуарес) и волна насилия перехлестывает через границу. И хотя Штаты и Мексика назначили борьбу с трансграничной наркоторговлей приоритетным направлением политики, проблема еще далеко не решена. Насилие набирает обороты, коррупция не ослабевает. С 2006 года преступления, связанные с наркотиками, унесли жизни 5000 мексиканцев; в 2009 году 535 сотрудников мексиканской полиции погибли при исполнении[116]. В общем и целом все эти факторы оказывают непосильное давление на местные и государственные власти Мексики и на правоохранительные органы Штатов.

Если США ослабнут, сложность победы над наркотической пандемией будет расти в геометрической прогрессии, поскольку финансовые и военные ресурсы сократятся, а политика станет более односторонней. Если из-за роста антиамериканских настроений в Мексике, вызванного экономическим протекционизмом Америки и ужесточением иммигрантской политики, тесное партнерство между Севером и Югом прекратится, последующая потеря мексиканским правительством настроя на полное сотрудничество с США ослабит эффективность любых мер Америки по борьбе с наркоторговлей. Кроме того, без поддержки Штатов мексиканское правительство не справится с наркокартелями, и тогда начнутся пагубные для американской безопасности попытки заставить мексиканские власти пойти на поводу у наркобаронов. Коррупция в Мексике догонит и перегонит тот уровень, который наблюдался в стране до перехода власти от Институционно-революционной партии (ИРП) к открытой многопартийной демократии в 2000 году. Возвращение к подобному состоянию только усилит антимексиканские настроения в Штатах.

Ослабление партнерства между Америкой и Мексикой может повлечь за собой региональные и даже международные перестановки. Отход Мексики от демократических ценностей, ослабление экономической мощи и политической стабильности вкупе с опасностью разрастания наркокартелей ухудшит перспективы Мексики стать региональным лидером с проактивной и положительной программой. В этом, возможно, и будет заключаться последний аспект пагубного влияния упадка Америки: ослабленная, менее стабильная, экономически менее жизнеспособная и проникнутая антиамериканскими настроениями Мексика, утратившая возможность конструктивно конкурировать с Бразилией за партнерское региональное лидерство или способствовать формированию стабильности в Центральной Америке.

В этом контексте также может усилиться роль Китая в постамериканской региональной политике Западного полушария. В рамках своего медленного движения к усилению глобального влияния КНР начала крупномасштабные инвестиции в страны Африки и Латинской Америки. Например, Бразилия и Китай давно пытаются наладить стратегическое партнерство в области энергетики и технологий. Это не значит, что Китай попытается захватить власть в этом регионе, однако он определенно выиграет от ослабления регионального господства Америки, помогая более открыто настроенным против Америки странам в экономическом развитии.

В более долгосрочной перспективе потенциальное ухудшение отношений между слабеющей Америкой и раздираемой внутренними проблемами Мексикой может привести к особенно опасному явлению: проникнутая национализмом и распаляемая приграничными столкновениями Мексика захочет, восстанавливая историческую справедливость, вернуть исконные территории. Политико-экономическая действительность заставила мексиканцев загнать поглубже историческую память об отнятых Штатами землях, чтобы не портить выгодные отношения с самым сильным государством Западного полушария и (впоследствии) единственной в мире супердержавой. Однако в той действительности, где Мексика перестанет рассчитывать на ослабевшие Соединенные Штаты, столкновения на почве трансграничной наркоторговли могут легко перерасти в вооруженный конфликт. Несложно представить партизанские рейды через границу под лозунгом возвращения исконных мексиканских территорий – примеры подобного перерастания бандитизма в патриотическую борьбу истории известны. Дополнительным (и очень удобным) предлогом может стать представление об антииммигрантских настроениях в Штатах как о дискриминации, требующей ответных мер. Отсюда недалеко до следующего довода: большая плотность мексиканского населения на бывших мексиканских территориях заставляет задуматься о территориальном самоопределении.

Сейчас подобные рассуждения выглядят фантастикой, не имеющей отношения к реальности, однако нужно учитывать, что геополитическая картина в случае заката американского могущества резко изменится и затронет в том числе когда-то натянутые, но в последнее время вполне дружеские отношения между Америкой и Мексикой. В этом случае Америка утратит один из своих главных козырей, обозначенных в главе второй, – геополитически безопасное расположение, не отягощенное конфликтами с соседями.

4. Отчужденное всеобщее достояние

Всеобщее достояние (области планеты, принадлежащие в равной степени всему миру) можно разделить на две основные группы – стратегическое и экологическое. Стратегическое достояние включает морское и воздушное пространство, космос и киберпространство, а также ядерную сферу, поскольку она связана с контролем над распространением ядерного оружия. В экологическую подгруппу входят геополитические последствия управления водными ресурсами, Арктика, глобальные климатические изменения. В этих областях Америка благодаря своей почти всемирной гегемонии в последнее время пользовалась возможностью формировать так называемый новый мировой порядок. Однако, если реформирование и охрана всеобщего достояния не обходились без участия и зачастую лидерской инициативы Америки, Штаты не всегда выступали в авангарде прогресса. Америка, как любая великая держава, пыталась в первую очередь создать выгодные для собственного развития условия – хотя в XX веке ею порой двигали более идеалистические порывы, чем предыдущими известными истории государствами-гегемонами. Нынешние кандидаты в мировые лидеры – Китай, Индия, Бразилия и Россия – играют все большую роль в этих глобальных управленческих процессах. Одного американо-европейского или американо-российского консенсуса недостаточно, чтобы диктовать условия обращения с всеобщим достоянием. На сцену – пусть медленно – выходят новые игроки, требуя расширить консенсус для охраны и реформирования всеобщего достояния. Тем не менее без участия и ведущей роли Америки решение новых и старых проблем по-прежнему невозможно.

Сильнее всего смена парадигмы глобальной власти отразится, вероятно, на стратегической категории, связанной как с постепенным ростом возможностей и активности таких кандидатов в мировые лидеры, как Китай и Индия, так и с потенциальным угасанием американского главенства. Морское и воздушное пространство, космос, киберпространство – во всех этих ключевых для национальных интересов любой страны областях преимущественно господствует Америка. Однако в ближайшие годы – по мере роста сил и государственных амбиций других крупных держав, а также общего рассредоточения глобальной власти – в них будет усиливаться конкуренция и прибавится участников.

Поскольку контроль над стратегическим общим достоянием основывается на материальном преимуществе, другие страны по мере наращивания военной мощи неизбежно захотят подвинуть Штаты на троне в надежде заменить их в качестве регионального «серого кардинала». Эта борьба за власть легко может привести к просчетам, снижению эффективности управления либо националистическому межгосударственному территориальному соперничеству за стратегическое общее достояние. Китай, например, считает прилегающие воды частью своей территории, поэтому большинство спорных островов приписывает себе. Сейчас он активно развивает свои военно-морские силы, намереваясь, лишив Америку доступа к Южно-Китайскому и Восточно-Китайскому морям, отстоять эти притязания и укрепить свою региональную позицию. Более того, в последнее время Китай стал выводить претензии по границам территориальных вод и принадлежности островов Сенкаку, Парасельских и Спратли на уровень международного обсуждения. Россия также решила сделать развитие военно-морских сил первоочередной военной задачей, существенно увеличив финансирование Тихоокеанского флота. Индия продолжает расширять военно-морские силы и средства в Индийском океане.

Ключ к будущей стабильности в области стратегического общего достояния – постепенное вырабатывание глобального консенсуса для равномерного распределения ответственности мирным путем, пока Америка еще не утратила влияния. Так, например, успешное функционирование глобализированной экономики невозможно без мирного урегулирования в морской области. Ответственное управление воздушным и морским пространством выгодно всем государствам, поскольку от этого зависит международная торговля. Таким образом, вполне возможно выстроить справедливую систему распределения ответственности, даже на фоне меняющегося баланса региональных сил.

Однако в ближайшее время, пока такая система только начинает складываться, одна страна может и переоценить свои силы по сравнению с соседями либо попытаться захватить преимущество в ущерб остальным. Все это может привести к серьезным конфликтам, тем более что страны пытаются отвоевать себе доступ к энергоресурсам, скрытым под спорными водами.

Ослабление Америки чревато опасными последствиями для этого стратегического достояния, поскольку в настоящее время мир де-факто надеется на способность Штатов урегулировать и предотвращать морские разногласия. И хотя маловероятно, что упадок Америки подорвет ее военно-морскую мощь (поскольку она имеет решающее значение для ключевых государственных интересов), слабеющие Штаты, вероятно, не смогут или не захотят пресекать эскалацию морских конфликтов в зонах особенной напряженности – Индийском и Тихом океанах.

Похожая картина наблюдается в освоении космического пространства, где пока почти безраздельно правят Соединенные Штаты: международная активность в этой области повышается благодаря растущим возможностям других кандидатов в мировые лидеры. Две наиболее острые проблемы в космической сфере – засорение околоземного пространства космическим мусором и разработка космического оружия – усугубляются всплеском международной космической активности. Успешный запуск антиспутниковой ракеты, который совершил Китай в 2007 году, нанеся удар по собственному спутнику, беспрецедентно увеличил число опасных обломков на низкой околоземной орбите и опасения относительно предполагаемой милитаризации Китаем космического пространства.

Пока США обладают наиболее развитой в мире системой слежения за орбитальными объектами, а значит, и способностью защитить некоторые из своих активов, необходимо привести правила, регулирующие космические исследования, в соответствие с реалиями, сложившимися после «холодной войны», обеспечивая безопасность космической обстановки и запрещая подобное совершенному Китаем в 2007 году. Однако, если из-за своего упадка Америка будет вынуждена сократить свои космические разработки или, что гораздо вероятнее, позволит – на фоне ослабления – другим кандидатам в лидеры, вроде Китая или Индии, считать космос подходящим полигоном для тестирования своей техники, демонстрации своей растущей мощи и разжигания нового стратегического соперничества, «последний рубеж» может стать достаточно опасным.

Интернет сегодня тоже чем-то напоминает космос – бескрайнее пространство для торговли, общения, исследований и демонстрации силы. И военным, и коммерческим, и государственным структурам в равной степени необходимо свободное и надежное киберпространство для успешного выполнения своих функций. Однако одновременно обеспечивать свободу Интернета и гарантировать информационную безопасность – нелегкая задача, особенно с учетом децентрализации и быстрого развития интернет-пространства. Как и в Мировом океане, обеспечение справедливого регулирования и свободы на этих просторах во многом зависит от Америки, поскольку в настоящее время Штаты контролируют (посредством базирующегося в Калифорнии частного некоммерческого образования под названием ICANN – Корпорации по распределению номеров и имен в Интернете) большую часть доступа к киберпространству. Недовольство этой гегемонией, отягощенное подозрениями в кибершпионаже и серьезной угрозой кибервойн, усложняет и без того сложную задачу управления этим стратегическим достоянием.

Обеспечивая свободу Интернета, эта система тем не менее не запрещает отдельным государствам, например Китаю или Ирану, ограничивать своим гражданам доступ в Интернет, хотя Соединенные Штаты уже поставили себе первоочередную задачу публично выступить против подобных ограничений. Таким образом, не исключено, что ослабление Америки развяжет руки кандидатам в мировые лидеры, особенно не жалующим демократию и политические права личности, и они попытаются изменить рабочие параметры Интернета, для того чтобы удобнее было ограничивать его потенциал за пределами своих государственных границ.

И наконец, для стабильности международной системы необходимо держать под контролем всемирное распространение ядерного оружия. Уже несколько лет Соединенные Штаты наиболее активно выступают за минимизацию его распространения, ставя своей конечной целью сведение ядерного оружия в мире к нулю. Кроме того, Штаты берут под свой ядерный зонт определенные неядерные государства, опасающиеся своих ядерных соседей, и тем самым гарантируют их безопасность. Поскольку Штаты являются крупнейшей и самой развитой ядерной державой и поскольку их глобальный статус зависит от стабильности, обеспечиваемой их ядерным зонтом, ответственность за лидерство в области нераспространения ядерного оружия целиком лежит на их плечах. В этой сфере, как ни в какой другой, мир по-прежнему полагается на Штаты как на лидера.

Сегодняшнее стремление Ирана вступить в ядерный клуб в сочетании с возможным завтрашним упадком Америки подчеркивает, насколько опасно продолжать распространение ядерного оружия в XXI веке. Среди возможных последствий спад режима нераспространения, рост распространения среди стран – кандидатов в мировые лидеры, расширение российского, китайского и индийского ядерных зонтов, ускорение региональной гонки вооружений и большая возможность для террористических организаций похитить ядерное вещество. Упадок Америки глубочайшим образом затронет ядерную сферу, подорвав веру в надежность американского ядерного зонта. На ядерное прикрытие со стороны Штатов рассчитывают, среди прочих, такие страны, как Южная Корея, Тайвань, Япония, Турция и даже Израиль. Если они увидят, как Америка постепенно отступает из определенных регионов, вынужденная в силу обстоятельств отозвать свои гарантии, или даже перестанут доверять существующим гарантиям Штатов в силу финансовых, политических, военных и дипломатических последствий ослабления Америки, им придется искать другую защиту. И источников этой другой защиты может быть только два: собственное ядерное оружие либо прикрытие другой державы – скорее всего России, Китая или Индии.

Не исключено, что страны, напуганные амбициями существующих ядерных держав, появлением новых обладателей ядерного оружия и утратой веры в надежность американской мощи, начнут разрабатывать собственный ядерный потенциал. «Тайные» ядерные державы, такие как Германия и Япония, смогут присоединиться к ядерному клубу достаточно легко и быстро, учитывая имеющуюся у них развитую гражданскую ядерную индустрию, финансовое благополучие и технологический потенциал. Наличие ядерного вооружения у Северной Кореи и возможное превращение Ирана в ядерную державу могут побудить союзников Америки в Персидском заливе и Восточной Азии к разработке собственных средств ядерного устрашения. Учитывая все более агрессивное и менее предсказуемое поведение Северной Кореи, провал шестисторонних переговоров и массовое недоверие к мегаломаниакальному лидерству Ирана, гарантий безопасности, обеспечиваемых съеживающимся ядерным зонтом Америки, может оказаться недостаточно, чтобы предотвратить региональную ядерную гонку среди более мелких стран.

И наконец, несмотря на то что Китай и Индия в настоящее время придерживаются ответственной позиции минимума средств ядерного устрашения и «ненанесения удара первыми», расплывчатые перспективы увеличения ядерного оружия в мире могут вынудить оба государства пересмотреть свой ядерный статус в сторону укрепления. Обе страны, равно как и Россия, могут склоняться к тому, чтобы принять под свою ядерную защиту соответствующие для каждой государства-сателлиты. Кроме того, что это может послужить сигналом к началу новой ядерной гонки между тремя нацелившимися на мировое лидерство странами, соперничество в сфере ядерного сдерживания способно спровоцировать раскол Евразии на новые антагонистические сферы влияния.

Таким образом, ослабление Соединенных Штатов повлечет за собой кардинальные перемены в ядерной сфере, наиболее вероятные из которых – рост распространения ядерного оружия среди незащищенных американских союзников и (или) гонка вооружений среди выходящих в авангард азиатских держав. В результате цепной реакции распространение отразится и на прозрачности управления ядерной сферой, увеличивая вероятность межгосударственного соперничества, просчетов и в конечном итоге, вполне вероятно, международной ядерной угрозы.

Вдобавок к вышеперечисленному в текущем столетии миру предстоит столкнуться с рядом новых геополитических проблем, вызванных кардинальными переменами в окружающей среде. Управление меняющимся экологическим достоянием (сюда входит и сокращение объемов пресной воды, и освобождение арктических вод от льда, и глобальное потепление) потребует всемирного консенсуса и взаимных уступок. Одного американского лидерства и так недостаточно, чтобы обеспечить сотрудничество по всем этим вопросам, а в случае упадка Штатов вероятность соглашения в области экологии и управления ресурсами снизится еще больше. Когда Штаты снимут с себя полномочия мирового регулировщика, у догоняющих держав возрастут возможности разработки экологического достояния для собственных экономических нужд, что, в свою очередь, увеличит возможность конфликта по поводу ресурсов, особенно в Азии.

Последнее весьма вероятно прежде всего по отношению к сокращающимся водным ресурсам во многих странах. Согласно АМР США, к 2025 году свыше 2,8 миллиарда людей будут жить в регионах с недостатком либо дефицитом водных ресурсов, а общемировые потребности в воде будут удваиваться каждые 20 лет[117]. И хотя потенциальная нехватка воды грозит большей части Южного полушария, межгосударственные конфликты – как геополитические последствия нехватки воды по обеим сторонам границы – наиболее вероятны в Центральной и Южной Азии, на Ближнем Востоке и в Северо-Восточной Африке, то есть в регионах с повсеместным дефицитом водных ресурсов и взрывной политической обстановкой. Политическая нестабильность создает в сочетании со скудностью ресурсов опасную геополитическую комбинацию.

Угроза водных конфликтов может обостриться, если экономический рост и растущая потребность в воде у таких претендующих на мировое лидерство стран, как Турция и Индия, столкнутся с нестабильностью и нехваткой ресурсов у таких стран-соперниц, как Ирак и Пакистан. Нехватка воды станет испытанием и для внутренней стабильности Китая, где рост как населения, так и промышленного комплекса повышает потребность в воде и уменьшает ее запасы. В Южной Азии непрекращающиеся политические трения между Индией и Пакистаном в сочетании с перенаселенностью и назревающим в Пакистане внутренним кризисом могут поставить под удар Договор по водам Инда, тем более что верховья бассейна реки находятся на спорной территории Джамму и Кашмира, где политическая и военная нестабильность со временем только усиливается. Нет нужды упоминать и о давних разногласиях между Индией и Китаем относительно статуса Северо-Восточной Индии, по которой протекает жизненно важная для обеих стран Брахмапутра. После заката американской гегемонии и усиления регионального соперничества споры из-за таких природных ресурсов, как вода, имеют все шансы перерасти в полномасштабные конфликты.

Постепенное таяние арктических льдов тоже может изменить картину международного соперничества в области важнейших ресурсов. Как только Арктика начнет приоткрываться для освоения, пятерка приарктических государств (США, Канада, Россия, Дания и Норвегия) наверняка поспешит застолбить в ней свою долю нефтегазовых и рудных богатств. Этот захват может спровоцировать серьезный перекос в геополитическом ландшафте, особенно в сторону России. Как отмечает Владимир Радюхин в статье, озаглавленной «Стратегическая ценность Арктики для России» (The Arctic’s Strategic Value for Russia), Россия больше всех выигрывает от доступа к Арктике, учитывая попытки четырех других приарктических стран, входящих в НАТО, ограничить ее владения на Крайнем Севере. Расклад этой новой великой партии будет во многом зависеть от того, кто сделает первый наиболее легитимный ход, поскольку насчет Арктики соглашений существует крайне мало. Первый российский супертанкер прошел из Европы в Азию по Северному морю летом 2010 года[118].

России принадлежит в Арктике огромная территория и большой запас природных богатств. Ее доля внутри Северного Полярного круга составляет 3,1 миллиона км^2 (что сопоставимо с площадью Индии), на Арктику приходится 91 % добычи российского природного газа, 80 % разведанных газовых месторождений, 90 % шельфовых углеводородных запасов и большие залежи металлов[119]. Кроме того, Россия пытается расширить эти территории, доказывая, что ее континентальный шельф простирается дальше в глубь Арктики, тем самым давая ей право увеличить свою эксклюзивную экономическую зону на 150 миль и присоединить еще 1,2 миллиона км^2 богатой ресурсами территории. Первая заявка на приращение была отклонена Комиссией ООН по границам континентального шельфа, однако в 2013 году планируется подать вторую. Россия в самом деле считает Арктику продолжением своей северной границы и, как заявил президент Медведев на заседании Совета Безопасности в 2008 году, к 2020 году Арктика должна стать «основной стратегической ресурсной базой» России[120].

Несмотря на недавние примирительные европейско-российские саммиты, посвященные архитектуре европейской безопасности, во взаимоотношениях Запада с Россией сохраняется немало неопределенности и недоверия. Соединенные Штаты, сами всегда активно претендовавшие на Арктику, продолжают патрулировать ее территорию с момента окончания «холодной войны». Патрулирование было усилено под конец второго срока пребывания у власти президента Буша, издавшего директиву по национальной безопасности, где оговаривается, что Америка должна «сохранить глобальную мобильность военных и гражданских морских и воздушных судов США в арктическом регионе». Ослабление Америки может побудить Россию с возросшим напором добиваться контроля над Арктикой и давить на Европу с помощью энергетической политики – хотя здесь многое зависит от того, какой политический курс возьмет Россия после президентских выборов 2012 года. Все пять приарктических государств несомненно выиграют от мирного совместного соглашения по Арктике (подобного российско-норвежскому договору 2010 года по Баренцеву морю), способствующего геополитической стабильности. Тем не менее политическая картина, при условии что контроль над энергоресурсами останется единственным величайшим приоритетом России, может стремительно измениться.

Глобальные изменения климата – последняя составляющая экологического достояния, которая имеет при этом величайшее потенциальное геополитическое значение. Ученые и политики в равной степени предрекают катастрофические для планеты и человечества последствия в случае повышения средней температуры более чем на два градуса к концу нынешнего столетия. Может начаться стремительное вымирание многих видов растений и животных, погибнут огромные экосистемы, человеческая миграция приобретет неуправляемые масштабы, и глобальное экономическое развитие может кардинально сменить направление. Географические изменения, вынужденная миграция и глобальное сокращение экономики в довершение к нерешенным проблемам региональной безопасности могут придать геополитической действительности неуправляемо сложный и конфликтный характер, особенно в густонаселенных и политически нестабильных районах Азии – в частности, на северо-востоке и юге. Кроме того, любые легитимные меры по замедлению глобальных климатических изменений потребуют беспрецедентного самопожертвования и международного сотрудничества. Соединенные Штаты считают изменение климата серьезной проблемой, однако отсутствие долгосрочной стратегии и политических обязательств, выразившееся в отказе ратифицировать Киотский протокол 1997 года, и неоднократно отвергавшиеся в конгрессе правовые акты по климатическим изменениям препятствуют участию остальных стран в общемировом соглашении.

Соединенные Штаты занимают второе место в мире после Китая по выбросам углекислого газа в атмосферу – на них приходится 20 % общемирового объема. Им принадлежит первое место по выбросу углекислого газа и по потреблению энергии на человека. Поэтому инициатива Штатов необходима не только для того, чтобы склонить к сотрудничеству другие страны, но и для того, чтобы существенно замедлить изменения климата. Другие, включая Евросоюз и Бразилию, пытаются проводить собственные реформы по сокращению выбросов углекислого газа и энергопотребления, одновременно ища пути перехода на возобновляемые энергоресурсы. Даже Китай задался целью сократить выбросы CO_2, о чем постоянно напоминает Соединенным Штатам. Однако ни одно из этих государств в данный момент не способно возглавить глобальную инициативу. На Копенгагенском саммите 2009 года президент Обама обязался провести в Соединенных Штатах реформу по выбросам CO_2 и энергопотреблению, однако все большая поляризация внутриполитической обстановки и проблемы восстановления экономики вряд ли будут способствовать скорому продвижению в затратных энергетических вопросах.

Без Китая в поиске решения проблемы климатических изменений тоже не обойтись, поскольку на его долю приходится 21 % общемировых выбросов углекислого газа и процент этот будет только расти по мере освоения Китаем своих западных земель и повышения уровня жизни его граждан. Однако Китай отказывается брать на себя ведущую роль в борьбе с климатическими изменениями, как отказывался в морской, космической и киберпространственной сферах. Прикрываясь своим статусом развивающейся страны, Китай упорно уклоняется от обязанностей, возлагаемых на государство глобальным лидерством. Твердая позиция, продемонстрированная Китаем на Копенгагенском саммите 2009 года, свидетельствует о недооценке того, чем грозит ослабление Америки: ни одна другая страна не обладает ни возможностями, ни желанием взять на себя глобальное руководство в сфере экологического достояния.

Только сильные Соединенные Штаты могут возглавить борьбу с изменениями климата, учитывая зависимость экономического роста России от углеводородных источников энергии, относительно невысокий уровень выбросов CO_2 в Индии и нежелание Китая в данный момент брать на себя глобальную ответственность. Охрана общемирового достояния и добросовестный подход к управлению его составляющими – морями, космосом, киберпространством, ядерной сферой, водообеспечением, Арктикой и окружающей средой в целом – категорически необходимы для долговременного роста мировой экономики и сохранения базовой геополитической стабильности. Однако почти в каждом аспекте потенциальное отсутствие конструктивного и авторитетного руководства со стороны Штатов трагическим образом отразится на «общности» общемирового достояния.

Тот довод, что упадок Америки приведет к глобальной нестабильности, поставит под угрозу наиболее уязвимые государства, нарушит добрососедские отношения в Северной Америке, усложнит совместное управление общечеловеческим достоянием, не является основополагающим для глобального лидерства Штатов. На самом деле усложненность стратегической мировой обстановки XXI века (продиктованная ростом политической активности мирового населения и рассредоточением мировой власти) делает это лидерство недостижимым. Однако в этих усложняющихся геополитических условиях Америке жизненно необходимо выработать новое своевременное стратегическое видение, чтобы не дать миру погрузиться в пучину смуты.

Часть IV

После 2025 года. Новое геополитическое равновесие

Глобальный статус Америки в последующие десятилетия будет зависеть от успешного и целенаправленного преодоления крена в сторону социоэкономического упадка и формирования нового, стабильного баланса геополитических сил на пока еще самом важном континенте мира, то есть в Евразии.

Таким образом, ключ к будущему Америки – в руках американского народа. Америка может существенно улучшить свою внутреннюю обстановку и переосмыслить свою ведущую международную роль в соответствии с объективными и субъективными условиями XXI века. Для этого ей необходимо с помощью общегосударственных мер повысить понимание народом меняющегося в потенциально опасную сторону положения Америки в мире. Имеющиеся у Америки козыри, как отмечалось выше, пока еще позволяют осторожно надеяться, что обновление поможет опровергнуть пессимистичные прогнозы о неотвратимом упадке и утрате Америкой своего мирового значения, однако с неведением народа относительно растущей уязвимости внутреннего и внешнего статуса своей страны необходимо бороться целенаправленно и радикально, от верхов к низам.

Демократия одновременно выступает и одним из главных козырей Америки, и одним из ключевых источников ее текущих затруднений. По замыслу отцов-основателей конституционная система Штатов предполагает поэтапное принятие решений. Поэтому по-настоящему общегосударственные вопросы требуют беспрецедентно высокого консенсуса, достижению которого способствуют либо драматические и пробуждающие социальную сознательность обстоятельства (например, крупный финансовый кризис или неотвратимая внешняя угроза), либо целенаправленное воздействие со стороны руководства страны. И поскольку в Америке только президент способен донести свой голос до всего народа, именно президент и должен стать инициатором обновления.

