Олег Раин

КАПРИЗНАЯ МАРКИЗА

Повесть об обычном и необычном для выросших детей и невыросших взрослых

1

— Да ты гоблин!

— Сам, блин, гоблин!

— Кто, блин, гоблин?!

— Молодые люди! Потише можно?

Я чуть склонила голову, чтобы разглядеть первопричину шума. В проеме между кресел увидела сидящих впереди «молодых людей». Любителям «печь блины» было, пожалуй, лет по пятнадцать — немногим старше меня. Но, в самом деле, гоблины. Толкали друг дружку локтями, шипели, точно гуси, и по-прежнему продолжали спор. Соседи поглядывали на них с осуждением. Хотя странно… Боинг ревел так, что любой шум казался несерьезным. Подумаешь, парочка лишних децелов-децибелов…

Я вернулась к дневнику и размашисто вывела:

«Новый Год в Париже — что может быть чудеснее! Родина синематографа и родина первых дагерротипов — дедушек и бабушек современной фотографии, город Наполеона и Луи де Фюнеса, город, по которому бродили белые генералы Врангель, Деникин, Кутепов, город, где жил знаменитый Куприн»…

Я нахмурилась. Врать в собственном дневнике становилось делом привычным. А что! Все кругом врут. Чтобы историю встопорщенную причесать, макияж в мемуарах подвести. Вроде программы «Фотошоп». Один мой знакомый фотограф таким образом известным стал. Ему и семейные фото заказывали, и снимки для портфолио, и документы. Фотограф до того увлекся сведением бородавок, сглаживанием морщин и увеличением лбов, что одного из его клиентов задержали, в конце концов, на паспортном контроле. Пограничников возмутило дикое несходство с оригиналом.

И все равно, правду катать — скука. Опухнешь раньше времени. Даже Париж, если говорить правду, в дутышах может оказаться! А что? Город позы и жеманного жеста. Город ахов и охов, которые я терпеть не могу…

Ах, вы не бывали еще в Лувре! Непременно зайдите!

Ах, этот дворец Тюльри! Ах, этот дивный Монмартр!..

А еще чудные устрицы под белым соусом, морские гребешки по-провансальски, утиное карпаччо, ризотто с лангустами! — и все с восклицательными знаками! Не тошнит?

И, между прочим, именно в достославном Париже погибла моя любимая принцесса Диана. И тех же белых генералов здесь же отлавливали. Деникин, правда, успел срулить за океан, а вот генерал Миллер не успел. И Врангель с Кутеповым не успели. Кто там у нас остался? Куприн? Так он едва не умер в Париже с тоски-печали. И великий Гайто Газданов вынужден был бомбить на такси, влачить полунищее существование. Словом, причин, чтобы относиться к этому кружевному городу без особых восторгов у меня хватало. Однако я твердо знала, что писать об этом в дневнике ни за что не стану. Ворчунов на свете без того, как перхоти, а дневники, по-моему, надо писать веселые — такие, как у Юрия Никулина, например. Или у Льва Дурова. Чтобы потомки листали и завидовали. А начну грусть-зеленку размазывать, обзовут, как моя мама, капризной маркизой и читать не будут. Тоски у всех своей хватает — и синей, и самой черной.

Вот и буду веселиться!

Наперекор всем!

Шариковая ручка вновь энергично заплясала по бумаге: «Нет, все-таки я везунчик! Хоть и типичная ОРД. В переводе — обычная российская девчонка. Нас меньше, чем в бывшем СССР, но все еще орды. И вместе мы — одна развеселая Орда. Родители у нас — олды, и вообще орднунг — по-немецки порядок. Порядка у нас, правда, нет, но, может, это и хорошо?..»

Я снова отвлеклась, устало размяла пальцы. Прямо не дневник, а выделывание какое-то! Отложив ручку, искоса поглядела в иллюминатор: там вовсю сияла первозданная лазурь, внизу сугробами скользили облака — чистые, не оскверненные окурками и пивными жестянками. Крыло у боинга напряженно покачивалось, явно раздумывая, не отвалиться ли совсем, но гоблины, что сидели впереди, ничего не замечали и с хихиканьем что-то пихали друг другу за шиворот. Я подумала, что если крыло все-таки отвалится и мы начнем падать, они и тогда затеют какую-нибудь свару. «Это ты, блин, виноват — самолет раскачивал!.. Да сам дятел! Кто в туалете курил!.. И чё? Самоль с курева глюкнул?..». И так далее в том же духе.

Я покосилась на дневник и, собрав все свое мужество (или что там у девчонок положено собирать?), упрямо продолжила:

«Имечко, между прочим, у меня тоже классное — Жанна, но отныне я буду зваться Жаннет. Поскольку Франция все переиначивает на свой лад. У них даже ударения ставится на последнем слоге. Для пущей загадочности. Французы вообще строят из себя загадочных. Через одного — Жюльены да Сорели… А в общем, мы летим прямехонько на запад. Земли нет, она съедена облаками, а мы еще выше. За бортом — колотун: пятьдесят два градуса, так что если кто рискнет распахнуть иллюминатор, враз станет сосулькой. И все мы станем. Красивая получится картинка! Самолет садится, подкатывают трап, а внутри полторы сотни застывших изваяний! Самое красивое, конечно, мое, — на меня и будут все таращиться. Да еще, может, на двух гоблинов, что так и замерзнут, сцепившись в последней схватке. Само собой, нас тут же позолотят и развезут по ближайшим музеям. Меня, конечно, в Лувр (ах, этот Лувр!), старичка, что рядом со мной, в дом инвалидов (ах, этот Дом!), а гоблинов (если сумеют растащить), наверное, в каком-нибудь парке прислонят, в Булонском или Венсенском, короче, вроде наших женщин с веслами…»

С юмором у меня окончательно разладилось. Получалось совсем не смешно. Тем более что ни одной женщины с веслом я в наших парках отродясь не видела. Хотя столько анекдотов про них, столько историй! Чуть ли не на каждом КВН поминают. Правильно кто-то пошутил: Венера Милосская — одна из уцелевших. Потому и стоит на самом почетном месте — всего в нескольких шагах от Джоконды, можно сказать, на расстоянии весла. И ясно, отчего Венера без рук, а Джоконда — за пуленепробиваемым стеклом. Держать двух красоток рядом — дело ой какое рисковое…

2

Однажды с одноклассником Денисом мы убежали с праздника. Девчонки устроили для мальчишек пирушку в честь Дня Победы, но так получилось, что всем было весело, а мне нет. Помню, меня даже обида взяла: все хохочут, едят в три горла, танцуют, а мне тоскливо. Макс, первый красавчик в классе, несколько раз приглашал танцевать, но все равно было грустно. Наверное, по той причине, что папа снова не прилетел домой. Обещал быть — и надул. Я-то, дура, месяц его ждала, уроки зубрила, отметками хотела порадовать, а он позвонил и объяснил, что не может, что снова задерживается. Такой вот праздничный скипидар… В общем, посидела я за столом, шипучки попила, а после взяла и выскользнула в коридор. Думала, никто не заметит, а Денис заметил. И вышел следом. Но главное — не стал ни удерживать, ни тревогу поднимать. Только посмотрел изучающе и куртку протянул. Знаете, какое облегчение я испытала! Потому что всегда здорово, когда кто-то тебя понимает. Вот и Денис тогда что-то понял.

Короче, сбежали вместе. Даже не попрощались ни с кем. И получился в итоге замечательный вечер. Потому что по дороге домой Денис задался целью развеселить грустную спутницу: на дубы лазил, желуди срывал, гербарий из листьев собрал. Он парень странный, чокнутый немножко, но в тот вечер я точно впервые его разглядела. И он вовсю старался — про катакомбы рассказывал, про штольни заброшенные, про пещеры подводные. В одну из таких он даже вроде как сам нырял с аквалангом. Страху, говорит, натерпелся по самую маковку. Их ведь предупредили, что в той пещере четверо акванавтов погибли. Так далеко заплыли, что заблудились. То есть в обычной пещере нашли бы выход, а тут воздух кончился — и все… На этом месте Денис споткнулся, потому что справа от тротуара мы рассмотрели торчащие из земли ноги. Ну, прямо в цвет! То есть ямина, конечно, не пещера, но ведь хватило для прохожего! Одни башмаки и торчали. Стемнело бы чуток, и никто ничего не увидел.

Денис первый скакнул вперед, ухватил незнакомца за брючины. Я тоже стала помогать, и уже через полминуты мы выдернули из ямы помятого старичка. Уловив запах вина, я подумала: на тебе! в кои-то веки спасла человека — и тот оказался бомж. Но я ошиблась, это был не бомж, а старичок-ветеран. Конечно, тоже немного выпивший, все-таки 9 Мая, но абсолютно не виноватый в том, что улицы города ежегодно вскапывают, как огородные грядки. Это хобби у коммунальщиков такое — копать, когда кругом грязь. А страдают обычные прохожие. Хорошо, хоть воды в ямине не оказалось, а то наш спасенный давно бы захлебнулся. А так мы очистили старичка от земли с глиной, медали с орденами платком обтерли, а после проводили до нужного адреса. Я вела спасенного под левую руку, Денис — под правую, и чувствовалось, как тонкий локоток старика напряженно вздрагивает. Он и к шагу нашему приноравливался, старался выглядеть уверенным, крепким, но я-то ведь видела, как ему это дается! И все пыталась представить, каким он был в тот давний день победы. Неужели молодым, рослым и сильным? И куда же это все ушло-убежало? А еще я вместо него своего папу представила. Лет через двадцать-тридцать. И так мне стало жаль себя, папу, старичка! Я все губы себе искусала. А вот Денис с дедулей неожиданно разговорился — про танки что-то расспрашивал, про толщину брони, про номера частей и полевой почты. Старичок тоже взбодрился. На прощание даже обнял нас и глиной перепачкал. Но было все равно приятно. Я думала: приду и распишу в дневнике про все случившееся — про Дениса, про угодившего в траншею ветерана, про его боевые истории. А получилось совсем иначе. Дома я никому ничего не сказала и в дневнике вывела всего одну фразу: «Сегодня с Денисом спасли человека». Все… Можно сказать, впервые, не выпендривалась. Может, потому что и впрямь сделали что-то стоящее. Кстати, с Денисом после того случая мы стали ближе. И домой он меня часто теперь провожал, и на переменах подходил поболтать. Конечно, отпугивала его тяга ко всему загадочному — к подземельям, к потусторонним голосам, к необъяснимым явлениям, но тут уж Дениса было не переделать. Есть же в мире чудаки, — вот и наш Денис угодил в такое племя. Никто в классе на него не походил. А уж симпатяга Макс в особенности. С ним, кстати, проще было! Никаких тебе чудачеств, никакой чертовщины. При этом внешность дипломата, манеры графа! Да и дураком нашего Макса никто бы не назвал. Учился блестяще, танцевал здорово, а на машине гонял, как какой-нибудь Шумахер. Отец Максу и права обещал выбить раньше положенного. В будущем этот нахал уверял, что купит собственный самолет и станет летать на нем куда вздумается. Мои подруги не сомневались, что так оно все и будет. Поэтому мечтали оказаться в кресле соседнего пилота. Я тоже пару раз воображала себя за штурвалом частного самолета, но, честно сказать, особого восторга не испытывала. Приспичит куда полететь, соглашусь на место обычной пассажирки. Как сейчас, например.

Я покрутила головой, рассматривая «обычных пассажиров». Люди дремали, переговаривались, читали. Иллюминаторов никто не распахивал, и потому было довольно уютно. Урча металлическим желудком, боинг пожирал пространство и топливо. Земли под крыльями не было — одна бесконечная сахарная вата. Я почувствовала, что меня клонит в сон, и, немного посомневавшись, рискнула заглянуть в книжку Всеволода Галльского — прощальный подарок Дениса. Раскрыла как раз на заботливо вложенной закладке.

«..Мы погружаемся в океан, посылаем ракеты в космос, разгоняем до немыслимых скоростей элементарные частицы, однако совершенно не знаем собственной земли. Нефть, газ, металлы — вот все, что нас интересует. Наверное, никто и никогда не обнародует, сколько всевозможных тайников и лабиринтов, древних ходов и катакомб было разрушено при бурении скважин, при строительстве подземных гаражей и сооружении метрополитенов. Пока это не слишком большие глубины, но спелеологам известны сотни пещер, куда человека не пускают таинственные силы. Иногда это чудовищной мощи электромагнитные поля, иногда инфразвуковой фон, иногда вовсе нечто неведомое. Хотите — смейтесь, но я убежден в том, что ниже определенных уровней начинается зона обитания иного разума, иных существ. Можно называть их атлантами, а можно — лемурийцами, не в этом суть. Важно, что мифы о титанах взяты не с потолка. Иногда они действительно выходят на поверхность. В периоды, когда их особенно тревожат. И сегодняшняя человеческая деятельность, боюсь, приближает тот час, когда, выбравшись на солнечный свет, они обратят на людей самое пристальное внимание…»

Книга захлопнулась в руках. Зачем только Денис принес мне ее? Таскай теперь такую! Если такое начало, что будет дальше? Наверняка, что-нибудь про монстров с вампирами. Смешной дозор, голубой зазор и прочие зомби. Выбрались наружу — и давай мстить…

Я задержала дыхание. Злиться на Дениса совершенно не хотелось. Семейный док советовал мне в минуты раздражения любоваться собой со стороны. В зеркало, например, посмотреть или на камеру себя снять. А потом — взять и описать увиденное. И непременно в третьем отстраненном лице. Потому что третье лицо всегда более рациональное и объективное…

«Итак… Жаннет забросила ногу на ногу, огладила изящное колено и, стиснув тонкими губами еще более тонкую сигарету, брезгливо оглядела потрепанный томик…»

Книжка, кстати, и впрямь была основательно потрепана. Рыбу, конечно, в нее не заворачивали, но читали явно не раз и не два. А Денис, когда дарил, прямо лучился весь. Видно было, что от сердца отрывал! Как есть — чудачок. Вот Макс — тот все грамотно обставил: приехал в аэропорт с цветком розы и гранатовым ожерельем в коробочке. Голову даже помыл, в парикмахерской побывал. Оба ведь знали, что день рождения у меня сразу после Нового года. Вот и примчались с подарками. Один на автобусе, другой на папиной тачке. А рядом смотрелись, как тележка из супермаркета и новенькая «Тойота». Один в костюмчике от фиг знает кого, другой — в джинсах китайских и потертом бабушкином свитере. Макс свою коробочку и розу преподнес с поклонцем — ножкой не забыл шаркнуть. Денис же просто взял и протянул свое бэушное чтиво. Даже промямлить дежурное: «поздравляю» не удосужился. Но ведь как смотрел при этом! Мне точно кто сосульку за ворот бросил — прямо морозцем огладило. Приятным таким — волнующим…

Я сердито поскребла ноготками ладони — сначала правую, потом левую. Я всегда так делала, когда чего-то не понимала. А сейчас я, действительно, не понимала многого. Потому что Макс и Денис были давними моими воздыхателями, но выбрать кого-то одного я никак не могла. Вот они, капризы маркизы! Права, наверное, мама, называя меня так. То есть нравился мне, скорее всего, Макс, — как же иначе? Он ведь всем нравился — красивый, улыбчивый, одетый с иголочки. Мои подруги, Люська с Катькой, можно сказать, с ума по нему сходили, наперебой измышляли, что бы такое учудить, чтобы влюбить в себя этого королевича. Когда Макс впервые обратил на меня внимание, они даже дружить со мной перестали. Потом, правда, сообразили, что, если Макс со мной ходит, — разумнее все-таки дружить. Короче, вернулись. Обе при этом сменили имидж: одна покрасила волосы в зеленый цвет, другая вообще обрила голову наголо. Вот до чего им нравился Макс! Я, конечно, до зеленых волос никогда бы не опустилась, но на Макса смотрела вполне округленно. И улыбалась в ответ со значением, даже над остротами его хихикала. Но по щеке мне погладить хотелось почему-то Дениса. И по волосам его немытым-нестиранным. А еще тянуло к свитеру его в катышках прижаться…

Меня даже передернуло. До чего вздорные мысли могут прийти в голову! Хорошо хоть, окружающие не умеют в мозг заглядывать, вот посмеялись бы надо мной. Но ведь, правда, жалко! Почему Макс не умеет смотреть на меня так же, как Денис? Мог бы научиться за столько лет. Вон кругом сколько репетиторов с имиджмейкерами! А то все ужимки да ухмылочки. Еще и крикуна Тошу-Антошу с собой таскает, вперед наподобие щита выставляет. Все равно как в фильме «Собака на сене», когда серенаду за Караченцева поет какой-то толстяк. У Антоши-то голос зычный, и тексты любые шпарит без запинки. То есть так обычно и происходит: Тоша нараспев басит, а Макс стоит рядом и снисходительно улыбается. При этом окружающие моментально понимают, кто и кого озвучивает. Да еще Макс всем своим видом показывает, что уж он-то сказал бы все лучше и артистичнее, но что поделаешь — друг есть друг. Хоть и полный Тоша…

Я улыбнулась своим мыслям и безукоризненным почерком вывела на невидимом листе:

«Жаннет откинулась на спинку кресла и томно прикрыла свои чудные васильковые глаза…»

Вообще-то у «капризной маркизы» они не васильковые, а непонятно какие. Чуть-чуть желтые, немного зеленые, а по краям — даже черные. Пегие, в общем. Но не скажешь ведь — пегие глазки! И в дневник не запишешь. Читатели потом за животики схватятся. И правы будут, между прочим.

Но я все равно откинулась в кресле и томно прикрыла свои пегие глазки. Потому что всегда приятно, когда тебя кто-то любит. Пусть даже один-единственный человек, а уж тем более, когда их двое…

Тем более что многому мои кавалеры меня уже научили. Макс — ездить на машине и играть в рулетку, Денис — лазить по деревьям и плавать. С Максом я однажды проиграла в казино целых семьсот долларов — можно сказать, все свои сбережения. Вот была драма! Зато с Денисом я чуть было не утонула в реке Чусовой! Так что времечко текло и бурлило. Ну а я летела в Париж со скоростью четырехсот узлов и млела, как пятилетняя дурочка. Хотя на самом деле мне было уже четырнадцать, и в столицу Франции я летела вовсе не за тем, чтобы что-то там увидеть и умереть. Я летела к своему папе номер один и маме номер два. Чтобы вместе с ними отпраздновать Новый год, а попутно и собственный день рождения. Я уже и фразочку крамольную для них заготовила — абсолютно в моем стиле. Со Сновым Сгодом и Рождеством! А короче — СССР, дорогие родители!

3

Знаете, что такое любовный треугольник? Это когда двое любят одну, а она выбирает. Крутит своей симпатичной маковкой и, понятное дело, морочит головы окружающим. Это ж такая радость, когда все вокруг заморочены на твой счет и твою персону. Уроков, лопухи такие, не учат, на переменах дерутся, и все поголовно мечтают о мускулах-корпускулах и прочей ерунде, которая, по их мнению, может пленить сердце красавицы.

Только треугольники — это старье и плесень. Слишком просто. В настоящей жизни геометрия настолько засадная, что и фигур таких еще не выдумано. Например, когда пятеро ершиков любят одну карасиху, а она — вообще строит глазки какому-нибудь шестому недорослю. Или парень ухаживает сразу за двумя козочками (хороший ход, верно?), но мечтает при этом о третьей — лани гордой и неприступной, почему и портфель таскать помогает четвертой — этакой блеклой и некапризной девице. В общем, полный дурдом. Типа тех, что по телеку показывают.

А если серьезно, то чаще в нашей жизни встречаются не любовные треугольники, а любовные квадраты. У меня, во всяком случае, был явный квадратикус. Потому что пап и мам у меня было вдвое больше, чем у большинства нормальных детей. Те, что были родными, меня любили, те, что родными не были, меня терпели. Я же, вся из себя успешная и симпатичная, моталась между ними, позволяя дарить себе вдвое больше подарков и выслушивать соответственно вдвое больше всякой ерунды.

То есть по праздникам меня, само собой, делили, аккуратно вставляя в планы и календари, галочкой запуливая во все более или менее свободные дни. Подозреваю — чаще всего, чтобы утереть друг дружке нос. Папа Сережа, женившийся на собственной секретарше Галечке и сбежавший с нею в Париж, преподносил мне особенно впечатляющие подарки, желая таким образом позлить маму. Это он вроде как доказывал, что ей-то таких подарков никто и никогда не преподнесет. Ну а родная мама Таня мстила иным способом: во-первых, не отпускала меня к папе, всякий раз удерживая до последней секундочки, а во-вторых, пыталась папой номер два вытеснить первого папу.

Надо отдать должное, новый папа (я звала его Толиком) очень старался. Он и на съемки клипов меня приглашал, и самой предлагал попробоваться. На предмет, значит, пения и создания небольшого альбома. Даже показал, как легко из любого средненького голоса слепить нечто объемное и многозвучное. Толик был директором студии, и аппаратура у него громоздилась по всем углам. Студия напоминала напичканную механизмами шкатулку фокусника, и все эти мадридские тайны Толик с готовностью мне раскрывал.

Скажем, забредал в студию какой-нибудь несмышленыш с «Фабрики комет», становился в остекленный закуток, послушно раскрывал рот. Операторы рассаживались за экраны и микшерные пульты, начинали ехидно двигать рычажки, сводить частоты, транспонировать и фильтровать. Их коллеги, не теряя времени, рыскали по базам данных, искали готовые сэмплы либо приглашали живых музыкантов с живыми инструментами. Словом, мелодию клепали все равно как древнего рыцаря — доспех к доспеху, заклепку к заклепке и так далее. Если терпения у ребят хватало, мелодия получалась вполне терпимой. Но мне не хотелось, чтобы меня терпели, хотелось, чтобы слушали. А слушать, по большому счету, было нечего. Визжать я умела неплохо. Поднатужившись, могла и басом рыкнуть, но чтобы спеть?! Я ведь не Кабалье, не Бабаян какая-нибудь. Всяк сверчок должен знать свой шесток. И если знает, не такой уж он глупый сверчила. Вот и я знала о себе все. Ну или, скажем, почти все.

Короче, с Толиком у нас были отношения вполне свойские: кое-что я рисковала ему подсказывать, кое-какие советы давал и он, однако на родного папу Толик все же не тянул.

Родного папу Сережу я ненавидела и любила. С папой Толиком мы просто дружили. О родной маме Тане я как-то и не задумывалась, поскольку она была постоянно рядом. Когда родители вечно рядом, их трудно любить. Такая уж у них карма — быть приставучими, нудными и въедливыми. «Где ты была? Почему так поздно? А чем это пахнет от тебя?»… Знакомая бодяга? Но мама все равно мама, и улети она в какой-нибудь Копенгаген на месяц или два, я точно бы заскучала и заскулила. А вот по секретарше Галечке, маме номер два, я скучать и не думала. В первую нашу встречу мы, помню, вдоволь насовали друг в друга всевозможных шпилек и булавок. Я даже кота на нее натравила, чтобы, значит, прыгнул ей на прическу и помял коготками. Она тоже не осталась в долгу — опрокинула крабовый салатик, раз и навсегда угробив мою убойную юбочку. Да и в светской беседе не терялась — на любое моё слово легко отвечала двумя. Я даже зауважала ее. Нормальная оказалась деваха! Не очень старая даже — только-только после универа. А если приплюсовать спортивную фигурку, фэйс и умение шарить в компьютерных программах, то становилось понятным, отчего папенька на нее запал. Увы, папа Сережа был трудоголиком и спортсменом. В данном случае, Галечка соответствовала всем его требованиям. Отличный помощник-референт, она после работы еще и партию в теннис могла составить, а то и дайвингом побаловаться в ближайшем море-океане…

Боинг накренился, и пассажиры разом оживились. Динамик забавно, почти по-мультяшному, залопотал на французском. Нас радовали, что мы в семи минутах лёта от аэропорта Шарля де Голля, а под нами не что иное как столица Франции.

Я приникла к иллюминатору. Все было правдой, мы были у цели. Не в том смысле, что пора было сбрасывать бомбы, а в том, что долгий наш полет наконец-то подошел к завершению. Париж напоминал огромную шахматную доску, только расчерчена она была не клеточками кварталов, а треугольниками. В отличие от Москвы, что кругами и кольцами расходилась от брошенного в середину каменно-кирпичного Кремля, в отличие от пятнистого и венозно-сосудистого Санкт-Петербурга. И все же главной достопримечательностью Парижа было не треугольные кварталы, а башня Эйфеля. Узорчатой королевой она возвышалась среди малорослой пестроты старого Парижа, и я сразу воспылала к ней нежными чувствами. Она была такой же одинокой, как я, и ее тоже не любили в годы далекой юности. А еще я подумала, что Москва без Останкинской башни осталась бы Москвой, а вот Париж без творения Эйфеля, пожалуй, помрачнел бы и подурнел. Во всяком случае, с высоты птичьего полета…

Между тем боинг свое дело знал. Умело дорисовывая вираж вокруг королевы Франции, пилоты давали пассажирам возможность в полной мере проникнуться и наполниться. Мы и наполнялись, точно детские шарики, — кто восторгами, а кто дешевым гелием. Настроение вновь портили гоблины.

— Тормози, водила! — кричал один из них, снимая башню на сотовик. — Не успеваю, блин!

Я посмотрела в его стриженый затылок с такой пронзительностью, что, верно, могла бы прожечь насквозь. Должно быть, я не слишком продвинутый чел. Иногда мне и впрямь хочется кого-то ударить и испепелить. А прощать, как советуют психологи, у меня получается редко. Лишь по выходным, когда я нормально отсыпаюсь. Или во снах, потому что сны у меня обычно добрые. В них — либо меня любят, либо я всех люблю. А сейчас я любила Париж.

Появившиеся стюардессы мышками-норушками засеменили по рядам, проверяя ремни безопасности. Я собрала свои вещи и зажмурилась. Мы заходили на посадку, а это, по свидетельству многоопытных подруг, было самым опасным. Самолеты — они ведь из металла. Почему они летают, я не понимала. В парке однажды мне на ладонь опустились сразу две синички-гаечки. Я поразилась тому, что совсем не ощущаю их веса. Два невесомых создания, два крошечных ангела сидели на моей руке и поочередно клевали зернышки овса, — я видела их, но не чувствовала! Понимаете, совершенно не чувствовала! У моей одноклассницы дома жила морская свинка — красивая, упитанная. Так она цеплялась коготками так, что едва кожу не сдирала. А синички, словно на жердочки, садились на пальцы, невесомо взлетали, порхали над головой, в считанные мгновения растворялись среди ветвей. Я понимала, за что им даровано счастье дружить с небом. Легкие люди становятся ангелами, тяжелые уходят в землю, такой я родила в те минуты постулат. Но самолеты ломали мои умопостроения напрочь. И не только мои. В противном случае люди вокруг не вжимались бы в кресла, не прикрывали бы лица журналами, не крестились бы торопливой щепотью.

«И только Жаннет сидела как ни в чем ни бывало. Барабанила своими алыми ноготками по книжке любителя подземелий Всеволода Галльского и с усмешкой взирала на притихших пассажиров…».

Самолет ухнул вниз, задержался ненадолго и снова ухнул. Подобной лесенкой он опускал нас к далекой земле. Точно грузчик, встряхивающий на плечах мешок с картошкой. Хотя… Причем тут картошка?

Стремительно надвигающийся бетон с маху ударил по шасси, но они выдержали, и, облегченно выдохнув, пассажиры дружно зааплодировали. Мы приземлились.

Уже сходя с трапа, один из гоблинов, приветственно раскинул руки.

— Привет, страна бандерлогов! — заорал он. — Готовь пироги д’Артаньянам!

Мне захотелось швырнуть в него сумкой. Или ударить ребром ладони по шее. Все-таки мама Таня правильно настояла на секции карате, там я кое-чему научилась. До кирпичей еще не дошла, но яблоко уже разбивала. Хоть симиренко, хоть даже толстокожий джонатан. Короче, треснуть могла вполне качественно. Но я не треснула. Стиснув зубы, прошла мимо, а гоблин покосился разочарованно. Наверное, дурачок такой, ждал реакции. И не дождался.

«Жаннет процокала на высоких каблучках мимо сиплоголосого охламона и радостно улыбнулась. В аэропорту ее должны были встречать дорогие родители. Папочка Сережа и мачеха Галюня…»

4

Ни папочки, ни мачехи я в аэропорту не узрела. Вместо них меня встретил папин подчиненный Пьер (увы, не Ришар и не Безухов), который извиняющимся тенорком сообщил, что «мсье Серж с мадам Галья» укатили на подписание важного контракта в Канны. «Все так внезапно случилось, хотели успеть до праздника, но это такие деньги, такие деньги! Тем более в наши дни. Не всем ведь можно отказать, вы понимаете — vous comprenes? а тут богатые партнеры — да еще из Японии…» Словом, Пьера уполномочили «встретить, проводить и ввести в курс дела». Именно это он и делал, часто утирая лоб крапчатым платком и шумно отдуваясь. Я даже его пожалела. Он ведь понимал, как я должна злиться, но виноват-то был вовсе не он. И хотя уехали дорогие родители дня на три-четыре, но именно в эти дни должны были произойти главные события — во-первых, Новый год, а во-вторых, мой день варения. И пока Пьер мямлил что-то на своем ломанном русско-французском, я, отвернувшись, кусала губы.

«Жаннет с силой выдохнула воздух через плотно сжатые зубы и бедово тряхнула челкой. Ресницы дрогнули стрекозиными крыльями, улыбка озарило лицо, сердце забилось в прежнем невозмутимом ритме».

Да и что, собственно, произошло? Меня снова предали, только и всего. Кого в жизни ни разу не предавали, пусть первый запустит в меня учебником. Только фиг кто бросит. Не найдется таких! Значит, нечего и кукситься. Главное — не подавать виду и действовать! Я и действовала, мысленно притягивая к далеким Каннам ураганы и ливни, расстраивая сеть водоснабжения, а в местных гостиницах выводя из строя всю имеющуюся сантехнику с электропроводкой. Пусть помаются да покрутятся! В Канны они уехали! Не на такую напали…

Последнюю фразу я, кажется, произнесла вслух, и Пьер тотчас округлил глаза.

— Je n’ai pas compris. Я-я… Нэ совсэм поняль.

— C’est n’important, неважно. Короче, все пучком, Петруш! — я бедово тряхнула челкой. — Ҫa va bien, и так далее.

— Чьесно сказать, я хотел нимножько тренировать свой рюсский. — признался Пьер.

— А я, честно сказать, хотела тренировать свой французский, — я пожала плечами. — Что же делать?

— Ну-у… — он развел руками, готовясь по-рыцарски уступить, но я перехватила инициативу.

— Хорошо. По-французски я буду общаться с другими аборигенами, а с тобой исключительно на русском.

— Хорошо! — обрадовался он. — Если хочешь, можем позвонить Сергею Александровичу?

— Попозже, ага?

— Значит, едим домой?

— Не едим, а едем, — поправила я голосом нашей школьной русички, и Пьер немедленно смутился. Он был забавным — этот француз, хоть и не был ни Ришаром, ни Безуховым. Под носом у него топорщились симпатичные восемнадцатого века усики, живот выпирал детским мячиком, а глаза имели свойство стремительно менять выражение — от полного испуга до такого же полного восторга. В общем, если бы он был другом отца, или на худой конец, родственником, я бы смилостивилась, но, увы, Пьер был всего лишь служащим и подчиненным — одним из многих работавших в фирме «мсье Сержа». Поэтому совместная наша участь была изначально решена, и, не отдав ему сумки, я отважно зашагала к машине.

Встречающие справа и слева шмыгали носами, то и дело вынимали платки. Ребята с темной кожей энергично насвистывали, и через каждую пару шагов я слышала классическое «ой-ля-ля». Совсем не то «ой-ля-ля», что распевали разбойники из «Бременских музыкантов», а свое специфическое французское. С такой же интонацией у нас обычно произносят: «Опана!» или «Ни фига себе!». Но все эти веселости меня сейчас мало трогали. Боинг до предела натянул ниточку, что связывала меня с мамой, но, оказалось, ничуть не приблизил к папе. Я чувствовал себя игрушкой, подвешенной над коляской. Ребенок в коляске хохотал, меня болтало из стороны в сторону, всем было жутко весело. Всем, кроме меня. Мне было просто жутко. Без всяких «весело».

Пока мы ехали Пьер продолжал лопотать что-то о программе, которую расписал для меня папуля. При этом он поминал о каких-то подарках, снова и снова рассыпался в извинениях, объясняя, что не сможет уделять мне много времени, — все-таки праздник, гости, то-сё, но я его не слушала. Я вынашивала в своей непутевой головушке план мести. К тому моменту, когда мы въехали в столицу Франции, план был практически готов. Отчасти жестокий, но что поделать — ce la vie! Да и где она — сегодняшняя мера жестокости? Наши школьные пранкеры, к примеру, доводили людей до белого каления, и это считалось нормой. Названивали известным людям — артистам, телеведущим и говорили какие-нибудь гадости. Те, разумеется, отвечали на повышенных тонах, и их аккуратно записывали. Записями наши шутники потом обменивались, как редчайшими марками. Самое сочное выставляли на открытых сайтах, а то и господам папарацци продавали. Полным отстоем считалось заснять «падшую звезду» на цифровик. Тут уж пускались на такое, что потом в ссадинах и шрамах возвращались. Кто поглупее, гонялись за футбольным ломовом — и непременно с травмами и кровью. Другие специализировались на уличных потасовках, третьи опускались до такого, что и пересказывать тошно. Короче, мой финт с Пьером был всего-навсего шалостью ягненка, лягнувшего копытом мясистого дядю. Конечно, больно, конечно, обидно, но не смертельно.

— Одну минуту, Пьер! — я указала на проплывающую мимо вывеску «Макдональдса». — Тут ведь должен быть туалет?

— О да, конечно! — Пьер суетливо принялся выворачивать руль. Водитель он был аховый, и я всерьез перепугалась, что он ударит случайную машину. Но все обошлось, мы чудом припарковались.

— Пять минут, хорошо?

— Bien, — Пьер затряс головой. — Хорошо…

«Жаннет схватила свою сумочку и решительно выскочила наружу. Любой нормальный «Макдональдс» кроме туалетов имеет еще и несколько выходов-входов. Этим и воспользовалась находчивая девушка. Зайдя через дверь «А», она вышла через дверь «В» — шагах в двадцати от машины незадачливого Пьера. Немного жаль было этого парня, но мстила она не ему, а своему папеньке. Да и какая там месть! — по сути, Жаннет ничего не меняла. Новый год ей предложили встречать одной, вот она и отпразднует его в гордом одиночестве!»

5

Красавчик Макс умел поражать. Цифрами, разговором, одеждой. Он и про будущее как-то сказал, что лет через сорок мерилом всего будет количество электричества. Типа, чем больше мегаватт на личном счету жителя, тем выше статус. Олигархи, таким образом, превратятся в подобие гигантских конденсаторов и аккумуляторов, ближайшие подручные выступят в роли преобразователей и трансформаторов, ну а прочим придется довольствоваться местами поскромнее, работая диодами, резисторами и прочей маломощной чепухой.

Пока этот «конденсатор» разряжался речью, вся прочая резисторная братия, понятно, смотрела ему в рот. В особенности мои крашено-бритые подруги — Люська и Катька. Этот кроличий рефлекс я и за собой примечала. Как начнет какой-нибудь краснобай перлами сыпать, так и чувствуешь себя змеей перед дудочкой. Этим Максик и пользовался. У кого-то за словами стояли дела, у него за словами стояли очки, которые он нарабатывал с легкостью лайнера, набирающего высоту. Чуток погудел — и вот уже подобрался к облакам. А усилий-то потратил всего ничего! Он и на других уроках витийствовал. Как-то, споря с литераторшей, назвал Лермонтова неудачником и ксенофобом. Вроде как женщины его не любили, вот он и юродствовал, мстил им, как мог, а на деле был тихушником и трусом. Денис тогда крепко вспылил и поинтересовался у Макса боевыми наградами поэта, но наш красавчик и здесь ускользнул. Начал крыть цитатами из Кафки и Джойса и дотянул-таки до звонка. Выкручиваться он умел мастерски, а если не получалось, выставлял щитом своего зычноголосого Антошу. Спорил-то не ради истины, а чтобы попонтоваться. У Дениса все выходило наоборот. Он и понтоваться совершенно не умел. Даже когда знал, о чем говорил. То есть только начинали его всерьез слушать, как он сбивался с мысли и начинал краснеть. «Лох», — губами и мимикой изображал улыбчивый Макс, и класс разражался смехом.