За время предвыборной гонки и президентства Барак Обама произнес несколько проникновенных речей. Он обращался напрямую к европейцам, жителям Ближнего Востока, мусульманам и азиатам, упоминая о том, как неизбежно изменится отношение Америки к их проблемам. В частности, его пражское и каирское выступления вселяли миру надежду относительно перспектив американской внешней политики. Международные опросы общественного мнения показали почти мгновенный рост Америки в глазах мировой общественности благодаря образу и речам президента Обамы. Однако американский народ пока не услышал от него прямого обращения, посвященного меняющейся роли Америки в мире и тем последствиям и требованиям, которые влекут за собой перемены.

Трагедия 11 сентября 2001 года кардинально изменила собственные представления Америки о своей глобальной задаче. Играя на массовом незнании народом мировой истории и географии, средства массовой информации в погоне за прибылью нагнетали панику, воспользовавшись которой демагоги из правительства Буша повели страну в восьмилетний крестовый поход. «Война с террором» стала синонимом внешней политики, и Штаты почти не заботились о том, чтобы выстроить стратегию, учитывающую долгосрочные интересы страны в складывающейся геополитической картине. Вследствие этого Америка оказалась не готова к вставшим перед ней проблемам XXI века.

Америка и ее руководство должны заново оценить стратегическую обстановку, чтобы начать внутреннее и внешнее обновление страны, нацеленное на возрождение ее глобальной роли. В данной главе обозначаются требования, предъявляемые складывающейся геополитической средой, и излагается в общих чертах направление своевременных действий для внешней политики США.

1. Геополитическая нестабильность Евразии

Как непосредственная внешнеполитическая угроза глобальному положению Америки, так и угроза глобальной геополитической стабильности в более отдаленном будущем исходят от евразийского континента. Источником непосредственной угрозы служит регион, расположенный между Суэцким каналом, китайской провинцией Синьцзян, постсоветской кавказской границей России и новыми центральноазиатскими государствами. Угроза глобальной стабильности в долгосрочной перспективе проистекает из незавершенного и поэтому непредсказуемого смещения центра глобальных сил с Запада на Восток (или из Европы в Азию, а возможно, и из Америки в Китай).

Америка оказалась сильнее любого другого государства вовлечена в ряд конфликтов с Евразией. Достаточно сказать, что региональные силы, попадающие под непосредственное воздействие происходящего на этой взрывоопасной территории – в частности, Индия, Россия и Китай, – предпочли устраниться от прямого участия в натужных (а зачастую и неадекватных) попытках Америки помешать региону увязнуть в назревающих этнических и религиозных конфликтах.

В конечном итоге любое конструктивное разрешение афганского вопроса требует внутриполитического соглашения между правительством в Кабуле и соперничающими группировками в рамках внешней региональной структуры, где главные соседи Афганистана будут прежде всего сами способствовать формированию стабильности в стране. Как утверждалось выше, продолжительное военное присутствие преимущественно американских войск в Афганистане не поможет справиться с афганской трагедией, вызванной еще советским вторжением, и вряд ли обеспечит стабильность в регионе. Точно так же региональные проблемы, связанные с Ираном, не помогут решить ни американские, ни израильские удары по строящимся в Иране ядерным объектам. Подобные действия только подольют масла воинственного фундаментализма в огонь национальных чувств иранцев, разжигая продолжительный конфликт с разрушительными последствиями для нескольких пока еще прозападных режимов на Ближнем Востоке. Поэтому в перспективе Иран также нужно включать в процесс регионального урегулирования.

Как бы то ни было, Штатам пока еще по силам сдерживать ядерный Иран. В прошлом Америке удавалось успешно предотвратить применение ядерного вооружения Советским Союзом и Китаем (несмотря на вспышки крайней воинственности обеих стран) и в конце концов создать благоприятные условия для американо-российских и американо-китайских взаимоотношений. Кроме того, Америка может отгородиться ядерным щитом от всего Ближнего Востока, в случае если появление у Ирана ядерного оружия станет очевидным. Поэтому если Иран не урегулирует взаимоотношения с мировым сообществом, предоставив весомые доказательства, что его ядерная программа не содержит тайного направления по разработке ядерного оружия, Штатам придется публично заявить, что любая попытка Ирана воздействовать угрозами или силой на своих ближневосточных соседей будет расцениваться как выступление против самих Штатов.

В этой связи, если станет ясно, что Иран действительно приближается к вступлению в ядерный клуб, Америке стоит поискать поддержки и у других ядерных держав, чтобы с помощью совместной резолюции ООН разоружить Иран – в случае необходимости принудительно. Однако, подчеркиваем, подобная инициатива должна быть совместной, с участием России и Китая в том числе. Америка может и сама обеспечить ядерное прикрытие для этого региона, однако она не должна ввязываться в односторонние (либо совместные лишь с Израилем) военные действия против Ирана, поскольку тогда она увязнет в более масштабном, но снова единоличном и губительном для нее самой конфликте.

Не меньшую роль в урегулировании афганского и иранского вопроса играет участие Америки в конструктивном разрешении палестино-израильского конфликта. Этот конфликт отравляет атмосферу Ближнего Востока, провоцирует мусульманский экстремизм и напрямую подрывает государственные интересы Америки. Урегулирование вопроса послужит гигантским шагом к налаживанию стабильности на Ближнем Востоке. В случае неудачи пострадают американские интересы в этом регионе, а судьба Израиля во враждебном окружении станет непредсказуемой.

Три этих взаимосвязанных вопроса остаются – в силу мгновенности своего потенциального воздействия – наиболее животрепещущими пунктами геополитической повестки дня для Америки. Однако далеко идущие изменения в расстановке мировых сил требуют от Америки (оставим пока в стороне существующий кризис) вырабатывать долгосрочное стратегическое видение более стабильной и основанной на сотрудничестве геополитики в Евразии. На этом этапе только Америка способна обеспечить требуемое трансконтинентальное равновесие, без которого зреющие на этом огромном и уже политически активизирующемся пространстве конфликты могут разгореться не на шутку. Европа, к сожалению, не видит дальше своего носа, Россия оглядывается в прошлое, Китай смотрит в собственное будущее, а Индия, с завистью, – на Китай.

Подобная долгосрочная геостратегическая инициатива должна быть направлена на Евразию в целом. Благодаря сочетанию конкурентоспособных геополитических мотиваций, политической мощи и экономического динамизма этот огромный континент попадает в самую гущу мировых событий[121]. У Америки (после того как в 1991 году она осталась единственной в мире супердержавой) имелась уникальная возможность сыграть активную роль в развитии международной архитектуры Евразии с целью заполнить вакуум, образовавшийся после исчезновения господствовавшего на континенте китайско-советского блока. Эту возможность Америка упустила, поэтому теперь ту же задачу придется выполнять в гораздо более сложных для Штатов условиях.

Евразия уже два десятилетия, прошедших после окончания «холодной войны», находится в дрейфе. Европа стала более политически разобщенной, Турция и Россия остаются где-то на периферии западного сообщества. На Востоке набирает экономическую, политическую и военную силу Китай, создавая напряженность в регионе, и без того одолеваемом историческими противоречиями. Чтобы обеспечить стабильность на всем континенте, Америка должна учесть в своей политической линии все эти проблемные аспекты, назревшие в обеих частях Евразии.

На Западе Евросоюз не сумел воспользоваться периодом «цельной и свободной Европы», чтобы по-настоящему сплотить ее и гарантированно обеспечить ее свободу. Валютный союз не заменит настоящего политического объединения – не говоря уже о том, что валютный союз, основанный на неравных государственных ресурсах и обязательствах, не способен сплотить народы в транснациональном единстве. Обострившиеся после 2007 года (особенно в южных частях) экономические проблемы делают образ Европы как военно-политического авторитета еще более призрачным. Из центральной фигуры прежнего Запада Европа превратилась в придаток нового Запада, где определяющая роль принадлежит Америке.

Однако единство этого нового Запада с Америкой во главе тоже нельзя принимать как данность. Кроме того, что участники Евросоюза не идентифицируют себя с этим транснациональным образованием (не говоря уже об общей глобальной роли), они рискуют пасть жертвами растущих геостратегических расколов. Великобритания цепляется за свою особую связь с Соединенными Штатами и за особый статус в Евросоюзе. Франция, завидуя Германии, выдвигающейся в лидеры Евросоюза, неустанно пытается отвоевать место наверху и для себя, примазываясь то к Америке, то к России, то к Германии, не говоря уже о руководстве аморфным Средиземноморским союзом. Германия примеряет на себя бисмаркианскую концепцию особых отношений с Россией, что неизбежно вызывает опасения у некоторых стран Центральной Европы, заставляя укреплять оборонные связи со Штатами.

При этом все европейские страны избегают сколько-нибудь серьезной инициативы в обеспечении собственной коллективной безопасности (или даже на базе НАТО). Как стремительно стареющее население, так и молодежь больше озабочены безопасностью социальной, чем государственной. Поэтому Европа все активнее перекладывает ответственность за свою безопасность на плечи Штатов, в надежде, что те по-прежнему задаются целью сохранить ее в границах «цельной и свободной». Однако эти границы легко может перемахнуть складывающийся российско-германский союз, в который Германию неодолимо влекут заманчивые для ее деловой элиты (а также итальянской и некоторых других) коммерческие перспективы модернизирующейся России. Таким образом, Евросоюз рискует получить углубление геостратегического раскола, поскольку некоторые ключевые участники могут не устоять перед выгодами привилегированного делового и политического партнерства с Россией.

Вышеизложенное – повод одновременно для сожаления и беспокойства, так как европейская инициатива несет в себе огромный и уже доказанный потенциал для социально-демократического преобразования восточной части Европы. Расширение Евросоюза на Центральную Европу (которую во времена «холодной войны» обычно называли Восточной) уже побудило страны к далеко идущим институциональным и инфраструктурным реформам. Самым наглядным примером, привлекающим внимание соседних Украины и Беларуси, служит Польша. Со временем пример Европы может оказать существенное преобразующее влияние на Россию и Турцию, особенно если Европа усилит геополитическую активность и вместе с Америкой задастся совместной целью приобщить обе страны к расширенному и более энергичному западному сообществу.

Однако для этого потребуется дальновидность и долгосрочная стратегия. Но у сегодняшней Европы (равно как и у Америки) отсутствует и то, и другое. Ирония в том, что даже географически удаленная Корея в своей центральной газете осенью 2010 года проницательно обвинила Европу в стратегическом эгоизме, заявляя без обиняков: «Было бы, конечно, неправильно предполагать, что Европа вдруг превратилась в политическое болото. Однако европейцам в самом деле стоит оглянуться на себя и представить, что с ними будет через сорок лет при сохранении существующих тенденций. Европе необходимо четко определить свои интересы – и свою ответственность. В нынешнем веке, когда многие обстоятельства будут против Европы, ей понадобится выработать целеустремленность, а также моральные нормы, которыми она будет руководствоваться в своих действиях и, надо надеяться, лидерстве»[122].

Таким образом, вопрос о том, «что будет с Европой через сорок лет», напрямую относится с геополитической точки зрения к будущему европейских взаимоотношений с ее географическим востоком, поэтому должен в равной степени заботить и Европу, и Америку. Где должна проходить восточная граница расширенной Европы, а значит, и Запада? Какую роль отвести Турции и России, если они действительно станут частью расширенного Запада? И наоборот, каковы последствия для Европы и Америки, если Турция и Россия останутся – отчасти из-за европейской предвзятости и американской пассивности – вне Европы, а значит, и вне Запада?

Незавершенное по сей день преобразование Турции с самого начала строилось по европейской модели, когда в 1921 году Ататюрк (Мустафа Кемаль), вождь движения младотурков, объявил о решении превратить турецкий этнический костяк – остатки распавшейся Османской империи – в современное светское государство европейского типа, впредь известное как Турция. Ближе к настоящему времени модернизация перешла в демократизацию – в значительной степени страной двигало желание стать признанной частью объединяющейся Европы. Подзадориваемая самой Европой еще с 1960-х, Турция в 1987 году подала заявку на вступление, что, в свою очередь, привело в 2005 году к решению ЕС начать официальные переговоры. И несмотря на сомнения некоторых стран-участниц – прежде всего Франции и Германии – относительно принятия Турции, геополитическая реальность такова, что турецкая демократия поистине западного образца, прочно закрепившаяся на Западе еще как-то, кроме участия в НАТО, может послужить для Европы щитом, оберегающим ее от беспокойного Ближнего Востока.

С Россией в краткосрочной перспективе дело обстоит сложнее, однако в более отдаленном будущем стремление к такому же положительному и далеко идущему стратегическому участию обретает историческую своевременность. Да, действительно, спустя двадцать лет после распада Советского Союза Россия все еще не определилась с самосознанием, ностальгирует по прошлому и одновременно переоценивает кое-какие свои возможности. Усилия по созданию «общего экономического пространства» (под эгидой Кремля) на территории бывшего Советского Союза вызывают объяснимое беспокойство у независимых теперь бывших советских республик. В ее правящей верхушке по-прежнему преобладает стремление разрушить трансатлантические связи и копится обида на центральноевропейские страны за желание тесной интеграции с Евросоюзом и за продиктованное самооборонными целями вступление в НАТО. В то же время Россия и сама обеспокоена тем, что у границ ее богатого полезными ископаемыми и малонаселенного Дальнего Востока набирает силу Китай.

Однако в то же время обретающий политическое влияние российский средний класс определенно перенимает западные привычки, а в интеллектуальных кругах высказывается все больше открытых пожеланий видеть Россию частью современного Запада. Основополагающим вопросом «о правильном соотношении модернизации и демократизации» начала все чаще задаваться в неофициальных дискуссиях верхушка страны, включая даже высшие политические круги в Кремле. Все большее число россиян приходит к осознанию, что в долгосрочные жизненные интересы страны входят фундаментальные перемены в отношениях России с Западом.

Одновременно в восточной половине Евразии растет неуверенность относительно геополитической стабильности Азии. Если не применять целенаправленное сдерживание, геополитическое соперничество во встрепенувшейся Азии может приобрести опасное сходство с конфликтами последних двух столетий на Западе. Амбиции Китая начинают вырисовываться более отчетливо, националистическая агрессивность постепенно проступает через кропотливо сотканную завесу официальной скромности, национальной умеренности и исторического терпения. Соперничество за региональное господство с Японией и Индией пока еще не выходит за рамки дипломатической и экономической сфер, но обладание действенной военной силой (и, возможно, готовность ею воспользоваться) становится весомым соображением в геополитических расчетах обеих сторон. Любое применение силы может обернуться особенно грозными последствиями в соперничестве между ядерными державами Китаем и Индией за располагающий собственным ядерным оружием Пакистан. В этом случае восходящий Восток может стать таким же очагом напряженности, как когда-то старый Запад.

Как отмечалось выше, юго-восточный регион пробудившегося Востока Евразии уже охвачен потенциально инфекционным кризисом. «Глобальные Балканы»[123], охватывающие Ближний Восток, Иран, Афганистан и Пакистан (где из всех крупных зарубежных держав на военное вмешательство пошли только США), грозят разрастись и на Центральную Азию, тогда как в некоторых районах населенного мусульманами российского Северного Кавказа обстановка уже накаляется. Каждое из новых центральноазиатских государств подвержено внутренней напряженности, все они нестабильны и все жаждут более прямых контактов с окружающим миром, одновременно пытаясь избежать как российского, так и китайского влияния. Таким образом, новой, политически пробудившейся Евразии как единому целому не хватает общего каркаса, и ее геополитическая стабильность вызывает сомнения.

Более ста лет назад один из основоположников геополитики, Хэлфорд Маккиндер, определив Евразию как самый важный «мировой остров», пришел к выводу: «кто правит мировым островом, тот командует миром». За всю мировую историю лишь трое создателей мощной военной машины сумели в разное время приблизиться к подобному «владычеству». Чингисхану благодаря выдающимся полководческим качествам почти удалось, однако его завоевательный поход на «мировой остров» закончился на границах Центральной Европы. Он не смог удержать в руках гигантскую территорию и население, и в скором времени тонкий монгольский налет на его «империи» был ассимилирован завоеванным населением.

Гитлер, завоевав Европу, приближался к владычеству над Евразией с противоположной стороны и мог бы преуспеть, если бы вторжение его армии в Россию с запада было подкреплено ударом японской армии с востока. После победы над Гитлером советские войска окопались в центре Европы к западу от Берлина, и Сталин, по сути, оказался в шаге от владычества, когда его трансъевразийский китайско-советский блок, появившийся в результате торжества коммунистов в Китае, попытался выдворить Америку из Кореи. Однако шансы на то, что «мировой остров» станет коммунистическим, быстро померкли, когда на западе появилось НАТО, а китайско-советский блок на востоке раскололся после смерти Сталина на враждебные группировки.

Становление неожиданно динамичной, но в то же время сложной в международном отношении, политически пробудившейся Азии рождает новую действительность, в которой ни одна держава больше не сможет, говоря словами Маккиндера, «править» Евразией, а значит, «командовать» миром. Задача Америки, упустившей целых двадцать лет, – действовать тоньше и в большем соответствии с новыми реалиями евразийской власти. Единоличное господство даже самого сильного государства уже невозможно, особенно учитывая появление новых региональных игроков. Поэтому Америке сейчас следует нацелиться на долгосрочную работу по обеспечению трансъевразийской стабильности в широком геополитическом смысле, основанной на выстраивающемся компромиссе между старыми силами Запада и новыми силами Востока.

В целом выполнение вышеозначенной задачи потребует от Штатов участия в формировании расширенного и более энергичного Запада и одновременной помощи в урегулировании назревающего соперничества на крепнущем и беспокойном Востоке. Для этой комплексной инициативы понадобится в течение следующих нескольких десятилетий связать с помощью таких институтов, как ЕС и НАТО, Россию и Турцию с Западом, который уже включает и ЕС, и США. Медленное, но верное продвижение в этом направлении даст стратегическую целеустремленность Европе, которая все больше рискует отойти в дестабилизирующую и разъединяющую геополитическую тень. В то же время стратегическое участие Америки в делах Азии должно повлечь за собой тщательно выверенное выстраивание взаимовыгодного сотрудничества с Китаем. Параллельно следует целенаправленно склонять к примирению Китай и союзницу Штатов Японию, а также развивать дружественные отношения с такими ключевыми странами, как Индия и Индонезия. В противном случае соперничество между азиатскими государствами либо страхи по поводу китайского господства могут лишить Азию как намечающейся мировой роли, так и региональной стабильности. Предстоящая задача заключается в том, чтобы превратить геополитическое видение долгосрочной перспективы в исторически оправданную и политически привлекательную стратегию, обеспечивающую возрождение Запада и облегчающую стабилизацию Востока в рамках более широкой партнерской структуры.

2. Расширенный и более энергичный Запад

Приведенные выше рассуждения об «угасающем Западе» и «гибели “Американской мечты”» не стоит считать исторической неизбежностью. Возрождение динамизма американской внутренней экономики вполне вероятно, и Америка в целенаправленном сотрудничестве с Европой может образовать расширенный и более энергичный Запад. Отправной точкой для подобной долгосрочной стратегии будет осознание исторического факта, что Европа по сей день остается «незавершенной». И так будет до тех пор, пока Запад, проявив стратегическую трезвость и благоразумие, не примет Турцию на более равных условиях и не приобщит Россию как в политическом, так и в экономическом отношении. Расширенный Запад послужит стабилизатором для меняющейся Евразии и сможет возродить собственное историческое наследие.

Разделительная линия между Европой и Россией с Турцией всего лишь географическая абстракция. Ни река Буг (отделяющая Польшу от Беларуси), ни Прут (по которому проходит граница между Румынией и Украиной), ни Нарва (разделяющая Эстонию и Россию) не выполняют роли географических или культурных рубежей европейского востока. Равно как не выполняют этой роли и расположенные в самом сердце России Уральские горы, по которым, как пишут все учебники географии, проходит граница Европы и Азии. Еще хуже с этой ролью справляется пролив Босфор, соединяющий Средиземное и Черное моря, хотя разделенный узкой полоской воды Стамбул считается расположенным одной частью в Европе, другой (как и основная территории страны) – в Азии[124].

Еще большую путаницу вносят традиционные представления о культурных границах Европы. По образу жизни, архитектуре и социальному укладу дальневосточный Владивосток оказывается куда более европейским, чем Казань (столица Татарстана), расположенная за тысячи миль от Владивостока в «европейской» части Российской Федерации. Столица Турции Анкара, находящаяся на Анатолийском плато, а значит, с географической точки зрения в Азии, не менее европейский город, чем столица Армении Ереван, построенный более чем на полтысячи миль восточнее, однако официально принадлежащий Европе.

В конечном итоге Россию и Турцию (в меньшей степени) отделяет от Европы не география и не образ жизни, а скорее не поддающееся точному определению несоответствие отличительным политическим и культурным особенностям современного постимперского Запада. Ему присуще сочетание остаточной духовности и философских принципов (особенно тех, что отстаивают неприкосновенность личности), а также повсеместно принятого понятия гражданских прав, закрепленного в явной приверженности власти закона в конституционных демократических государствах. Россия разделяет эти ценности на словах, однако в политическом строе они не отражены, тогда как Турция уже активно применяет на практике. Обе страны безапелляционно заявляют о своей культурной и социальной «европеизации». Обе сводят к минимуму остатки своего когда-то более очевидного восточного деспотизма. Турки упирают на институционализированное отделение религии от государства в своей модернизированной и все более демократической стране. Россияне подчеркивают, что Российская империя целенаправленно европеизировалась еще со времен Петра I, а коммунистический период – это скорее отклонение, и традиции русского православия неотделимы от европейского христианства.

Тем не менее Россия и Турция действительно, пусть и по-разному, выступают наследницами своего самобытного имперского прошлого, которое сплетается с их современной «европеизацией». Обе страны побывали на вершине славы отдельно от Европы (и зачастую в противовес ей). Обе пережили падение с этой вершины. В XIX веке Турцию прозвали «больным Европы». В XX веке Россию воспринимали так же дважды – первый раз перед Октябрьской революцией, затем после падения советского коммунистического строя. Обе страны отреклись от своего имперского прошлого, однако полностью стереть его ни из геополитических амбиций, ни из исторического сознания, несмотря на целенаправленное и упорное переосмысление себя, им не удается.

На протяжении XX века Турция больше преуспела в преобразовании, чем коммунистическая Россия. Масштабные реформы Ататюрка, обрушенные на страну в 1924 году (через три года после провозглашения ее постимперским государством), повлекли за собой радикальные и на редкость удачные перемены. Турция отказалась от своих арабо-исламских корней, одним махом перешла с арабского алфавита на латиницу, выдворила религиозные элементы из государственных учреждений и даже сменила манеру одеваться. В дальнейшие десятилетия она последовательно и целеустремленно институционализировала растущую демократию в государстве, за которым прочно закрепился светский статус.

В отличие от России Турция никогда не впадала ни в манихейские страсти по истреблению собственного народа, ни в тоталитаризм. Амбициозная националистическая мистика Ататюрка будоражила умы пылкой турецкой молодежи сама по себе, а не вбивалась с помощью продолжительного бесчеловечного террора. Турция не строила гулаговских лагерей и не провозглашала свои внутренние преобразования универсально применимыми и исторически неизбежными. Турецкий эксперимент не отличался такими глобальными притязаниями, как советский, однако в рамках своей страны оказался более плодотворным.

Немаловажно также то, что Турция сумела отказаться от своих имперских амбиций и перенаправить силы на внутреннюю социальную модернизацию. Ататюрком, твердой рукой ее внедрявшим, двигал исторический расчет, в котором средства соответствовали целям, тем самым позволяя избежать сталинских бесчинств, коренящихся в ленинской утопичности и универсализме. Этот же расчет помог Турции на удивление реалистично принять свой новый постимперский статус – особенно по сравнению с Россией, где в высших кругах еще кое-где жива ностальгия по потерянной многонациональной империи.

Последние два десятилетия Турция уверенно шагала вперед по пути консолидации по-настоящему работоспособной конституционной демократии, движимая желанием вступить в Евросоюз, куда ее пригласили еще несколько десятилетий назад, но лишь при условии соответствия европейским демократическим стандартам. Однако, что гораздо важнее, планомерная государственная демократизация отражала постепенное распространение демократических принципов на бытовом уровне. И хотя демократия в Турции еще недостаточно окрепла, особенно в области свободы печати, одно то, что турецким военным пришлось считаться с результатами выборов и неприятными для них конституционными изменениями, свидетельствует о жизнеспособности формирующейся турецкой демократии. В этом отношении Турция определенно опережает Россию.

Демократический процесс в Турции невозможен без дальнейшей секуляризации. Поскольку Ататюрк в 1924 году начал отделение церкви от государства сверху, многие европейцы и даже турки опасаются, что вызванная запуском и последующим ускорением демократизации в последние десятилетия политическая открытость приведет к всплеску крайних проявлений главенства религии в общественной сфере и даже к превосходству религиозного самосознания над национальным. Однако ничего подобного, по крайней мере пока, не происходит, и по некоторым признакам крепнущая турецкая демократия постепенно снижает привлекательность религиозного фундаментализма. Так, например, согласно исследованию одного турецкого университета, за период с 1999 по 2009 год процент народных голосов за принятие законов шариата снизился с 25 % до 10 %. Укрепление связей с Европой, вероятнее всего, послужит дальнейшему общественному признанию Турции как светского государства.

Необходимо также сознавать, что Турция уже обладает широкими связями в ряде важных областей с Западом в целом и с Европой в частности. С момента создания НАТО она была верным участником альянса, выказывая куда большую готовность помочь делом в случае конфликта, чем некоторые другие европейские союзники. Кроме того, у нее вторая по численности среди участников НАТО регулярная армия. На протяжении всей «холодной войны» Турция поддерживала с Соединенными Штатами всесторонние стратегические связи в сфере безопасности. Год за годом она методично приводила свое законодательство и конституционную практику в соответствие со стандартами Евросоюза. Таким образом, де-факто, пусть и без юридического закрепления, Турция во многих важных отношениях уже неофициально является частью Европы, а значит, и Запада.

На международной арене модернизирующаяся и светская в основе своей сегодняшняя Турция начинает завоевывать региональный авторитет, географически обусловленный имперским османским прошлым. Новая внешняя политика Турции, проводимая ее геополитически мыслящим министром иностранных дел (Ахметом Давутоглу, разработавшим концепцию «стратегической глубины»), основана на признании Турции региональным лидером на территории бывшей Османской империи, включавшей в себя Левант, Северную Африку и Месопотамию. Этот подход продиктован не религиозными соображениями, а историко-геополитическими. Согласно стратегии Давутоглу, основанной на резонном соображении, что с соседями лучше жить в мире, чем враждовать, Турция должна, воспользовавшись своим нынешним социоэкономическим динамизмом (в 2010 году она заняла 17-е место по развитию экономики), восстановить исторические отношения, которые в XX веке ослабли из-за сосредоточения Кемаля на секуляризации страны и формировании специфически турецкой государственности.