Но иногда случалось обратное, и тот же Денис выдавал такие коленца, что впору было зажмуриться. Так однажды, когда шли гурьбой по улице, дорогу перегородил здоровый лоб. Ноги расставлены, кулаки взведены курками, глазки, как запрещающий сигнал светофора. И всем сразу стало ясно, что бычок подшофе, что ни бабки, ни дедки его не интересуют, а интересует исключительно процесс мордобития. Впереди всех шли мы с Максом — под ручку, естественно, и кто станет первым донором, можно было легко угадать. Но случилось иное. Когда лоб шагнул к Максу, занося правую ударную, его бодро окликнул Денис.

— Здорово, Колян! Вот так встреча!

Кулак застыл в воздухе, глазки быка недоуменно моргнули, а перед ним уже вырос Денис.

— Забурел, Коляныч! Здоровый какой!.. А это мои кореша, знакомься! Нормальные ребята… Чего ты? Если обидел кто, пошли перетрем, поможем…

Все это он проговорил с такой уверенностью, что нимб Макса, как первого краснобая класса, немедленно потускнел. Да и видок у него был жалкий, я же видела — рядом стояла. А мордобития так и не вышло, поговорили, почесали языками и разошлись.

— Хорошо, когда такие знакомые… — попытался Макс отыграться.

— Какой там знакомый, — Денис фыркнул. — Первый раз его вижу.

— Ты же имя знал!

— Ага, прочитал наколку на костяшках.

— Вот, блин! Жаль, я не заметил… — глупо просемафорил Макс, но в запоздалую его браваду трудно было поверить.

А еще, когда в классе объявился Леня Войкин — новенький с неудачно прооперированной заячьей губой, Денис первый подошел к нему и протянул руку. Короче говоря, взял под защиту с первых минут. И всех наших зубоскалов сразу поставил на место. То есть, может, и не стали бы над Леньчиком смеяться, а может, и стали — класс еще просто не определился, но вот Денис шагнул к новенькому, и все решилось само собой.

В общем, было в Денисе что-то такое, я бы сказала, по-настоящему мужское. Пока молчал, вроде и незаметно было, а как поднимался, как начинал хмуриться, сразу все понимали, кто в доме хозяин. Хотя хозяином он как раз не был. Вот Макс хотел бы хозяйничать, да не умел. При всех своих богатых возможностях. А Денис не хотел и не желал хотеть. Может, потому и не желал, что оставался наивным и добрым при всей своей мужественности.

Тот же Макс его как-то развел: рассказал, что в аптеках платят бешеные бабки за комариные крылышки. За килограмм — что-то около сорока тысяч. И делают потом жутко полезные настойки. Ну Денис и развесил уши. Это ведь у Макса папа директором автоцентра заведовал, бабки — не знал в какие бочонки складывать, а Денис курьером подрабатывал, кроссовки китайские до последнего изнашивал. Вот и повелся! Комаров-то на Урале всегда было выше крыши. Решил, небось, что враз разбогатеет! С тем же Леньчиком Войкиным механизм соорудили — из жестяного пропеллера и съемного марлевого мешка. Вроде как крутишь велосипедную педаль — винт вращается и засасывает зазевавшихся комаров. Быстро, в общем, смастерили. А как начали испытывать, так вспомнили, что крылышки-то еще и обрывать придется… Само собой, все кругом со смеху лопались. Думали: Денис бить станет Макса. А он простил. И вместе со всеми смеялся…

Замерев на перекрестке, я покрутила головой, отыскивая светофор, но наткнулась на табличку «Piéton priorité». Мудрецы французы прекрасно помнили, что яйцо на свет произвела все-таки курица, а вовсе не наоборот. Так что правило «преимущества прохожих» я восприняла с энтузиазмом. И подумала, что Денис, шагай он рядом, наверняка бы, довольно показал большой палец. А вот Макс, скорее всего, криво бы ухмыльнулся. Все-таки они были чрезвычайно разные, мои воздыхатели. «Город для детей, а улицы для людей» — так однажды выразился Денис, когда спор зашел о прогрессе. Макс высказался более цветисто и длинно. Настолько длинно, что пока его слушали, о Денисе успели забыть. И получилось, что тот раунд Макс как бы выиграл, хотя, по сути, наверное, и нет. Но так вот они и сосуществовали, проживая на разных материках и в разных временных измерениях. Пожалуй, не было бы меня, эти мачо и близко друг к другу бы не приблизились. Я их сводила и склеивала. Все равно как огонь и воду.

Еще раз скользнув глазами по разрешающей табличке, я пересекла улицу наискосок, и, о чудо! — дисциплинированные водители начали притормаживать, дожидаясь момента, когда я ступлю на бровку тротуара.

Кажется, это слово (я говорю о тротуаре) первым позаимствовал из французского Александр Блок, а потом уж пошло-поехало. Но вот к улочкам Старого Парижа привыкнуть было сложнее. Они походили на лабиринт из детских головоломок, зигзагом скакали вправо и влево, раздваивались и разбегались лучиками звезды. При этом сами здания напоминали куски неровно нарезанного торта — те самые гигантские треугольники, которые я видела с самолета. Теперь я могла потрогать их руками, и я не стеснялась — вовсю трогала. О некоторые углы, казалось, можно порезаться — такие они были острые.

— Зачем так строят? — поинтересовалась я у случайного прохожего, но он лишь растерянно пожал плечами и улыбнулся. Хорошо так улыбнулся — виновато. Моего русского он не понял, однако и уходить, не оказав помощи, не спешил. Сжалившись, я по-французски поинтересовалась у него временем. Он тут же радостно засуетился, принялся что-то подробно объяснять — не иначе как рассказывал про часовые пояса, географию городов и разницу в планетарном времени. Но время, если честно, меня не интересовало. А интересовали исключительно острые углы. Они мешали людям жить — и они топорщились повсюду — во всем нашем ощетинившимся мире. Только тут, на парижских улицах, это становилось особенно явным. Конечно, это был старый Париж, — на окраинах давно так не строили, но молодчаги французы не рубили сплеча и не секли корней. Возможно, переписывать историю заново им было просто лень, но это была хорошая лень, по-настоящему человеческая. Острое оставляли острым, а маленькое — маленьким. Во всяком случае, на месте крохотных магазинчиков никто не громоздил торговых центров, памятников не сносили, а улиц не расширяли.

За границу я каталась не раз, но все больше на какие-нибудь турецко-греческие пляжи. В Париж я прилетела впервые. А ведь, дурочка такая, готовилась! Сколько литературы перелопатила! В Интернет ныряла, в справочники лазила — мечтала по приезде удивить папу Сережу своими историческими познаниями. Вот и удивила. Зато имелся свой маленький плюс: Париж не казался мне чужим, я узнавала его по табличкам и указателям, даже по фасадам зданий узнавала! Точно вспоминала город из давно забытого сна.

Улица Гренель, некогда погубившая пороховым взрывом более тысячи парижан, две апельсиновых дольки дворца Шайо, съежившаяся от времени площадь Трокадеро… Здесь я посидела на лавочке, покрошила голубям хлеб. Но прилетели нахальные (не иначе из Гасконии!) воробьи и разогнали трусоватых голубей. Поднявшись, я двинулась по Йенскому мосту прямиком к красавице Tour Eiffel.

Отсюда, с земли, башня выглядела еще более величественно. Может, кто и ругал ее за «паутину и избыточные кружева», но мне она казалась восхитительной. Великан, головы которого было не разглядеть, последний из уэллсовских марсиан, дошагал из далекого Лондона и застыл навеки.

Я подошла ближе. Канаты толщиной в человеческую ногу (хотя ноги тоже бывают разные) тянули наверх битком набитые кабины лифтов. Две очереди змеились от подножия, добегая чуть ли не до берега Сены. Очень уж многим не терпелось встретить Новый год на верхотуре. Я понаблюдала за тем, как движутся очереди, и поняла, что сегодня мне башня точно не светит. А было бы здорово разослать с первого уровня дюжину писем с эйфелевским штемпелем, потом перекусить на втором уровне в ресторане «Жюль Верн», а на третьем, последнем, просто постоять и поглазеть на нашу круглую, чешуйчатую от крыш землю.

Чтобы утешиться, я вновь пересекла Сену, издали полюбовалась на мост Александра Третьего. Даже отсюда было видно, что русский мост самый крутой из всех парижских мостов. Что поделаешь, и наши цари любили попонтоваться. Кстати, возможно, слово «понт» как раз от французского pont — «мост» и произошло. А почему нет? Глядя на соединяющего берега каменного исполина, я в это почти поверила. А дальше… Дальше ноги вновь потянули меня в неведомое. Кварталы Отей и Пасси, церковь Святого Августина, рю де Монсо, храм Александра Невского…

Возле храма я на минуту задержалась, однако зайти не решилась. Наверное, зря. Все-таки здесь отпевали Шаляпина, Бунина, Тарковского. Это было еще одним кусочком родины — почти таким же, как мост Александра Третьего. Может, потому и не зашла — побоялась расклеиться окончательно. Все-таки я была в бегах. Да и шагала, если разобраться, не по улицам, а по тропе войны. Моей маленькой глупой войны.

Идти по прямой, когда все вокруг треугольное, невозможно, и чтобы не выписывать обидных кругов, я приобрела «карт-оранж» и воспользовалась метро. Пока ехала в вагоне, немного отдохнула. Остановок здесь не объявляли, слух пассажиров щадили, зато и камня уральского в облицовке стен тоже не наблюдалось. Все было прямоугольно-простым — никаких тебе сводов, никаких излишеств.

Проехав несколько остановок, я вышла из метро и оказалась возле ступеней, ведущих к Сакре-Кёр. Справа на тумбе стоял хлопчик, изображавший мушкетера со шпагой, слева надувал щеки чувачок в смокинге и цилиндре. Оба вполне живые, но совершенно неподвижные. Народ подходил к ним, фотографировался, бросал в банки у ног монеты. Вырядившиеся «манекены» время от времени принимались непритворно дрожать, а то и вовсе оживали, в течение пары-другой минут яростно растирая подбородки и носы. Работенка у них была нелегкой. Я кинула в баночки тому и другому по евро, обоих щелкнула своим сотовиком.

Слушая в Сакре-Кёр орган, я присела на лавочку. Если бы позволили, я даже полежала и поспала. В храме было тепло и уютно, но спать, скорее всего, не разрешалось. И потому, когда последние аккорды стихли, я незаметно выскользнула на улицу.

«Жаннет никуда не спешила. Укрощенное Время, свернувшись колечком, покоилась на ее безымянном пальце. На смотровой площадке, огороженной балюстрадой, толпились люди, и Жаннет из вежливости постояла вместе со всеми. Плеваться, как иные туристы, не плевалась, но вдаль смотрела с подобающим прищуром»…

Собственно, это и был Монмартр — еще одна притча во языцах. Прародина Ордена иезуитов и место, откуда Генрих Наваррский разбрасывал пушечные ядра. Высочайшая точка города и эпицентр давнего восстания парижских коммунаров. Ну и, само собой, именно сюда стадами, косяками и табунами хаживали художники всех мастей и рангов. Вроде того же Пикассо, Бальзака, Аполлинера и прочих Ренуаров. Что их сюда тянуло? А что привело сюда меня?

«Жаннет крутила своей симпатичной головенкой и ничегошеньки не понимала. Капризная маркиза больше не капризничала»…

6

Обида продолжала жечь. Возможно, не так остро, как в ту первую минуту, когда меня встретил Пьер, но все равно боль не унималась. Стрелу извлекли, рану обработали, но что толку? Как известно раны лечат сном и лекарствами, — моим сегодняшним лекарством был исключительно Париж. Чем больше я видела, тем меньше думала о папе Сереже. Чем больше отвлекалась на здешние красоты, тем меньше вспоминала о том съежившемся до горстки времени, когда не было еще на горизонте ни Толика, ни Галечки, а были только мы — папа, мама и я. Дружный коллектив, развеселый экипаж, ничего общего не имеющий с какой-то там ячейкой общества. В самом деле, почему малышовая память ничего не сохраняет? Как это все-таки несправедливо! Разве не здорово было бы помнить себя в возрасте года или двух? Все эти игрушки-погремушки, соски-пустышки, материнскую грудь? Наверное, посчитать, — так побед, одержанных в младенчестве, будет на порядок больше, чем во всей взрослой жизни. А что? Первая собранная пирамидка, первые самостоятельные шаги, первое лето и первая осень. У детей все впервые, а потому особенно остро и сладко. У взрослых — изо дня в день скучноватое дежавю.

Словом, унывать я не спешила, барахталась, как могла. Да и почему не барахтаться? — ноги ходили, руки двигались, голова вращалась. Правда, ныло маленько в груди, но в моем распоряжении была огромная таблетка города, и оставалось только решить: глотать ее сразу или растягивать не спеша, посасывая по крохам и частям.

Еще можно было сбегать в Лувр, но этого я делать не стала. Принципиально. Потому что знала: загадочную Джоконду не даст рассмотреть носорожьей толщины пуленепробиваемое стекло, а на всё прочее нужны месяцы неспешного хождения. Ну а просто зайти и бегом промчаться по этажам и залам казалось верхом нелепости.

«Быстро, быстро!» — торопили русские драгуны и гусары, забегая в местные кафе, и французы моментально подстроились. Появились множественные бистро, торгующие пирожками, кофе и сосисками. Но тех русских можно было понять, они в самом деле торопились. На войне нельзя не торопиться. Мне же торопиться было некуда.

Тем не менее в одном из таких бистро на рю Реамюр я купила солидных размеров плод авокадо, тут же за столиком его и прикончила. Странная все-таки фруктина. Маслянистая, сытная, ни на что не похожая. Говорят, Поль Брэгг обожал авокадо. Я же к авокадо относилась достаточно ровно, хотя под настроение могла и парочку откушать. На сей раз хватило одного плода. Остался только орешек — круглый, как шарик от настольного тенниса. Я катнула его по столу и лузой подставила ладонь. Но орешек в ладонь не упал, остановился на самом краешке. Все-таки шариком он не был и умел цепляться за жизнь. Я даже немного ему позавидовала. У людей так получалось далеко не всегда.

Где жить и что делать? Такие вопросы вставали сейчас передо мной. То есть, что делать, я бы, наверное, могла придумать, но вопрос с жильем казался более сложным. Будь это летом, я купила бы спальник и прикорнула в каком-нибудь парке, но меня окружала абсолютно не плюшевая зима. Конечно, не та морозная, что некогда погнала французов из разграбленной Москвы, но все-таки достаточно холодная. Если кому-то интересно, то зима в Париже — совсем как наша поздняя осень. Пусть народ и щеголял здесь без шапок, но носы все равно у всех были свекольного цвета, у многих даже откровенно сопливые. В общем, ночевать под открытым небом мне не улыбалось, а светить паспорт в гостинице представлялось делом рискованным. Если Пьер обратится в полицию, меня вычислят проще простого. Оставалось гулять до полного посинения, а после встречать Новый год по Екатеринбургу, по Москве, а потом и по местному времени. Словом, отсижусь в какой-нибудь кафешке, а может, на вокзале покукую. Тем более что вокзалов тут много — штук девять или десять — все чистенькие, с кучей увеселительных прибамбасов.

Я бездумно достала из сумки книгу Всеволода Галльского, раскрыла абсолютно наугад.

«…Не подлежит сомнению, что главный свой особняк старообрядец Лев Расторгуев снабдил широчайшей сетью подземных казематов и переходов. Такое уж это было время, когда по примеру Демидовых купцы и золотопромышленники спешили укрыть часть своих секретов под землю. Кто-то прятал сокровища, кто-то скрывал неугодных царю людей, иные — такие, как зять Расторгуева, Петр Харитонов — устраивали в подземельях настоящие судилища. На пару с Гришей Зотовым, известным кыштымским зверем, харитоновская братия расправлялась с крепостными. Насколько разветвленной была система подземелий под харитоновским дворцом, в точности неизвестно до сих пор. Однако есть версия, что один из ходов проходил прямо под прудом, выводя на островок с беседкой. Некоторые из тоннелей позволяли выбираться за пределы дворцового парка. Позднее Зотова с Харитоновым за все их злодеяния сослали пожизненно в Кексгольм, во дворце же на Вознесенской горке более никто не селился, поскольку в народе бродили слухи о призраках, что мелькают в окнах особняка, о стонах и плаче, доносящихся из-под земли. Тем удивительнее, что после реставрации дворец был отдан детям, на долгое время превратившись в дворец пионеров. Впрочем, кто знает, возможно, детская аура очистила здание от скверны. В жизни такое случается сплошь и рядом. Зло уходит той же дорогой, какой приходит…»

В том дворце пионеров я тоже однажды была. Лет в шесть или семь. Сидела себе на корточках возле елочки и терпеливо ждала, когда раскрашенный под Деда Мороза актер доберется до меня и выдаст положенный подарок. Народу туда набилось прилично, было довольно шумно и пыльно, но призраков я что-то не заметила.

Еще я попыталась припомнить, когда Денис увлекся этим нелепым диггерством, но так и не смогла. Денис всегда казался странноватым парнем, хотя чудилой его никто не называл. Как все, гонял в футбол, пачкал руки чернилами, попадал в непонятки, смущался, хотя однажды мы его все-таки подловили… То есть зашли с подругами попроведать и застали врасплох. Вроде он чем-то приболел, — ну мы и приперлись. Заботливые же! Самое прикольное, что мать Дениса в квартиру нас впустила и тут же умчалась на кухню. Что-то у нее пригорало… Короче, Дениса мы, что называется, застукали. Он лежал на полу у себя в комнатке, в гуще расставленных солдатиков, и смешно пшикал губами, изображая стрельбу. Играл, в общем, в войнушку. И все бы ничего, но пар ню-то было уже двенадцать! То есть и мы в постель брали с собой каких-нибудь плюшевых медвежат, но вслух об этом, понятно, не распространялись. Так что заловить одноклассника за игрой в солдатики было здорово!..

Я пролистнула с десяток страниц и нахмурилась. Ряд строчек был подчеркнут неровной карандашной линией.

«…Опытные спелеологи знают: есть штольни, пещеры, сифоны — масса иных подземных пустот, но есть и переходы — те самые, что стоят особняком в общем перечне. Они могут не впускать в себя, а могут, передумав, впустить, могут вывести в соседнюю пещеру, а могут выбросить в соседний город, в соседнюю страну, а то и в соседнюю галактику. Случаев, когда люди пропадали бесследно, а спустя некоторое время объявлялись за тысячи километров от места исчезновения, насчитывается предостаточно. Никто не ведает, каким законам подчиняются эти загадочные порталы, и мало кто знает их точное местоположение. Диггеры обходят подобные дыры стороной, специалисты-спелеологи метят предупреждающими вешками. Обычно писатели-фантасты помещают такие переходы на чердаках, в заброшенных старых домах, в подвалах, но чаще всего истина таится глубже. Кстати, хорошо известно: земной холод по мере погружения сменяется теплом, что-то происходит с полями и гравитацией, перестает работать радиосвязь, ломаются магнитометры, и те же шахтеры, как в прошлых веках, больше доверяют животным. Самое же грустное, что мы по сию пору не понимаем, что наша планета — живое создание со своими кровеносными руслами и кожными порами, со своими болячками и собственным иммунитетом. Нас не чувствуют, пока мы не вторгаемся излишне глубоко, но стоит перейти опасную грань, и за вторгшимися непременно явится всемогущая стража…»

Опять двадцать пять! Я вздохнула. Стража, порталы, монстры… Конечно, переходы в иное — это интересно, но ведь фиг проверишь! Я бы тоже куда-нибудь перешла — если, конечно, не слишком далеко. Но чтобы для этого лезть в канализацию или другие ямины — да ни в жизнь!..

В бистро завалилась веселая компания. Пара девчонок оживленно притоптывала, третья подпевала и хлопала в ладоши, кучерявый же парнишка, главный пастушок в этом маленьком стаде, энергично насвистывал. Насколько я заметила, французы вообще были большими любителями посвистеть. При этом замечаний им никто не делал. И все бы ничего, только свист это ведь, как скрипка. Надо либо хорошо уметь, либо вообще никак. Кучерявый красавчик свистел слабовато, и был бы под рукой помидор, я бы знала, куда им запульнуть. Но помидор отсутствовал, а метать тяжелый орешек авокадо было опасно. Не развязывая войны, я тихонько выскользнула из кафе.

Какой-то особый маршрут выдумывать не хотелось, ноги сами куда-то вели, а я не сопротивлялась. По Елисейским полям, которые полями были, наверное, лет тысячу назад, а теперь представляли собой обычную улицу с многорядным движением, я дошагала до Триумфальной арки. Не удержавшись, купила билет и по лестнице поднялась на самый верх.

Высота меня удивила — этажей двенадцать, не меньше, и, заняв место у ограждения, я без усилий перенеслась в те времена, когда и арки здесь никакой не было, а посреди полей вздымался первозданный холм с кустарником и пахучими дубравами. В ту пору король Людовик Пятнадцатый только замышлял срыть его ради очередной площади. И срыли-таки, превратив в площадь Звезды! Звезда не звезда, но на карте она, действительно, напоминала солнышко с детского рисунка. Больше десятка проспектов, бульваров и улочек сходились в одно место, и не мудрено, что в центре площади тому же Людовику Пятнадцатому зачесалось отчебучить что-нибудь этакое. Вот и построили арку — здоровенную, с обилием всевозможных барельефов. Под ней потом пронесли прах Наполеона Первого, за ним последовали Виктор Гюго, Эдит Пиаф, Луи де Фюнес…

Мысли мои текли в такт настроению. Здесь, на верхней площадке, задувал свежий ветерок, и люди кутались в шарфы, терли щеки, оживленно крутили головами. Бликовали вспышки и щелкали фотоаппараты, беззвучно снимали видеокамеры. Люди увековечивали себя на фоне вечного. Я тоже достала сотовик и дважды увековечилась. Хмурая, сосредоточенная — целила в себя крошечным объективом, точно стрелялась из пистолета.

Надвигался вечер, небо темнело. Казалось, огромный город тонет — собратом Титаника опускается на далекое атлантическое дно. Я совсем было загрустила, но тут произошло чудо. Некто невидимый замкнул волшебную цепь, и площадь Звезды разом превратилась в подобие солнца. Все бульвары и улицы, сбегающиеся к арке, вспыхнули мириадами электрических огней. Люди, бахромой усыпавшие края арки, дружно зааплодировали. Многие радостно засмеялись. И только я одна смотрела на все это великолепие без тени улыбки.

— Ой-ля-ля! — воскликнула стоящая рядом женщина. Оглянувшись на нее, я впервые подумала, что иного тут и не скажешь.

7

Попытка ограбления была совершена на улице Трюдена. Все произошло до обидного просто: какой-то шустрый веник в надвинутом на лицо капюшоне, пробегая мимо, вырвал из моих рук сумочку и помчался себе дальше. Бежал он изящно, можно сказать, красиво. Наверняка какой-нибудь легкоатлет. А сумочка — что ж… Может, хобби у него такое — сумочки женские коллекционировать.

Лишь секундой позже до меня дошел весь ужас случившегося. В сумочке было мое все. То есть я не о Пушкине, — речь шла о вещах более приземленных, однако не менее жизненных. В сумке лежали карточки, по которым я собиралась снять при случае денег, паспорт, сотовый, ключи и прочие проездные-проскользные. Туда же я, кстати, сунула коробочку с гранатовым подарком Макса, блокнот с адресами-телефонами, свой дневник и, наконец, книгу с подземными секретами Всеволода Галльского.

Хорошо, на ногах были кроссовки. Спустя мгновение, я уже мчалась во весь дух за воришкой.

— Стой, урод! Сумку отдай!..

Конечно, умнее было бы кричать что-нибудь по-французски, но весь местный лексикон разом выветрился из моей перепуганной головушки. Паренек же, обернувшись на бегу, немедленно прибавил скоростенки, с каждой секундой наращивая дистанцию между собой и горластой жертвой. Прохожие оглядывались на него, смотрели на меня, однако никто отважно не распахивал руки, не пытался восстановить попранную справедливость. Обогнув очередной острый угол, похититель сумки скрылся из глаз. Поднажав, я едва не сбила с ног шедшую навстречу старушку. Пришлось задержаться, чтобы подхватить ее под локоток.

— Гад! — заблажила я, удвоив, а может, и утроив громкость. Еще бы! Из-за этого трюкача я чуть было бабулю не угробила. — Все равно поймаю! Баран, фуфел, удот!..

Должно быть, слыша мои иноязычные вопли, беглец только посмеивался. Однако слышал их не он один. Чудо-чудное свершилось, когда я уже перестала на что-либо надеяться. Бегун в капюшоне оторвался от меня шагов на сорок-пятьдесят, когда тут возмездие все же настигло его. Двое бредущих навстречу молодцов сообразили, что происходит, и стремительно вмешались в события.

— Опана! — один из них бодро поддел бегущего плечом.

— Цоб-цобэ! — второй умело подставил ногу.

Воришка попытался было перепрыгнуть препятствие, но толчок плечом сбил отлаженную координацию. Кувыркаясь, бегун потерял равновесие и полетел на мостовую.

— Держите его! — заголосила я. — Он сумку… Сумку мою украл.

— Все пучком, сеструха! — один из парней подхватил с тротуара сумку, второй двинул вскочившему легкоатлету в ухо. Не так чтобы сильно, однако отшатнувшийся чувачок все же сообразил, кто сильнее и круче. Доблестные спасители сумки еще только замахивались, чтобы повторить победное пенальти, но сметливый грабитель снова мчался. Не оглядываясь, энергично шевеля всеми четырьмя конечностями. Теперь даже на машине мы вряд ли сумели бы его догнать.

— Эх, добавочки не получил! — простонал один из парней и взглянул на меня. — Ёлы-палы!

— Ой! — это ойкнула уже я.

— Я ж тебя знаю! — гаркнул парень.

Я тоже их знала. Это были те самые «гоблины» из самолета. Насколько тесен мир, мне приходилось убеждаться и раньше, но эта встреча лишний раз подтверждала общую скученность. Прямо не Земля-планета, а одна тесная коммуналка.

— Держи баул, — герой-спаситель протянул мою сумку. — Ништяк, сумарь. Кожа-то крокодилья?

— Наверное.

— А внутри что? Золото-бриллианты?

— Ладно бы золото. Там вообще все, — я взяла сумку, заглянула внутрь. — Деньги, телефон, документы…

— Во, фуфел-то! Жаль, быстро упрыгал.

— Главное, прикинь, в Новый год — и такой подарочек! — поддержал страдальца приятель. — Точняк, подруге сумку хотел задарить. А документы в мусор спустил бы.

— Почему в мусор? Документы тоже денег стоят, — возразил собрат «гоблина». — Фотку-то — пара минут переклеить!

— Спасибо, ребята! — с чувством произнесла я. — Вы меня здорово выручили.

— Ну так! Свои же, блин!

— Ага! Мы как вопли твои услышали, сразу просекли — наших обижают.

— Это да, кричать я умею. В хор школьный два года ходила.

— Нормально! — «гоблин», что стоял ближе, обтер ладонь о штанину, вежливо протянул мне. — Гоша. Типа, как в фильме.

— Помню, — кивнула я. — «Москва слезам не верит».

— Во-во, то самое! А этого, кенаря, Кешей зовут. Как попугая из мультика…

— Сам ты попугай!

— Я, что ли, Кеша?

— Ты не Кеша, ты клоподав. И музыку отстойную слушаешь! Баскевича с Киркорычем.

— А ты сардельки хаваешь. С капустой тухлой!

— Квашеной!

— Какая, блин, разница!..

Я смотрела на них и улыбалась. От уха до уха. Конечно, они были «гоблинами» — до последней молекулы. Но все равно я была им рада. И потом: гоблины ведь тоже почти люди. И тоже могут полезные дела совершать. Обидчика вон наказали, сумку вернули. А ведь это почти геройство! Потому как что такое девушка без красивой сумки? Да ничто! Одно сплошное мяучило… Я, кстати, и различать их уже стала. В смысле, новых своих знакомых. Гоша был выше и гораздо носатее приятеля, зато у Кеши нависал надо лбом задорный чуб, а физиономию густо покрывали конопушки. Глаза, впрочем, у того и другого были серые и абсолютно шальные. Ясно было, что подурить да позубоскалить было для них делом святым.

— Короче, ты поняла: я король, а он фуфел полный…

— То есть, значит, наоборот, — фыркнул Гоша и без всякого перехода поинтересовался: — Тебя-то как звать?

— Жанной.

— Нормальный лэйб! А одна чего бродишь?

— Так получилось, — я пожала плечами. — Хожу вот, изучаю окрестности.

— Да чего тут изучать! Весь городок — триста метрошных станций!

— Четыреста! — поправил Кеша.

— Чё ты гонишь!

— Я читал где-то…

— Читать сперва выучись! Читал он… Читало-то не отросло!

— Мальчики, — перебила я их, — давайте жить дружно!

— Да мы вроде и так… — Кеша смутился. — Это ж для прикола. Он меня колбасит, я его…

— А давай с нами! — предложил Гоша. — Мы Новый год в ресторане отмечаем. Прикинь, «Старая Шляпа» называется.

— Старая?

— Ага, это предки выбрали. Мы вроде семьями дружим, вот вместе и катаемся — терпим друг дружку.

— Это мы вас терпим, а вы довольнехоньки.

— Не, я в шоке! Жанн, прикинь! Мы с ними паримся, таскаем за собой — и мы же довольнехоньки?!

— Вы про ресторан говорили, — напомнила я.

— A-а, ну да… «Старая Шляпа» называется. Наверное, кто с забросом придумал.

— Или под дозой.

— Ну… А расположен он, короче, на улице этого… Самого главного тут…

— Бонапарта, — подсказал Кеша.

— Точно, на улице Бонапарта. В общем, приходи, туснемся.

— Улица Бонапарта? А где это? — я несколько растерялась от такого напора.

— Да рядом. Тут все рядом. Ныряешь в метро, жмешь до Сен-Жермен де Пре, а там пёхом квартала полтора.

— Да меньше!

— Ну, меньше… Короче, нормальная забегаловка. Телятины порубаем, паштета грибного, винца с шампусиком.

— Ага, так тебе олдеры и позволят!

— Да они сами к тому времени в штопор войдут. А про Жанну скажем, что одноклассницу встретили. С сумкой крокодильей…

— Можно на башню сползать — эту… Как ее?

— Эйфеля? — подсказала я.

— Да не-е… На Эйфеля ломота, не пробиться. Там, неподалеку от «Шляпы» еще одна торчит. Здоровенная такая. Мон… Парнасская, что ли… Малость пожиже Эйфелевой, но тоже ништяк.

— Если это Мэн-Монпарнас, то высота у нее двести девять метров, — сообщила я.

— Во-во, она самая! Мы тут все уже облазили, — похвастал Кеша. — Прикинь, второй раз прилетаем, и уже как дома! А эти, блин, на автобусах киснут, через окна воздухом дышат. Потом приедут, скажут: в Париже были. Ха! Много ты в окна разглядишь!

— Но-о… — подтвердил Гоша. — Мы тут видели, как их колонной по одному водят. Точно детсадовцев. И на пальцах все объясняют, чтоб не заблудились. Я послушал минут пять, чуть мозги наружу не потекли.

— Какие у тебя мозги? Сказал тоже!

— Да ты сам павианище!

— Бамбук кури!

— От такого слышу, — Гоша вновь обернулся ко мне. — Главное, хорошо, что не осень. Осенью тут каштаны на головы сыплются. Вот такущие орехи! Бац по дыне, и кранты.

— Чего кранты-то, шишка будет, и все.

— Это у тебя дыня крепкая, а у нормальных людей и треснуть может.

— Слушай, Жанн! — Кеша обрадовано заулыбался. — Сегодня ладно — праздник, котлеты-запеканка, пятое-десятое, но завтра-то день свободный! Можно в кунсткамеру здешнюю смотаться. Мы рекламу в метро видели — полный улет! Виселицы, гильотины — все настоящее с тех самых времен, прикидываешь? Орудия пыток, сапоги испанские, топоры, кости древние…

— Не-е… — Гоша замотал головой. — Этого отстоя и у нас полно. Лучше по катакомбам прогуляться. Во, где главные кости! Их туда специально нагребли — со всего города.

— Ага, говорят, миллионов шесть-семь захоронено!

— И кладбище рядом. Знаешь, Жанн, какие у них офигенные кладбища! Прямо города целые. Памятники — как дома! Заходи и живи.

— Склепы, дубина!

— Ну, склепы, дома — какая разница. Главное — зайти можно, в окна заглянуть.

— Заглядывал один такой — получил по гляделкам…

— Это, наверное, кладбище Монпарнас или Монруж, — припомнила я. Надо же было ответить этим двум эрудитам. — Там, между прочим, Бодлер похоронен, Мопассан с Сартром. А еще Огюст Бартольди.

— Это еще что за монстр из Монстропулуса?

— Это не монстр, а автор Статуи Свободы.

— Иди ты! Той, что на Манхэттене?

— Ну да.

— Клево! Я бы еще в Бастилию сползал, — поделился мечтой Кеша. — Жаль, разрушили. Там еще Жан Маре сидел, и маски такие прикольные узникам выдавали…

— Железные!

— Но-о… Типа, щёлк — и на замочек специальный. И до самой, значит, свадьбы…

— Смерти, дубина!

— Ну, смерти… Все равно долго! Там же чешется все! Как можно не снимать столько лет? А если курить охота или высморкаться? Я вон в гипсе три недели ходил — и то, блин, умучился.

— Ноги под Трамвая нечего было совать.

— Под трамвай? — испугалась я.

— Да не-е… Трамвай — это у нас жлоб один. Здоровый такой! Может двадцать пирожков за раз сшамать. Ну и кликуха соответствующая — Трамвай. А этот балбес подножку ему поставил — под центнер этот ходячий. Трамвай, конечно, хряпнулся, но и колено нашему куренку попортил.

— Сам ты куренок!

— Пошел ты!

— Сам пошел… — Кеша покосился на ручные часы и ойкнул. — Слушай, нас олдеры точняк прикончат. Вон сколько уже шатаемся.

Взглянув на меня, Гоша смущенно колупнул в ухе.

— Сама-то где остановилась?

— Пока нигде. У меня родители здесь живут, у них квартира своя.

— Круто!

— Да ничего особенного…

— Но ты смотри. Если получится, забегай в «Старую Шляпу». В десять мы там уже засядем. А так-то мы в «Сан-Мари» остановились.

— «Сан-Мэри», — поправил Кеша.

— Мари — Мэри какая разница! Лучше телефон Жанне запиши…

Кеша на клочке бумаги старательно прописал номер.

— Это мой сотик, звони, если что.

— И просто так звони. Что мы, не люди? По Парижу покрутимся, на кладбищах посидим…

В эту минуту они показались мне такими смешными и такими чудесными, что пришлось чмокнуть того и другого в щеку. Кеша немедленно покраснел, Гоша растерялся.

— Ты звони, — чуть ли не жалобно повторил он. — Покалякаем.

— Обязательно, — пообещала я.

8

«Жаннет спешила по улице, едва не подпрыгивая. Жизнь вокруг снова пузырила и пенилась. Огни рекламы муравьиной чередой змеились по крышам, небо рисовало в ответ звездных зверюшек. Некто усмешливый, бородатый постоянно вмешивался в события: накуривал сверху облаков, разгонял их незримой ладонью, а после щелчком посылал к горизонту непотушенные окурки. Люди ошибочно принимали их за метеориты…»

Как бы то ни было, но «гоблины», в самом деле, подняли мне настроение. Да и чего я на них взъелась? Нормальные ребята! С придурью, понятно, с ветерком из ушей, но это ж обычное дело. Покажите мне человека абсолютно адекватного, и непременно угодите пальцем в небо. Потому что самые нормальные — они и есть самые страшные. Конечно, обратное правило тоже не всегда срабатывает, но это уже из серии головоломок для взрослых. Их ведь хлебом не корми — дай поделить все на виды и подклассы, на жанры, форматы и категории. Просто «хорошо» и «плохо» их не устраивает. Очень уж велик риск оказаться посмешищем.