Кроме того, Турцию сейчас манят получившие независимость после распада Советского Союза центральноазиатские государства за пределами бывшей Османской империи, носители преимущественно тюркского культурного наследия. Более активный коммерческий и культурный охват со стороны Турции может стать трамплином для модернизации, секуляризации и в конечном итоге демократизации этого богатого ресурсами, но геополитически отсталого края. Нелишне учесть также, что (в свете стремления России монополизировать прямой доступ зарубежных стран к центральноазиатскому экспорту энергоресурсов) растущий региональный авторитет Турции может – в случае объединения усилий с Азербайджаном и Грузией – облегчить Европе беспрепятственный доступ через Каспийское море к центральноазиатской нефти и газу.

Все более обнадеживающее превращение Турции в современное светское государство – несмотря на сохраняющуюся отсталость в некоторых общественных вопросах, включая свободу печати, образование и развитие человеческого потенциала (см. сравнительные таблицы по России и Турции), – наполняет ее граждан патриотической гордостью, которая может обернуться стойкими антизападными настроениями, если Турция почувствует, что Европа продолжает ее отвергать. Влиятельные внутриевропейские силы – большей частью во Франции и Германии – по-прежнему отказывают Турции в ее устремлениях, необоснованно считая ее чуждой культурой, которая направлена не на партнерство, а на завоевание. Поэтому спустя восемьдесят пять лет после начала беспрецедентного процесса социальной модернизации и культурного преобразования по европейскому образцу турков начинает возмущать, что их страна по-прежнему находится в изоляции. Соответственно растет риск, что в случае провала демократического эксперимента в Турции она может вернуться назад к более агрессивному исламизму либо ввести недемократический военный строй. И в том, и в другом случае Турция, вместо того чтобы заслонять Европу от проблем и страстей Ближнего Востока, послужит каналом их трансляции через Балканы.

Такой исход может стать особенно опасным в том случае, если Америке с Европой так и не удастся обеспечить мирное урегулирование палестино-израильского конфликта и (или) если Америка ввяжется в прямое столкновение с Ираном. Первое (с большой долей вероятности способно вылиться в эскалацию экстремизма на Ближнем Востоке) грозит косвенно, но все же достаточно пагубно отразиться на отношении Турции к Западу. Второе поставит под удар безопасность Турции, особенно если конфликт приведет к разрастанию устраиваемых курдами беспорядков и снова дестабилизирует Ирак. Турция вряд ли смирится с тем, что Запад не просто игнорирует, но и подрывает ее национальные интересы.

Сохраняющееся отчуждение от Европы, перерастающее во враждебность, может привести к политическому откату назад и возрождению фундаментализма, способных затормозить маршевый шаг Турции к модернизму. В самом худшем случае, напоминающем последствия свержения иранского шаха в 1978 году, подобное отчуждение может ликвидировать даже выдающиеся плоды трудов Ататюрка, что будет прискорбно с исторической и геополитической точек зрения – по трем основополагающим причинам. Во-первых, демократизация и растущая модернизация Турции свидетельствуют, что и та, и другая вполне совместимы с исламскими религиозными традициями. И это свидетельство играет важную роль как для политического будущего исламского мира, так и для общемировой стабильности. Во-вторых, нацеленность Турции на мирное сотрудничество со своими ближневосточными соседями, составляющими территорию ее исторического господства, совпадает с оборонными интересами Запада в том же регионе. В-третьих, перестраивающаяся на западный манер, светская, но все еще исламская Турция – и все еще эксплуатирующая свои территориальные и культурные связи с народами бывшей Османской империи и постсоветских центральноазиатских государств – может снизить привлекательность исламского экстремизма и укрепить региональную стабильность в Центральной Азии, что пойдет на благо не только ей самой, но и Европе, и России.

В отличие от Турции взаимоотношения России с Европой носят двойственный характер. Российская политическая верхушка на словах жаждет сближения с Евросоюзом и НАТО, однако проводить реформы, способствующие этому сближению, она на данном этапе не готова. Ее социальным, политическим и экономическим программам не хватает целеустремленности, поэтому перспективы страны остаются достаточно туманными. Тем не менее для Америки, Европы и России принципиально, чтобы Россия выстроила партнерские отношения с Западом, основанные на приверженности общим политическим и экономическим ценностям. Следующие два десятилетия, вероятно, будут иметь критическое значение для вырабатывания Россией пути к более тесному – и политически искреннему – сотрудничеству с Западом.

Исторически Россия считает себя слишком великой, чтобы удовлетвориться статусом обычного европейского государства, но при этом на постоянное главенство в Европе ей не хватает сил. В этой связи примечательно, что своими величайшими военными триумфами – в частности, победоносным входом армии Александра I в Париж в 1815 году и праздничным ужином Сталина на Потсдамской конференции в середине 1945 года – Россия больше обязана промахам своих врагов, чем успехам государственного управления. Не напади Наполеон на Россию в 1812 году, вряд ли российские войска входили бы в 1815 году в Париж, поскольку менее чем через полвека после победы Александра I Россия потерпела поражение в Крымской войне от англо-французских экспедиционных сил, переброшенных издалека морским путем. Еще полвека спустя, в 1905 году, ее разгромили на Дальнем Востоке японские военно-морские силы. В Первой мировой войне над ней одержала решительную победу Германия, которой пришлось долгое время сражаться на два фронта. Победа Сталина в середине XX века, обусловленная недомыслием Гитлера, обеспечила России политический контроль над восточноевропейскими странами, простирающийся до самого сердца Европы. Однако не прошло и полувека после этого триумфа, как контролируемый Советами блок социалистических государств и сам преемник Российской империи распались, растратив все силы на «холодную войну» с Америкой.

Тем не менее современной постимперской России благодаря преимуществам ее малонаселенной, но обширной территории, богатой природными ресурсами, уготована немаловажная роль на международной арене. Однако исторически Россия как крупный международный игрок не обладала ни британской дипломатичностью, ни американской коммерческой хваткой и привлекательностью демократии, ни китайским терпением и уверенностью в своих силах. Она не сумела выработать последовательную государственную политику, которая при рачительном использовании природных богатств, невероятных просторов и впечатляющих народных талантов обеспечила бы стабильный подъем страны, подавая другим государствам пример успешного социального развития. Вместо этого Россию кидало из крайности в крайность – периоды триумфального и где-то мессианского самоутверждения сменялись беспросветным застоем.

Кроме того, несмотря на размеры территории, автоматически причисляющие Россию к великим державам, ее мировая репутация подмочена социоэкономическими условиями жизни ее народа. Широко известные социальные недостатки и относительно скромный уровень жизни препятствуют осуществлению ее международных амбиций. Суровый демографический кризис – отрицательный прирост населения и высокий уровень смертности – свидетельствует о социальной несостоятельности, тем более что причиной сравнительно короткой продолжительности жизни мужского населения служит алкоголизм и связанная с ним деморализация. В то же время растущее беспокойство относительно усиливающихся исламских волнений вдоль новых южных границ и едва скрываемые опасения по поводу набирающего силу густонаселенного Китая под боком у российских малолюдных восточных земель идут вразрез с раздутым самомнением властей предержащих.

По сравнению с Турцией социальные показатели у России (несмотря на безоговорочное первое место по площади, девятое – по численности населения и второе – по объемам ядерного вооружения) существенно ниже и в мировом рейтинге могут считаться в лучшем случае средними. По продолжительности жизни и приросту населения Россия пугающе отстает. В совокупности рейтинговые показатели России и Турции наглядно демонстрируют следующую диалектику: обе страны представляют собой развитые в определенном отношении индустриальные государства с несоответствующим этому уровню обществом, при этом Россию тянет назад недемократическая коррумпированная политическая система. Красноречивее всего будет сопоставление со странами, располагающимися в рейтинге чуть выше или чуть ниже Турции и России. Демографический кризис, коррупция в политике, устаревшая и ресурсозависимая экономическая модель и социальная отсталость России особенно активно препятствуют претворению в жизнь вполне закономерных устремлений ее народа – талантливого, но во многом страдающего от дурного руководства. Приводимые ниже данные (см. таблицы 4.1 и 4.2) подтверждают предположение, что обе страны сильно выиграют от по-настоящему преобразующих взаимоотношений с Европой, которая сможет благодаря сохранению своих связей с Америкой без опаски обращаться к Востоку.

Пожалуй, самым главным препятствием, мешающим объединению России с Западом в философском аспекте, служит неослабевающее пренебрежение властью закона. При отсутствии институционализированного господства закона внедрение демократии западного образца в России остается не более чем поверхностной имитацией. Именно поэтому в стране процветают коррупция и нарушение гражданских прав – явления, берущие начало в исторически сложившейся традиции подчинения общества государству.

Таблица 4.1

Россия и Турция в рейтинге глобальных показателей

1 Freedom House, доклад «Свобода в мире», 2010.

2 Freedom House, доклад «Свобода печати», 2009.

3 Всемирный банк, Индекс развития логистики (LPI), 2010.

4 ПРООН, Индекс развития человеческого потенциала, 2009.

5 ПРООН, Индекс образования, 2009.

1 Индекс экологического состояния (EPI), 2010.

2 Всемирный экономический форум, Индекс глобальной конкурентоспособности, 2010–2011.

3 «Transparency International», Индекс восприятия коррупции, 2010.

4 Глобальный индекс предпринимательства и экономического развития, 2010.

Таблица 4.2

Россия и Турция в мировом демографическом рейтинге*

* «Всемирная книга фактов» ЦРУ, оценочные данные за 2009–2010 гг.

Еще больше усложняет положение то, что российская внешнеполитическая элита – в отличие от турецкой – подвержена разногласиям и некоторому эскапизму. На данном этапе полноценное вступление в Североатлантический альянс посредством членства в экономических, политических и оборонных организациях не входит у России (также в отличие от Турции) в число важнейших четко сформулированных задач. На самом деле в кругах российской политической и деловой элиты существует множество различных представлений о глобальной роли России. Многие богатые российские бизнесмены (особенно в Санкт-Петербурге и в Москве) хотели бы видеть Россию современной страной европейского типа – учитывая соответствующие экономические преимущества. Тогда как для политической элиты предпочтительнее, чтобы Россия добилась господства в отделенной от Америки Европе или даже стала мировым лидером наравне с Америкой. Умы третьих будоражат не менее заманчивые идеи «евразианизма», «славянского союза» или даже антизападного альянса с Китаем.

«Евразианисты», завороженные гигантскими географическими размерами России, видят ее могущественной евразийской державой, никогда не принадлежавшей в полной мере ни Европе, ни Азии, и считают, что ей уготована не менее великая роль, чем Америке и Китаю. При этом они упускают из виду, что эти трансъевразийские просторы большей частью безлюдны и плохо освоены, поэтому подобная стратегия иллюзорна. Вариацией на ту же тему выступает не менее утопичная идея российско-китайского альянса, направленного, очевидно, против Америки. Суровая действительность, которую многие россияне не в силах признать, такова, что в подобном альянсе (при условии, что Китай на него пойдет) Россия окажется на вторых ролях, а это грозит невыгодными для нее территориальными последствиями.

Есть среди россиян те, кто вынашивает мечты о славянском союзе с Украиной и Беларусью под эгидой Кремля, с тем чтобы обрести привилегированное положение на пространстве бывшей Российской империи и Советского Союза. В этом контексте они недооценивают заразительность национализма, особенно среди украинской и белорусской молодежи, которая только-только распробовала независимость на вкус. Концепции «общего экономического пространства» с Россией во главе не позволяют забыть, что возможные экономические выгоды не заменят политической независимости и гордости от принадлежности к определенной нации. Таким образом, попытки склонить Украину и Беларусь к славянскому союзу могут обернуться для России затяжными конфликтами со своими ближайшими соседями.

И наконец, связи Москвы с Западом по-прежнему отягощает неоднозначное отношение России к своему сталинистскому прошлому. В отличие от Германии, полностью вычеркнувшей нацистскую главу из своей истории, Россия, с одной стороны, официально осуждает, а с другой – все еще почитает непосредственных участников одного из самых кровавых преступлений в истории человечества. Бальзамированное тело Ленина по-прежнему покоится в Мавзолее на Красной площади в Москве, а прах Сталина заключен в Кремлевской стене. (Подобный пиетет к останкам Гитлера в Берлине существенно подорвал бы доверие к немецкой демократии.) Налицо двусмысленность, выраженная также в отсутствии четкого осуждения ленинского и сталинского режимов в официально одобренных учебниках истории. Нежелание властей раз и навсегда разобраться с неприглядным советским прошлым, выражающееся в том числе в уклончивости самого Путина в этом вопросе и его ностальгии по советскому величию, тормозят демократизацию России, одновременно омрачая ее отношения с ближайшими западными соседями.

В результате Россия, предоставленная самой себе и не приобщаемая целенаправленно к более широким преобразующим демократическим структурам, может снова стать источником тревоги и временами даже угрожать безопасности некоторых своих соседей[125]. Без твердой руки, ведущей к модернизации, все сильнее ощущающая свою социальную отсталость (западным стандартам жизни отвечают лишь центральные области вокруг Москвы и Санкт-Петербурга), по-прежнему встревоженная растущим глобальным влиянием Китая, недовольная мировым господством Америки, гордящаяся своими обширными и богатыми землями, обеспокоенная уменьшением плотности населения на Дальнем Востоке и общим демографическим кризисом, настороженная культурным и религиозным отчуждением мусульманского населения, Россия не может пока четко наметить себе подходящую роль, трезво уравновешивающую амбиции и имеющийся потенциал.

Таким образом, нынешние российские власти, связанные с традиционными силовыми ведомствами, ностальгирующие по имперскому прошлому и взывающие к национальным идеям, укорененным в сознании народа, мешают стране обратиться к Западу. В принципе Путин не скрывает, что необходимая России модернизация, по его мнению, должна проводиться совместными российско-европейскими усилиями, без участия Америки и без связи с демократизацией. Напрямую апеллируя к деловым интересам Германии примерно через год после прямолинейного заявления Медведева (в личном обращении под заманчивым заголовком «Экономическое сообщество от Лиссабона до Владивостока» в «Зюйддойче цайтунг» от 25 ноября 2010 года), Путин ясно дал понять, что считает участие Европы, и особенно Германии, в модернизации России выгодным для европейцев, однако политической перестройки России на западный манер этот процесс не предполагает.

В зависимости от того, какой выбор сделает Россия, и принимая во внимание остроту ее внутренних проблем, следующее десятилетие – как уже отмечалось – может стать определяющим для будущего страны, а также, косвенно, для перспектив более энергичного и расширенного демократического Запада. К сожалению, путинские представления об этом будущем суть не что иное, как тянущее назад сочетание агрессивного национализма, плохо прикрытой неприязни к Америке за победу в «холодной войне» и ностальгии по статусу передовой супердержавы (спонсировать который предстоит Европе). Государство, которое он замыслил, имеет разительное сходство с фашистскими экспериментами в Италии: крайне авторитарное (но не тоталитарное), отличающееся симбиозом между верхушкой власти и деловой олигархией, исповедующее идеологию, основанную на едва прикрытом раздутом шовинизме.

Таким образом, хладнокровный реализм велит с осторожностью относиться к заявлениям некоторых российских политиков, публично декларирующих готовность сближения даже с НАТО. Частные беседы с московскими «рулевыми» подтверждают, что эта готовность зачастую продиктована резонным соображением, что любой шаг в данную сторону будет способствовать более привычной российской задаче обессилить НАТО. Ослабленную Европу легче будет разделить, воспользовавшись ее внутренними противоречиями в более традиционных национальных интересах России.

Из вышеперечисленного следует, что выдвигаемый некоторыми европейцами довод (часто приписываемый коммерческим кругам Германии и Италии), будто скорейшее расширение НАТО за счет России позволит приблизить великое урегулирование, ошибочен. Вероятнее всего, произойдет обратное. Вступление в НАТО России с ее нынешней авторитарной и крайне коррумпированной политической обстановкой, а также сепаратными планами силовых ведомств попросту уничтожит НАТО как сплоченный альянс демократических государств. Примерно то же самое произойдет, если Россия станет частью Евросоюза, не перестроив Конституцию под европейские демократические стандарты, под которые сейчас подстраивается Турция. Коммерческий ажиотаж, нагнетаемый западноевропейскими бизнесменами (не говоря уже о некоторых бывших государственных деятелях), жаждущими нагреть руки на российских ресурсах и безразличными к тому, что прочные отношения должны строиться на общих ценностях, никак не способствует искреннему сближению.

Имеются, однако, некоторые обнадеживающие признаки, что в правящей верхушке все же зреет необходимость потенциально исторически значимой переориентации, касающейся отдаленного российского будущего. Внутренняя заторможенность России все больше подтверждает опасения российских вестернизаторов, сидящих преимущественно в СМИ и многочисленных московских аналитических центрах, что Россия отстает в развитии. Растущее осознание этой задержки повышает вероятность подпадания России под исторически несбыточное, но стратегически целесообразное долговременное западное влияние.

То, что в конце 2009 года Дмитрий Медведев, собственноручно выбранный Путиным в преемники, вдруг оказался самым активным приверженцем модернизационно-демократизационной теории, свидетельствовало о растущей допустимости подобных взглядов в формирующемся российском политическом спектре. Представления, до тех пор принадлежавшие в основном интеллектуальной оппозиции, стали проникать на более высокие уровни. Даже если президентом вновь станет Путин или Медведев откажется от своей политической линии, само заявление из уст российского президента, что модернизация по западному образцу (активным сторонником которой он выступает) требует обязательной демократизации, – это значимая веха политической эволюции России. В октябре 2010 года в частном обмене мнениями с автором данной книги Медведев высказался еще более открыто.

10 сентября 2009 года на официальном интернет-портале Президента России появилась статья Медведева под заголовком «Россия, вперед!». Содержавшаяся в ней на удивление жесткая критика недостатков страны и смелый призыв к реформам заслуживают более подробного цитирования.

«Наша теперешняя экономика переняла у советской самый тяжелый порок – она в значительной степени игнорирует потребности человека. <…> Вековую коррупцию, с незапамятных времен истощавшую Россию. И до сих пор разъедающую ее по причине чрезмерного присутствия государства во всех сколько-нибудь заметных сферах экономической и иной общественной деятельности. <…> Впечатляющие показатели двух величайших в истории страны модернизаций – петровской (имперской) и советской – оплачены разорением, унижением и уничтожением миллионов наших соотечественников. <…> Только наш собственный опыт демократического строительства даст нам право утверждать: мы свободны, мы ответственны, мы успешны. Демократия нуждается в защите. Как нуждаются в защите основные права и свободы наших граждан. Защите прежде всего от коррупции, порождающей произвол, несвободу и несправедливость. <…> Не ностальгия должна определять нашу внешнюю политику, а стратегические долгосрочные цели модернизации России». (Остается только гадать, на кого намекал Медведев, упоминая о «ностальгии» во внешней политике.)

Уже очевидно, что в нынешней России растет прослойка тех (пока еще в основном в элитных кругах и в столицах), кто разделяет медведевские взгляды на модернизацию. Это не только интеллектуалы, но и тысячи выпускников западных вузов, миллионы побывавших на Западе и растущее число завязанных на Запад предпринимателей. Кроме того, российские СМИ, особенно телевидение, как в развлекательных, так и в более серьезных программах представляют западный образ жизни как норму. И наконец, немаловажно то, что ежедневная пресса в массе своей неидеологична, хотя из уязвленного имперского самолюбия новости об Америке зачастую подаются предвзято.

В конечном итоге решать самим россиянам, хотят ли они воспользоваться своей территориальной и культурной близостью к Западу, а также общностью с Америкой, чтобы целенаправленно сочетать усилия по социальной модернизации с подлинной политической демократизацией по западному образцу. Российская интеллектуальная элита все сильнее осознает взаимозависимость этих двух процессов; деловая элита пришла к запоздалому осознанию после финансового кризиса 2007 года; власти же все больше беспокоит, что Россия отстает в развитии от мирового колосса, поднимающегося на востоке. Постепенно формирующееся единодушие по отношению ко всем этим опасениям оправдывает осторожные надежды на более стабильные и тесные отношения между Западом и Востоком в долгосрочной перспективе, несмотря на неуравновешенную внутриполитическую динамику.

Соответственно если Европа без более тесных и разносторонних отношений с Россией остается «незавершенной», то и российское геополитическое будущее и приемлемое для нее самой современное демократическое самосознание без сближения с Западом в общем и с Европой в частности еще под вопросом. Не завоевав доверия Запада и не пройдя адаптационных преобразований, Россия рискует так и не преодолеть внутренней слабости и противоречивости своих внешнеполитических притязаний, мешающих ей стать по-настоящему успешным демократическим государством. В приведенном выше обращении Медведев, кроме своевременного и недвусмысленного предупреждения соотечественникам, сформулировал единственный имеющийся сейчас у России выход: «Наши внутренние финансовые и технологические возможности сегодня недостаточны для реального подъема качества жизни. Нам нужны деньги и технологии стран Европы, Америки, Азии. Этим странам нужны, в свою очередь, возможности России. Мы крайне заинтересованы в сближении и взаимном проникновении наших культур и экономик».

Партнерство, которому будет способствовать политическая модернизация России, вселяет самые радужные надежды на искреннее сотрудничество. Его вероятность повысится, если Запад также сохранит свое трансатлантическое единство и на этой основе будет проводить долгосрочную политику, отличающуюся стратегической ясностью и историческим подходом. Стратегическая ясность означает не что иное, как реалистичную оценку того, насколько Россия укрепит, а не расколет Запад. Исторический подход подразумевает, что по-настоящему прочное сближение Запада с Россией требует терпения и настойчивости. Главный принцип стратегически выверенной и исторически целесообразной политики должен состоять в том, что лишь в спайке с Америкой Европа сможет без опаски обратиться на восток, чтобы наладить сплачивающие связи с Россией.

От Запада и России требуется как общность внешнеполитических интересов, так и приверженность общим ценностям в рамках конституционной демократии. Планомерный переход России на универсальные демократические стандарты (путем «взаимного проникновения культур», как сказал Медведев) приведет со временем к постепенно углубляемому преобразованию внутриполитического устройства России. С внешней же стороны он будет способствовать расширению социальных, экономических и в конечном итоге политических связей с Западом. Свободная экономическая зона, свобода передвижений по всей Европе и, наконец, возможность для отдельного гражданина беспрепятственно переселиться туда, где ему покажется экономически выгоднее, способны катализировать в России приемлемые для углубления политических и оборонных связей с Западом перемены.

Рассуждая, когда же Россия сможет стать органичной частью Запада, нельзя забывать о кардинальных переменах, происшедших в глобальной геополитической действительности за последние сорок лет, и о том, что мы живем во времена драматического ускорения хода истории. (В таблице 4.3 представлены в сильно сжатом виде масштабные геополитические изменения, происшедшие всего за сорок лет, с 1970 по 2010 год.)

Таблица 4.3

Последовательно выстраиваемое сближение между Россией и атлантическим Западом (в экономическом плане – с Евросоюзом, в области безопасности – с НАТО и в общем плане с Соединенными Штатами) может ускорить постепенное признание Россией подлинной независимости Украины, которая гораздо охотнее своей соседки желает сблизиться с Европой и в конечном итоге даже вступить в Евросоюз. В ноябре 2010 года Евросоюз благоразумно предоставил Украине доступ к участию в своих программах в преддверии подписания официального договора об ассоциации в 2011 году. Дружелюбная, но несколько опережающая Россию в сближении с Западом Украина поможет подтолкнуть Россию в том же направлении. И напротив, изолированная Украина, попадающая в усиливающееся политическое подчинение к России, становящаяся ее сателлитом, склонит Россию к нежелательному выбору имперского прошлого, а не сулящего взаимные выгоды европейского будущего.

Подлинная основа более официальных и тесных институциональных связей между Западом и Россией, которые могут сложиться за следующие несколько десятилетий, пока остается лишь предметом размышлений. Насколько возможно, этот процесс должен проходить равномерно во всех областях – социальной, экономической, а также политической и оборонной. Воображение рисует развитие условий для социального взаимодействия, аналогичные подвижки в конституционной и правовой сфере, совместные военные учения войск НАТО и российских войск, организацию новых координирующих политических институтов в рамках расширяющегося Запада, что в конечном итоге повышает готовность России к вступлению в Евросоюз.

Однако даже не дожидаясь действительного членства России в Евросоюзе, складывающееся геополитическое пространство, объединяющее интересы США, Европы и России (от Ванкувера на восток до Владивостока), могло бы пока обеспечить официальную почву для совещаний по вопросам общей политики. Поскольку любое тяготение России к Западу будет, вероятнее всего, сопровождаться (или даже предваряться) аналогичным сближением с Украиной, местоположением для этого коллективного совещательного органа (или – до его появления – Совета Европы) может стать Киев (древняя столица Киевской Руси, правители которой тысячу лет назад были связаны с Западом родственными узами). Расположение его на нынешнем востоке Европы, к северу от Турции, будет символизировать расширение границ Запада и приток новых сил.

Таким образом, заглядывая в будущее после 2025 года, вполне возможно представить себе Запад в расширенной конфигурации. Турция к тому времени может оказаться полноценной участницей Евросоюза, пройдя этапы промежуточных преобразований, чтобы удовлетворить более сложным требованиям, необходимым для членства в ЕС. Однако, если Европа и Америка будут держать разумный и стратегически выверенный курс на расширение Запада, процесс включения Турции в Европу пройдет своевременно, хоть и без форсирования. Логично также предположить, что в ближайшие два или более десятилетия может сложиться по-настоящему тесное сотрудничество между Западом и Россией, при благоприятных условиях способное привести к вступлению России в Евросоюз и в НАТО, если к этому времени Россия начнет всеобъемлющие демократические преобразования на правовой основе, совместимые со стандартами Евросоюза и НАТО.

В выигрыше останутся все заинтересованные стороны. Процесс будет происходить в соответствии с требованиями истории, социальных изменений и модернизации. Турции и России, в частности, он поможет прочно застолбить свое место в современном демократическом мире, тогда как включение Украины послужит гарантией ее государственной независимости. Перед нынешней Европой распахнутся новые горизонты заманчивых возможностей и свершений. Европейская молодежь сможет пробовать свои силы «на востоке», будь то на севере Восточной Сибири или Восточной Анатолии, ведь кого-то манят открытые просторы, а кого-то новые предпринимательские возможности. Беспрепятственное передвижение и открывающиеся перспективы помогут Европе оглянуться кругом и сосредоточиться еще на чем-то, кроме собственной социальной безопасности. Евразию расчертит сетка современных автомагистралей и скоростных железных дорог, которая облегчит перемещение людских масс, и тогда слабеющее российское присутствие на Дальнем Востоке получит приток новых экономических и демографических сил с Запада. Через несколько лет космополитизирующийся Владивосток может стать европейским городом, оставаясь при этом частью России.

Расширенная структура Европы, включающая в тех или иных аспектах Турцию и Россию, означает, что Европа, остающаяся в союзе с Америкой, станет, по сути, одним из значимых мировых игроков. Расширенный Запад, объединяемый общей территорией и общими принципами, будет лучше справляться с намечающейся в некоторых частях Евразии склонностью к религиозной нетерпимости, политическому фанатизму или растущему воинствующему национализму, предлагая более заманчивые экономические и политические альтернативы.

Тем не менее расширение и энергичность Запада не должны сводиться к возрождению исторической веры в универсальную применимость западных демократических ценностей. Они должны стать результатом целенаправленных усилий со стороны как Америки, так и Европы по более официальному приобщению Турции и России к расширенному сотрудничеству на основе упомянутых общих ценностей и искренней переориентации на демократию. На это потребуется немало времени, упорства и – в более сложном и запутанном случае с Россией – хладнокровного реализма. В любом случае это будет гигантский шаг вперед для континента, который в прошлом столетии оказался ареной величайшего в истории массового истребления людей, опустошительных и разрушительных войн, а также наиболее организованных проявлений способности человечества к самоуничтожению. Учитывая, насколько резко изменилась глобальная политическая ситуация за последние сорок лет (см. таблицу 4.3), в нашу эпоху ускоряющейся истории прогнозы на формирование геополитически расширенного и более энергичного Запада во второй четверти XXI века могут оказаться еще не самыми дерзкими из попыток заглянуть в будущее.

3. Стабильный и готовый к сотрудничеству Восток

Принимая во внимание намечающееся смещение глобального центра тяжести с Запада на Восток, не окажется ли новая Азия XXI века, подобно старой Европе XX века, одержима межгосударственными распрями и не падет ли в итоге жертвой саморазрушения? Если да, то мир на земле ждет катастрофа. Поэтому данным вопросом следует задаться с самого начала, особенно в свете разительного сходства между сегодняшней Азией и вчерашней Европой.

В начале XX века Европа находилась на пике своего глобального влияния, однако за каких-нибудь тридцать лет обескровила сама себя. В основном это произошло из-за невозможности включить агрессивную, набирающую силы имперскую Германию в существующую европейскую систему. (Наблюдается некоторое сходство с возвышением современного Китая в нынешней Азии.) Франция, не простившая Пруссии своего поражения в 1870 году, противостояла усилению Германии и была им сильно встревожена. (Просматриваются параллели с современной Индией.) Островная Британия, пользующаяся тем не менее значительным влиянием на континенте, не вмешивалась в европейские дела напрямую, однако они ее, конечно, затрагивали. (Напрашивается некоторая аналогия с современной Японией.) Немаловажную роль сыграла и Россия. Ее противодействие союзу Германии с Австро-Венгрией против Сербии развязало войну в 1914 году, а пакт с Германией в 1939 году привел ко второму и финальному раунду европейского саморазрушения. Сегодняшняя Россия, обеспокоенная усилением Китая, симпатизирует Индии как возможному противовесу.

Главной причиной европейской катастрофы оказалась неспособность европейской системы межгосударственных отношений (сложившейся столетием ранее в результате соглашения великих империй на Венском конгрессе в 1815 году) справиться с одновременным становлением новой империи и волной патриотических настроений в странах Центральной Европы, которые в последующие десятилетия только крепли. В сегодняшнем мире, центром которого уже не является Европа, вопрос региональной стабильности Азии, безусловно, весьма критичен для глобального благополучия. Обусловлено это не только подъемом Китая на вершину международного влияния, но и самоочевидно высоким положением Японии, Индии, Индонезии и Южной Кореи в глобальной экономической иерархии, не говоря уже о совокупном экономическом весе нескольких стран средней величины на азиатском юго-востоке. В общей сложности – даже при отсутствии совместных действий – на азиатские государства приходится 24,7 % общемирового ВНП и 54 % мирового населения.

Кроме того, как отмечалось в части I, эта огромная доля мирового населения, принадлежащая Азии, испытывает сейчас политическое пробуждение. Ее политическое осознание определяется и подогревается национализмом и (или) религией, пропитанными сохраняющейся (в разной степени, в зависимости от конкретного исторического опыта, пережитого каждой страной) враждебностью к Западу. Лейтмотивом в этих различных исторических повествованиях проходит тема антиимпериализма, где на те или иные сегменты Запада возлагается вина за действительные и вымышленные преступления. В общем и целом Восток нельзя назвать единым – в политическом, религиозном, культурном и этническом отношении он отличается большей разрозненностью, чем неохотно консолидирующийся Запад. Политическое пробуждение Востока началось позже, и горькие воспоминания у него еще свежи. Восток проникается коллективной гордостью, богатеет и набирает силу, однако его огромное население по-прежнему живет в бедности, тесноте и обиде. Между многими восточными государствами не ослабевает вражда. И если их популистская энергия может легко иссякнуть, по накалу национализма они вполне сравнимы с Европой полуторавековой давности.

Таким образом, азиатский национализм, особенно подкрепленный в некоторых случаях религиозным пылом, представляет главную угрозу политической стабильности в регионе. Кроме того, он может стать основным препятствием на пути возникновения и (или) формирования по-настоящему стабильной демократии, особенно если его пламя раздуют какие-нибудь резонансные события в межгосударственных отношениях, касающиеся того или иного конфликтного вопроса. Бурление страстей, разжигаемых националистическими лозунгами, может привести к сильному нагнетанию обстановки, справиться с которым не смогут даже авторитарные власти региона. Что еще хуже, малочисленные относительно демократические государства будут вынуждены присоединиться к волне всколыхнувшегося национализма в знак собственной популистской солидарности.

В случае подобного угрожающего развития событий возможностей для конфликта хоть отбавляй. Одни провоцируют усиление соперничества между региональными державами (очевидный пример – Китай и Индия). Водные и территориальные споры могут послужить как причиной, так и поводом. Другие – это относится к Пакистану и Индии – могут вспыхнуть из-за нерешенных и потенциально взрывных территориальных конфликтов, которые обострят националистическую и религиозную вражду до пределов угрозы существованию обеих стран. Третьи может ненамеренно породить неослабевающая исторически сложившаяся неприязнь, как в случае с Китаем и Японией. Четвертые выступят побочным эффектом внутренней нестабильности и просчетов руководства на высшем уровне (здесь поневоле вспоминается отношение Северной Кореи к Южной). Причиной пятых может стать столкновение морских интересов – между Китаем и Японией, а также между Китаем и его соседями по Юго-Восточной Азии, имеющими выход к Южно-Китайскому морю. Кроме того, слабеющую в случае отказа идти на сближение с Западом и модернизироваться Россию могут также возмущать все более успешные попытки Китая расширить доступ к природным ресурсам Монголии и новым центральноазиатским государствам.

Помимо всего этого, мотивирующим импульсом серьезного международного напряжения может стать неспособность Америки и Китая сообща адаптироваться к меняющемуся распределению политических и экономических сил в их двусторонних отношениях. Камнем преткновения – кроме очевидного экономического соперничества и нерешенных финансовых споров – может послужить статус Тайваня, или степень американского военно-морского присутствия вблизи китайских территориальных вод, или столкновение интересов в корейском конфликте.

И наконец, нельзя забывать о потенциальной роли ядерного вооружения в этой региональной розни. На новом Востоке уже имеются три легальные ядерные державы (Китай, Индия и Пакистан) и одна полулегальная – Северная Корея, которая периодически провозглашает себя таковой, выступая с угрозами. Если Япония начнет сомневаться в оборонных обязательствах Америки, она с легкостью превратится в ядерную державу сама, тогда как на юго-западных рубежах новой Азии к вступлению в ядерный клуб, возможно, уже приближается Иран. Отсутствие расширенной структуры коллективной безопасности в Азии (аналогичной имеющейся на сегодняшний день в Европе) и вероятность такого большого числа конфликтов, способных вспыхнуть на фоне зыбких националистических притязаний, оправдывают опасения, что какой-нибудь международный инцидент может перерасти в более масштабные региональные действия, напоминающие (особенно если в ход пойдет ядерное оружие) или даже затмевающие те ужасы, которые пережила Европа в предыдущем столетии.

Однако, несмотря на множество неурегулированных вопросов и имеющуюся асимметрию, нельзя категорично утверждать, что новый Восток обречен на разрушительные международные войны. Параллели с Европой XX века кажутся убедительными, но не меньшее значение имеют различия, проистекающие из новых глобальных реалий XXI века и уникальной истории межгосударственной системы отношений в Азии.

Первое отличие – геополитический факт, что (не в пример Европе начала XX века, которая тогда еще выступала средоточием мировых сил) Азия пока еще не доросла до центра мировой военной мощи. Это значит, что главе любого азиатского государства, решающегося на масштабные военные действия, придется учесть вероятность вмешательства косвенно затронутых внешних сил. Например, в случае по-настоящему серьезной войны (а не просто приграничных столкновений) между Индией и Китаем Россия почти наверняка встанет на сторону Индии, просто потому, что это ослабит Китай. Реакция Америки, вероятно, будет направлена на то, чтобы ни одна держава не выбилась в безоговорочные властители Азии. Поэтому Америка, чтобы не допустить одностороннего исхода, скорее всего постарается сократить как число военных целей, так и размах и накал действий с обеих сторон.

Осведомленностью азиатских властей о наличии более влиятельных третьих сил может отчасти объясняться, почему военные бюджеты азиатских стран остаются настолько низкими относительно ВНП этих стран. (Согласно данным Всемирного банка, Китай тратит на оборону 2 %, Индия – 3 %, Япония – 1 % своего ВВП. Расходы США составляют 4,6 %.) Даже на примере Китая и Индии, судя по объемам оборонного бюджета и сравнительно скромным ядерным арсеналам, ни одна из сторон не рассматривает всерьез возможность окончательного разрешения существующих или потенциальных разногласий силовым путем – несмотря на непрекращающиеся взаимные подозрения.

Во-вторых, современной Азии выгодны условия международной коммерческой взаимозависимости, которые не только препятствуют односторонним военным действиям, но и открывают возможности альтернативных источников удовлетворения национальных амбиций (например, путем экономического роста за счет внешней торговли), а следовательно, подавления националистического экстремизма. Китай, несомненно, сознает, что тридцать лет впечатляющих внутренних социоэкономических преобразований обеспечили ему международное главенство и прочные экономико-финансовые позиции. И опыт Китая не уникален. Другие приближающиеся к успеху азиатские государства (в частности, Северная Корея и блок АСЕАН) также извлекают выгоду из разветвленной сети связей и отношений, требующих несколько поумерить националистический пыл. В XXI веке средний класс связан с международным сообществом гораздо теснее, чем его европейские предшественники в XX веке. Учеба за границей, частые путешествия, деловые связи, общие профессиональные ожидания, тесное транснациональное общение в Интернете – все это способствует если не полностью неуязвимому для националистических амбиций мировоззрению, то по крайней мере острее осознающему взаимозависимость государственных интересов.

В-третьих, нельзя не учитывать и исторический контраст между Европой и Азией. Как отмечено в заслуживающей внимания работе о становлении Китая, еще несколько столетий назад «важнейшие государства Восточной Азии – от Японии и Кореи до Китая, Вьетнама, Лаоса, Таиланда и Кампучии <…> были связаны между собой напрямую или через Китай посредством торговых и дипломатических отношений и удерживались вместе общим пониманием принципов, норм и правил, регулирующих эти взаимоотношения. <…> Долговременные перемирия между европейскими странами были скорее исключением, чем правилом. <…> Тогда как государства Восточной Азии, напротив, почти непрерывно жили в мире друг с другом, не по 100, а по 300 лет»[126].

И наконец, мотивирующие импульсы угрозы миру в Азии XXI века и в Европе XX столетия тоже не совпадают. В Европе движущей силой межгосударственных войн выступали подогреваемые национализмом территориальные притязания стран, исходящих из формулы «больше территория – больше власти – выше статус». В крайнем своем проявлении эти притязания оправдывались сомнительной теорией жизненного пространства (lebensraum), якобы необходимого для выживания страны. В современной Азии основной причиной региональной напряженности станут скорее всего внутренние конфликты, возникающие на почве этнической розни и верности догосударственному роду, а не посягательства на соседние территории. И действительно, если не считать пакистанских опасений относительно Индии, главной задачей большинства военных частей юго-восточных и юго-западных азиатских стран остается не защита границ от посягательств соседей, а поддержание стабильности существующих государств.

Что касается густонаселенной Индии, причиной региональных беспорядков может послужить одно из двух потенциально опасных внутренних противоречий: пропасть между самыми богатыми и самыми бедными слоями (учитывая, что нищета в Индии выражена гораздо острее, чем в Китае) и этническо-лингвистическо-религиозное расслоение. В отличие от Китая, где 91,5 % населения составляет этническая группа хань, самая крупная этническая группа в Индии насчитывает около 70 %, а значит, остальные 300 миллионов человек принадлежат, по сути, к этническим меньшинствам. В религиозном отношении индийцы распределяются следующим образом: около 950 миллионов индусов, приблизительно 160 миллионов мусульман, около 22 миллионов сикхов и множество исповедующих прочие верования. Хинди в качестве общего языка объединяет меньше половины населения. Кроме того, уровень грамотности в Индии вопиюще низок, большинство женщин просто не умеют читать и писать. Растет волна сельских беспорядков, которую, несмотря на распространяющееся насилие, не удается подавить уже больше десяти лет.

Кроме того, политической системе Индии еще только предстоит доказать свою функциональность как «крупнейшей демократии мира». Это испытание начнется, когда народ Индии испытает настоящее политическое пробуждение и проявит политическую активность. Учитывая высокий уровень неграмотности населения и тесную связь между богатством и привилегированным положением политической верхушки, индийская «демократия» скорее напоминает британскую аристократическую «демократию» второй половины XIX века, до появления профсоюзов. Функциональную жизнеспособность существующей системы ждет серьезная проверка на прочность, когда разношерстные народные массы обретут политическое сознание и начнут отстаивать свои идеи. Внутренняя сплоченность страны затрещит под напором этнических, религиозных и языковых разногласий. Если ситуация выйдет из-под контроля, соседний Пакистан, и без того стонущий от межплеменных раздоров, также может стать геополитическим очагом разгорающегося регионального насилия.

В этой потенциально конфликтной обстановке стабильность Азии будет отчасти зависеть от того, как отреагирует Америка на события в двух пересекающихся региональных треугольниках с центром в Китае. Первый треугольник составляют Китай, Индия и Пакистан. Второй – Китай, Япония и Корея с государствами Юго-Восточной Азии на подхвате. В первом случае главным очагом напряжения и источником нестабильности окажется Пакистан. Во втором – Корея (обе Кореи, Северная и Южная) и (или), возможно, Тайвань.

В обоих случаях Штаты по-прежнему останутся ключевой фигурой, способной влиять на расстановку сил и исход событий. Поэтому с самого начала Штаты должны руководствоваться общим принципом: избегать какого бы то ни было прямого вооруженного вмешательства в конфликты между враждующими азиатскими странами. Любой исход – как пакистано-индийской войны, так и войны с участием Китая или даже непосредственно китайско-индийской – не скажется на интересах Штатов более пагубно, чем обновленное и, возможно, расширенное американское военное присутствие на азиатском материке. Причем последнее может вызвать гораздо более сильную цепную реакцию, результатом которой будет этническая и религиозная нестабильность в Азии.

Перечисленное, разумеется, не относится к существующим обязательствам США по отношению к Японии и Южной Корее, где в настоящее время дислоцирован американский военный контингент. Более того, невмешательство Штатов в возможные конфликты между азиатскими государствами не означает безразличия к их потенциальному исходу. Штаты, несомненно, должны направить свое международное влияние на то, чтобы не дать разгореться войне, сдерживать ее, если она все же вспыхнет, и не допустить одностороннего ее разрешения. Однако подобные действия должны подразумевать участие других сторон, потенциально затрагиваемых крупными беспорядками в Азии. Некоторые из них могут предпочесть отсидеться в стороне, загребая жар руками Америки. Следовательно, другие державы, помимо Штатов, должны взять на себя задачу предотвратить или сдержать кризис, а также при необходимости подвергнуть санкциям самую агрессивную из воюющих сторон.

В первом треугольнике борьба ведется за главенство в Азии. Китай с Индией и без того выступают крупными игроками на международной арене. Индия – самая населенная страна в мире, экономика ее находится на подъеме, жизнеспособность ее формальной демократии как возможной альтернативы китайской авторитарной модели представляет особый интерес для демократической Америки. Китай – вторая по величине экономика мира, недалек тот час, когда он нарастит до таких же масштабов (если уже не нарастил) свой военный потенциал, а кроме того, он стремительно поднимается на вершину мирового Олимпа. Поэтому китайско-индийские взаимоотношения проникнуты соперничеством и антагонизмом, тогда как Пакистан выступает камнем преткновения.

С индийской стороны существующие трения и взаимная неприязнь подпитываются относительно неприкрытой враждебностью по отношению к Китаю, выражаемой в нецензурируемых СМИ и стратегических дискуссиях. Китай неизменно предстает в них как угроза, в основном территориальная. Средства массовой информации часто упоминают оккупацию Китаем спорных приграничных территорий в 1962 году. Стремление Китая установить свое экономическое и политическое присутствие в Мьянме и пакистанских портах на Индийском океане подается публике как стратегический замысел по блокаде Индии. Китайские СМИ, находящиеся под государственной цензурой, отличаются большей сдержанностью в выражениях, однако об Индии отзываются снисходительно, рисуя ее не слишком серьезным соперником и тем самым только подогревая ее неприязнь.

В значительной степени это высокомерие по отношению к Индии основывается на более высоких общественных показателях Китая. Его ВНП существенно выше, чем у Индии; модернизация городской среды и инфраструктурные инновации проходят на более передовом уровне; население отличается большей грамотностью, а также большей этнической и языковой однородностью (см. таблицу 4.4 и 4.5).

В любом случае обе стороны находятся в стратегическом плену своих субъективных ощущений и геополитической обстановки. Индия завидует экономическим и инфраструктурным преобразованиям Китая. У Китая вызывает презрение сравнительная отсталость Индии (в социальном плане наиболее наглядно выраженная в разрыве между уровнями грамотности населения обеих стран) и отсутствие дисциплины. Индия боится китайско-пакистанских столкновений, Китай опасается, что Индия перекроет ему доступ по Индийскому океану к Ближнему Востоку и Африке. Если не считать ритуальных заявлений в дипломатических коммюнике о преданности обеих сторон делу мира, нельзя сказать, чтобы влиятельные фигуры часто призывали к полномасштабному взаимному урегулированию, поэтому обоюдная неприязнь ширится и растет.

Таблица 4.4

Китай и Индия в рейтинге глобальных системных показателей

1 Всемирный банк, Индекс развития логистики (LPI), 2010 г.

2 ПРООН, Индекс развития человеческого потенциала, 2009 г.

3 ПРООН, Индекс образования, 2009 г.

4 Индекс экологического состояния (EPI), 2010 г.

5 Всемирный экономический форум, Индекс глобальной конкурентоспособности, 2010–2011 гг.

1 «Transparency International», Индекс восприятия коррупции, 2010 г.

2 Глобальный индекс предпринимательства и экономического развития, 2010 г.

Таблицы 4.5

Индикаторы развития Китая и Индии^1

1 «Всемирная книга фактов» ЦРУ, оценочные данные за 2009–2010 гг.

2 ПРООН, Отчет о развитии человечества, 2010 г. Таблица 5. Комплексный индекс бедности.

3 Battelle and R&D Magazine, Прогноз глобального финансирования НИОКР, 2010 г.

Америке в этом соперничестве следует держаться осторожно и отстраненно. Однако разумную сдержанность, особенно в вопросе альянса с Индией, не стоит понимать как безразличие к потенциальному явлению Индии в качестве альтернативы китайской авторитарной политической модели. Индия подает большие надежды, тем более если ей удастся объединить стабильное развитие с распространением демократии. Поэтому теплота отношений Америки с Индией вполне оправдана, что не подразумевает, впрочем, поддержки в таких спорных вопросах, как Кашмир (учитывая, какой критике подвергаются действия Индии в этом отношении), и не означает, что данное сотрудничество направлено против Китая.

Принимая во внимание, что в политических кругах США начинают ратовать за официальный американо-индийский альянс, очевидно, против Китая и, по сути, также против Пакистана, необходимо открыто заявить, что подобная инициатива противоречит интересам государственной безопасности США. Она повышает вероятность вовлечения Штатов в потенциально затяжные и острые азиатские конфликты. Принятое в 2011 году на фоне неснятого эмбарго на продажу оружия Китаю решение Штатов продавать передовое оружие Индии оказалось не самым мудрым. Укрепляя, с одной стороны, ядерную программу Индии, с другой стороны, Штаты портят отношения с Китаем, создавая впечатление противоборства еще до того, как Китай сам запишется в противники.

Кроме того, американо-индийский альянс своим появлением окажет бесплатную услугу России. Он помешает долгосрочным интересам Америки в Евразии по двум причинам: во-первых, снизит опасения России по отношению к Китаю и тем самым ослабит ее заинтересованность в сближении с Западом, и во-вторых, усилит соблазн Москвы, воспользовавшись тем, что Америка отвлеклась на азиатские конфликты, посильнее утвердить свои имперские интересы в Центральной Азии и Центральной Европе. Перспективы расширенного и более энергичного Запада в этом случае становятся туманными.

И наконец, американо-индийский альянс имеет шансы повысить привлекательность идеи антиамериканского терроризма среди мусульман, которые решат, что этот союз негласно направлен против Пакистана. Тем более вероятно такое развитие событий, если к тому времени в Индии появятся очаги религиозной вражды между индусами и мусульманами. Большая часть остального исламского мира, будь то близлежащая Юго-Западная Азия, Центральная Азия или Ближний Восток, проникнется растущим сочувствием и поддержит теракты против Америки. В общем и целом, что касается первого азиатского треугольника, самым мудрым будет воздерживаться от любых альянсов, которые вынудят Штаты к вооруженному вмешательству в этой части Азии.

Во втором региональном треугольнике, включающем Китай, Японию, Южную Корею и частично Юго-Восточную Азию, картина вырисовывается менее четкая. В общих чертах ключевыми вопросами здесь выступают роль Китая как господствующей державы в материковой части Азии и позиция Америки в Тихом океане. Главным политическим и военным союзником Америки на Дальнем Востоке остается Япония, хотя ее военный потенциал в настоящее время сокращен (однако положение имеет шансы измениться, учитывая растущие опасения по поводу усиления Китая). Кроме того, Япония считается третьей по величине экономикой мира, лишь недавно уступив Китаю второе место. Южная Корея – страна с растущей экономикой и давняя союзница Америки, рассчитывающая на ее прикрытие в случае конфликта со своей враждебной северной родственницей. Юго-Восточная Азия обладает менее официальными связями с США и состоит в тесном региональном партнерстве (АСЕАН), однако усиление Китая ее тоже пугает. Самое главное, что Америка и Китай уже связаны экономическими отношениями, из-за которых в случае взаимного охлаждения могут пострадать обе стороны, тогда как экономический и политический рост Китая в любом случае представляет потенциальную угрозу нынешнему глобальному главенству Америки.

Учитывая недавние успехи Китая и его исторические достижения, было бы опрометчиво рассчитывать, что китайская экономика может внезапно забуксовать. Еще в 1995 году (теперь его можно назвать серединной вехой тридцатилетнего подъема китайской экономики) некоторые выдающиеся американские экономисты высказывали предположение, что к 2010 году Китай может оказаться в такой же финансовой яме, как и Советский Союз тридцатилетней давности после фантасмагорических обещаний руководства в 1960-х, что к 1990-м страна догонит и перегонит Америку. Сейчас даже для закоренелых скептиков очевидно, что экономический взлет Китая не фикция и имеет все шансы продолжиться, хотя, возможно, со снижением темпов годового прироста.

Из этого не следует, что на Китае никак не отразится мировой финансовый кризис или глобальный спад спроса на товары его производства. Кроме того, из-за растущего социального расслоения может усилиться напряжение в обществе, которое приведет к политическим беспорядкам, повторяющим в каком-то смысле события на площади Тяньаньмынь в 1989 году. Новый китайский средний класс, насчитывающий, по некоторым данным, около 300 миллионов человек, может потребовать расширения своих политических прав. Однако ничто из этого не похоже на системный крах Советского Союза. Растущее влияние Китая на международную обстановку – это данность, с которой Америке придется смириться, не демонизируя и не впадая в едва завуалированные мечты о том, что она вдруг исчезнет.

Куда более серьезная опасность грозит с совершенно другой стороны, не экономической, а скорее социополитической. Спровоцировать ее может постепенное и сперва незаметное ослабление хватки китайского руководства или более ощутимое усиление китайского национализма. По отдельности или вместе оба этих фактора могут лечь в основу политики, губительной для международных амбиций Китая, и (или) помешать его спокойным внутренним преобразованиям.

До сих пор китайское руководство со времен «Культурной революции» в общем и целом отличалось благоразумием. Дэн Сяопин обладал настойчивостью и дальновидностью, строящимися на прагматическом реализме. После него Китай пережил три смены руководства, прошедшие без эксцессов благодаря отчасти негласной систематизации процедур четко расписанного графика передачи власти. Его преемники иногда вступали в разногласия друг с другом (например, Ху Яобан, какое-то время рассматривавшийся как возможный наследник Дэн Сяопина, выступал за больший политический плюрализм, чем было приемлемо для его товарищей по партии). Китайские руководители стараются предугадывать возможные проблемы и извлекать уроки из соответствующего зарубежного опыта по борьбе с неизбежными при экономическом взлете осложнениями. (Так, китайское политбюро периодически посвящает целый день разбору какой-нибудь острой внешне– или внутриполитической проблемы, проводя соответствующие исторические или зарубежные параллели. Самое первое такое заседание было, что весьма показательно, посвящено урокам взлета и падения иностранных империй, самой последней из которых называлась американская.)

Нынешнее поколение руководителей, уже не революционеров и не новаторов, выросло в устойчиво сформировавшихся политических условиях, где по основным вопросам государственной политики выработан долгосрочный курс. Другого прочного фундамента эффективного управления, кроме стабильности государственного аппарата (то есть централизованного контроля), они не признают. Однако в условиях крайней бюрократизации соглашательство, осторожность и заискивание перед вышестоящими зачастую гораздо больше способствуют политическому карьерному росту, чем личное мужество и инициативность. Маловероятно, что какое бы то ни было политическое руководство сможет в конечном итоге сохранить жизнеспособность, если в его кадровой политике почти исподволь вырабатывается отторжение таланта и предприимчивости. Так недалеко и до распада, тогда как стабильность политической системы может поставить под угрозу намечающийся разрыв между официально провозглашаемым прежним укладом и разномастными ожиданиями политически пробуждающегося народа.