Кстати, сотовый мой по-прежнему молчал. Это значило, что папа Сережа до сих пор пребывает в неведении. Скорее всего, на свой страх и риск Пьер продолжал поиски втихую, опасаясь сообщать боссу о случившемся. С другой стороны, отец и сам мог бы мне позвонить. Спросить, например, как долетела, как самочувствие. Неужели настолько занят, что нет пары минут для звонка? Или неудобно? Дома-то оставил, небось, письмо с извинениями, подарок — на них и рассчитывал. Вроде как прочитаю, примерю подарочек, пущу слезу и примирюсь…

На мгновение мне стало любопытно, что за подарок такой приготовил мне папа, но я тут же себя одернула. Что бы там ни было, а партнеры для него оказались дороже. А раз так, не стоило и выклянчивать меня у мамы. Снова ведь спорили по телефону, где будет справлять Новый год их ненаглядная дочура. И как спорили! За двумя дверями было слышно! Я уже минуты через три поняла, что мама меня проспорила. Даже, дурочка такая, обрадовалась поначалу! Как же, Новый год в Париже! Да еще с папой! Вот и получила…

В двух отелях, в которых я попыталась снять свободный номер, у меня вежливо попросили документы. Зато в третьем (есть все-таки магия в иных числах!), сонный консьерж придвинул мне гостевой бланк и снова отвлекся на монитор телевизора. Там метались туда-сюда девушки в юбках. Обморочно вскрикивая, юные дивы рубились в теннис — надо понимать, делили мировое золото. Пока служащий отеля сосредоточенно следил за спором спортсменок, я искоса следила за ним самим. Однако подвоха не уловила. Похоже ему, действительно, было не до меня.

Заполняя карточку гостя, я нахально прибавила себе тройку лет, а в графе «имя-фамилия» орфографическим почерком вывела: Жаннет Помпиду. Ничего другого мне просто не пришло в голову. На радостях я даже вписала себе шведский стол, хотя наперед знала, что никакими шведскими столами во Франции не потчуют. Масло, джем, хлопья с молоком — и ни одной даже самой сушеной фруктины!

Зато теперь у меня была крыша над головой! И не просто крыша, а свой собственный номер — с кроватью и всем примыкающим к ней пространством. К слову сказать, войдя в комнату, я обнаружила, что к кровати примыкает еще много чего полезного: например, ванна, душ, телевизор и даже мини-бар с минеральной водой и непочатыми упаковками чипсов. Над светильником сияла скромная табличка, сообщавшая о том, что в данном заведении некогда останавливались Райнер-Вернер Фассбиндер и Клаудиа Кардинале, что чудесный вид на Сену, сквер Вивиани и Собор Парижской Богоматери позволит господам постояльцам замечательно отдохнуть с дороги. Разумеется, я тут же метнулась к окну и, распахнув деревянные створки, в самом деле, разглядела Сену и проходящий по ней прогулочный катер. Далее светились огни зданий на острове Сите, и, самоотверженно высунувшись по пояс, я увидела кусочек обещанного Notre Dame de Paris. Я помахала ему рукой и огладила створки ладонями. Они были замечательно-несовременными — тяжелые, крепкие, шероховатые. За такие, верно, цеплялся еще д’Артаньян, карабкаясь в комнатку красавицы Констанции.

Умывшись, я с полотенцем вокруг шеи еще раз обошла свои скромные владения. В стене над розеткой нашла гнездо для подключения сети и, конечно, пожалела о том, что не взяла с собой ноутбук. Можно было бы законнектиться и разослать знакомым электронную почту, поздравить всех непоздравленных. Конечно, разослать поздравиловки я могла и со своего сотовика, но очень уж муторно — щекотать эти крохотные кнопочки. Многие мои знакомые западают на эсэмэски — по сто штук в день отправляют, за разных певунов экранных голосуют или на смартах часами глаза портят, но это уже бзик. Я предпочитала обычную настольную Клавдию.

Вспомнился вдруг Денис, и екающий комочек в груди предательски сжался. С чего бы это? Я растерянно замерла на месте. Впрочем, догадаться было несложно. Только после разговора с «гоблинами» я по-настоящему поняла, как мне одиноко в этом красивом и чужом городе. Они-то со мной поболтали и смылись, а мне что было делать? Возвращаться к Пьеру? Или искать эту терто-потертую «Старую Шляпу»? Уж проще было пригласить ребят в гости. Хотя — куда? Я ведь до встречи с ними еще не устроилась. Считай, бездомной была…

«Жаннет деловито разложила свои пожитки на столе — том самом, на котором, по уверениям трактирщика, некогда писал сценарии угрюмый Фассбиндер и гоняла чаек расчудесная Кардинале. Писать сценарии Жаннет не собиралась, а чаю предпочитала кофе. Поэтому для начала девушка расставила вещи в одну шеренгу по росту, потом сложила подобием пирамидки. Общая сумма от перестановки мест слагаемых не изменилась. То есть веселее Жаннет не стало».

— И пусть! — я вновь сгребла вещи в сумку, сердито включила телевизор. Проснувшийся агрегат зевнул широким экраном и сходу выдал нечто душещипательное. Расставив ноги на двойную ширину плеч, некие буро-малиновые ребята терзали струны гитар и выкашливали в микрофоны свои ночные страдания. Смотреть без слез на них было невозможно. Я и не стала. Вместо этого пошла скакать по каналам, но фильмы с передачами были сплошь и рядом незнакомые, а из беглого французского до сознания доходило лишь очень немногое.

Поглазев на экран минуту-другую, я вновь его усыпила. Сердито взялась за книгу Всеволода Галльского. Мельком подумала, что другая давно бы выбросила книгу, а я читаю. Ясно ведь — полный бред, шиза неповзрослевшего романтика, но именно шиза почему-то привлекала и затягивала. Прямо как магнитом.

За окном послышался смех прохожих, но, отключившись от звуков, я с головой окунулась в межстраничье. Такие вещи я тоже проделывала неплохо. С тех самых пор, как выучилась читать. Между прочим, папа Сережа говорил, что читать я приучилась в четырехлетнем возрасте. Мама Таня, конечно, побивала его, уверяя, что читать я умела уже в три года. Думаю, если бы они встречались почаще, срок моего гениального прорыва дошел бы до считанных месяцев. Что касается Всеволода Галльского, то этого фантазера волновали иные темы…

«…Меня давно интересовали истории о перемещениях. В данном случае я говорю о диггерах. Именно в их рассказах чаще всего звучали описания переброса во времени и пространстве. Далеко не всегда это проходило прямым образом, — зачастую люди ощущали всего лишь предвестие подобного переброса. Далеко не все отваживались на продолжение пути. А те из них, что соприкасались с опасными находками, нередко испытывали тревожное состояние, иногда — отчетливый страх. Кое-кто полагал, что подобным образом дает о себе знать энергия мест и конкретных артефактов. Как я уже сказал, чаще всего каких-либо весомых последствий при этом не наблюдалось. Стоило диггеру отдалиться от опасного места или избавиться от найденного, и его состояние приходило в норму. Но бывало и так, что, перейдя некий рубеж, человек сталкивался с необъяснимым. К примеру, возвращаясь знакомой дорогой, диггеры попадали либо в иные районы города, либо даже перемещались во времени(!). Мне лично удалось поговорить с несколькими из таких путешественников. Не всех, но многих я уговорил пройти проверку на полиграфе — так называемом детекторе лжи. Скажу честно, более половины рассказчиков проверку откровенно провалили, но вот с другими можно было беседовать, что называется, начистоту, поскольку бездушный полиграф определил испытуемых как говорящих абсолютную правду. И все-таки в то время я еще не решался судить о степени достоверности, поскольку иные истории выглядели по меньшей мере фантастично. Перескоки в будущее на несколько часов или даже день-два оказались делом почти будничным, но вот о скачке в прошлое на шесть с лишним месяцев поведал лишь один из диггеров. Мало того, что он переместился во времени, — бедолага угодил еще и на территорию Канады, в предгорья северных Аппалачей. Неудачная вылазка обернулась для него опасным приключением. Первопроходец едва не замерз, вынужден был питаться сырой рыбой и довольно долго не мог выбраться к людям. Даже позднее, оказавшись в цивилизованном окружении, путешественник мало что выиграл. Не зная языка, не имея документов, практически без ничего, он вынужден был элементарно бороться за выживание. Но более всего этого человека терзало полное незнание ситуации, сложившейся дома. По его словам, он подозревал самое худшее и, возможно, по этой причине не форсировал события. Однако никакой временной петли не получилось, на родину бедного путешественника привезли даже на три месяца позже того календарного дня, в который он покинул свой дом. В почтовом ящике к этому времени накопился ворох всевозможных счетов. В качестве доказательств диггер предъявил мне стопку сохранившихся у него канадских документов, а также трудовую книжку, из которой явствовало, что все эти месяцы незадачливый диггер проработал электриком в родном ЖКО.

— То есть работал до дня своего исчезновения, а после меня уволили за прогулы.

— И вас никто не искал?

— Почему же, друзья, искали, родные… Но диггеры — они ведь частенько пропадают. Такое уж у нас рисковое хобби. К моим внезапным «командировкам» окружающие тоже успели привыкнуть…

Другие поведанные мне истории оказывались не столь протяженными по времени, но впечатляли в неменьшей степени. Хватало здесь и психического напряжения, и телесных травм, однако более катастрофичным представлялось то, что людей, переброшенных невероятно далеко, возможно, в места, откуда вообще не возвращаются, здесь, на месте постоянного проживания, записывали в графу «пропавших без вести».

Признаюсь, нередко у меня возникало ощущение, что завсегдатаи диггерских компаний чего-то не договаривают, а порой откровенно водят журналистов (вроде меня) за нос. По-разному реагировали они и на упоминание пространственно-временных переходов. Чувствовалось, что знает этот народец значительно больше, нежели рассказывает…

Я прикрыла веки и закрыла книгу. Для полной законченности можно было еще прикрыть деревянные ставни на окнах, но это было бы уже лишним. Окна без того плотно зашторил вечер, да и нечего мне было скрывать от посторонних глаз. Ни костей, ни гостей…

«Вытянувшись на кровати, Жаннет придвинула к себе сотовый телефон, уставилась на послушно вспыхнувший экранчик. Ей вдруг отчаянно захотелось послать в пространство сигнал SOS. Все равно как с погибающей шхуны. Взять и швырнуть в волны эфира бутыль с запаянным письмом. И она «швырнула»…»

В какой-то полупрострации я стала натюкивать на телефоне текст. В самом деле, почему меня обязаны спасать Гоша с Кешей, а не те, кто имеют на это больше прав? Возьму и приглашу в гости Макса с Денисом. Прямо сюда и сейчас. И пусть будет, что будет…

Подчиняясь моим пальцам, куцая строчка червячком выползла на сотовый экран, шевельнулась вправо-влево, настороженно застыла:

ЛЕЖУ ОДНА, ПОГИБАЮ, ЖДУ ПОМОЩИ!

ЖАННА.

«Лежу» я, поморщившись, исправила на «сижу», после чего бездумным нажатием отправила послание на адреса ребят. И только спустя минуту резко присела. Ну, не дура ли? Помощи она ждет! Это в Париже-то, до которого тысячи лье. И впрямь полное затмение…

Впрочем, я тут же себя утешила. Ну послала — и что? Зато проверим, кто чего стоит. А не проверим, так сведем все к шутке. Имею я право пошутить в Новый год? Вот и пусть прочтут — не расклеятся. Во всяком случае, поймут, что я девушка с ч.ю. Так, кажется, пишут в иных газетках.

Сидеть в четырех стенах стало совсем невмоготу. Быстро собравшись, я вновь выскочила на улицу. Ограбив ближайший банкомат на кругленькую сумму, бросилась к сияющему огнями супермаркету. Конечно, я не шопингоманка, но магазины женщин действительно утешают. Это у нас такая психотерапия: купила какую-нибудь ерунду — и разом полегчало. В кошельке и на душе. А если вдруг удается набить покупками двадцатикилограммовый баул, то уж тут радости по самую маковку. И не важно, что все купленное пойдет за ненадобностью дворовым бомжам, — главное, что стресс сняла и душеньку отвела.

Сегодняшние покупки я начала с шампанского, поскольку давно знала: нормальные люди празднуют Новый год в семьях, счастливые — в компаниях, чокнутые — в гордом одиночестве, но всем в равной степени требуется пробочный салют в потолок. За шампанским в корзину посыпались прочие яства, которые я, честно говоря, особо не разглядывала. Хватала, что поярче да поближе… В итоге в отель пришлось волочь довольно тяжелый пакет снеди. И только вывалив все купленное на стол, я окончательно убедилась в том, что свихнулась. Чтобы съесть всю эту кучу вкусностей, мне понадобилась бы по меньшей мере неделя. Но дело было сделано, и чтобы не комплексовать, я торопливо вскрыла одну из пластиковых упаковок. Нож был под рукой, и, отхватив от орехового рулета солидный кус, я слопала его до последней крошки. Заела ломтиком ананаса (обожаю ананасы!), запила апельсиновым соком. Больше в меня не лезло, и гора лакомств — всевозможных орешков, фруктов, коробочек с кексами и баночек с заливным — осталась нетронутой.

А потом… Потом завибрировал оставленный на кровати телефон.

Ёпэрэсэтэ!..

Я кинулась к нему, как кот кидается на высунувшуюся из норы мышь, сгребла в коготки. Лаконичная надпись уведомила меня о том, что получено два непрочитанных сообщения. Видимо, первое пришло, пока я шарахалась по залам супермаркета, второе прибежало только сейчас. Конечно, это были мои воздыхатели: Макс и Денис.

Стараясь успокоить нервы, я пересела в кресло, зачем-то пригладила волосы, бросила на себя взгляд в настенное зеркало, но ничего не увидела. Елки зеленые! Я в самом деле волновалась. Да не просто волновалась — меня трясло!

— Ах, ты девочка-переповочка… — я тщетно попыталась усмехнуться, после чего снова поднесла к глазам телефон. Первым на глаза попался ответ Макса:

ЖАННКА, ТЫ С УМА СОШЛА? А ВИЗА, А БИЛЕТЫ? МЕНЯ ЖЕ ПАПИК С ПОТРОХАМИ СЪЕСТ. ЧТО СТРЯСЛОСЬ? МОЖЕТ, ДЕНЕГ ПЕРЕВЕСТИ? СООБЩИ АДРЕС, НОМЕР СЧЕТА…

Я порывисто вздохнула. Все правильно, чего я еще ждала? Хорошо, хоть дурой не обозвал. Скука, понимаешь, замучила — пригласила людей прогуляться на край света.

У меня даже в висках застучало от стыда, и потому ответ Дениса пробился в сознание не сразу. Я перечла его многократно и успокоено вздохнула. По крайней мере, свихнулась не я одна.

СКОРО БУДУ. ЖДИ ЗВОНКА.

Таков был ответ Дениса…

9

Он действительно позвонил. Часа через полтора, а может, чуть раньше. На часы я не смотрела, могла и ошибиться. Прикорнув на кровати, я почти заснула. С тоски и грусти люди тоже засыпают, — правда, правда! Вот я и уснула. Даже сон успела увидеть — что-то призрачно-стремительное, должно быть, из жизни привидений. А после в животе заурчало — да так громко, что я испуганно села. Оказалось, желудок тут ни при чем, это урчал поставленный на вибратор сотовый.

Спросонья я решила, что звонит папа Сережа, но это оказался Денис.

— Я здесь, Жанн… — глухо сообщил он.

— Здесь?! — я ничего не понимала.

— Ага. Только не знаю, как до тебя добраться.

— Я… Я в гостинице, на втором этаже. Кажется, четырнадцатый номер.

— Хорошо, что не тринадцатый.

— Что?

— Да шучу я, шучу. Ты дом назови, улицу.

— Дом? — спросонья я никак не могла вспомнить ни номера дома, ни даже названия гостиницы. Не то «Регент», не то «Ривьера»… — Слушай, даже не помню. Ты сам-то где?

— Я… — мне показалось, в голосе Дениса прозвучала растерянность. — Тут, понимаешь, площадь какая-то, домишки невысокие, забавные… Но люди вроде на французском говорят.

— Конечно, на французском — на каком же еще! Погоди! Ты что, разыгрываешь меня?

— Да нет же! Я, правда, здесь.

— На вокзале, что ли? Или в аэропорту?

— Секунду… Ага, тут надпись имеется, сейчас… Та-ак, ля пляс — площадь, значит, Данфер-Рошро…

— Елки зеленые! Как ты там оказался?

— Да просто… Сел, значит, на это… На такси… И доехал.

— А почему именно туда?

— Ну… Докуда денег хватило…

Я ощутила приступ стыда. Впервые в голову мне пришла простецкая мысль о том, что добраться ко мне Денису стоило, наверное, целого состояния.

— Слушай! Стой там и жди, ага? Прямо на середине площади. А я мигом к тебе подскочу.

— Зачем? Я хорошо ориентируюсь. Ты только направление укажи…

— Никаких направлений! Я сама тебя найду!

Наспех одевшись, я скатилась вниз по лестнице, на ресепсьон подхватила с конторки карту города, заодно сунула в карман визитку гостиницы. Не хватало еще забыть собственный адрес!

Уже на улице я дважды ущипнула себя за ухо и дернула за нос. Чего-то я решительно не понимала — чего-то очень важного, хотя, может, не таким уж важным это важное и было. То есть, если Денис в самом деле приехал, если не огорошил новогодней мулькой, если не пошутил… Сердце у меня учащенно билось. Я с отчаянием подумала, что если все окажется шуткой, я его просто прибью. Прижму к ближайшей стенке и ударю сумкой. Потому что… Ну… В общем, потому, что все вокруг разом переменилось. Буквально за считанные минуты! Я поняла вдруг, что безумно рада появлению Дениса. И нечего было себя обманывать, — приглашая двоих, ждала я все-таки одного. По-моему, и город меня понимал, отвечая улыбками бредущих по тротуару людей — счастливых, удивительно красивых. Мысленно я выкрикнула троекратное ура. Пожалуй, этот Новый год обещал стать лучшим в моей жизни! Во всяком случае, самым оригинальным. А ведь именно таким я и собиралась расписать его в своем непутевом дневнике…

О том, как добираться до катакомб, я еще помнила из разъяснений Кеши и Гоши, а парижское метро ничуть не сложнее московского. Короче, до Данфер-Рошро я добралась быстрее телеграммы-молнии.