Однако в случае Китая народное недовольство вряд ли выплеснется в массовые призывы к демократии – скорее оно выльется в социальные конфликты либо националистические волнения. Правительство больше готовится к первому. Государственные плановики даже сформулировали и обнародовали пять основных проблем, которые, по их мнению, могут привести к массовым волнениям, угрожающим социальной стабильности: 1) разрыв между богатыми и бедными, 2) городские беспорядки и недовольство, 3) укоренившаяся коррупция, 4) безработица и 5) утрата общественного доверия[127].

С усилением националистических настроений справиться будет сложнее. Даже из подцензурных публикаций в СМИ складывается четкая картина: национализм в Китае на подъеме. Несмотря на то что власти по-прежнему призывают к осторожности в определении статуса и исторических задач Китая, к 2009–2010 годам самые серьезные китайские СМИ запестрели триумфальными заявлениями о растущем влиянии, экономической мощи Китая и планомерном восхождении на вершину мировой славы. Резкий прилив националистического пыла проявился и во всплесках народного негодования по поводу мелких военно-морских столкновений с Японией в районе спорных островов. Тайваньский вопрос также может в какой-то момент разжечь в народе воинственный антиамериканизм.

На самом деле парадокс китайского будущего состоит в том, что постепенное движение к частичной демократизации может оказаться более осуществимым под разумным, но властным руководством, которое осторожно перенаправит социальную энергию в нужное русло, чем при ослабленном, которое будет чрезмерно потакать требованиям народа. Ослабленный и постепенно деградирующий режим может не устоять перед искушением сохранить политическое единство (и собственную власть) в опоре на экстремальное националистическое видение будущего страны, не отличающееся терпением. Если руководство из-за боязни упустить власть и утраты дальновидности поддержит всплеск национализма, пострадает выверенное равновесие между претворением в жизнь внутриэкономических планов и осмотрительным преследованием внешнеполитических интересов Китая.

Вышеупомянутые факторы могут, кроме того, привести к кардинальным переменам в структуре политической власти Китая. Китайская армия (Народно-освободительная армия Китая) – единственная общегосударственная структура, способная осуществлять государственный контроль. Помимо этого, она активно участвует в непосредственном управлении основными экономическими активами. В случае серьезного ослабления существующего политического руководства и всплеска популистских настроений военные скорее всего возьмут бразды правления в свои руки. Как ни парадоксально, вероятность такого исхода повышает целенаправленная политизация офицерского состава китайской армии. Среди высших чинов партийное членство составляет 100 %. И как сама Коммунистическая партия Китая, партийные бойцы Народно-освободительной армии считают себя стоящими над государством. В случае системного кризиса взять власть в свои руки будет для облаченных в форму членов партии естественным шагом. Политическое руководство перейдет к высокомотивированным, националистически настроенным, организованным, но не искушенным в международной политике лицам.

Националистический военизированный Китай повергнет себя в самоизоляцию. Он не только развеет общемировое восхищение китайской модернизацией, но и всколыхнет остатки антикитайских настроений в США, возможно, даже со скрытыми расистскими мотивами. В результате, вероятно, не обойдется без политического давления с целью создания антикитайской коалиции с теми азиатскими странами, у которых амбиции Пекина вызывают все больший страх. Тогда непосредственное геополитическое окружение Китая, в настоящее время настроенное на партнерство с экономически преуспевающим соседом, может начать активно искать внешнего защитника (предположительно в лице Штатов) от объятого национализмом и агрессивно настроенного в их глазах Китая.

Поскольку уже несколько десятилетий войска Штатов, согласно договорным обязательствам, дислоцированы в Японии и Южной Корее, от того, как в обозримом будущем поведет себя Пекин со своими ближайшими соседями, напрямую зависит общий характер американо-китайских отношений. В широком смысле стратегические задачи крепнущего, но пока еще осторожничающего Китая можно разделить на шесть основных направлений.

1. Снизить опасность, создаваемую потенциальным географическим окружением Китая, а именно: оборонными связями США с Японией, Южной Кореей и Филиппинами; возможностью потери Китаем морского выхода через Малаккский пролив в Индийский океан, а значит, на Ближний Восток, в Африку, Европу и т. п.; отсутствием доступных и экономически обеспеченных сухопутных маршрутов для торговли с Европой через обширные пространства России и (или) Центральной Азии.

2. Обеспечить себе выгодное положение в складывающемся Восточно-Азиатском сообществе (которое может охватить и китайско-японско-южнокорейскую зону свободной торговли) и в уже существующем АСЕАН, одновременно ограничивая (но не исключая полностью) присутствие в них США.

3. Консолидировать Пакистан как противовес Индии и с его помощью получить более короткий и безопасный выход в Аравийское море и Персидский залив.

4. Значительно опередить Россию в экономическом влиянии в Центральной Азии и Монголии, тем самым частично обеспечив потребности Китая в природных ресурсах и поставку их с более близких территорий, чем Африка или Латинская Америка.

5. Разрешить в пользу Китая неурегулированное наследие гражданской войны – тайваньский вопрос – в соответствии с формулой Дэн Сяопина (впервые озвученной в китайских СМИ в ходе встречи с ним автора данной книги): «Одна страна, две системы».

6. Установить свое привилегированное экономическое и косвенное политическое присутствие в ряде ближневосточных, африканских и латиноамериканских стран, тем самым обеспечив стабильный доступ к сырью, полезным ископаемым, сельскохозяйственной продукции и энергоресурсам – одновременно завоевывая местные рынки под товары китайского производства по конкурентоспособным ценам. В процессе добиться за счет этого глобальной политической поддержки.

Перечисленные шесть основных стратегических задач представляют как геополитические, так и экономические интересы страны на так называемой большой периферии, как ее называют некоторые китайские стратеги. Кроме того, они отражают исторические представления Китая о его законном праве на региональное – а в конечном итоге, возможно, и глобальное – господство. В отличие от Советского Союза на идеологическое завоевание мира он не претендует. Однако эти представления все же свидетельствуют о его гордости и завуалированном до поры до времени желании снова, как когда-то прежде, оказаться на вершине мировой славы, сместив Америку. И действительно, уже заметно, что тонко просчитанная программа по развитию зарубежных связей – выстроенная на лозунгах о «гармоничном мире» – начинает будоражить политическое сознание народов менее благополучных стран. Для всех многочисленных желающих смотреть в более адекватное будущее, чем то, которое рисует закат «Американской мечты», Китай предлагает новую альтернативу – восход мечты китайской.

Каждую из этих шести задач можно решать гибкостью и терпением, а можно – напором и агрессией, чтобы подорвать позиции Америки на Востоке. Например, Япония и Южная Корея могут быть партнерами по Восточно-Азиатскому сообществу, которое не исключает и участия Америки, а могут создать союз с объединенной под китайским покровительством Кореей и отсоединившейся от Соединенных Штатов нейтральной Японией (аналогично и с другими задачами). Как будут решаться перечисленные задачи – путем взаимовыгодного урегулирования (прежде всего с Соединенными Штатами) или агрессии со стороны проникнутого национализмом Китая, все больше озабоченного антагонистическим противостоянием с Соединенными Штатами, – зависит прежде всего от накала китайского национализма.

Какая из обозначенных линий окажется вероятнее, будут определять два основополагающих фактора: как откликнется Америка на усиление Китая и как будет развиваться сам Китай. Обе страны ждет серьезная проверка на прочность, и ставки для обеих будут огромны. Поэтому перед Америкой стоит задача отделить неприемлемые аспекты внешнеполитических притязаний Китая, представляющие прямую угрозу жизненно важным американским интересам, от тех, что отражают новую историческую геополитическую и экономическую действительность, к которой, пусть и неохотно, можно приспособиться, не ущемляя ключевых интересов США. По сути, спокойно оценивать, что из этого не стоит столкновений с Китаем, а где нужно вовремя провести черту, чтобы Китай сам осознал: перейти ее у него попросту не хватит сил и, кроме того, это чревато ущербом для его собственных интересов. Конечной целью должно стать конструктивное партнерство с Китаем на международной арене – но не любой ценой.

Отсюда следует, что, пытаясь повысить вероятность глобального партнерства с Китаем, Америка должна негласно принять геополитическое господство Китая в материковой Азии и становление его как доминирующей экономической мощи в этом регионе. Однако перспективы всеобъемлющего глобального партнерства между Америкой и Китаем только повысятся, если Америке удастся сохранить собственное геополитическое присутствие на Дальнем Востоке, основанное на связях с Японией, Южной Кореей, Филиппинами, Сингапуром и Индонезией – независимо от мнения Китая на этот счет. В этом случае азиатские соседи Китая (в том числе неупомянутые) получат стимул воспользоваться участием Америки в азиатских финансовых и экономических структурах, а также геополитическим присутствием, чтобы мирно и в то же время уверенно преследовать интересы собственной независимости в тени могущественного Китая.

Немаловажную роль в выстраивании стабильных партнерских отношений между Штатами и Китаем будет играть Япония. Связи с ней утверждают Штаты в статусе тихоокеанской державы, равно как связи с Великобританией – в статусе атлантической. И те, и другие обусловливают разностороннее партнерство Америки с Европой и Китаем соответственно. Поэтому постепенное примирение Китая и Японии тоже входит в число главных интересов Америки. Облегчению этой задачи должно способствовать американское присутствие в Японии, и в первую очередь оборонные связи между двумя странами – особенно если Америка и Китай будут при этом активно стараться углубить и расширить собственное двустороннее сотрудничество.

В то же время повышение активности Японии в международных делах и усиление ее военного потенциала также внесли бы весомый вклад в обеспечение глобальной стабильности. Некоторые влиятельные фигуры в Японии уже ратуют за ее вступление в поддерживаемое Штатами (и объявленное китайскими аналитиками заговором против Восточно-Азиатского сообщества) Транстихоокеанское стратегическое партнерство (ТСЭП), нацеленное на создание зоны свободной торговли между государствами, расположенными по берегам Тихого океана. Это не значит, что у Японии появятся силы угрожать Китаю, однако она сможет активнее способствовать делу мира и в целом действовать в большем соответствии со своим высоким экономическим статусом. Кроме того, установленные процедуры международного посредничества и независимого разрешения позволят Японии упростить урегулирование споров с Китаем по поводу потенциально богатых нефтью островов.

У Южной Кореи, пока Корейский полуостров остается разделенным на две части и не снята потенциальная угроза, не остается другого выбора, кроме как полагаться на оборонные обязательства Америки, которые, в свою очередь, зависят от эффективности американского присутствия в Японии. Несмотря на активные торговые взаимоотношения Японии и Кореи, тесному военному сотрудничеству, представляющему очевидный оборонный интерес для обеих, до сих пор мешала историческая вражда. Чем сильнее будет защищена Корея, тем меньше вероятность неожиданного удара с севера. И наконец, когда проблема мирного урегулирования встанет наиболее остро, Китай может сыграть решающую роль в обеспечении, возможно, поэтапного воссоединения двух Корей. В этом случае Южная Корея в качестве ответной уступки за китайское посредничество может пересмотреть в сторону ослабления свои оборонные связи с Соединенными Штатами и тем более с Японией.

В этом расширенном контексте экономического и политического сотрудничества потребуют мирного урегулирования три наболевших американо-китайских вопроса: один, вероятно, в ближайшем будущем, второй – не позже ближайших нескольких лет и третий – в течение десятилетия, если исходить из того, что конструктивное развитие двусторонних американо-китайских отношений в рамках регионального взаимодействия в Азии будет продолжаться.

Первый из наболевших вопросов относится к разведывательным операциям Штатов на границе китайских территориальных вод (шесть миль от береговой линии), а также периодическому патрулированию американскими кораблями международных вод, которые тоже входят в китайскую экономическую зону. Эти действия объяснимо расцениваются Китаем как провокация, и, ответь он тем же, негодованию американцев не было бы предела. Кроме того, воздушные разведывательные операции чреваты серьезным риском ненамеренных столкновений, поскольку Китай обычно в таких случаях поднимает в воздух свои истребители для проверки или даже преследования.

Частичному урегулированию этого вопроса может помочь более систематическое рассмотрение второй все сильнее обостряющейся проблемы – наращивания военной мощи обоими государствами. Размеры оборонного бюджета и размах программы вооружений в Штатах объясняются, с одной стороны, незаконченными военными кампаниями, а с другой – международными оборонными обязательствами. На этом этапе ответные действия Китая не выходят за рамки региональных, однако они все равно напрямую затрагивают проблемы американской безопасности и обязательства Штатов перед азиатскими союзниками. Поэтому любое долгосрочное китайско-американское партнерство потребует систематических усилий со стороны обоих государств по поиску компромиссных решений в области перспективных военных планов и мер взаимного успокоения (что поможет также уменьшить беспокойство Японии и Южной Кореи). Отсутствие подобного компромисса почти наверняка вырастет в непреодолимую проблему, чреватую не только расшатыванием существующего сотрудничества, но и новым витком гонки вооружений.

Третий наболевший геополитический вопрос одновременно и самый сложный, но его урегулирование могут упростить подвижки в описанных выше первых двух. Он касается будущего статуса Тайваня. Соединенные Штаты уже не признают Тайвань как суверенное государство и встают на позицию Китая, согласно которой Китай и Тайвань – это две части одной страны. На каком-то этапе взаимного урегулирования Китаю и Штатам придется учесть, что продажа Америкой оружия независимому Тайваню в целях его безопасности не может не вызвать негодования Китая, но что формула Дэн Сяопина «Одна страна, две системы» обеспечивает достаточно гибкую основу для территориального объединения и одновременного разделения в политических, социальных и даже военных вопросах. (Формула в этом случае примет другой вид: «Одна страна, несколько систем».)

Эта формула (в изначальном, более узком варианте) уже испытана на Гонконге – с того момента, как Китай получил суверенитет над этой бывшей британской колонией. Несмотря на ввод китайских войск, Гонконгу удалось сохранить внутреннюю автономию, в том числе и демократический строй. И учитывая постепенное усиление Китая, маловероятно, что Тайвань сможет бесконечно отказываться от объединения на основе более гибкого толкования знаменитой формулы, которая в этом случае позволит обойтись без дислокации НОАК на территории острова. Готовность Китая и Америки выработать соглашение по этому политически и морально болезненному вопросу будет, несомненно, зависеть от общего характера их взаимоотношений. Урегулирование первых двух проблем устранит в обозримом будущем наиболее вероятные источники геополитической враждебности. Однако неразрешенность третьего вопроса в долгосрочной перспективе может привести к серьезному разрыву в отношениях, тем более что еще при Никсоне Штаты согласились принять принцип «единого Китая», признаваемый как КНР, так и Тайванем.

Как уже отмечалось выше, в конечном итоге многое будет зависеть от внутреннего состояния обеих стран. Обновление инфраструктуры, открывшееся «второе дыхание» в разработке инновационных технологий, заново обретенный исторический оптимизм и выход из политического тупика придадут Америке уверенности в отношениях с набирающим силу Китаем. У нее появится более четкое, менее манихейское видение мира, в котором политическое господство придется так или иначе с кем-то делить.

Точно так же многое зависит от того, как будет развиваться сам Китай. Последние два столетия в его истории были бурными и неспокойными. Современный период спокойствия и прогресса насчитывает всего тридцать лет. XIX век был для Китая эпохой раскола, упадка и жестокой военной интервенции, а также унизительных иностранных «концессий». XX век – период почти непрекращающейся мучительной борьбы на фоне национального пробуждения. Сунь Ятсен, а вслед за ним и Чан Кайши пытались сделать для Китая то же, что сделал для Турции Ататюрк, но потерпели неудачу. Мао Цзэдун выступил губительным для страны аналогом Сталина. И только Дэн Сяопин сумел добиться того, чего не удалось добиться в СССР Горбачеву: поставить Китай на рельсы успешных внутренних преобразований, играя одновременно на индивидуальных чаяниях китайских граждан и на всколыхнувшихся народных амбициях.

Если подъем китайской экономики будет продолжаться такими же темпами, маловероятно, что в ближайшем будущем (скажем, до 2030 года) следует ожидать – как надеются многие на Западе – появления в Китае конституционной демократии на базе среднего класса по европейско-американской модели. (Не будем забывать, что Тайваню понадобилось около 60 лет на переход – при внушительной поддержке и сочувствии Штатов – от авторитаризма к конституционной демократии.) Таким образом, перед Китаем открываются два пути сохранения национального единства в современных условиях (упрощенного доступа к внешнему миру, активизации общения по Интернету, повышения уровня жизни – хоть и неравномерного), и ни тот ни другой путь не предполагает копировать западную многопартийную плюралистическую демократию. Первый из них, опасный, уже обсуждался: это модернизация Китая с превращением в агрессивную, нетерпеливую, ура-патриотическую и националистическую державу, где власть и инициатива окажется в руках НОАК. Такой Китай будет опасен не только для окружающих, но и для самого себя.

Менее опасной для международного сообщества альтернативой националистическому Китаю, охваченному шовинизмом по образцу Европы XX века, может стать конфуцианство на современный лад. Политическая культура в Китае уходит корнями в глубокую древность и проникнута самобытными философскими представлениями о жизни, иерархии и власти. Понятие государственной гармонии, в которой единство обеспечивается авторитарными методами, но на словах проистекает из общности философского мировоззрения, где власть дается в результате меритократического отбора, а не открытого политического соревнования и где политическая стратегия диктуется «фактами», а не догматизируется, берет начало в далеком прошлом страны. Примечательно, что Дэн Сяопин неоднократно, вторя Конфуцию, призывал «искать истину в фактах».

Китайское руководство, кроме того, прекрасно осознает, что огромная прослойка стареющего контингента может сильно нарушить социальную сплоченность – тем самым ставя под удар конфуцианское понятие гармонии. (Президент Цзян Цзэминь на вопрос автора данной книги, что он считает главной проблемой для своей страны, не задумываясь ответил: «Слишком много китайцев».) Китайские официальные лица осознают растущую опасность, которой чревато все более очевидное социальное расслоение и то, что сотни миллионов граждан пока не получают никаких благ от проходящих в стране преобразований. В том числе и поэтому бороться с внутренней угрозой гармонии гораздо важнее, чем распространять свою доктрину на остальной мир.

Как бы то ни было, именно с понятием гармонии Китай все настойчивее пытается связать свой образ в глазах остального мира. Несмотря на руководящую роль партии, которая называет себя коммунистической, Китай не ассоциирует себя ни с классовой борьбой, ни с мировой революцией (в отличие от Советов), вместо этого опираясь больше на свое конфуцианское прошлое и буддийские корни. Показательно, что главным проводником его культуры за рубежом выступают несколько сотен активно открываемых по всему миру институтов Конфуция, построенных по образцу Британского совета и французского «Альянс Франсез». Помимо приобщения иностранцев к учению Конфуция, они постулируют и буддийское наследие Китая (объединяющее его с соседями). В практическом отношении из этого мало что можно вынести относительно глобальных намерений и стратегии Китая, однако упор на «мирное становление» и всеобщую гармонию по крайней мере предполагает возможность диалога и полноценной интеграции Китая в систему международных отношений.

При таких обстоятельствах в долгосрочной перспективе маловероятно, что Китай сможет не поддаваться давлению со стороны все более взаимозависимого и взаимосвязанного внешнего мира, отгородиться от которого если и удастся, то слишком дорогой ценой. Формирование среднего класса, ориентированного на международные реалии, многочисленные отучившиеся за границей, неизбежно завладевающая умами миллионов университетских студентов демократия как образ жизни и способ выражения своего человеческого достоинства, элементарная невозможность (даже для самой суровой политической верхушки) в эпоху интерактивного общения держать граждан под герметичным идеологическим колпаком – все это в совокупности подтверждает точку зрения, что модернизирующийся и богатеющий Китай тоже рано или поздно присоединится к демократическому большинству.

То, что к 2050 году китайское население значительно постареет (по аналогии с нынешней Японией, где 22 % жителей находятся в возрасте 65 лет и старше, а к середине столетия в эту категорию, согласно прогнозам, попадут 25 % китайцев), тоже говорит в пользу гипотезы, согласно которой вряд ли эти перемены будут такими же резкими, как в странах с потенциально взрывным демографическим преобладанием молодежи. И действительно, меняющаяся демографическая картина (с большей долей пожилого населения и среднего класса) сулит более постепенный переход к политическому плюрализму как к усовершенствованной политической культуре, сопоставимой с традициями Китая.

В этом формирующемся историческом контексте геополитическая роль Америки на новом Востоке будет принципиально непохожей на прямое участие в обновлении Запада. Там Америка выступает необходимым стимулом геополитической модернизации и даже территориального расширения. Тогда как в Азии участие Америки в многосторонних структурах, ненавязчивая поддержка развития Индии, тесные связи с Японией и Южной Кореей, терпеливое расширение как двустороннего, так и глобального сотрудничества с Китаем как нельзя лучше способствуют поддержанию равновесия, необходимого для стабильности крепнущего нового Востока.

Заключение

Двойная роль Америки

Впервой половине первого тысячелетия – более 1500 лет назад – политика относительно цивилизованной Европы во многом определялась сосуществованием двух непохожих друг на друга частей Римской империи – западной и восточной. Западной империи, со столицей (большую часть времени) в Риме, досаждали набеги варварских орд. В середине V века переоценивший свои политические возможности Рим, которому приходилось постоянно держать войска на обширных и дорого обходящихся заграничных укреплениях, вплотную приблизился к финансовому истощению. Его социальную целостность подорвали распри между христианами и язычниками, а неподъемные налоги и коррупция расшатали здоровье экономики. В 476 году н. э., после свержения варварами Ромула Августа, умирающая Римская империя пала окончательно. В это же самое время Восточная Римская империя – позже получившая название Византии – отличалась большим динамизмом урбанизации и экономического роста, а также большими успехами на дипломатическом и оборонном поприще. Византия процветала (пусть и не без конфликтов на закате своих дней) еще не одно столетие после падения Рима, отвоевав часть земель бывшей западной империи и лишь в XV веке сдавшись туркам-османам.

В этом историческом разделении мы наблюдаем резкий контраст с динамикой развития мира в XXI столетии. Конвульсии Рима в середине V века не помешали будущему процветанию Византии, поскольку в те дни мир делился на отдельные, географически изолированные, политически и экономически обособленные сегменты. Судьба одного не отражалась напрямую на судьбе другого. В нынешнюю эпоху стремительных перемещений и мгновенных финансовых операций благополучие самых развитых в экономическом, финансовом и военном отношении регионов мира характеризуется все большей взаимозависимостью. В наше время в отличие от времен пятнадцативековой давности естественные взаимоотношения между Западом и Востоком могут строиться либо на взаимном сотрудничестве, либо на взаимном ущербе.

Таким образом, главная задача и геополитический императив Америки на ближайшие несколько десятилетий – обрести «второе дыхание», способствовать формированию расширенного и более энергичного Запада, одновременно укрепляя сложное равновесие на Востоке, с тем чтобы конструктивно воспринять повышение глобального статуса Китая и избежать общемирового хаоса. Без стабильного геополитического равновесия в Евразии, обеспечиваемого обновленной Америкой, решение глобальных проблем, от которых зависит социальное благополучие и в конечном итоге жизнь человечества в целом, зайдет в тупик. Неспособность Америки следовать этой амбициозной трансконтинентальной геополитической стратегии, по всей вероятности, ускорит ослабление Запада и приведет к усилению нестабильности на Востоке. Межгосударственная вражда в Азии – прежде всего между Китаем, Индией и Японией – повысит напряженность в регионе и обострит, с ущербом для обеих сторон, скрытую взаимную неприязнь Китая и Америки.

И напротив, успех Америки в деле расширения Запада, превращение его в самую стабильную и демократическую зону мира позволят сбалансировать власть принципами. Сплоченный расширенный Запад, простирающийся от Северной Америки через Европу до Евразии, захватывающий Россию и Турцию, подберется в географическом плане к самым границам Японии – первой азиатской страны, успешно внедрившей демократию, – и Южной Кореи. Этот расширенный охват позволит донести в привлекательном свете основополагающие западные принципы до других культур, тем самым способствуя постепенному формированию в ближайшие десятилетия различных вариаций на тему универсальной политической демократии.

В то же время Америка должна продолжать сотрудничество с энергичным, финансово влиятельным, но потенциально склонным к конфликтам Востоком. Если Америка с Китаем придут к соглашению по широкому кругу вопросов, перспективы стабильности в Азии существенно повысятся. Особенно в том случае, если Штаты одновременно поспособствуют искреннему примирению между Японией (своим главным союзником на Тихом океане) и Китаем, а также урегулируют растущее соперничество между Китаем и Индией. Все эти важные задачи необходимо решать параллельно, поскольку Азия – это не только Китай. Политика Штатов на Востоке должна исходить из того, что борьба за стабильное равновесие в Азиатском регионе не сводится к построению особых партнерских отношений с Пекином, какие бы выгоды это ни сулило.

Поэтому, чтобы эффективно действовать как в западной, так и в восточной части Евразии, Америка должна взять на себя двойную роль. Она должна стать проводником и гарантом расширенного и укрепленного единства на Западе, а одновременно – миротворцем и посредником между крупнейшими державами Востока. Обе роли жизненно важны, и обе подкрепляют одна другую. Однако, чтобы обеспечить себе кредит доверия и запас сил для успешного исполнения обеих ролей, Америка должна сперва обновиться изнутри. Отбросив на время все более сомнительное статистическое допущение, что нынешние темпы экономического роста в ближайшие десятилетия не ослабнут, Америка должна сделать упор на другие аспекты своего развития – инновации, образование, способность разумно сочетать силу и дипломатию, качество политического руководства и привлекательность демократического образа жизни.

Для того чтобы выступить успешным проводником и гарантом обновления Запада, Америке понадобится укрепить связи с Европой, оставаться преданной делу НАТО и совместно с Европой осторожно руководить постепенным включением (возможно, разными способами) Турции и по-настоящему демократизирующейся России в состав Запада. Штаты должны способствовать большему сплочению Евросоюза и гарантировать его геополитическую актуальность, участвуя в обеспечении европейской безопасности и одновременно побуждая Европу усилить собственную политическую и военную активность. Крепкое сотрудничество между Британией, Францией и Германией – центральным политическим, экономическим и военным блоком Европы – должно продолжаться и шириться. Кроме того, одновременно должен расти и крепнуть институт консультаций Германии, Франции и Польши по критичным для расширения Евросоюза на восток вопросам восточноевропейской политики. Америка в этом проекте выступает идейным стимулом, поскольку без ее активного присутствия молодое и еще хрупкое европейское единство может расколоться.

Французско-немецко-польский «Веймарский треугольник», стратегически вовлекающий Россию и одновременно оберегающий западное единство, может сыграть конструктивную роль в продвижении и консолидации намечающегося, но еще неуверенного урегулирования отношений между Польшей и Россией. Участие Франции и Германии повысит ощущение безопасности у Польши и убедит Россию, что процесс имеет широкий резонанс в Европе. Только тогда крайне желательное примирение двух стран станет по-настоящему всеобъемлющим, как между Германией и Польшей, и оба эти урегулирования послужат укреплению стабильности в Европе. Однако для того, чтобы урегулирование российско-польских отношений было прочным и продуктивным, оно должно перейти с правительственного уровня на общественный, посредством интенсивных международных контактов и программ совместного обучения. Урегулирование лишь на правительственном уровне, не затрагивающее общественное мнение, ничего не дает. В 1939 году подобное соглашение в верхах было достигнуто между гитлеровским правительством и сталинским, однако через два года обе страны все равно оказались противниками в войне.

И наоборот, франко-германская дружба после Второй мировой, хоть и инициированная в верхах (свой исторический вклад внесли оба руководителя – генерал Де Голль и канцлер Аденауэр), получила успешную поддержку на общественном и культурном уровне. Изменения коснулись даже соответствующих страниц государственной истории обеих стран – с целью создания прочного фундамента для искренне добрососедских отношений, а значит, и для мирного союза. То же самое необходимо повторить в случае Польши и России, и как только процесс наберет ход, положительные результаты на международном уровне не заставят себя ждать. Кроме того, ключевая роль Польши состоит не только в том, чтобы открыть двери в Европу перед Россией: она может также подтолкнуть в нужном направлении Украину и Беларусь, тем самым побуждая Россию последовать их примеру. Таким образом, для желательного исторического расширения Запада необходимы стратегическое руководство и твердая почва. Нужно обеспечить поддержку со стороны укрупненного атлантического альянса, где Польша наладит партнерство с Германией, которая, в свою очередь, продемонстрирует тесную дружбу с Францией.

Процесс потребует упорства и стратегической проницательности как от Америки, так и от Европы. России тоже придется прикладывать усилия, приближаясь к соответствию стандартам Евросоюза. Однако в конечном итоге она сама не захочет упустить эту возможность, особенно если Турция и Евросоюз продвинутся по пути разрешения текущих проблем. Более того, значительная часть российских граждан уже расходится с правительством в вопросе вступления в Евросоюз. Согласно опросу, проведенному в России в начале 2011 года международной немецкой медиакомпанией «Дойче велле», 23 % россиян считают, что Россия должна вступить в Евросоюз в течение ближайших двух лет, 16 % – двух – пяти лет, 9 % – пяти – десяти лет, 6 % выступают за более долгие сроки, 28 % воздерживаются и только 18 % высказались решительно против. Однако голосуя за членство в Евросоюзе, российское население в массе своей не представляет, насколько жестки требования к кандидатам. В лучшем случае, как уже происходит с Турцией, процесс принятия, едва начавшись, может застопориться, потом снова двинуться вперед, возможно, рывками, поэтапно и, вероятно, с введением мер переходного характера. В данный момент, однако, пока еще рано рисовать подробную схему политической архитектуры будущего расширенного Запада.

Тем не менее, если Америка не окажет содействия сплочению Запада, не исключены катастрофические последствия. Европейские страны вспомнят свои исторические обиды, вспыхнут новые конфликты интересов, образуются соперничающие партнерские союзы ради сиюминутной выгоды. Россия может способствовать расколу, манипулируя энергоресурсами, и, раззадоренная несогласованностью действий Запада, попытаться поскорее поглотить Украину, теша собственные имперские амбиции и способствуя еще большей международной дезорганизации. Если Европа останется в стороне, отдельные европейские государства в погоне за коммерческой выгодой могут пойти на уступки России. Не исключен сценарий, по которому личные экономические интересы приведут к формированию особых отношений между Россией и Германией или Италией. В этом случае Великобритания скорее всего сблизится с США в противовес разваливающемуся и недружному союзу. Кроме того, притянутся друг к другу Франция и Британия, с неодобрением поглядывая на Германию, тогда как Польша и Прибалтика в отчаянии кинутся к Штатам за дополнительными гарантиями безопасности. В результате вместо нового более энергичного Запада мы получим сужение горизонтов и постепенный распад.

Кроме того, разобщенный Запад не сможет уверенно соперничать с Китаем за глобальную системную актуальность. Китай пока еще воздерживается от идеологических заявлений, что его успешный опыт следует распространить и на другие страны мира, а Штаты стараются не педалировать идеологию в своих отношениях с ключевыми государствами, сознавая некоторую неизбежность компромиссов в других вопросах (например, урегулирование ограничения вооружений с Россией). И США, и Китай мудро приняли концепцию «конструктивного партнерства» на международной арене, поэтому Штаты – несмотря на неодобрение того, что в Китае нарушаются права человека, – контролируют себя, чтобы не клеймить китайскую социоэкономическую систему в целом. Однако даже в такой менее антагонистической обстановке мирно (без идеологического накала) соревноваться с Китаем в том, какой строй больше подойдет для развивающегося мира, пытающегося удовлетворить запросы политически пробудившегося населения, будет гораздо легче расширенному и обновленному Западу.

Если же обеспокоенная Америка и излишне самоуверенный Китай не справятся с усилением политической враждебности, обе страны с большой долей вероятности погрязнут в разрушительном для обеих идеологическом конфликте. Америка станет утверждать, что успехи Китая строятся на тирании и представляют угрозу для экономического благополучия Штатов. Китай воспримет это заявление как попытку подорвать и даже, возможно, расколоть китайский строй. В то же время Китай будет все активнее выступать противовесом западному превосходству, связывая его в общественном сознании с эпохой хищнической эксплуатации слабых сильными и апеллируя в идеологическом плане к тем слоям «третьего мира», которые и без того испытывают историческую неприязнь к Западу в целом и к Америке в частности. Отсюда следует, что и Америке, и Китаю в собственных разумных интересах было бы лучше проявлять взаимную идеологическую сдержанность. Оба соперника должны бороться с искушением универсализировать отличительные черты своих социоэкономических систем и демонизировать друг друга.

В долгосрочном деле обеспечения стабильности в Азии Штаты должны взять на себя роль посредника и миротворца. Поэтому им следует избегать прямого военного вмешательства в данном регионе, вместо этого стремясь погасить давнюю вражду между ключевыми дальневосточными азиатскими силами – в частности Китаем и Японией. Основополагающий принцип политики Штатов на новом Востоке должен заключаться в том, что их вмешательство в события материковой Азии возможно лишь в ответ на враждебные действия против тех государств, где американский военный контингент уже давно стал частью международной обстановки.

В общем и целом роль Америки в Азии как опоры региональной стабильности должна повторять роль Британии во внутриевропейской политике XIX – начала XX века. Соединенные Штаты могут и обязаны решительным образом помочь Азии избежать борьбы за региональное господство, выступая посредником в конфликтах и нивелируя неравенство сил между потенциальными соперниками. При этом Штаты должны уважать особую историческую и геополитическую роль Китая в поддержании стабильности на Дальнем Востоке материка. Налаживание серьезного диалога с Китаем по вопросу региональной стабильности поможет снизить вероятность не только американо-китайских конфликтов, но и просчетов во взаимоотношениях между Китаем и Японией, Китаем и Индией и даже в какой-то степени между Китаем и Россией в том, что касается ресурсов и статуса центральноазиатских государств. Таким образом, регулирующее воздействие Америки отвечает в том числе интересам Китая.

В то же время Штаты должны сознавать, что стабильность в Азии уже не может обеспечиваться извне, сторонней державой, тем более (особенно после незавершенной официально Корейской войны, проигранной Вьетнамской, нападения на Ирак в 2003 году и участия в затяжном афганском конфликте) прямым вооруженным вмешательством США. Подобные усилия Штатов по укреплению стабильности в Азии могут пойти во вред самой Америке (вовлекая ее в разорительные военные действия по аналогии с недавними кампаниями) и даже закончиться повторением европейского развития событий в XX веке. Если Америка будет активно выстраивать антикитайский альянс с Индией (и даже, возможно, с другими материковыми государствами) или пропагандировать антикитайскую милитаризацию Японии, итогом может стать опасная взаимная неприязнь. Геополитическое равновесие в Азии XXI века должно в большей степени основываться на региональной самодостаточности и конструктивном подходе к межгосударственным отношениям и в меньшей – на сеющих раздор в регионе военных альянсах с неазиатскими странами.

Соответственно второй руководящий принцип для Америки в роли посредника на Востоке должен заключаться в том, что ей нельзя позволить втянуть себя в войну между материковыми азиатскими державами (если дело не касается обязательств перед Японией и Кореей). На самом деле, как бы ни истощали подобные войны своих участников, жизненно важных интересов Америки они не затронут. Однако с Японией и Кореей Соединенные Штаты повязаны уже больше пятидесяти лет, как сложилось по итогам Второй мировой. В случае возникновения сомнений относительно взятых на себя Штатами долгосрочных обязательств пострадает независимость и уверенность этих стран в своих силах, а также роль Америки на Тихом океане. Более того, Япония – это островное государство, лежащее вне материковой зоны, и ее отношения с Америкой напоминают в этом аспекте связи Штатов с Великобританией, особенно периода Второй мировой и неспокойных лет «холодной войны». В эти отношения включена и Южная Корея, поэтому Штаты поставят под удар собственные долгосрочные интересы на Дальнем Востоке, если позволят усомниться в прочности своих оборонных обязательств относительно этих двух стран. Однако конструктивная роль Америки может заключаться в сдерживании ключевых игроков (и тогда защищать Японию или Корею ценой военных действий не понадобится) активной политической, дипломатической и экономической поддержкой с целью обеспечения регионального равновесия сил. Так Америка одновременно укрепит свое политическое влияние и поспособствует обеспечению стабильности в Азии.

Особенно важное значение получит миротворческая роль Америки на Востоке – в частности, в отношениях между Японией и Китаем. Японско-американские связи, послужив почвой для примирения Японии и Китая, станут основой для согласованных усилий по формированию американско-японско-китайского трехстороннего сотрудничества. Этот треугольник обеспечит каркас для конструктивного урегулирования стратегических вопросов, возникающих из растущего регионального влияния Китая. Подобно тому как стабильность в Европе была бы немыслима без перехода франко-германского примирения в примирение между Германией и Польшей, в свою очередь, открывшего дорогу для негласной координации между Германией, Францией и Польшей в вопросах безопасности, так и целенаправленное поощрение углубляющихся китайско-японских отношений (особенно на общественном и культурном уровне) может стать отправной точкой для укрепления стабильности на Дальнем Востоке.

В контексте этого тройственного союза китайско-японское примирение поможет упрочить и сделать более всеобъемлющим сотрудничество между Америкой и Китаем. Китай знает, что обязательства Америки по отношению к Японии незыблемы, связывающие их узы надежны и безопасность Японии напрямую зависит от Америки. А Япония сознает, что конфликт с Китаем пагубно отразится на обеих сторонах, поэтому связи Америки с Китаем косвенным образом способствуют и японской безопасности и благополучию. При таком развитии событий Китай не будет рассматривать оборонную поддержку Японии Америкой как угрозу, а Япония не станет опасаться стремления Америки и Китая к более тесному партнерству, граничащему, по сути, с образованием неофициальной «большой двойки». Укрепление трехсторонних взаимоотношений может, кроме того, уменьшить опасения Японии относительно возможного получения юанем статуса третьей мировой валюты, еще больше усиливающего позиции Китая в существующей международной системе, и снизить беспокойство Штатов насчет будущей роли Китая.

В общем и целом активные действия Америки в Азии необходимы не только для обеспечения стабильности в регионе, но и в гораздо большей степени, чтобы создать обстановку, в которой китайско-американские отношения будут развиваться мирно и согласованно, перерастая в конечном итоге в широкомасштабное политическое и экономическое партнерство. Отношения между Америкой и Китаем могут стать полигоном, на котором будет испытана способность самого населенного и самого экономически динамичного континента планеты сочетать внутренние успехи с региональной стабильностью.

В ходе мировой истории Америка уже доказала свое умение не пасовать перед трудностями. Однако в XXI веке трудности носят совсем иной характер, чем прежде. Современный мир переживает почти повсеместное политическое пробуждение – миллионы людей находятся в поиске путей к светлому будущему. Кроме того, в мире наблюдается рассредоточение сил – на Востоке стремительно растут несколько новых претендентов на мировое господство. И поэтому нынешний мир гораздо менее склонен подчиняться одной державе – даже такой мощной в военном отношении и политически влиятельной, как Соединенные Штаты. Однако, поскольку Америка еще не Рим, а Китай еще не Византия, стабильный глобальный порядок в конечном итоге зависит от способности Америки к обновлению и к тому, чтобы выступить для обретающего «второе дыхание» Запада проводником и гарантом, а для набирающего силу нового Востока – посредником и миротворцем.

Примечания

1

Хотя такое распределение мест в международной иерархии вызывает споры, в 1900 году в нем значились, последовательно, Великобритания, Германия, Франция, Россия и Соединенные Штаты, причем все они располагались относительно близко друг к другу. В 1960 году лидировали Соединенные Штаты и Россия (СССР), а Япония, Китай и Великобритания находились далеко позади. В 2000 году список возглавили Соединенные Штаты, за которыми с большим отрывом следуют Китай, Германия, Япония и Россия.

2

После Перл-Харбора война с Японией велась на отдаленных от Америки островах Тихого океана.

3

«Седьмый Ангел вылил чашу свою на воздух: и из храма небесного от престола раздался громкий голос, говорящий: совершилось! И произошли молнии, громы и голоса, и сделалось великое землетрясение, какого не бывало с тех пор, как люди на земле. Такое землетрясение! Так великое! И город великий распался на три части, и города языческие пали <…> И всякий остров убежал, и гор не стало; и град, величиною в талант, пал с неба на людей; и хулили люди Бога за язвы от града, потому что язва от него была весьма тяжкая».

4

Например, успешно осуществляемая Америкой революция в военном деле уже сама по себе побудила Китай провозгласить «революцию в военном деле по-китайски», определяемую как «ведение народной войны в условиях высоких технологий», причем некоторые китайские военные руководители и эксперты усматривают в этом «один из важнейших аспектов трансформации в области стратегии». См. Кун Шаньинъ. Обеспечение развития в сфере национальной обороны посредством прорывов и скачков (на кит. яз.) // «Дагун бао». – 2003. – 23 мая.

5

По данным ежегодного отчета, подготовленного в 2002 году в Лейдене (Нидерланды) в рамках Междисциплинарной программы исследования причин нарушения прав человека (PIIOM) и посвященного конфликтам, в 2001 году в мире имели место 23 «конфликта высокой интенсивности», унесших примерно 125 000 человеческих жизней, 79 «конфликтов малой интенсивности», в каждом из которых погибли от 100 до 1000 человек, и 38 «политических конфликтов с элементами насилия» – число жертв в каждом случае от 25 до 100. Констатировано относительное отсутствие насильственной политической борьбы всего в 35 странах.

6

Вообще говоря, нужно с осторожностью относиться к так называемой разведывательной информации о разрабатываемом другими странами оружии, особенно когда подобные сведения поступают из зарубежных источников. Показательным примером служит корреспонденция под заголовком «Иран может оказаться способным создать атомную бомбу через пять лет – опасаются официальные лица США и Израиля», напечатанная в «Нью-Йорк таймс» с пометкой «Тель-Авив, 3 января 1995 г.». В газете приводились слова «высокопоставленного официального лица», заявившего, что, «если какая-нибудь иностранная держава не воспрепятствует Ирану в выполнении этой программы, ядерный заряд будет в его распоряжении примерно через пять лет». Через семь лет, 19 марта 2002 г., директор ЦРУ заверял Конгресс в том, что «по оценкам большинства представителей сообщества разведывательных служб, вполне вероятно, что к 2015 году США столкнутся с угрозой межконтинентального ракетного удара со стороны Северной Кореи и Ирана» и что «Тегеран может оказаться способен самостоятельно произвести достаточное для создания ядерного оружия количество расщепляющихся материалов к концу текущего десятилетия». Кроме того, как показывает опыт всех ядерных держав, при создании надежной ядерной боеголовки и средств доставки достаточной точности не обойтись без многочисленных испытаний. Скрыть такие испытания почти невозможно. Единственное исключение может составлять Израиль, который, как считают, тайно обзавелся ядерным арсеналом. Но у Израиля были неформальные каналы доступа к технической информации, полученной в результате испытаний, проведенных Соединенными Штатами и ранее Францией. И даже несмотря на это, многие подозревают Израиль в том, что в конце 1970-х годов он провел как минимум одно ядерное испытание совместно с правительством Южной Африки, при режиме апартеида.

7

Масштабы проблемы проиллюстрирую двумя цитатами из статьи Стивена Флинна «Уязвимая Америка»: «…большая часть материальной структуры промышленных предприятий, телекоммуникационных и энергетических систем, систем водоснабжения и транспортных сетей на территории США либо не защищена вовсе, либо обеспечена защитой лишь от случайных вандалов, воров или хакеров-непрофессионалов… За 2000 год через пункты пограничного контроля США проследовали 489 миллионов человек, 127 миллионов пассажирских автомобилей, 11,6 миллиона морских контейнеров, 11,5 миллиона грузовых автомобилей, 2,2 миллиона железнодорожных вагонов, 829 000 самолетов и 211 000 судов». (Flynn S.E. America the Vulnerable // Foreign Affairs. – N.Y., 2002. – Jan.-Feb. – P. 63–64.)

8

Urwin G. The Army of the Constitution: The Historical Context //…to insure domestic Tranquility, provide for the common defence… / Ed. by Manwaring M. – Carlisle: Strategic Studies Institute, 2000. – P. 45.

9

Иными словами, «терроризм и связанная с ним асимметрия возникают тогда, когда у маргинализированной самопровозглашенной элиты чувство безысходности, порождаемое тем, что воспринимается ею как несправедливость, угнетение и неравенство, переходит в стремление к насилию… Эти конкретные мужчины и женщины готовы убивать и разрушать, а возможно, умереть при этом во имя поставленных перед собой целей» (The Inescapable Global Security Arena. Authored by Dr. Max G. Manwaring. – Carlisle: Strategic Studies Institute, 2002. – P. 7.)

10

Политолог Роберт Пэйп из Чикагского университета, автор исследования о действиях террористов-смертников за период с 1980 по 2001 год, установил, что из 188 рассмотренных им терактов «179, возможно, имеют отношение к масштабным и последовательно реализуемым политическим либо военным кампаниям». Он также отмечает, что «существует лишь слабая связь между действиями террористов-самоубийц и исламским фундаментализмом, как и любыми другими религиозными убеждениями. В реальности главными подстрекателями совершаемых смертниками акций выступают «тамильские тигры» в Шри-Ланке – организации марксистско-ленинского толка, члены которой происходят из индуистских семей, но категорически отрицают любую религию (на их долю приходится 75 из 188 исследованных акций)». (См. Pape R. Dying to Kill Us // The New York Times. – 2003. – Sept. 22.)

11

Достаточно примера одной только Италии: Франко Феракути насчитал не менее 14 569 террористических актов, совершенных в Италии в период между 1969 и 1986 годами, в результате которых погибли 415 человек. Максимальное число террористических инцидентов – 2513 – произошло в 1979 году. (Ferracuti F. Ideology and Repentance: Terrorism in Italy // Origins of Terrorism / Ed. by Reich W. – Washington: Woodrow Wilson Center Press, 1998. – P. 59.)

12

Приводимые ниже красноречивые данные говорят сами за себя.

Самая социально неблагополучная зона. Более 85 % населения Южной Азии живут на 2 доллара в день. В тех районах Евразии, где жизнь парализована региональными или внутренними конфликтами, – в Северной Корее, Афганистане, Ираке, на оккупированных арабских территориях – масштабы бедности, вполне возможно, еще более удручающи. В начале 2002 года безработица на территории Западного берега реки Иордан составляла 38 %, а в секторе Газа – свыше 46 %; в Чечне число безработных превышает 90 % населения.

Самая густонаселенная зона. Независимо от того, насколько точны и достоверны имеющиеся демографические данные, отражаемые ими общие тенденции ошеломляют. Совокупная численность населения только четырех стран этой части Евразии – Индии, Пакистана, Китая и Бангладеш – возрастет к 2050 году на 1,05 млрд человек. Если оценивать демографический рост за тот же период в процентном отношении, то самыми быстрыми темпами растет население девяти стран, шесть из которых, включая три лидирующих в этом отношении государства, образуют единый массив, простирающийся от Палестины до побережья Персидского залива.

Зона самых взрывоопасных этнических «мин замедленного действия». В их число, помимо прочих, входит разделение примерно 25 миллионов курдов между Турцией, Ираком, Ираном и Сирией; подчиненность более чем четырех с половиной миллионов палестинских арабов пяти миллионам евреев-израильтян; отрезанность приблизительно 15–25 миллионов тюрков-азербайджанцев Ирана от Азербайджана; расчленение усилиями Индии и Пакистана как минимум 8-миллионного населения Кашмира и осуществляемый Россией геноцид чеченской нации.

Зона жесточайшего религиозного насилия. Кровопролитные акты взаимной мести мусульман и индуистов в индийском Гуджарате или христиан и мусульман в Индонезии; приводящая к насилию на Ближнем Востоке ненависть евреев и мусульман друг к другу и, наверное, настолько же взрывоопасная вражда между мусульманским шиитским большинством и суннитским меньшинством в Ираке – все это свидетельствует о повсеместности, глубине и интенсивности религиозных противоречий на территории Евразии.

Зона самых деспотических политических режимов. По данным опубликованного организацией «Фридом хаус» издания «Свобода в странах мира (2001–2002)», из 10 стран, имеющих наихудшие показатели в области политических прав и гражданских свобод, 7 расположены между Суэцким каналом и Южно-Китайским морем. 59 % стран, находящихся в этой окаймляющей Евразию полосе, относятся к разряду «несвободных». Среди остальных 28 % классифицированы как «частично свободные» и только 13 % считаются «свободными».

13

Смысл наименования «Общемировые Балканы» в том, чтобы привлечь внимание к геополитическому сходству между традиционным для XIX–XX веков состоянием европейских Балкан и нынешней нестабильностью региона, своими очертаниями на карте напоминающего треугольник и простирающегося от Суэцкого канала до Синьцзяна и от российско-казахстанской границы до юга Афганистана. В обоих случаях внутренняя нестабильность создавала или создает соблазн вмешательства со стороны более сильных внешних держав и их взаимное соперничество. (Подробнее об этом см. в книге Збигнева Бжезинского «Великая шахматная доска».)

14

Атмосфера, сложившаяся в Вашингтоне осенью 2002 года, когда из-за «снайперских» выстрелов двух преступников едва не возникла паника, в том числе из-за того, что многие приписывали происходившее террористам, показывает, как страх перед неведомым в сочетании с истерией в средствах массовой информации способен нагнетать настроения, помогающие террористам добиваться своих целей.

15

Здравая оценка возможностей «Аль-Каиды» содержится в работе: Smith P. Transnational Terrorism and the al Qaeda Model: Confronting New Realities // Parameters / U. S. Army War College Quarterly. – 2002. – Summer. Яркое представление о международном влиянии «Аль-Каиды», подтвержденное захваченными архивами этой организации, дает отчет, опубликованный 17 марта 2002 г. в «Нью-Йорк таймс». В статье Д. Роуда и К. Чайверса говорится, что «начиная с середины 1990-х годов в Афганистан регулярно прибывали новобранцы из более чем 20 стран, включая такие несхожие государства, как Ирак и Малайзия, Сомали и Британия. Молодые мужчины прибывали в Афганистан при содействии нескольких военизированных организаций, каждая из которых имела свои лагеря боевой подготовки». «Однако, попав в Афганистан, все они проходили поразительно схожие курсы религиозной обработки и боевой подготовки… Различные мусульманские группировки примкнули к провозглашенному г-ном бен Ладеном всемирному джихаду. В свою очередь, иногда они искали у него помощи в решении собственных проблем у себя на родине» (Rohde D., Chivers С. J. A Nation Challenged: Qaeda’s Grocery Lists and Manuals of Killing // The New York Times. – 2002. – 17 March.)

16

Даже респектабельные американские газеты внесли свою лепту в создание такого стереотипа. Как отмечает профессор Нью-Йоркского городского университета Эдвард Абрахэмиэн, освещая реакцию на события 11 сентября, «ведущие газеты, вроде “Нью-Йорк таймс”, публиковали одну за другой статьи с заголовками: “Это религиозная война”; “Да, это относится к исламу”; “Ярость исламского мира»; “Ярость мусульман”; “Гнев приверженцев ислама”; “Гнев мусульман”; “В чем суть яростной реакции исламского мира?”; “Джихад 101”; “Глубокие интеллектуальные основания исламского террора”; “Вера и светское государство”; “Сила ислама”; “Киплинг знал то, с чем США знакомятся сегодня”; “Аль-Джазира”: что смотрит по телевидению мусульманский мир?”; «Реальные культурные войны”; “Восстание ислама”; “Единственная истинная вера”; “Первая священная война”; “Истоки яростных протестов против Запада кроются в давних и новых обидах”… Современная политика осталась за кадром – странное упущение для ежедневных газет». (Middle East Report. – 2002. – Summer. – No. 223. – P. 62.)

17

Эта суровая оценка признается и подтверждается применительно к арабскому миру в замечательно объективном «Докладе по гуманитарным аспектам развития арабского сообщества» за 2002 год, подготовленном группой видных арабских общественных деятелей и представителей интеллигенции при финансовой поддержке Арабского фонда экономического и социального развития (г. Эль-Кувейт) и Программы развития ООН. В состав группы вошли Торайя Обейд (исполнительный директор Фонда ООН по народонаселению), Кловис Максоуд (бывший представитель Лиги арабских государств в ООН), Мервет Таллави (исполнительный секретарь Экономической и социальной комиссии ООН для Западной Азии), Надер Фергани (директор каирского Центра исследований и обучения Аль-Мишкат и руководитель данного авторского коллектива) и целый ряд ведущих профессоров. Отмечая некоторые позитивные факты (например, доля нищих среди арабов – из самых низких в мире), авторы доклада подвергают уничтожающей критике положение в сфере интеллектуального и социального творчества, а также интеллектуальную самоизоляцию арабского мира. В докладе приводятся красноречивые статистические данные, свидетельствующие о ничтожном количестве переводов иностранных книг на арабский язык; подчеркивается, что общее ежегодное число таких изданий, составляющее около 330 книг, соответствует примерно одной пятой от количества книг, переводимых в одной только соседней Греции на греческий язык. Авторы доклада осуждают склонность к ностальгии по славному прошлому, видя в ней контрпродуктивную позицию, уводящую от решения сложных проблем современности (Arab Human Development Report. – 2002).