«Выскочив из подземки, Жаннет почти столкнулась с Денисом. Объятия у них вышли сами собой. Их прямо скрутило, переплело, точно добрый манильский канат. Манильский, кстати, не от Манил, а от глагола «манить». А уж кто и кого там приманил, было не суть важно. Облако «Шанели» уютно окутало счастливую пару. Денис поднял любимую на руки. В эту минуту он казался сильным, могучим — прямо робокопом в человечьем обличье…»

На самом деле, все получилось не так: выйдя из метро, я попала совсем в иные объятия. Для несведущих поясняю: в наших метро, проходя через турникет, веселые и находчивые обманывают фотодатчики, прижимаясь к впереди идущему человеку. Не слишком эстетично, зато надежно. Парижские безбилетники проникают в метро через объятия. То есть такие уж тут двери — изнутри открываются, снаружи — никак. А потому, выходя, будьте готовы, что вас облапит незнакомец. Вот меня и облапил — какой-то сияющий латиноамериканец, который, пожелав мне Happy New Year, танцующе провернул меня на пятках и тут же скрылся в недрах метро. Я же, обескураженная, стояла на ночной площади и глядела на Дениса. А он брел ко мне — худой, смущенный, с каким-то нелепым рюкзачком за спиной. Когда одноклассник подошел ближе, мне даже показалось, что он перепачкан землей. И черная полоска сажи тянулась через его лоб — в аккурат до багровой ссадины у левого уха.

— Ты что, не умывался?

— Я? — он опустил рюкзак к ногам, растерянно вынул платок, принялся оттирать щеки. — Ну… Наверное, испачкался по дороге.

— Да уж, — я обратила внимание на то, что руки у него тоже в чем-то темном — не то в мазуте, не то, действительно, в земле.

— Прямо из могилы выполз…

Денис густо покраснел, а я тут же прикусила язык. Во, дура-то! Так летела к нему, спешила, чуть коленки не вывихнула, а встретила — и давай язвить. Будто он виноват, что явился сюда не в смокинге и не в «Дольче Габано» с «Версаче».

— Вот что, дружок, пошли-ка домой. У меня в номере душ, ванна, вода горячущая. Приведешь себя в порядок, умоешься… — не закончив, я взяла его за руку, решительно потянула ко входу в метро. Шагая, в очередной раз отметила про себя, что Денис всего-то на сантиметр или два выше меня. Если надеть сапоги с каблуками, будет почти итальянская пара. Сейчас это модно: он — коротыш, она — каланча. И даже неестественно, когда наоборот. Правда, если потребуется поднять даму на руки (Жаннет, по правде говоря, иногда очень этого хотелось!), то может и конфуз выйти. Потому что разные весовые категории. Точнее — равные, не разные. И если он, скажем, пятьдесят килограммов, то и поднимать ему придется все те же пол центнера…

Такая вот несуразь сквозила в моей головушке, пока я тянула своего воздыхателя через двери и турникеты. В разогнавшемся вагончике мы почему-то встали чуть порознь и даже избегали смотреть друг на дружку. Неведомо откуда нахлынувшая стеснительность выстроила между нами стенку. Зато возле гостиницы я поняла, что Денис спас меня дважды. Через стеклянную дверь вестибюля я разглядела стоящую возле конторки троицу: одним из них был Пьер, другой — хмурый мужчина в штатском, а третья — женщина полицейский с огромным револьвером на поясе. Я прямо ахнула, не удержавшись, — вот так Пьер Неришар-Небезухов! Тихоня тихоней, а как расстарался. Весь Париж, небось, через сито просеял — и сыскал-таки! Я с завистью поглядела на огромный револьвер дамы в полицейском мундире. Ох, жила бы я тут, непременно пошла бы служить в полицию. Ради такого вот никелированного монстра в кобуре, ради симпатичного френча. И в тир бегала бы каждый вечер, патроны изводила бы пачками, наверняка стала бы чемпионкой по расстрелу фанерных мишеней.

— Так мы идем? — поинтересовался Денис.

— Только не сюда! — я тряхнула головой. — Тут засада.

— Засада?

— Ага. Ищут нас, понимаешь?

По лицу Дениса видно было, что он не понимает.

— То есть меня, — пояснила я. — Видишь даму из полиции? Пришла по мою душу. Я ведь удрала, а здесь остановилась нелегально. Думала, не вычислят, а они вычислили.

Я увидела через стекло, как Пьер показывает консьержу фотографию — мою, естественно. Торчать перед гостиницей становилось опасно.

— Бежим!

Мы помчались. Огибая прохожих, перескакивая с тротуара на дорогу и обратно. Только свернув за угол, мы остановились, чтобы перевести дух.

— Не понимаю, как они меня нашли, — призналась я. — Паспорт я не показывала, фамилию не называла.

— Значит, есть у них свои секреты. — Денис покосился на фасады старинных зданий. — Лондон, говорят, уже на девяносто процентов просматривается камерами слежения. Компьютеры опять же. Дал какое-нибудь фото через сеть, тут же тебе и ответят.

— Кто?

— Да уж найдутся добрые самаритяне.

— Жаль. Я столько всего накупила. Фруктов, сладостей, сока… Теперь, наверное, полиция все слопает. Но главное — где нам укрыться?

— А от кого мы прячемся? — поинтересовался Денис.

— От отца, — я вздохнула. — Теперь вот еще от полиции… Слушай, а как ты сюда долетел? Это ведь билет, виза… Где ты деньги достал?

— Продал запас комариных крылышек. Оставалось еще…

— Я серьезно!

— Да так… — Денис поежился. — Были кое-какие фамильные драгоценности. Я и отнес. В ломбардах теперь все берут.

— Хорошо, а виза?

— Если отстегнуть наличными да нужному человеку, все делают мгновенно. У них там как раз тур горящий был…

— Ага, — я легкомысленно кивнула. Объяснение нашлось, а другого мне и не требовалось. — Но ты учти, деньги я тебе непременно отдам.

— Брось…

— Ничего не брось! Пойдешь в ломбард и выкупишь свои фамильные драгоценности.

Он понуро кивнул, а я, глядя на своего воздыхателя, не прочь была и сама вздохнуть. Очень уж нелепо он выглядел — весь какой-то чумазый, растерянный. Теребил брезентовые лямки своего рюкзачка и молчал. Ни тебе красочных объяснений, ни горящих пламенем взоров.

Все-таки трусишки они — современные мальчики. Хоть и способны иногда на подвиги.

Я взяла его за отвороты курточки, притянула к себе. Даже подумала, как это профессионально у меня получилось! Примерно таким же образом носатый красавчик Депардье бил своих противников в кинокартинах. Лбом в лоб. Все равно как яйцо о яйцо, а уж какое выдержит — решает судьба. Наверное, Денис тоже подумал, что его ударят, и испуганно зажмурился. А я неумело ткнула его губами куда-то в перепачканную щеку и впрямь чуть не боднула. Но мне так хотелось к нему прижаться, поцеловать, а он, дурак, даже не обнял меня.

— Ты это… Люди же смотрят, — промямлил он.

— И пусть смотрят, — отстранившись, я шмыгнула носом. — Тебе что, не понравилось?

— Я… Мне… Ну… — Денис совсем запутался. В трех словах, как в трех березах. Румянец его перелился на виски и подбородок, став различимым даже в уличном сумраке. — В общем, понравилось. Только как бы это…

— Вот что, — перебила я цицероновскую его речь. — Представь на минуту, что я сказочная фея. Представил? А до здешнего Нового года у нас чуть более четырех часов. Чего бы ты хотел?

Что сказал бы на это носатый Депардье, я примерно себе представляла, но от Дениса волшебных пожеланий ожидать было сложно.

— Только учти, — добавила я, — музеи и всяческие пантеоны уже не работают. На Эйфелеву башню тоже не пробиться, а в гостиницу нам не устроиться. На кладбище в склепы я не хочу, а Версаль, Мальмезон и Венсенский замок — это далеко. Словом, выбирай.

Он засмеялся.

— Чего ты смеешься?

— Очень уж богатый выбор.

— Но должны ведь мы где-то отметить Новый год! Про деньги, кстати, не думай. У меня золотая карта, могу снимать, сколько угодно.

— Честно говоря, я бы на Ситэ полазил. В смысле — по Нотр-Даму. Там ведь пускают, наверное, на крышу? Вот и я бы сходил. Туда, где Квазимодо, значит, от парижан отбивался. Интересно представить, как это можно в одиночку охранять собор от целой толпы.

— Он не собор охранял, а Эсмеральду.

— Все равно… — Денис смешался. — Но раз поздно и никуда не пускают… Тогда я бы куда-нибудь съездил. В более тихое место.

— Годится, — я решительно кивнула. — Вопрос — куда. Если в Лондон, то это два часа на электричке, если в Мадрид…

— Не-е, — Денис улыбнулся. — Шило на мыло — зачем? Я бы к океану съездил — тому, что поближе.

— Ты что, океана не видел?

Денис честно помотал головой.

— Только озера и реки. Все как-то не получалось…

— Самый ближайший океан — Атлантический, — быстро соображала я. — Если рванем к Ла-Маншу, можем успеть. Тебе куда бы хотелось? Дюнкерк, Дьепп или Гавр?

— А место, где Наполеон хотел переправиться в Англию, уцелело? — неожиданно спросил Денис. — Тогда это именовалось Булонским лагерем.

— Не знаю, — растерялась я. — Нужно посмотреть на карте. Или, знаешь, — спросим прямо в кассе. А сейчас не будем терять время и поедем на вокзал.

— Железнодорожный?

— Ага, Gar du Nord, — с него и отправимся. Где-нибудь по пути перекусим.

— Перекусим, это хорошо, — Денис стеснительно улыбнулся. — Я вообще-то проголодался, а у меня только четвертушка хлеба.

Я наконец-то потрепала его по щеке, погладила по встрепанным волосам. Почти по-матерински, но все-таки не по-матерински.

— Лучше скорми четвертушку здешним голубям. Они будут безумно рады.

— А как тогда перекусить?

— Найдем что-нибудь, не волнуйся, — я растянула губы в улыбке. — Да я накормлю тебя так, что ты рад не будешь! По швам лопнешь, когда наешься!

— По швам не надо.

— Надо! — не согласилась я и все продолжала гладить его и гладить. У меня точно с рукой что случилось — никак не могла оторваться от Дениса. И мне в самом деле не терпелось его накормить. Прямо до отвала. Чтобы глупо хихикал и хрюкал от удовольствия. Бред, согласитесь? Но все потому, что подобно большинству женщин, я не знала иных путей завоевания мужчин, кроме как через желудок. По крайней мере, эта дорожка была проторена миллионами и миллионами соплеменниц. А потому казалась простой и действенной.

10

Небольшой причал напоминал обычный российский пирс — разве что выстроен был из сплошного, выглаженного волнами бетона. А еще тут не было ржавчины, и дебаркадер не украшали покрышки автомобилей. По всему периметру аккуратными грибками росли крепежные кнехты, и, если бы не привычная фигурка рыбака с удочкой на краю пирса, я совсем бы затосковала. Рыбак оживлял пейзаж, делал его настоящим. Возможно, Новый год старику не с кем было справлять, а может, именно в эти часы он надеялся выловить какую-нибудь особенно праздничную макрель. А не макрель, так что-нибудь пострашнее — вроде той чудо-рыбины, о которой писал Хэмингуэй.

Как бы то ни было, но желание Дениса исполнилось. В поезде, отошедшем от Северного вокзала мы успели подкрепиться. Съели здоровенный, купленный в привокзальном супермаркете мясной рулет, закусили фруктами, а после запили какой-то развеселой шипучкой. «Швы» при этом у Дениса не разошлись, однако выглядел он и впрямь довольным. Обычно сдержанный, он разговорился. То есть о любви Дениса к историческим темам я догадывалась и раньше, но сейчас столкнулась с этим воочию. А ведь на уроках истории он обычно помалкивал! И трояки хватал, как все нормальные парни, и у доски мычал несуразное. Зато дома, видать, отрывался по полной программе — запоем перечитывал исторические труды, елозил пальцем по картам, самостоятельно рисовал схемы древних крепостей, подземных ловушек, маршруты передвижения войск и места наиболее яростных сражений. Он и в диггерство свое ударился не просто так. Романтика романтикой, но Дениса тянуло к прошлым векам, как железную гайку к магниту. По мне так это было просто здорово! Потому что, если парня ничто не манит, не привлекает, то он и не парень вовсе, а чучело гороховое. Таких чучел во всех дворах — стаи. Сидят себе на скамейках, пиво трескают, скучают. Переходной возраст, блин! Я, правда, тоже любила поскучать, но пиво, по крайней мере, не трескала. И потом — я ведь не парень!

В общем, до морского побережья мы домчали махом. Уже в десятом часу вечера развеселый вагончик высадил нас на станции Булонь-сюр-Мер. Добираясь до океана, мы успели полюбоваться на черепичные крыши, на кружевные, огораживающие одноэтажные дома заборчики, на таблички с лаконичной надписью «Le chien» и изображением милых пудельков. У нас, помнится, писали: «Осторожно, злая собака!» и рисовали страшилищ. Я невольно призадумалась, что же честнее?

Так или иначе, но именно в этом месте, по словам Дениса, первый император Франции взялся репетировать вторжение на территорию Туманного Альбиона. Разумеется, никаких следов былого Булонского лагеря мы не обнаружили, — от края и до края атлантическое побережье было застроено отелями, ресторанами, казино, судовыми верфями и причальными городками. Лавочек на пляжах тоже хватало, одну из них — уютную и пустующую — мы в конце концов заняли.

— Понимаешь, война без войны длилась уже второй год, — рассказывал мне Денис. — Формально соблюдалось мирное соглашение, а на деле Англия захватывала французские караваны, топила пограничные суда. Вот когда процветало настоящее пиратство! Англия, кстати, всегда питала слабость к пиратам. Формально, конечно, порицала, но втихаря награждала всяческих Дрейков и Флинтов.

— А Франция что?

— Тоже хамила в ответ — препятствовала провозу английских товаров, арестовывала команды зашедших в порты кораблей. В общем, все выглядело забавно: Франция бряцала оружием на суше, англичане правили в море. Показывали друг дружке зубы — все равно как лев и акула, — Денис хмыкнул. — Воевать подобным образом можно было до бесконечности, и потому император ждал хорошего тумана. Всего-то на несколько часов, а лучше — на денек.

Я посмотрела в сторону океана. Туман как раз наличествовал. Не слишком густой, но Наполеону наверняка бы хватило.

— Хотел бы я посмотреть на это место двумя веками раньше! — вздохнул Денис. — Здесь, в Булони, армию вторжения под командованием Мармона, Нея и Даву учили десантироваться. Где-то тут у них располагались казармы, а специальные валы изображали укрепления англичан. Каждый день солдатики высаживались с моря и бежали в атаку… Кстати, Мюрат, известный любимчик Наполеона, заочно получил титул великого адмирала, и более ста двадцати тысяч солдат были готовы к переброске через пролив Па де Кале.

Я вежливо кивала. Меня интересовала не столько история, сколько увлеченность Дениса. Это как с анекдотами — весь смак в интонациях рассказчика, а сегодняшний Денис совсем не походил на прежнего мямлю.

— Понимаешь, по замыслу Наполеона тридцать тысяч пехотинцев должны были переправиться к Дувру и, выбив англичан с прибрежных бастионов, закрепиться на плацдарме. Вторая фаза включала в себя подход основных сил и стремительный бросок к Лондону, Саутгемптону — с захватом попутных морских баз. Ну, а с покорением столицы и морского побережья война должна была завершиться сама собой. Флот без поддержки берега долго бы не протянул. Значит, с могущественной Британией было бы покончено раз и навсегда.

— Страшновато…

— Ну, покончено — это ведь метафора. Александр Македонский тоже завоевывал чужие земли, а теперь это именуют эпохой эллинизации. И после Наполеона многое в Европе изменилось к лучшему. Может, Англия только выиграла бы от оккупации… — заметив удивление на моем лице, Денис тут же поправился: — Ну, может, и нет, не знаю. Да и что теперь гадать, все равно ничего у него не выгорело. Да и не могло, наверное, выгореть.

— Почему это?

— Не судьба, — Денис кротко пожал плечами. — Мы ведь только думаем, что управляем жизнью. А на самом деле…

— На самом деле?

— На самом деле никто ничего не знает. Вся история об этом пишет. Мы вон болгарам сколько раз помогали, а потом они же на нас нападали. С Польшей, Турцией постоянно цапались. То они на нас, то мы на них. В Первую мировую помогали французам против немцев, а во времена Бонапарта — наоборот, объединялись с Пруссией, чтобы сокрушить французов.

— Прямо винегрет какой-то!

— Ага, полная путаница. И ведь ясно, что концом любой войны является мир, а все равно ссоримся, воюем, делим планету заново.

Я посмотрела в сторону океана. Наверное, днем мы бы увидели там тонюсенькую полоску английского берега, но мешал туман, мешала мгла. Хорошо хоть луна сияла в полный накал, — она не давала океану уснуть, и он ворчал свое непонятное, негромко всхлипывал на песчаных отмелях.

— Говорят, Наполеону предлагали проект подводной лодки, — задумчиво пробормотал Денис, — но император проекта не оценил. И тоннель в те времена еще не построили.

— Это я помню, — кивнула я. — Его позже прорыли. Всего-то лет пятнадцать назад. От Сангата до Фолкстоуна.

— Ага, как раз пятьдесят километров. На конях — всего пара часов. И не было бы тогда ни Ватерлоо, ни Лейпцигской битвы.

— А если бы они вплавь попробовали? Тихонечко?

— Ты что? Вплавь — холодно и далеко.

— Сиваш тоже зимой переплывали.

— Сиваш — маленький. Всего-то километра четыре.

— Ну и что! Ла-Манш тоже можно переплыть, — не согласилась я.

— Верно, только первый пловец, которому удалось преодолеть пролив, потратил на это около двадцати двух часов. Представляешь, почти сутки плыл!

— Так это давно было — больше века назад, — блеснула я эрудицией. — Сегодняшние рекордсмены переплывают Ла-Манш за семь часов.

— Да уж, прогресс! — фыркнул Денис.

— Конечно, прогресс!

— Моя бабушка этот прогресс постоянно ругает. Говорит: раньше почтовые ящики существовали для писем, а теперь только для счетов и рекламы.