18

По результатам многочисленных опросов общественного мнения, данный фактор вызывает самые сильные антиамериканские настроения. Это также подтверждается материалами авторитетных журналистов. В начале осени 2002 года Джейн Перлез, приводя в своем репортаже ряд подробностей, сообщала: «Гнев против Соединенных Штатов, вызванный убежденностью, что администрация Буша оказывает всемерную поддержку Израилю в ущерб палестинцам, во всем арабском мире достиг беспрецедентного накала». (Perlez J. Threats and Responses: The Arab World; Anger at U. S. Said to Be at New High // The New York Times. – 2002. – 11 Sept.)

Об этом же писала Карен Деянг, по словам которой неприязнь арабов к Америке «по большей части продиктована ее действиями, в которых они видят несправедливый по своей сути подход к проблемам региона, непонимание его реалий, а также особую благосклонность к Израилю в арабо-израильском конфликте» (DeYoung K. Poll Finds Arabs Dislike U. S. Based on Policies It Pursues // The Washington Post. – 2002. – 7 Oct.). Враждебное отношение США к Ираку во времена Саддама Хусейна арабы тоже воспринимали в основном как проявление односторонней позиции Америки по поддержке Израиля, о чем свидетельствуют результаты опросов общественного мнения, проведенных в середине марта 2003 года в ряде арабских стран социологической службой «Зогби Интернэшнл».

19

Термин «исламизм» используется здесь в качестве обозначения политической идеологии, сформировавшейся на почве ислама, в отличие от исламских религиозных вероучений как таковых. Исламисты призывают к осуществлению политики, основанной на исламе, в противоположность исламским фундаменталистам, выступающим за установление прямой теократии. Должен отметить, что есть иная оценка, высказанная французским ученым Жилем Кепелем, по мнению которого исламизм, особенно в его радикальном варианте, уже находится в стадии спада. (Kepel G. Jihad: The Trail of Political Islam. – Cambridge, Harvard University Press, 2002.)

20

Лишь немногие западные ученые следят за ходом инновационных и зачастую весьма смелых споров, меняющих параметры политической дискуссии в исламском мире. Западные и особенно американские средства массовой информации не уделяют им практически никакого внимания. Даже все более противоречивая роль катарского канала спутникового телевидения «Аль-Джазира», выступающего инициатором дебатов по самым жгучим вопросам, – от прав женщин до проблем демократии и ее соотношения с верой, – осталась почти незамеченной. В еще большей степени это относится к публикациям и речам наиболее активных и видных исламистских мыслителей и идеологов. Ограничиваясь здесь самым кратким перечнем, можно упомянуть учение влиятельного иранского философа Абдул-Карима Соруша, ратующего за свободный выбор веры; весьма популярный, очень востребованный у читателей труд сирийского автора Мухаммада Шарура, озаглавленный «Al-Kitab wa-al-Qur’an» («Книга и Коран»), в котором предпринимается попытка приспособить религиозные требования ислама к современному обществу; учения живущего в Катаре египтянина Юсуфа аль-Карави, а также Рашида аль-Гануши по вопросам религии и политики. Примечательно, что два ведущих и весьма популярных исламистских идеолога, ливанский шейх Мухаммед Хусейн Фадлаллах и суданский деятель Хасан Абдаллах ат-Тураби, отмежевались от иранской теократии (и от терроризма), осудив заодно и религиозное лицемерие саудовского режима. Как и остальные перечисленные выше исламистские мыслители, они, похоже, пытаются нащупать определяющие принципы некой популистской политической системы, опирающейся на религиозные ценности и законы шариата, как альтернативу светским конституционным структурам.

21

Более четкое представление о том, насколько далеко может зайти Турция при таких обстоятельствах, дают слова генерального секретаря Совета по национальной безопасности генерала Тунчера Килинча, который, выступая 7 марта 2002 г. в Военной академии Анкары, без обиняков заявил, что в своих усилиях стать частью Европы «Турция не нашла ни малейшего содействия со стороны ЕС» и потому Турции в ее стремлении обрести союзников лучше будет «начать поиск в новых направлениях, не исключая Иран и Российскую Федерацию» (Christian Science Monitor. – 2002. – 21 March.); анализ значимости этого выступления содержится в статье: Piemani H. Turkey Hints at Shifting Alliance // The Asia Times. – 2002. – 19 June.

22

Важную роль играют и демографические факторы: тот факт, что чуть более пяти миллионов израильских евреев господствуют над почти 5 миллионами палестинских арабов (из них примерно 1,2 миллиона – граждане Израиля), численность которых к тому же растет значительно быстрее, негативно сказывается на безопасности Израиля и усиливает недовольство арабов.

23

В Севильской декларации гораздо более четко сформулированы конкретные параметры мирного соглашения между Израилем и Палестиной, особенно по таким вопросам, как раздел Иерусалима, границы 1967 года и право палестинцев самим избирать свое руководство, включая Арафата, чем в аналогичных американских декларациях того времени, в которых предъявлены конкретные требования к палестинской стороне, но не затрагиваются самые важные и неотложные спорные проблемы.

24

В январе 2000 года президент Турции Сулейман Демирель предложил Пакт стабильности для Кавказа, в основу которого положен успешный опыт Пакта стабильности для Юго-Восточной Европы, одобренного в июне 1999 года. Благодаря данной программе при решительной поддержке США и ЕС и гарантиях безопасности с их стороны удалось в итоге собрать значительные денежные суммы на восстановление Балканских стран. Подобная инициатива в отношении Кавказского региона, предполагающая участие трех новых независимых государств, а также Соединенных Штатов, ЕС, России и Турции (к которым на каком-то этапе может присоединиться Иран), способна сыграть важную роль в организации многосторонних усилий, направленных на стабилизацию неспокойного Кавказского региона, оказание помощи в урегулировании его многочисленных этнических конфликтов, а также содействие в поиске путей мирного разрешения таких трагических конфликтов, как война, ведущаяся Россией в Чечне.

25

В целом профессиональные военные ведомства отдают предпочтение ядерным системам вооружения, имеющим надежные средства доставки, по сравнению с менее эффективным химическим оружием и труднее контролируемым бактериологическим оружием. Поскольку обнаружить производство и развертывание ядерного оружия, а также определить вероятную дальность действия систем его доставки относительно легко и ввиду того, что при его применении всегда можно установить источник нападения, стратегия ядерного сдерживания, возможно, даст некоторую гарантию стабильности и впредь, даже в условиях распространения данного вида оружия среди стран региона. Этого нельзя сказать о бактериологическом оружии, у которого есть шансы стать самым привлекательным видом ОМП для террористических группировок, подходящих к поражению целей менее избирательно, чем военные. Поэтому уже в самом ближайшем будущем более сложная проблема бактериологического оружия потребует особого международного внимания.

26

Примечательно, что Израиль не исключает в перспективе возможность создания на Ближнем Востоке зоны, свободной от ОМП (WMDFZ). «В 1991 году между Израилем и арабскими государствами состоялось беспрецедентное прямое обсуждение проблем контроля над вооружениями в целом и вопроса о создании на Ближнем Востоке зоны, свободной от ОМП в частности». Это произошло сразу после официального заключения мира и установления мирных отношений в регионе. См.: Zak Ch. Iran’s Nuclear Policy and the IAEA. – Washington: The Washington Institute for Near East Policy. – 2002. – P. 63–64.

27

В реальности происходит увеличение разрыва в военной мощи между Соединенными Штатами и Европейским союзом. Системный сравнительный анализ расходов США и Западной Европы на исследования и опытно-конструкторские разработки (НИОКР) военного назначения, выполненный в начале 2003 года в Министерстве обороны Франции, показал, что Европа стоит на пороге «подлинного технологического разоружения», поскольку совокупные расходы европейских стран составили всего 40 % от расходов США в 1980 году, 30 % – в 1990 году и менее 23 % – в 2000 году. См.: Isnard J. L’Europe menacée par le désarmement technologique // Le Monde. – 2003. – 15 avr.

28

Le Gendre B. L’Europe de demain se cherche un passé // Le Monde. – 2002. – 23 nov.

29

В начале 2001 года тогдашний председатель ЕС и премьер-министр Швеции Горан Перссон, вопреки модным веяниям, безоговорочно отверг даже гипотетическую возможность членства России в Евросоюзе. Без всяких церемоний он заявил: «Россия не европейская, а континентальная страна, занимающая обширную часть Европы, а также Азии… Я могу себе представить, что когда-нибудь мы станем поддерживать весьма широкомасштабное экономическое сотрудничество с Россией, потому что обе стороны нуждаются в этом […] Но принять Россию – означает фундаментально изменить характер ЕС». См.: Zecchini L. Les relations avec la Russie sont d’une extrême importance // Le Monde. – 2001. – 23 mars.

30

Если провести прямую линию от Каспия к Сахалину, то азиатская территория Евразии окажется разделенной на две части: севернее – крайне малонаселенные Сибирь и российский Дальний Восток, где проживают 30–35 миллионов человек, и непосредственно к югу – крайне густонаселенная зона, где сосредоточено приблизительно 3 миллиарда китайцев, индийцев и мусульман.

31

Sommer T. Die deutsche Außenpolitik: unterwegs Entwurf einer Reiseroute für die Diplomatie der Berliner Republik // Die Zeit. – 2001. – N 10.

32

По выражению одного французского обозревателя, «главная слабость внешней политики «пятнадцати» – отсутствие единого стержня… Чего недостает «пятнадцати»? Ответ очевиден: политического проекта и общего видения» (Zecchini L. Les complexes de l’Europe-puissance // Le Monde. – 2001. – 20 avr.). После 11 сентября подобные сетования стали широко распространены в Европе, что подчеркивает зияющий контраст между односторонней целеустремленностью Америки и отсутствием у европейцев стратегической миссии даже на Ближнем Востоке – в непосредственно примыкающем к Европе регионе.

33

С типичным для того времени яростным осуждением Соединенных Штатов выступил 20 апреля 2001 г. официальный орган Центрального комитета Коммунистической партии Китая (ЦК КПК) газета «Жэньминь жибао», где утверждалось, что «войска США неустанно сеют смуту по всему миру, создавая огромную угрозу миру и стабильности на планете», и все это под аккомпанемент своих «гангстерских мелодий». Публичная полемика о политике Америки, представленная на страницах того же самого официального печатного органа всего лишь через год, 23 марта 2002 г., не оставляла сомнений в произошедшей перемене. Когда один из участников дискуссии стал уверять, что Америка использует войну с терроризмом для закрепления собственного глобального превосходства, он получил отповедь другого собеседника, заявившего, что определяющая американскую позицию «главная тенденция направлена на взаимное сотрудничество и доверие» в отношениях между США и КНР. Еще один пример трезвого анализа взаимоотношений между США и КНР – статья под заголовком «Пять больших различий между Китаем и Соединенными Штатами требуют надлежащего обращения», опубликованная 21 февраля 2002 г. в принадлежащей КНР ежедневной газете «Вэньвэй бао», выходящей в Гонконге.

34

Отмечу, что Япония запланировала развертывание двухуровневой системы противоракетной обороны, состоящей из ракет-перехватчиков морского (SM3) и наземного базирования (РАСЗ), для которой нужно как минимум восемь эсминцев «Иджис». Стоимость этой системы может составить от 500 млрд до 1 трлн иен с лишним (примерно от 4,2 до 8,4 млрд долларов). (См. редакционную статью: «Япония упорно выполняет политическое решение развернуть ракетную оборону до 2006 бюджетного года» (на кит. яз.) // «Санкэй симбун». – 2003. – 23 июня.)

35

Из многочисленных рассуждений, подтверждающих вышеуказанное заключение, можно отметить материал о японских ракетных технологиях в газете «Цзефанцзюнь бао» за 12 февраля 1999 г.; статью в «Жэньминь жибао», появившуюся 11 декабря 2000 г. и посвященную размерам японского оборонного ведомства и его масштабному бюджету; публикацию от 17 июня 2002 г. в нетематическом еженедельнике официального китайского агентства новостей «Ляован», в которой главное внимание уделялось ядерной проблеме.

36

См. репортаж Моники Чу: Chu M. Taiwan and Japan «Silent Allies» // Taipei times. – 2001. – 24 July.

37

Пан Чжунъин. Обсуждение американского фактора в китайско-японских отношениях (на кит. яз.) // Жэньминьван. – 2002. – 23 апр. (интернет-издание ЦК КПК).

38

Кейдзо Такеми (цит. по: «Санкэй симбун». – 2001. – 27 дек.). Конференция представителей японского частного бизнеса выступила с рекомендацией, во многом созвучной заявлению Такеми: учредить при кабинете министров Государственный стратегический совет, который участвовал бы в разработке планов по обеспечению более эффективного реагирования Японии на чрезвычайные ситуации в мире, и параллельно организовать японо-американскую стратегическую конференцию в составе официальных лиц и ведущих фигур частного сектора «в целях расширения союзнических отношений между Японией и США» (редакционная статья в газете «Санкэй симбун», 10 марта 2002 г.). Кроме того, как свидетельствуют опросы общественного мнения в Японии, несмотря на то, что у идеи внесения поправок в японскую конституцию есть сторонники, преобладающее большинство (даже среди тех, кто поддерживает некоторые изменения) выступает все еще за неизменность статьи 9, в которой Япония отказывается от права войны.

39

В исследовании, проведенном Китайской академией наук и представленном общественности в марте 2001 года, сделан вывод, что к 2050 году Китай станет всего лишь «умеренно развитой» страной.

40

Начиная с 1993 года Китай импортирует нефть во все более значительном количестве; если в настоящее время 20 % его потребностей в этом сырье обеспечиваются за счет поставок из-за рубежа, то к 2010 году эта цифра, скорее всего, превысит 40 %, а по объему ввозимой нефти Китай обгонит Японию. (Положение в области нефтяной безопасности Китая (на кит. яз.) // «Дагун бао». – 2000. – 10 нояб.) Связанное с этим ощущение уязвимости заставило Китай задуматься о создании мощной государственной системы стратегических запасов нефти. См.: Инвестировать 100 миллиардов долларов в строительство стратегической нефтяной системы (на кит. яз.) // «Дагун бао». – 2002. – 13 нояб.

41

Согласно газетным сообщениям. См.: South China Morning Post. – 2001. – 27 July; 2002. – 8 July. Конечно, не исключено, что эти цифры отражают лишь недостаток в Китае национальных сайтов либо недостаток сайтов определенного рода, наподобие новостных лент, по сравнению с Японией и другими странами.

42

См. подробнее сообщение: Политический вопрос, заслуживающий серьезного изучения (на кит. яз.) // «Жэньминь жибао». – 2001. – 31 мая.

43

См. обзор исследований китайских специалистов: South China Morning Post. – 2001. – 20 June; 2002. – 7 Jan. Если использовать коэффициент Джини – международно признанный показатель неравенства доходов, – то опасный уровень составляет 0,4; к 2002 году неравенство между городскими и сельскими жителями достигло в Китае 0,59, то есть уровня, представляющего угрозу социальной стабильности. Изменению этого индикатора в последние два десятилетия в обществе с эгалитарной идеологией вполне может сопутствовать недовольство людей внезапным появлением богатства у немногочисленной группы, особенно если известно о широкой распространенности коррупции.

44

Эти слова принадлежат Фу Ин (директору департамента по делам Азии Министерства иностранных дел) (см.: Китай и Азия в новый период (на кит. яз.) // «Дагун бао». – 2003. – 11 янв.). Он также отметил, что «присутствие США в этом регионе есть объективная, исторически сложившаяся реальность».

45

«Уже несколько недель европейская общественность громко изливает свои чувства… Однако эта общественность говорит не на одном языке. Она говорит по-испански, по-французски, по-итальянски, по-английски, по-немецки или по-польски… Значительное большинство приходит к одному и тому же выводу: иракская война, которую ведут и возглавляют Соединенные Штаты, незаконна и опасна… И возможно, через 10 или 20 лет люди вспомнят, что именно весной 2003 года на улицах и площадях Европы была написана преамбула к Европейской конституции». (См. редакционную статью: So students, come rally // Süddeutsche Zeitung. – 2003. – 26 Mar.)

46

Еще один крупный шаг китайской дипломатии // «Жэньминь жибао». – 2003. – 9 окт.

47

См. редакционную статью: «АСЕАН плюс три; необходимо остерегаться лидирующей роли Китая» (на яп. яз.) // «Санкэй симбун». – 2002. – 2 нояб. Далее в статье следовал призыв к Японии «сотрудничать со странами, находящимися за пределами региона… чтобы не допустить усиления азиатского регионализма, главный идеолог которого Китай». См. также редакционную статью: «Год, когда предстоит сделать важный выбор – распрощаться со склонностью к бездействию» (на яп. яз.) // «Санкэй симбун». – 2003. – 1 янв.

48

Хотя это явление не коснулось пока большинства населения, в обеих странах наблюдаются усилившееся чувство близости к другим азиатским народам и некоторая обеспокоенность нынешним статусом. В Южной Корее эти нарождающиеся настроения проявляются в более откровенном и настойчивом признании принадлежности всех корейцев к единой нации, а в японском обществе – в рассуждениях о том, что Японии следует тверже стоять на собственных ногах и играть более активную роль в Азии. Как показали опросы общественного мнения в Японии, проведенные в 2001 году правительством и в начале 2002 года – газетой «Асахи симбун», явное большинство японцев предпочитают, чтобы Япония оказывала экономическую помощь главным образом другим азиатским странам. Второй опрос выявил также высокую степень интереса японцев, жителей Южной Кореи и китайцев к более тесному региональному сотрудничеству. По данным помещенного в Интернете обзора, посвященного 56 «новым азиатским лидерам» (как они были названы на Мировом экономическом форуме), более половины из них считают желательным дальнейшее развитие экономического сотрудничества в Азии и около двух третей находят наиболее предпочтительной моделью интеграции формулу «АСЕАН+3» (Китай, Япония, Корея) или «АСЕАН+4» (Китай, Япония, Корея, Индия). См.: Sеo Jee-yeon. Korea to Become Research Base for Asia // The Korea Times. – 2003. – 20 June.

49

Каждый американский президент устанавливает свой личный стиль приема важных посетителей. В неофициальном протоколе, установившемся в период президентства Джорджа Буша, предусмотрены следующие градации: 30-минутная встреча в Овальном кабинете свидетельствует о серьезном отношении к гостю и его стране; государственный обед означает особые отношения между государствами (в первые два года администрации Буша было только два государственных обеда – один в честь президента Мексики, другой в честь Польши); встреча в Кэмп-Дэвиде (с нарочитой неофициальностью) означает личную близость к американскому президенту (например, премьер-министр Блэр); приглашение в гости на ранчо Буша в Кроуфорде, штат Техас, было знаком признания важности страны, представляемой гостем, и его личных отношений с президентом США (кроме Блэра там бывали председатель КНР Цзян Цзэминь, наследный принц Саудовской Аравии Абдулла и Президент России Путин).

50

Cesare Merlini. US Hegemony and the Roman Analogy: A European View // The International Spectator. – No. 3 (2002). – P. 19.

51

По некоторым оценкам, этот форум объединяет лидеров глобального бизнеса, контролирующих в совокупности более 70 % мировой торговли. См.: Jenni Russell. Where the Elite Preens Itself // New Statesman. – 2002. – 28 Jan.

52

Charles Doran. Globalization and Statecraft. SAISphere, Winter 2000, Paul H. Nitze School of Advanced International Studies.

53

Возьмем для примера широко известное исследование, подготовленное в начале 2001 года ведущей международной консультативной компанией А. Т. Керни совместно с престижным журналом «Форин полиси», посвященное международным отношениям и озаглавленное «Индекс глобализации», которое, как утверждается, представляет собой «полный путеводитель по глобализации на 50 развитых и ключевых образующихся рынках». Сопровождавший публикацию пресс-релиз компании Керни провозгласил «одним из самых сенсационных выводов» этого исследования, что в более глобализированных странах отмечается «большее равенство в доходах, чем в менее глобализированных странах». В доказательство этого тезиса приводятся примеры Польши, Израиля, Чешской Республики и Венгрии. Правда, нигде не отмечается, что в этих странах всегда были сильны традиции социального равенства. Точно так же утверждается, что «в наиболее глобализированных странах мира больше гражданских свобод и политических прав, в соответствии с данными ежегодно оценивающей их организации “Фридом хаус”. В «Индексе» также утверждается, что во всех приведенных случаях (Нидерланды, Швеция, Швейцария и др.) демократия и законность глубоко укоренились и подразумеваемая причинная связь есть в наличии, но с обратным знаком. «Индекс», между прочим, назвал Сингапур самой глобализированной страной мира, что, предположительно, должно было как-то отразиться на положении с правами человека в этой стране. В очередном издании того же исследования («Индекс глобализации» 2002 г.) снова утверждалось, что «самые глобальные страны мира обеспечивают в большей степени равенство доходов, чем их менее глобальные партнеры… За некоторыми исключениями, страны с высоким значением «Индекса глобализации» обеспечивают бо́льшую степень политических свобод… Сравнение позиций нашего «Индекса» с «Международным обзором прозрачности», касающимся предполагаемой коррупции, показывает, что чиновники в наиболее глобальных странах менее коррумпированы, чем их коллеги в странах с закрытой экономикой». Из чего делается вывод, что глобализация способствует развитию равенства, политических свобод и порядочности.

54

Лидеры профсоюзов часто указывают, что в 1979 году в сфере производства был занят 21 миллион американцев, что составляло 30 % от всех работающих; к 2001 году число занятых в производстве сократилось до 16 миллионов, хотя общая численность работающих возросла на 15 миллионов человек.

55

Сами китайцы оспаривают благодатное влияние глобализации. Подробный анализ в официальном печатном органе Коммунистической партии (Two Major Trends in Today’s World // People’s Daily. – 2002. – 3 apr.) отмечает, что «глобализация привела к усилению разрыва между бедным Югом и богатым Севером… в последние 30 лет, число наименее развитых стран увеличилось с 25 до 49, число жителей Земли, пребывающих в условиях абсолютной нищеты, возросло за последние пять лет с 1 миллиарда до 1 миллиарда 200 миллионов человек».

56

Повестка встреч министров стран – членов ВТО составляется так называемым «квадратом», состоящим из Соединенных Штатов, Канады, Японии и Евросоюза, на долю которых приходится около ½ мировой торговли. Помимо того, вопрос доступа на американский рынок дает представителям США беспрецедентные возможности оказания влияния на позиции других государств. Президент Всемирного банка – американец, поскольку это удобно, и у США здесь наибольший процент голосов. В МВФ для принятия важных решений требуется 85 % голосов в поддержку предложения, а доля голосов США составляет 17,11 %, что, по сути, дает США право вето. Неудивительно, что некоторые называют МВФ и Всемирный банк «дочерними предприятиями Министерства финансов США».

57

По заявлению Торгового представительства США, «решения комитета по спорным вопросам не могут заставить нас изменить наши законы… Америка оставляет за собой право выполнять или не выполнять рекомендации этого комитета». См.: America and the World Trade Organization. – http://www.ustr.gov/html/wto_usa.html.

58

Это иллюстрируется результатами первого ежегодного «Индекса приверженности развитию», составленного Центром мирового развития и журналом «Форин полиси», который «ранжирует самые богатые страны по тому, насколько их политика помогает или мешает развитию бедных стран», основываясь на сочетании экономической помощи, торговли, инвестиций, внимания к вопросам охраны окружающей среды, открытости для миграции и вклада в миротворчество. Страны «большой семерки», на которые приходится 2/3 мирового производства, в целом занимают в этом «Индексе» невысокое положение, причем Соединенные Штаты занимают 20-е, а Япония – 21-е место (Ranking the Rich // Foreign Policy. – 2003. – May-June).

59

В одном из самых злобных откликов на события 11 сентября 2001 г., связавших их с глобализацией, известный французский философ Жан Бодрийяр провозгласил в своем памфлете «Дух терроризма» (Париж, 2001), что «терроризм имморален… но он – ответ на глобализацию, которая имморальна сама по себе», причем последняя вызывает чувство сопричастности к «необычайному ликованию по случаю разрушения глобального всемогущества, или, скорее, созерцания его в каком-то смысле саморазрушения, самоубийства во всем его великолепии». По его мнению, человечество в настоящее время переживает четвертую мировую войну, причем если первая была направлена против колониализма, вторая – против нацизма, третья – против «советизма», то нынешняя, четвертая – против глобализма. Этот памфлет был широко распространен газетой «Le Monde» 3 ноября 2001 г., напечатавшей его полностью на двух полосах.

60

Bourdieu P. Uniting to Better Dominate // Conflicts over Civilization / Items, Vol. 2, No. 3–4. – Winter 2001. – P. 1–6.

61

Alternatives to Economic Globalization: A Better World is Possible, ed. Cavanagh J. & Mander J. – San Francisco: Berrett-Koehler. – 2002. – P. 18.

62

Этот аргумент очень убедительно использован Эми Чуа в статье «A World on the Edge» (The Wilson Quarterly. – 2002. – Autumn), предваряющей выход в свет ее книги «World On Fire: How Exporting Free Market Democracy Breeds Ethnic Hatred and Global Instability». Несколько примеров, подтверждающих ее точку зрения: на Филиппинах китайское население, составляющее 1 % от общего числа, контролирует 60 % экономики (причем около 60 % филиппинцев живут на 2 доллара в день); в Индонезии китайцы, составляющие 3 % населения, владеют 70 % экономики частного сектора (проблема антикитайских выступлений время от времени обостряется); такую же роль китайцы играют в других странах Юго-Восточной Азии и в Бирме. В Западной Африке ливанские эмигранты занимают господствующее положение в некоторых отраслях торговли. В 1994 году в Руанде большинство, из племени хуту, убило около 800 тысяч из меньшинства, племени тутси, традиционно занимавшего монопольное положение в скотоводстве. В Восточной Африке доминирующее положение в сфере коммерции занимали индийцы, пока их оттуда не вытеснили. В Зимбабве до недавнего времени небольшое количество белых фермеров владело большей частью сельскохозяйственных угодий.

63

Védrine H. Democracy has many hues // Le Monde Diplomatique. – 2000. – Dec. Сама газета «Le Monde» печатала многочисленные антиглобалистские статьи. Типичной была статья Игнацио Рамоне (The Other Axis of Evil // Le Monde Diplomatique. – 2002. – March), в которой автор утверждал, что «существует целая индустрия по убеждению человечества, что глобализация принесет ему счастье. Вооруженные этой идеологией рыцари глобализации создали диктатуру, зависящую от пассивного сообщничества тех, кого она порабощает». Эта тема получила дальнейшее развитие в книге того же автора «Propagandes Silencieuses» (Paris, Galilée, 2000). Справедливости ради надо отметить, что некоторые французы выступают с критикой подобной национальной ограниченности и тяги к прошлому тех, кто выступает с критикой глобализации, видя в этом чрезмерно обостренное восприятие гегемонистских тенденций США, и «ищут убежища в традиционных формах мышления, делают шаг вперед и два шага назад». См.: Milleron J.-C. La France et la mondialisation // Commentaire. – No. 100. – Winter 2002-3. – P. 817.