— Ну… Тут твоя бабушка права. Мы в Греции к Парфенону поднимались, так нам гид рассказывал, что древние греки эту громадину за восемь лет построили. А сейчас тридцать лет реставрируют — и никак не могут восстановить.

— Ремонтировать всегда сложнее.

— Наверное, только я о другом. Там ведь фрески были — барельеф, мозаика, скульптуры бронзовые… А я смотрела и все не могла понять: это ведь Фидий еще ваял — почти две с половиной тысячи лет назад! — а зайди в любой современный музей и ничего нового не увидишь. Все, что умеют сейчас, могли уже тогда.

— Ну что-то могли, а что-то и нет.

— Вот и надо проверить. Жаль, нет машины времени. Я бы, наверное, переместилась в эпоху какого-нибудь Перикла, покровителя художников. Стала бы маркизой, на карете бы разъезжала.

— Маркизов во времена Перикла не водилось.

— Это плохо, — вздохнула я. — Тогда пришлось бы стать простой ваятельницей. Скульптуры бы вытесывала, картины бы писала. А еще в термы ходила бы, о вечном рассуждала.

— Женщины во времена Перикла картин не рисовали, — снова возразил Денис. — Они были гетерами, женами и домохозяйками.

— Ну, если быть женой художника, — задумчиво протянула я, — да еще какого-нибудь знаменитого…

Денис фыркнул, и мы враз рассмеялись. Он передвинулся ближе, несмело меня обнял.

— Между прочим, вполне возможно, что машина времени существует, — тихо сказал Денис. — Только мы об этом ничего не знаем.

— Наверное, это правильно?

— Ага. Если все узнают, сразу начнут разбегаться. Во времена каких-нибудь Периклов.

— А ты? Ты сам бы куда убежал?

— Я? — Денис посмотрел на меня странным взглядом. — Наверное, никуда. Разве что с тобой.

Я громко хмыкнула и отвернулась. Но тут же ощутила, как за спиной у меня запорхали пропеллерами маленькие крылышки. Нет, я не превратилась в ангела или пчелку, но я, в самом деле, готова была взлететь. Наверное, и взлетела. Почти как барон Мюнхгаузен — до Луны и обратно. А говоря более внятно: я неожиданно поняла, что счастлива. По-настоящему, без всяких «почти»…

11

«Первый поцелуй у них уже состоялся, а после Жаннет потеряла им счет. Но главное заключалось в другом: здорово было сидеть рядом и греть друг другу ладони, здорово было заглядывать друг другу в глаза и болтать без стеснения о чем вздумается — пусть даже о глупой истории. Мира не было, — он сжался до размеров скамеечки…»

— Знаешь, я тут двух наших встретила. У меня сумку украсть хотели, а они помогли, воришку поймали.

— Здорово!

— Ага! Главное, я плохо про них думала, мы в самолете вместе летели, я еще злилась на них. А оказалось — славные ребята. Хорошо, когда хорошо о людях думаешь!

— Конечно, хорошо, когда хорошо! — Денис рассмеялся.

— Они, кстати, в ресторан меня звали. Новый год отметить.

— А ты?

— А я с тобой тут сижу. Скучаю.

— Так уж и скучаешь?

— Ну да! Ни тебе апельсинов, ни шампанского с ананасами. Знаешь, как я люблю ананасы! Мама у меня помидоры круглый год ест, а я — ананасы.

— Хорошо живете…

— Не знаю… Помнишь, я на день рождения тебя звала?

— Ты и Макса звала, и других.

— Правильно, для компании. Девчонки всегда так делают. Дружат с некрасивыми, чтобы по контрасту симпатичнее выглядеть, а в гости зовут всегда нескольких мальчишек…

— Не понимаю, зачем?

— Это же просто! Во-первых, прикольно, когда они хорохорятся перед тобой, а сами чешут в затылках и гадают, кого же из них ждали на самом деле.

— А во-вторых?

— Во-вторых, девчонки тоже трусихи. Вот и играют в правила приличия. Зато, знаешь, как я обиделась, что ты не пришел.

— Ага, мне потом рассказывали! Все кости мне перемыла.

— А как ты хотел! В гости не пришел, вечер мне испортил — еще и не говорить о тебе ничего! Конечно, рассердилась.

— У тебя же полкласса там отплясывало.

— А мне тебя хотелось видеть!

Денис засмеялся.

— Глупая ты.

— Почему?

— Потому что родилась в богатой семье. А у меня мама библиотекарша и папа инвалид второй группы.

— Инвалид?

— Ну, да. Участвовал в испытаниях «изделий», так их называют на секретных заводах, — и неудачно. «Изделие» на запуске рвануло, и человек семь-восемь, что поблизости находились, достало взрывной волной. Прямо с полигона в больницу отвезли, — Денис вздохнул. — Он, конечно, пытается подрабатывать, но, в общем, это копейки. А ребята к твоему дню рождения подарки готовили, думали даже скинуться для общей покупки.

— Ну и что?

— Да ничего. Ты вот ОРД себя называешь — обычной российской девчонкой, а ведь обычные так не живут. И ОРП так не живут. Это я уже про себя, обычного российского парня. Знаешь, какие покупки может позволить себе сын библиотекарши? В лучшем случае, пару книг или компакт-диск с любимым фильмом. Вот и представь, как бы я выглядел за общим столом с таким подарком?

— Нормально бы выглядел!

— Не обманывай себя, совсем даже ненормально.

Я хотела было вспылить, но промолчала.

— Ты вспомни, как у Эллки Хаматовой собирались, — продолжил Денис. — Вспомни, что ей дарили.

— Тебя же там не было!

— Потому и не было, что нечего было нести. Вон, Макс какие побрякушки ей преподнес — сережки, колье — чуть ли не сапфиры. Он вообще большой любитель камушки дарить. А Васянчик — тот вовсе крокодила живого приволок. Хорошо, хоть не в полиэтиленовом кульке, а в аквариуме. Панкратов Нюха — катану настоящую надыбал — с позолотой, ты — итальянскую скрипку.

— Ну и что? Она в школу музыкальную ходит.

— Правильно, только скрипочка та — на полтонны баксов тянула!

— Подумаешь! А ты бы мог просто книжку принести.

— Нет, — Денис покачал головой. — Не мог. Потому что это другой уровень. Вы его навязываете, понимаешь? Ты, может, и не обратила бы внимание, а другие точно стали бы хихикать. И шушукаться за спиной.

— Велика беда!

— Ты так говоришь, потому что на моем месте не сидела. Я могу, конечно, с постной мордой делать вид, что ничего не замечаю, но радость-то небольшая. Я же не глухой, не слепой! — Денис нахмурился. — Это раньше книга ценилась выше иных бирюлек. Даже термин такой существовал — мещанство. А теперь все наоборот — эпоха мещан. Кто богаче, тот и красавчик. Только это ведь лажа. Самая большая лажа на свете.

— Получается, сегодняшний строй — это плохо?

— Откуда мне знать? — Денис передернул плечами. — Плохо, что профессии врачей, учителей и библиотекарей стоят на три порядка ниже купцов и чиновников. У меня вон мама — с утра до позднего вечера горбатится, еще и дома стенгазеты какие-то рисует, придумывает, что бы для детей интересное организовать. И детишки ее обожают, даже по выходным к нам домой бегают. А зарплата у нее, знаешь, какая? Ты за один день тратишь больше.

— Макс говорит: все могут зарабатывать. Если захотят.

— Вот это и есть мещанская логика, — Денис устало вздохнул. — А если я не зарабатывать хочу, а просто работать, понимаешь? Заниматься любимым делом. Оно ведь тоже может быть полезным и необходимым. Или, скажешь, без торговли мир умрет, а без врачей с учителями выживет?

— Не скажу.

— О том и речь. Все с ног на голову перевернуто, — даже дни рождений с подарками…

— Получается, я мещанка? Мой отец — он ведь тоже торгует.

— Да нет, это же не сословие… — Денис на секунду примолк. — Скорее, состояние души. Грустно, правда, что ты не задумывалась об этом.

— Разве плохо — не задумываться о деньгах?

— Конечно, плохо. Особенно, когда не знаешь, как непросто они зарабатываются, — Денис крепче стиснул мою ладонь. — Ты только не обижайся, я ведь не обвиняю, просто говорю, как есть. Если вы сейчас друг дружке крокодилов живых дарите, что потом-то будет? Лошадей племенных начнете покупать? Машины с гаражами? Раньше вон деревеньки преподносили с сотнями крепостных душ, — и сейчас все к тому идет. Завод или банк специально банкротят, чтобы потом подарить новым хозяевам. Да мало ли всяких историй! Послушаешь иногда новости, и свалить куда-нибудь хочется.

— Поэтому ты и ушел в свое диггерство?

— Может, и поэтому, — Денис замолчал. — А еще… Еще, наверное, из-за тебя. Хотел найти под землей что-нибудь эдакое.

— Сундук с золотом!

— Вроде того. Во всяком случае, было бы что принести на день рождения. Там ведь, под землей, много чего встречается. Спускаешься и не знаешь — выберешься ли обратно. Особенно когда идешь через старые штольни.

— Слушай! — перебила я. — Ты, правда, веришь в то, о чем пишет этот твой Галльский?

— А я не верю, я проверяю, — Денис улыбнулся. — На практике. Многое, кстати, сбывается. Хозяйку Медной горы, правда, не видел, но ведь не просто так ее выдумали. Странностей там хватает.

— Страшно, наверное, под землей?

— Бывает, — легко согласился Денис. — Только я не ради адреналина спускаюсь. То есть хватает ребят, что нервишки себе любят пощекотать, но это, по-моему, не от большого ума. Там другое… — он нервно прикусил губу. — В общем, есть там что-то иное, понимаешь? Неизведанное. Здесь, наверху, мы все уже исползали да изучили, а там чужая территория.

— В каком смысле — чужая?

Денис нахмурился.

— Я, Жанн, сам не знаю. Только буровые вышки, скважины, шахты — это все несерьезно. Мы забираем то, что нам нужно и уходим, а жизни подземелья не знаем и знать не хотим. А она ведь есть. Кто часто туда ходит, это понимает.

— И переходы там есть? В иные миры?

Денис странно взглянул на меня.

— Видишь ли… — он не договорил. Кто-то зычно крикнул над нашими головами, и тотчас слева бабахнул выстрел. Подскочив на месте, я ошалело проследила за взлетающей ввысь алой ракетой. Но это был вовсе даже не салют. В плечи мои впились крепкие пальцы, Дениса тоже прижали к скамье. Парочка субъектов в штатском стиснула нас с двух сторон, третий стоял в стороне и радостно лопотал по сотовому телефону. Конечно же, я узнала в нем Пьера. Тихоня и мямля, он все-таки добился своего и теперь, верно, рапортовал папе Сереже об исполнении. Может быть, даже надеялся на награду и повышение.

12

Давным-давно, еще в прошлом веке и даже тысячелетии, папа Сережа учился на физика. Потом работал в НИИ, в экспериментальной лаборатории, а когда началась в стране мойка-перестройка, он, по его словам, быстро сообразил, что отныне чистые науки не катят, как не катят и гуманитарные. Катила торговля, катили бандитизм с политикой. Однако ни политиком, ни бандитом отец становиться не желал, и потому от любимой физики перешел в купцы. Как он тогда горестно комментировал: «Музыка погибла, родилось караоке».

Какое-то время папа Сережа (хотя папой он тогда еще не был!) продавал заводские неликвиды, развозил по ларькам военную утварь, детские игрушки, женскую и мужскую одежду. Неосторожно пробовал заниматься утилизацией старого, но опять же не покатило. Ничего бэушного мир решительно не желал, предпочитая исключительно новенькое, хрустящее и благоухающее. В итоге отец занялся транспортом и потихоньку дотянулся до недвижимости. Дела у него пошли неплохо. Обзаведясь дочерними фирмами за границей, он и жить перебрался сюда. Именно об этом папа Сережа мне сейчас и рассказывал. Наверное, в десятый, а может, и в сто десятый раз.

— …Ты думаешь, я не понимаю, что нынешний пластик — это пакость? Понимаю, конечно. Но сейчас все помешались на евроремонтах. Окна, двери, потолки… Все горючее, в комнатах душно, но ведь покупают.

— А ты продаешь, — бесцветным голосом пробормотала я.

— Что мне еще остается? Это бизнес. Здесь уже пластик не берут — переболели, а у нас хватают. Ты ведь знаешь: я с другого начинал.

— Знаю.

— Вот… А мир, как свихнулся. Машины, машины… Сейчас нанотехнологии пошли, — начнут скоро в мозг микрочипы встраивать. Сотовые в уши — вроде сережек, в очки — процессоры с лазерным проектором. Словом, построим мир терминаторов по Замятину и Кампанелле. А после взорвем атомным фугасом.

— Тебе бы фантастику писать.

— Это не фантастика, Жан, самая натуральная явь, — папа Сережа скорбно вздохнул. — И не сомневайся, все и всё прекрасно понимают — политики, ученые, бизнесмены. Только остановиться не могут. Это, малыш, сильнее нас.

— Не называй меня малышом, — я отвернулась от отца. — Лучше расскажи, как ты нас нашел?

— Да так и нашел. С помощью тех же технологий. Сотовый-то при тебе, а если он включен, отыскать человека — плевое дело. Я ведь не зря помянул о микрочипах. Сотовые — только первый шаг. Так что слежка, прослушивание сегодня по силам любому.

— Это я уже поняла.

— Вот и молодец… — на этот раз папа Сережа отвернулся от меня сам. Видимо, понимал, что говорит не о том. Мне показалось, что он вообще стал побаиваться меня. С маленькой общаться не стеснялся — обнимал, тискал, розыгрыши устраивал, а сейчас вот начал сторониться. Потому и нес всякую чушь. Возможно, просто не знал, как держаться со мной, все-таки родная дочура — это не подчиненный. Что с такой сделаешь? Не прикрикнешь и не накажешь. Сам ведь сюда вызвал. Спрашивается, на фига? Чтобы лишний раз досадить матери?

Самое забавное, что Новый год мы умудрились встретить в Париже. Прямо на улице. До папиного логова не добрались самую малость, — Пьер даже извлек из багажника шампанское. Холодная бутылка не выстрелила, зато вокруг пошли взрываться ракеты и фейерверки. Артиллерийскими залпами фонтанировала Эйфелева башня, огненное зарево вскипало над центром Жоржа Помпиду. В общем, было на что посмотреть. А потом нас с Денисом разделили, и меня вежливо отконвоировали в центральный офис. Для торжественной встречи с родителями, а вернее, с моим отцом…

— Тут вот, значит, сюрприз для тебя. Тоже из разряда новых технологий, — папа Сережа откашлялся. — Я дома оставлял, а ты даже не соизволила заехать.

Я покосилась на компактную, лежащую на журнальном столике коробочку. Крест-накрест перемотана шелковым бантом — прямо как торт.

— Что это? Какое-нибудь тамагочи?

— Надеюсь, что нет. — Папа Сережа неуверенно улыбнулся. Сам развязал и раскрыл коробку. Пластиковая чашечка глянула на меня симпатичным экраном. Это напоминало… Хотя ничего это мне не напоминало. Нечто среднее между калькулятором, видеоплеером и электронным будильником.

— Компьютер?

— Лучше. Потому что компьютер с навигатором. А в нем подробная карта Парижа. Закачиваешь, скажем, пятый округ — и любуешься. Тут тебе и Сорбонна, и греческие рестораны, и Театр Одеон. Фотографии качественные — прямо со спутника. А можно и другой город скачать — хоть Питер, хоть Екатеринбург.

— И любую планету?

— Причем здесь планеты? — папа Сережа поморщился. — Мы живем на грешной земле, детка, и пора тебе к этому привыкнуть.

— А кто сказал, что она грешная? — угрюмо поинтересовалась я. — Почему вы решили, что мы тоже будем грешить?

— Куда же вы денетесь? — он невесело усмехнулся. — Поругаетесь, попротестуете — и тоже ухватитесь за вожжи. То есть мы за вожжи брались, а вы за руль — вот и вся разница.

Я придвинула к себе подарок, погладила ободок экрана.

— Договор-то подписали? С японцами?

— По счастью, успели, — отец оживился. — Представляешь, у них все в последний момент решилось. Все ведь шатко — кризис, наводнения… До последнего ждали какого-то законопроекта, а как он вышел, так и сорвались сюда. И нас дернули. Контракт-то на сотни миллионов!..

Он продолжал что-то возбужденно говорить, даже заулыбался, а я сидела и думала о том, что стена между нами выросла еще на пару кирпичных кладок. Так это и происходит в большинстве семей. Время идет, дети растут, родители вертятся-крутятся, — и все вместе выстраивают между собой стену. Вроде той психоделической, которая у «Пинк-Флойда» в мультяшках. Шлепают себе цементом, выравнивают кирпичики — с каждым днем выше и выше… Сначала переговариваются, потом перестукиваются, а после и вовсе разбегаются.

— Галечка-то чего не приехала? — перебила я отца.

— Галечка? — споткнувшись, папа Сережа озадаченно поскреб небритую челюсть. — Почему же… Она приехала. Только не гоняться же ей за тобой по всей Франции. Она, кстати, за тебя заступалась. Говорила: если Жанна не одна, то и пусть себе путешествует.

— Спасибо ей передай.

— Передам.

— Ну а ты? Ты, значит, был против?

— Пойми, Жанн, я все-таки отец.

— Да ну?

— Зря ухмыляешься. Мне, действительно, не все равно, где ты и с кем ты. А тут еще Денис этот вынырнул. Кто он такой, откуда?

— Я уже говорила: мой одноклассник и друг.

— Друг… Я ведь успел навести справки: получается, что твой друг должен быть в России.

— Что, значит, должен?

— То и значит, что ни в одном из пассажирских списков его нет.

— А ты прямо во все списки успел заглянуть!

— Представь себе! Отследить одно направление не так уж и сложно — тем более в наши дни, когда все на ушах от терактов. Так что поезда, самолеты и автобусы исключаются.

— Ты в этом уверен?

— Ну, не на все сто, конечно. Обходных путей всегда хватает. Ла-Манш недавно таджикская семья на резиновой лодочке переплыть пыталась. И через тоннель люди постоянно проходят. Кто ползком, кто пешком. Из Англии сюда бегут, из Франции — туда. Каждый год — сотни незаконных эмигрантов.