64

Связь глобализации с американским общемировым империализмом весьма энергично аргументируется российским историком Александром Волковым в примечательно озаглавленной статье: «Международный тоталитаризм: никогда еще в истории не складывались столь благоприятные, как сейчас, условия для реализации идеи мирового господства отдельно взятой державы» («Российская газета». – 2003. – 30 января). Предвестником такого подхода явилось совместное заявление в начале 2001 года президентов России и Нигерии. Это была попытка сформулировать идейную платформу, связывающую интересы «третьего мира» (представленного группой примерно из 135 государств – членов ООН) с Россией на основе стремления противодействовать американскому глобализму и проявлениям глобализации.

65

См. откровенное обсуждение в «Актуальные вопросы глобализации». – МЭиМО. – 1999. – № 4. – С. 39–47.

66

Этот подход подробно обоснован в Two Major Trends in Today’s World // People’s Daily. – 2002. – 3 apr., где утверждается, что глобализация политически антидемократична и экономически дискриминационна.

67

«Китай, на который управленцы когда-то восторженно смотрели как на бездонный рынок, вместо этого быстро становится мировой мастерской… Одно из последствий превращения Китая в производственного гиганта: он быстро становится ведущим мировым дефляционным фактором. Производственный потенциал Китая приводит к снижению цен на постоянно расширяющийся круг промышленных, потребительских и даже сельскохозяйственных товаров, которые он продает по всему миру». Вдобавок, в отличие от молодых промышленно развитых государств, Китай «не отказывается от производства дешевой продукции: игрушек, текстиля, в то же время расширяя свои позиции в высокоприбыльной и высокотехнологичной сфере». И последнее по порядку, но не по значению: «Влияние Китая на мировые цены и мировую стратегию, очевидно, будет возрастать. Вступление Китая в ВТО приводит к появлению весьма экономичных и остроконкурентных частных компаний, устремляющих свои взоры за границу с целью облегчить ценовой пресс внутри страны». См.: Leggett K. Burying the Competition // Far Eastern Economic Review. – 2002. – 17 Oct. Сами китайцы начали задумываться над возможностью стать «всемирной фабрикой». Директор Государственного экономического исследовательского института Фань Ган в статье «Китай должен бороться за укрепление своей промышленности, даже если она конкурирует с высокотехнологичными производствами и услугами» (принадлежащая КНР газета «Дагун бао». – Гонконг, 2002. – 15 нояб.) пишет, что «если он хорошо использует свою силу, то есть людские ресурсы, в виде огромной рабочей силы, состоящей из крестьян, мы считаем, что в ближайшие одно-два десятилетия Китай сможет стать всемирной производственной базой».

68

Глобальный обзор отношения к Америке («The Pew Global Attitudes»), осуществленный исследовательским центром «The Pew Research Center» в 44 странах и опубликованный в конце 2002 года, выявил, что «большинство опрошенных в обследовавшихся странах выражают недовольство американской односторонностью». Кроме того, в целом имидж Америки ухудшился, в некоторых случаях весьма значительно. Основные исключения: Нигерия (положительный прирост 31 %) и Россия (24 %), что заставляет предположить, что на опрошенных сильно повлияло состояние официальных отношений между правительствами этих стран и США. Обзор также выявил, что «американское общественное мнение резко расходится с мировым в оценке роли США в мире и глобальных результатов действий США».

69

По опросам, проведенным для Всемирного экономического форума компанией «Environics International Ltd.» в 24 странах в период между октябрем и декабрем 2001 года, соотношение между теми, кто считал, что антиглобалисты действуют в их интересах, против тех, кто был с этим не согласен, составило соответственно: в Турции – 73 и 8 %, в Индии – 60 и 34 %, во Франции – 54 и 35 %, в Италии – 41 и 49 %, в США – 39 и 52 %, в Южной Корее – 35 и 65 %, в Японии – 24 и 50 %.

70

Критики вопрошают: «Можно ли позволить узкой правящей элите, тайно вершащей дела вне поля зрения общественности, устанавливать правила, определяющие будущее людей?.. Главное свойство жизнеспособной демократии – информированность… Это неосуществимо, если управленческие решения принимаются в иностранных корпорациях, директора которых живут за тысячи миль и, более того, перед которыми стоит задача обеспечения максимальной прибыли акционеров». См.: Alternatives to Economic Globalization: A Better World is Possible, ed. Cavanagh J. & Mander J. – San Francisco: Berrett-Koehler. – 2002. – P. 4, 57.

71

Это может означать, например, создание более действенной системы поощрений, чтобы побудить американские фармацевтические компании поставлять свои лекарства дешевле туда, где в этом есть потребность, или создание более эффективной системы перераспределения продовольствия так, чтобы направить излишки западного продовольствия в страны, испытывающие в нем наибольшую необходимость, и при этом осуществлять дополнительные инвестиции с целью создания и развития их собственной производственной базы. Кроме того, это может включать такие менее заметные меры, как создание неких структурных буферных звеньев в основных международных учреждениях, особенно в финансовых, например в МВФ, которые сделают некоторый зазор между процессом принятия решений и точками приложения неофициального давления со стороны США, изолируя таким образом эти учреждения от чрезмерного влияния американских внутриполитических интересов и позволяя им более последовательно действовать в направлениях, приносящих глобальную пользу.

72

Nader R. в предисловии к книге: Wallach L. & Sfoza M. Whose Trade Organization? Corporate Globalization and the Erosion of Democracy. – Washington DC: Public Citizen Foundation, 1999. – P. X.

73

К регионам, в которых ожидается наибольший прирост населения к 2025 и 2050 годам, относятся: Йемен, оккупированные палестинские территории, Оман, Афганистан, Саудовская Аравия, Бутан, Пакистан, Иордания, Ирак и Камбоджа. См.: United Nations: Population Division: Department of Economic and Social Affairs. World Population Prospects: The 2000 Revision. – 2001. – Feb.

74

Central Intelligence Agency. Long Term Demographic Trends: Reshaping the Political Landscape. – 2001. – July. – P. 36.

75

Поистине первопроходческое исследование в области возникающей реальности последствий общемирового старения было проведено группой исследователей Центра стратегических и международных исследований (ЦСМИ) во главе с доктором Полом Хьюиттом. Аннотацию работы см. в отчете ЦСМИ («Meeting the Challenge of Global Aging». – 2002. – March), на котором основывается указанная выше дискуссия.

76

Growing Global Migration and Its Implications for the United States. – National Intelligence Council. – 2001. – 23 March. Некоторой компенсацией этих потерь служит то, что часть заработка этих людей возвращается в их страны и помогает экономике.

77

По оценкам Организации экономического сотрудничества и развития, соотношение доли работающего населения к тем, кто старше 65 лет, составляющее в 2000 году в странах Евросоюза и в Японии 5:1, к 2015 году уменьшится до 3:1.

78

В 1950 году США вместе с четырьмя другими развитыми странами занимали 4-е место среди 12 стран мира с наибольшей численностью населения, в 2000 году США вместе с тремя другими развитыми странами уже занимали 3-е место в той же группе. К 2050 году они могут быть по-прежнему на 3-м месте, но остальные места среди лидеров уже не будут занимать развитые страны.

79

Существующие оценки потребностей имеют широкий разброс. По данным указанного выше доклада ЦРУ от марта 2001 года, Японии для поддержания нынешнего соотношения работающих и иждивенцев придется в течение нескольких лет подряд принимать ежегодно по 3,2 миллиона мигрантов, а, по оценке журнала «Economist» (2002. – 31 Oct.), только для поддержания численности трудоспособного населения на нынешнем уровне Японии потребуется 5 миллионов мигрантов в год, Германии – 6 миллионов и Италии – 6,5 миллиона, что, очевидно, совершенно неосуществимо. Но в более осторожном анализе Кеннета Превитта (Demography, Diversity, and Democracy: The 200 °Census Story // The Brookings Review. – 2002. – Winter. – P. 6–9) сделан вывод, что «для поддержания стабильного уровня трудоспособного населения Италии… потребуется ежегодно 370 тысяч новых мигрантов, а Германии чуть меньше полумиллиона».

80

Весьма показательна в этом отношении история с французским магнатом Жан-Мари Месьером, возглавлявшим конгломерат развлекательных компаний «Vivendi Universal». Его попытки приобрести киностудию в Голливуде и увеличить американские активы компании, а затем, наконец, решение перевести штаб-квартиру из Парижа в Нью-Йорк вызвали крупный скандал и в итоге вынудили его уйти в отставку. Его публичное заявление о том, что «франко-французская культурная исключительность» мертва, вызвало отповедь со стороны самого президента Жака Ширака, осудившего «психическое расстройство» Месьера. Министр культуры Франции признал, что был «шокирован», а ведущий французский журнал вынес на обложку заголовок «Месьер спятил?».

81

По данным Института международного образования «Open Doors». 2002, доступны по адресу: http://opendoors.iienetwork.org/.

82

Намек на девиз американских авантюристов-первопроходцев: «Имею оружие, готов путешествовать».

83

Joffe J. Who’s Afraid of Mr. Big? // The National Interest. – 2001. – Summer.

84

Наиболее важные: результаты опроса «What the World Thinks in 2002», опубликованные 4 декабря 2002 г. «Pew Research Center for the People and the Press», а также опроса «Worldviews 2002», опубликованные в сентябре 2002 г. совместно Chicago Council on Foreign Relations [ныне Chicago Council on Global Affairs] и German Marshall Fund of the United States. Особенно см. сс. 63–69 публикации полных данных опроса «Pew».

85

Из проекта прощального обращения Джорджа Вашингтона, датированного маем 1796 года и цитируемого в: Smith T. Foreign Attachments: The Power of Ethnic Groups in the Making of American Foreign Policy. – Cambridge, MA: Harvard University Press, 2000. – P. 23.

86

Особенно захватывающая и красноречивая в этом отношении история службы Генри Моргентау как первого еврея – министра финансов в кабинете Франклина Д. Рузвельта, в частности открытое и частое использование антисемитской риторики конфликтовавшими членами кабинета. См. Beschloss M. The Conquerors. – N.Y., Simon & Schuster, 2002.

87

К тому же родившегося в Советском Союзе, в г. Харькове, в семье польского дипломата.

88

Отчасти это наследие рабовладения: многие темнокожие американцы не знают африканских реалий и даже того, из какой части Африки их предки.

89

Американцы арабского происхождения часто жалуются на то, что в последние годы в тех звеньях аппарата Совета по национальной безопасности, Госдепартамента и Министерства обороны, которые связаны с Ближним Востоком, высшие посты занимают американские евреи, а доступ туда лицам арабского происхождения практически закрыт.

90

По опросам «PIPA» в октябре 1999-го и в марте 2000 года.

91

Pew. – 2002. – Dec.

92

Куда подобная риторика и создаваемая ею атмосфера способны привести американскую внешнюю политику, показывает статья, опубликованная в научном журнале бывшим помощником главного юрисконсульта ЦРУ и адъюнкт-профессором Джорджтаунского университета. В статье говорится: «Убийства иностранных лидеров как средство достижения внешнеполитических целей в борьбе с распространением оружия массового поражения и в порядке самообороны могут быть при некоторых условиях не только вполне приемлемыми, но даже и предпочтительной альтернативой… В отсутствие эффективно действующей системы коллективной безопасности в мире, где все более опасные вооружения становятся доступны тем, кто готов пустить их в ход, убийство лидеров подобных режимов, как это ни прискорбно, может стать вполне приемлемым вариантом политики». См.: Lotrionte С. When to Target Leaders // The Washington Quarterly. – Summer 2003. – P. 73, 84. Как считает автор, решение об убийстве будет приниматься на «политическом уровне». О том, что подобное решение может иметь далеко идущие внешнеполитические последствия или послужить примером для подражания, автор не говорит.

93

К сожалению, пример подавался самим президентом, который слишком часто прибегал к откровенной демагогии, чтобы настроить общественное мнение против лично Саддама Хусейна и иракского режима, используя для этого угрозу терроризма. За 15 месяцев после 11 сентября президент 224 раза публично упоминал о неких неопределенных «убийцах» (killers), 53 раза – о «душегубах» (murderers) и т. п., заявлял: «Они ненавидят все, что нам дорого» (2 августа 2002 г.). Его горячо поддержал министр юстиции: «В нашем мире появилось расчетливое и разрушительное зло» (Robert F. Worth. Truth, Right and the American Way // The New York Times. – 2002. – Feb. 24). Здесь тоже не было сделано никакой попытки как-то конкретизировать в практическом плане источник зла.

94

Пока еще рано говорить, какими станут долгосрочные последствия для гражданских прав Закона о внутренней безопасности 2002 года. По этому закону Министерство внутренней безопасности должно создать особое подразделение, в которое будут стекаться сведения о террористических угрозах, получаемые разведывательными службами и правоохранительными органами. Предложенный законопроект об обеспечении безопасности киберпространства должен дать этому министерству возможность быстро получать необходимую информацию от провайдеров сети Интернет относительно того, кто их клиенты. В то же время по предложению Министерства обороны, которое первоначально было сформулировано в виде законопроекта о «полном раскрытии информации», но после протестов общественности было изменено на «раскрытие информации о терроризме», команда специалистов по разведке этого ведомства будет «иметь возможность получать информацию из баз данных, исследовать связи между конкретными лицами и группами лиц, реагировать на автоматические извещения о возможной опасности и обмениваться информацией со своих персональных компьютеров. Они смогут обрабатывать различные виды информации: видеосигналы с камер слежения в аэропортах, операции по кредитным картам, бронирование авиабилетов и разговоры с мобильных телефонов». См.: Clymer A. Congress Agrees to Bar Pentagon from Terror Watch of Americans // The New York Times. – 2003. – Feb. 12.

95

Вызывают беспокойство в этом отношении многочисленные электронные табло вдоль вашингтонской окружной автострады, на которых светятся невнятные предупреждения: «Сообщайте о подозрительной деятельности».

96

Дополнительные трудности вызывает официальное определение терроризма, которым руководствуются Соединенные Штаты. Подчеркивая, что терроризм представляет собой насильственные действия, направленные против невинного гражданского населения со стороны стоящих вне закона частных группировок и предпринимаемые для достижения политических целей, оно отрицает ответственность за государственный терроризм, примером которого служат массированные российские бомбардировки в Чечне и «зачистки», призванные запугать чеченское население, а также другие государства, которые в целях борьбы с терроризмом произвольно используют силу против гражданского населения.

97

Друг народа Рима (лат.).

98

Bender P. America: The New Roman Empire? // Orbis. – 2003. – Winter. – P. 155.

99

Масштабы вовлеченности Америки в этот процесс не очень известны американской общественности. За первые 150 лет своего существования, с 1789 по 1939 год, США заключили 799 формальных договоров и 1182 соглашения по линии исполнительной власти. В промежутке между 1939 и 1999 годами, то есть только за последние 60 лет, США заключили 951 договор и 14 555 соглашений на уровне исполнительной власти. См.: Treaties and Other International Agreements: The Role of the United States Senate // Congressional Research Service. – 2001. – Jan. – S. Prt. 106-71.

100

Разделяй и властвуй (лат.).

101

Многие европейцы относятся к этому вполне реалистически. Например, очень сильную аргументацию в пользу возрождения атлантического альянса привел Лоран Коэн-Таньюи: Les Sentinelles de la liberté: L’Europe et L’Amérique au seuil du XXIe siècle. – Paris: Jacob, 2003.

102

Отсутствие общемировой поддержки усиливающегося произраильского акцента в политике США было наглядно продемонстрировано «сухим счетом» при голосовании 19 сентября 2003 г. резолюции Генеральной Ассамблеи ООН «О незаконной деятельности Израиля на оккупированной палестинской территории». Поддержали резолюцию 153 делегата, «против» проголосовали 4 и 15 воздержались. Четверо голосовавших «против» были: Соединенные Штаты, Израиль, Микронезия и Маршалловы Острова. Все ближайшие союзники США в Европе (в том числе Великобритания) и в Азии голосовали за эту резолюцию. Среди них были Индия, Россия, Бразилия и многие другие.

103

Некоторые возражения США против отдельных международных соглашений явно обоснованны, но список соглашений, отвергнутых за последние годы, символичен и вызывает беспокойство: Киотский протокол о контроле климата, Соглашение о Международном уголовном суде, Конвенция о правах ребенка (возражения США поддержало только Сомали), проект протокола о создании механизма по контролю за соблюдением запрета биологического оружия, договор о ПРО, договор о запрете мин и т. п.

104

Евангелие от Матфея, 5:14,16.

105

Peter Nolan. Crossroads, London, 2009. См. также: Дэниел Ергин. Добыча. «Всемирная история борьбы за нефть, деньги и власть». М., 2011.

106

Всемирный банк. Ежегодные показатели мирового развития. 25 апреля 2011 г.

107

По данным опроса международного Исследовательского центра Пью за 2010 год, доля положительно относящихся к Соединенным Штатам составила 17 % в Турции, 17 % в Египте, 21 % в Иордании, 52 % в Ливане и 17 % в Пакистане. Доля респондентов, полагающих, что Соединенные Штаты в своих внешнеполитических действиях учитывают интересы их страны «в достаточной» или «в значительной» степени, составила (согласно опросу 2010 года) 9 % в Турции, 15 % в Египте, 26 % в Иордании, 19 % в Ливане и 22 % в Пакистане. В опросе за 2008 год доля респондентов, у которых эгоизм ассоциировался с жителями Запада, составила 81 % в Индонезии, 73 % в Иордании, 69 % в Турции, 67 % у британских мусульман, 63 % в Египте, 57 % среди немецких мусульман, 56 % в Нигерии, 54 % в Пакистане, 51 % среди французских мусульман и 50 % среди испанских мусульман. Согласно опросу 2008 года, доля респондентов, ассоциирующих с жителями Запада высокомерие, составила 74 % в Нигерии, 72 % в Индонезии, 67 % в Турции, 64 % среди британских мусульман, 53 % в Пакистане, 49 % в Египте, 48 % в Иордании, 48 % среди немецких мусульман, 45 % среди французских и 43 % среди испанских.

108

Donald J. Puchala, «The History of the Future of International Relations», Ethics and International Relations, vol. 8, 1994, p. 197.

109

В книге Роджера Ловенстайна «Конец Уолл-стрит» (Penguin Press, New York, 2010) представлены следующие красноречивые данные по социально-экономическим последствиям финансового кризиса 2008–2009 гг., на который страна обрекла себя сама:

• Средний дефицит бюджета в странах «Большой двадцатки» возрос с 1 % до 8 %.

• К 2009 году доля национального долга на каждого американца составляла 24 000 долларов, 2500 долларов из которых приходилось на долг Китаю.

• Национальное богатство Америки сократилось с 64 триллионов долларов до 51 триллиона долларов.

• Уровень безработицы в Америке достиг 10,2 %.

• Соединенные Штаты потеряли восемь миллионов рабочих мест.

• Число отчуждений заложенной недвижимости возросло с 74 000 в месяц в 2005 году до 280 000 в месяц летом 2008 года и подскочило до 360 000 в июле 2009 года.

• В 2009 году в неделю лопалось по три банка.

• Весной 2009 года 15 миллионов американских семей задолжали по своим закладным суммы, превышающие стоимость самой недвижимости.

• Произошло сокращение ВВП на 3,8 % – самое крупное сокращение со времен демобилизации после Второй мировой войны.

• Америка пережила самый долгий экономический спад со времен 1930-х.

• Рынок ценных бумаг упал на 57 % – самое большое падение со времен Великой депрессии.

110

Данные для Европы за 2000 и 2010 гг. охватывают 27 участников Евросоюза, данные за предыдущие годы приводятся для ЕС-15; под Россией в 1970, 1980 и 1990 гг. подразумевается Советский Союз, в 2000 и 2010 гг. – Российская Федерация; в настоящий момент доля Китая в мировом ВВП превышает долю Японии – Служба экономических исследований не успела обновить данные с тех пор, как китайская экономика обогнала японскую в конце 2010 – начале 2011 гг.

111

В этих двух таблицах представлен усредненный рейтинг Соединенных Штатов, Китая, России, Индии и Бразилии по нескольким международным показателям, оценивающим экономическое, социальное и политическое развитие стран мира. Если в сравнении с главными претендентами на мировое главенство Соединенные Штаты лидируют с большим отрывом как по экономическим, так и по социополитическим показателям, то в сравнении с другими странами ни по одному из этих индексов Штаты не выходят на первое место. Из обеих таблиц следует, что, несмотря на растущую конкуренцию за глобальное первенство, ни одна из кандидаток в мировые державы не обладает тем сочетанием силовой и несиловой мощи, которое обеспечило глобальное превосходство Америки.

112

Михаил Бакунин, родившийся в России в 1814 году, был идеологом анархизма и ведущим пропагандистом террора в Российской империи. Его разногласия с Карлом Марксом привели к расколу между анархистским и марксистским крыльями революционного социалистического движения.

113

Как предлагалось в книге З. Бжезинского «A Plan for Europe», Foreign Affairs, январь 1995 г.

114

Отчет Латиноамериканского отдела Исследовательского центра Пью «Mexican Immigrants: How many come? How many leave?» («Мексиканская иммиграция. Количество въезжающих, количество уезжающих»), 22 июля 2009 г.

115

«Предположительная оценка незаконно проживающего в США иммигрантского населения, январь 2009 г.». Министерство внутренней безопасности США, отдел иммиграционной статистики, январь 2010. http://www.dhs.gov/xlibrary/assets/statistics/publications/ois_ill_pe_2009.pdf.

116

Clare Ribando Seelke, Mark P. Sullivan, and June S. Beittel. Mexico-US Relations: Issues for Congress («Американо-мексиканские отношения – задача для конгресса». Исследовательская служба конгресса. 3 февраля 2010 г).

117

Агентство США по международному развитию. The Global Water Crisis («Глобальный водный кризис»), 18 января 2007 г.

118

Владимир Радюхин. «Стратегическая ценность Арктики для России (The Arctic’s Strategic Value for Russia). The Hindu, 30 октября 2010 г.

119

G. P. Glasby and Yu. L. Voytekhovsky. Arctic Russia: Minerals and Mineral Resources («Арктическая Россия. Минералы и минеральные богатства»). Geochemical News, issue 140, July 2009. The Geochemical Society.

120

Владимир Радюхин, «Стратегическая ценность Арктики для России» (The Arctic’s Strategic Value for Russia). The Hindu, 30 октября 2010 г.

121

Не утратившая актуальности цитата из «Великой шахматной доски»: «Евразия является крупнейшим континентом на земном шаре и занимает осевое положение в геополитическом отношении. Государство, которое господствует в Евразии, контролировало бы два из трех наиболее развитых и экономически продуктивных мировых регионов. Один взгляд на карту позволяет предположить, что контроль над Евразией почти автоматически повлечет за собой подчинение Африки. <…> Около 75 % мирового населения живет в Евразии, и большая часть мирового физического богатства также находится там – как в ее предприятиях, так и под землей. <…> После Соединенных Штатов следующие шесть крупнейших экономик и шесть стран, имеющих самые большие затраты на вооружения, находятся в Евразии. Все, кроме одной, легальные ядерные державы и все, кроме одной, нелегальные находятся в Евразии. Два претендента на региональную гегемонию и глобальное влияние, имеющие самую высокую численность населения, находятся в Евразии». (З. Бжезинский. «Великая шахматная доска». – М.: Международные отношения, 1998. Перевод О. Ю. Уральской.)

122

Europe’s Last Chance («Последний шанс Европы»), «Корея таймс», 13 октября 2010 года.

123

Более подробно данная концепция изложена в книге З. Бжезинского «Выбор. Мировое господство или глобальное лидерство». – М.: Международные отношения, 2004. Пер. с англ. Е. А. Нарочницкой, Ю. Н. Кобякова.

124

Эту теорию естественных границ между Европой и Азией популяризовал в своей книге «Историко-географическое описание северной и восточной частей Европы и Азии» шведский географ Филипп Юхан ван Страленберг, путешествовавший по России в начале XVIII века.

125

В конце весны 2007 года Эстония, после того как в ее столице был демонтирован памятник советскому воину-освободителю, подверглась массированной электронной атаке неизвестного происхождения. В 2009 году Россия проводила крупные военные учения на западных рубежах под названием «Запад-2009», где отрабатывались контрудары по западному (без конкретизации) захватчику, кульминацией которых стала отработка учебного ядерного удара по столице соседнего западного государства (также неконкретизированного). Несмотря на периодическое заигрывание и экономическое сотрудничество с Китаем, Россия в 2010 году устроила крупные военные маневры в Восточной Сибири под названием «Восток-2010», моделируя острый конфликт с безымянным противником, угрожающим территориальной целостности дальневосточных рубежей России.

126

Джованни Арриги. Адам Смит в Пекине. Что получил в наследство XXI век».

127

«В ближайшие три десятилетия массовые волнения станут величайшей проблемой для руководства» (Over the 3 Next 10 Years, Mass Incidents Will be the Greatest Challenge to Governance), Ляован Дунфан Чжоукань, 21 апреля 2010 г.

Content

Збигнев Бжезинский
Выбор. Стратегический взгляд

Выбор Мировое господство или глобальное лидерство

Предисловие

Часть I Американская гегемония и глобальная безопасность

1. Дилеммы национальной небезопасности

Конец суверенной безопасности

Национальная мощь и интернациональное противоборство

Определение новой угрозы

2. Дилеммы нового глобального беспорядка

Сила слабости

Беспокойный мир ислама

Зыбучие пески гегемонии

Стратегия разделенной ответственности

3. Дилеммы управления союзами

Глобальное ядро

Метастабильность Восточной Азии

Реванш Евразии?

Часть II Американская гегемония и всеобщее благо

4. Дилеммы глобализации

Естественная доктрина глобальной гегемонии

Цель контрсимволизма

Мир без границ, но не для людей

5. Дилеммы гегемонистской демократии

Америка и глобальный культурный соблазн

Множественность культур и стратегическая сплоченность

Гегемония и демократия

Заключение и выводы: мировое господство или лидерство

Благодарности

Стратегический взгляд Америка и глобальный кризис

Введение

Часть I Угасающий Запад

1. Становление глобальной власти

2. Подъем Азии и рассредоточение мировых сил

3. Влияние глобального политического пробуждения

Часть II Закат «Американской мечты»

1. Общая «Американская мечта»

2. Долой самообман!

3. Сильные стороны Америки

4. Долгая имперская война Америки

Часть III Мир после Америки к 2025 году. Не Китай, но хаос

1. Постамериканская неразбериха

2. Наиболее геополитически уязвимые государства

3. Конец добрососедства

4. Отчужденное всеобщее достояние

Часть IV После 2025 года. Новое геополитическое равновесие

1. Геополитическая нестабильность Евразии

2. Расширенный и более энергичный Запад

3. Стабильный и готовый к сотрудничеству Восток

Заключение Двойная роль Америки

Примечания