— Так в чем же дело? Что тебя удивляет?

— Меня не удивляет, а настораживает, — папа Сережа бережно пригладил на макушке редеющие волосы. — Меня, Жанночка, настораживает все неизвестное. И скажу тебе честно, для меня вопрос «как он сюда попал?» остается открытым.

— А ты закрывай его, папочка. Денис приехал ко мне, потому что я его об этом попросила. Сразу после того, как узнала о вашем отъезде в Канны.

Отец криво улыбнулся.

— И он примчался к тебе на крыльях любви.

— Ты не веришь в любовь?

— Я не верю в крылья. А когда я чему-то не доверяю, я начинаю тревожиться. И тревожусь, между прочим, за тебя. Все-таки ты мне не чужая.

— Потому и загранпаспорт забрал? У нечужой… Чтобы не улетела обратно в Россию?

— Поэтому и забрал, — не стал отпираться папа Сережа. — Переходный возраст — вещь непредсказуемая. Особенно у девочек. За вами глаз да глаз нужен.

— Значит, окружишь меня филерами?

— Зачем же, гуляйте себе на здоровье. Заодно навигатор проверите. Если что, всегда будем на связи… — он еще раз пригладил хохолок на голове. — Кстати, твоему разлюбезному Денису я номер снял. В ближайшем отеле. Так что наслаждайтесь Парижем вместе.

— Спасибо.

Покачав головой, отец поднялся.

— Пойми меня правильно, Жанн… Я не против ваших отношений, но мой тебе отеческий совет: приглядись к нему. Взгляни трезво и оценивающе, — пара ли он тебе? Ты знаешь, кто у него родители?

— Не бандиты, не волнуйся.

— Дети, — медленно и с нажимом проговорил он, — частенько повторяют дорогу своих родителей. Сама, наверное, знаешь: яблоко от яблони — и так далее… Так что присмотрись. Ты ведь любишь все красивое, любишь путешествовать, а жены библиотекарей обычно не роскошествуют. Вместо ананасов придется сухарики по вечерам грызть.

— Обожаю сухарики! — буркнула я.

Папа Сережа вздохнул.

— Да… Права все-таки мама. Капризная маркиза…

— В папочку, должно быть!

Он снова вздохнул. Да так глубоко, что шарик сумел бы надуть.

— Ладно, не будем спорить. Вырастешь, сама все поймешь. И простишь, надеюсь.

— Да я и сейчас все понимаю. Яблоко — оно ж от яблони!

Папа Сережа хрустнул костяшками пальцев. И поглядел на меня тяжело, точно вдавливал в плюшевое кресло. В одно мгновение я осознала, что испытывают его провинившиеся подчиненные. И поняла, отчего он стал таким большим директором. Власть — это даже не свинец и не золото, — какой-нибудь сверхтяжелый стронций. Потому и давит так тяжело.

— Пойдем, Жанна. Пьер отвезет нас домой, — тихо сказал он. — И навигатор с собой захвати, пригодится.

«Жаннет послушно поднялась, подойдя к отцу, обвила его шею руками.

— Ты лучший из всех папочек! Прямо чемпион!

— Я тоже тебя люблю, — отец поцеловал ее в макушку. — Знала бы ты, как я скучал без тебя.

— А Галечка?

— Что Галечка! Она тебя не заменит. Ты у меня единственная и неповторимая. И Денис мне твой страшно понравился.

— Правда?

— Чудесный парень! Держись за него.

— Спасибо тебе!

— С Новым годом, доченька. И прости за все.

— Конечно, папа…»

13

«…Северное море, шельфовая буровая вышка «Зэтап».

Апрель 1987 года.

Именно в этом месяце рабочие буровой стали замечать пугающие странности. Ускорился износ головной части бура, участились поломки, а время от времени возникала столь мощная вибрация, что приходилось останавливать работы. А потом бур уперся в непроходимый пласт. Препятствие пытались пробить специальными насадками, но случилось необъяснимое: бур заклинило, и около часа все попытки извлечь его на поверхность заканчивались безуспешно. По словам одного из мастеров, бур стиснуло в глубине, не позволяя провернуть ни на градус. А потом что-то случилось, и бур совершенно свободно пошел наверх. Когда его подняли, люди ахнули. Массивная стальная труба с алмазной головкой была изжевана на протяжении доброго десятка метров. Не сплющена, не изогнута, а именно изжевана! После долгих споров предприняли повторную попытку пробить неведомый пласт, но второй бур постигла еще более ужасная участь. На этот раз гигантская труба просто ухнула вниз, утягиваемая неведомой силой. Более полутора километров стальных звеньев канули в никуда. У перепуганных буровиков сложилось впечатление, что нечто пытается утянуть в глубину не только бур, но и вышку, и лишь по счастливой случайности все они остались живы…»

Я пролистнула разом треть книги, принялась читать с середины страницы:

«…Ни временного, ни географического пространства для них не существует. Они — это в чистом виде энергия, если хотите, неизвестное людям поле. Возможно, ноосфера и они — это одно и то же. И призраки с привидениями — это тоже они. Приятно вам это или нет, но они влияют на нашу жизнь постоянно. Могут подтачивать здоровье, а могут и укреплять, могут подсказывать мысли, а могут брать за руку и вести в нужном направлении.

К слову сказать, эти существа и сами легко перемещаются под толщей земли. Но совсем иначе, нежели известные нам организмы. Скорость их передвижения бесконечна. Иными словами, толщи земли для них просто не существует. И кто есть мы для этой подземной цивилизации, остается только гадать. Мы хвастливо именуем себя мыслящими, но есть предположение, что их племя относит себя к знающим. Мыслящие и знающие — согласитесь, разница колоссальная! И хорошо, если им известно о нас больше, чем нам о них. В таком случае, есть шанс, что к нам можно испытывать жалость, а сочувствуя, опекать…»

Я снова пролистнула пару страниц.

«…Души умерших? Может быть.

Ушедшие в земную глубь жители древней Гипербореи? Не исключено.

В любом случае, они есть — и они могут мирно сосуществовать с человечеством. Но для этого нужно, чтобы люди опомнились, чтобы снова научились любить, чтобы осознали, насколько важно беречь этот хрупкий и маленький мир…»

Телефон, лежащий рядом с коробкой компьютера-навигатора, загудел, точно шмель. Мигнув в мою сторону зеленым глазком, сердито пополз по столу. Я протянула руку. Полчаса назад звонила мама, теперь это был Денис.

Услышав его голос, я тотчас легла, потом снова села. Не выдержав, поднялась и начала мерить комнату шагами.

— Утро доброе, выспалась?

— Почти! Как ты там поживаешь?

— Скучаю. А ты?

— А я читаю твою книжку.

— Нравится?

— Даже не знаю. Очень уж необычная.

— Разве это плохо?

— Нет, Денис, конечно, нет, — я вздохнула. — Плохо то, что я хочу домой. Мне душно здесь, понимаешь? Но отец ни за что меня не отпустит.

— Неужели запер?

— Да нет, но все документы у него, так что никуда не денешься. — Я чуть прикрыла трубку ладонью. — Знаешь, оказывается, он вчера нас по сотовому отследил.

— Есть такие возможности, я читал где-то… Даже вроде подслушивать можно, о чем говорят.

— Правда?

— Ага, если сотовый поблизости. В этом случае трубка как дистанционный микрофон работает.

— Не понимаю…

— Это секретная функция. Ни на дисплее, ни на клавиатуре ты ее не найдешь. Специально придумано для полиции и спецслужб.

— Но он ведь — не полиция!

— Ну… Если в полиции у него есть друзья, все возможно.

— Ничего себе! — я разозлилась. — Получается, пока мы сидели на берегу, они уже мчались к нам на машинах и подслушивали нашу беседу?

— Ну, я не знаю… Может, подслушивали, а может, и нет. А если и слушали, что страшного? Ничего такого мы вроде не говорили.

— Все равно! — я обошла вокруг стола, на ходу дернула за хвост пластиковую обезьянку. — Вот увидишь, я все равно отсюда сбегу. Телефон на грузовик какой-нибудь подброшу — как в фильмах — и сбегу.

— А документы?

Я прикусила губу, невольно оглянулась на дверь. Денис шумно вздохнул в трубку.

— Вот видишь. Детство, Жанн, вообще странная вещь.

— Почему это?

— Ну… Тумаки терпим, насмешки, чепухой головы забиваем. А если плохо забиваем, так нам еще и пеняют за это. Но самое смешное, что потом мы вспоминаем это детство, как самое счастливое время.

— Откуда ты знаешь?

— Все так говорят. И в книгах пишут.

Я поморщилась, вспомнив о собственных писаниях.

— Дети живут, а взрослые переживают, — усмехнулся Денис. — И вспоминают о том, как они жили когда-то настоящей жизнью. Парадокс, верно?

Я не знала, парадокс это или нет, но возразить отчаянно хотелось.

— Ты считаешь, мы еще дети?

— Мы? — он подумал. — Да нет, мы с тобой — межвидовое звено. То самое, что между детьми и взрослыми.

— А где лучше?

— Этого я тебе не скажу. Разве что лет через десять.

— А по-моему, ты уже сейчас все знаешь. — Я собралась с духом и выпалила: — Я даже уверена, что ты можешь отсюда выбраться.

— О чем ты, Жанн?

— Я хочу домой, Денис! Прямо сейчас.

— Но… — он растерялся. — Мы ведь только вчера прилетели. Сходить даже никуда не успели.

— Это я прилетела, — фыркнула я. — А ты… Ты очутился здесь иным образом.

Он молчал.

— На что ты приобрел билет? — продолжала я натиск.

— Я ведь уже говорил…

— Ага, продал фамильные драгоценности, дал взятку в ОВИРе, купил горящую путевку, а потом еще и на ракете местечко добыл. Или на истребителе МИГ? Я ведь посчитала: ни на чем другом ты бы так быстро сюда не добрался.

Мой собеседник ничего не ответил, а я от волнения стиснула трубку. Даже пальцы заломило.

— Значит, есть ход, верно? Иначе ты бы не выбрался из катакомб на площади Данфер-Рошро.

Он продолжал молчать.

— Пожалуйста, Денис! Забери меня отсюда.

— Разве здесь так плохо?

— Плохо! — выпалила я. — Плохо, когда меня используют, как разменную монету. Я их люблю, понимаешь, а они подарочками отделываются. Вот и пусть поживут одни! А мы с тобой уйдем через твой тайный ход.

— Куда уйдем? — тихо спросил он.

— Да куда угодно!

— Послушай, Жанн… Это опасно. Правда, опасно.

— Но ты же сюда пробрался!

— Я спешил к тебе.

— А теперь мы вернемся домой.

— Может, вернемся, а может, и нет.

— С тобой я согласна рискнуть.

И снова Денис откликнулся не сразу.

— Учти, это может оказаться чем угодно, — хрипло произнес он. — Москвой, Берлином, какой-нибудь Нью-Таракановкой.

— Неважно!

— Мы можем даже оказаться на другом материке, в иной эпохе.

— А может, другая эпоха будет лучше? Тебе ведь не нравится мещанская эпоха.

— Я этого не говорил.

— Говорил!

— Хорошо, говорил. Но все может измениться. Я даже не берусь сказать, где мы очутимся. На Марсе или на Венере…

— Но ведь вместе?

— Конечно, вместе.

— Вот и пусть!

На этот раз Денис молчал чуть ли не минуту.

— Ладно, — он неловко откашлялся. — То есть, если ты не передумаешь…

— Не передумаю!

— Тогда собирайся. Оденься потеплее, возьми что-нибудь поесть-попить и выходи. Встретимся на улице.

14

Насчет «потеплее» Денис не ошибся. За минувшую ночь Париж поседел. Небеса осыпали его снегом — густым и рыхлым, почти уральским. Аборигены глядели на измененный лик столицы и очумело-восторженно присвистывали. Само собой, через каждую пару шагов мы слышали их удивленное «ой-ля-ля!». Нам и самим хотелось присвистывать. Мы словно перенеслись домой — раньше положенного, еще не найдя заветной калиточки.

А «калиточку» Денис обещал непременно найти. И он старался. Это был странный маршрут. Мы вроде гуляли по зимнему Парижу, любовались архитектурой, и в то же время Денис вел себя необычно. Он не походил на ищейку и не принюхивался к воздуху, но иногда замирал, будто прислушиваясь к чему-то неведомому. Приседая, трогал заснеженные камни мостовой, ладонями касался зданий.

В церковь Святого Этьена мы заглянули тоже по его инициативе.

— Что-то здесь есть… — шепнул Денис.

— Что?

— Похожее на тоннель, — тем же шепотом пояснил Денис. — Но где-то глубоко. В подвалах…

В подвалы мы, конечно, не полезли, зато погрелись и вволю посидели на лавочке. Маленький зал пустовал, но человечек за органом все равно старался. Может быть, для себя, а может, и для нас. Пестрый витраж, точно огромный иллюминатор, давал возможность лицезреть мир, и мир сквозь витраж выглядел совершенно особенно — по-детски сказочно, не по-январски солнечно. Служитель играл что-то незнакомое — тягучее, как мед, наполняющее головы томительным ожиданием. Впрочем, орган гудел неровно, иной раз доходя до столь мощных обертонов, что начинали вибрировать стены. Волшебным звукам было тесно в каменном теле церквушки, они рвались наружу, сотрясая древнюю кладку, точно прутья клетки.

Ничего удивительного, что после церкви мы оказались на кладбище Пер-Лашез. Это было совсем рядом, но стремительность перехода нас не ошеломила. Лавой органной музыки нас просто перенесло из одного города в другой — мрачноватый и величаво-молчаливый.

Миновав могилы Пруста, Уайлда и Бальзака, мы нашли плиту Эдит Пиаф, не сговариваясь, расчистили ее от снега. Тут же поблизости отыскалось и надгробие Ива Монтана. Потом мы постояли у памятников Джиму Моррисону, Альфонсу Доде, и Денис, конечно же, прошелся по участку с любимыми маршалами-генералами — с Мюратом, Лефевром, Даву. В общем, знаменитости здесь попадались на каждом шагу — Пикассо, Шопен, Энгр, Модильяни, Крейцер, Давид — все они были здесь…

Мне захотелось взглянуть на место, где похоронили Айседору Дункан, жену Сергея Есенина, и мы нашли ее в огромном колумбарии рядом с Нестором Махно. На крохотной полочке украинского батьки вперемешку с лепестками роз лежали записки от поклонников-анархистов. У Дункан было сиротливо и пусто. Парочку лепестков я перенесла от Махно к танцовщице. Думаю, Нестор Иванович на меня не обиделся.

— Она интересно танцевала, я видела старые ленты, — поделилась я с Денисом. — Каждый танец — экспромт. Прямо на ходу выдумывала, представляешь?

— А Махно здесь жил уже инвалидом — без ноги, весь в шрамах от пуль и осколков… — Денис поежился. — Странно, но я почему-то ничего не чувствую.

— А что ты должен чувствовать?

— Трудно объяснить… На кладбищах часто встречаются аномалии.

— Нам нужна аномалия?

Денис вздохнул. Видимо, объяснить, что именно нам нужно, было, в самом деле, не просто.

Порядком подустав, мы продолжили путешествие по заснеженным тротуарам, и за нами покорно тянулись цепочки следов. Снегоуборочные машины вовсю шлифовали Париж, но сюда, в вертлявую узость старинных улочек, свирепые механизмы пока не совались. Наверное, опасались застрять, — и правильно, между прочим.

Мост Альма, к которому мы выбрели уже в первом часу дня, наполнил меня унынием. Именно здесь погибла принцесса Диана. Как, отчего и за что — не выяснили по сию пору. Или, может, не выясняли…

— Денис, а поскорее нельзя? — я скосила глаза на спутника. — Сколько же можно бродить?

Он неловко улыбнулся.

— Ты все еще не передумала?

Я помотала головой.

— Точно?

Моя голова затряслась уже в иной плоскости.

— Тогда ладно…

— Что ладно?

Денис смущенно отвел глаза.

— Мы вроде как уже пришли. А если честно, то это можно было попробовать и раньше. В других точках.

— Зачем же мы столько ходили?

— Ну… Памятники смотрели, воздухом дышали, разве плохо? И потом мало ли… Я боялся, что ты передумаешь.

Слово «боялся» он произнес точно «надеялся», и в этом чудился подвох.

— Вот, значит, для чего ты таскал меня по всему городу! — я не на шутку рассердилась. — Ждал, когда я устану и передумаю?

— Не только…

— Да ты, может, и не знаешь ничего о переходах!

— Жанн, пожалуйста, не сердись.

— Хорошенькое дело! — меня продолжало нести. — Обещал одно, а теперь — другое? Книжки подсовываешь, в таинственность играешь… Скажи уж прямо, что ничего не выйдет!

— Успокойся, все у нас получится.

— Что получится? Что?!

— Все, чего ты пожелаешь. — Денис крепко взял меня за руку, развернул к небольшому магазинчику. Он точно разом на что-то решился. Даже лицо у него приобрело несвойственную торжественность. — Видишь этот «Бушери», вот туда и зайдем.

— Перекусить?

— Нет, не для этого.

— А для чего?

— Ты же сама просила. Вот там все и случится. Я знаю.

— Знаешь?

— Скорее, чувствую. Я зайду первым, а ты сосчитаешь до десяти — и иди следом за мной.

Я немного растерялась.

— Погоди, погоди! Мы же хотели вместе!

— Понимаешь, так будет безопаснее. Но запомни, считаешь ровно до десяти, это на всякий случай.

— Какой еще случай?

— Ну, мало ли что… — Денис смотрел в сторону магазинчика. — Видишь ли, если что-то пойдет не так, я успею выскочить, а ты — нет.

— Почему это я не успею?

— Потому что не успеешь, — Денис взглянул на меня кротко, с какой-то даже обидой, и я обескуражено кивнула. Ну, не могла я ничем возразить, когда на меня так смотрели. Максу бы так научиться! Но ведь этому не научишься…

— Пошли? — не дожидаясь ответа, Денис потянул меня к магазинчику. Перед дверью мы остановились, он едва уловимо сжал мою ладонь и тут же выпустил. На миг мне стало страшно. До меня вдруг дошло, что это уже не игра в пустое упрямство, не крестики-нолики, — тут все на полном серьезе. Наверное, Дениса нужно было остановить, попробовать снова ухватить за руку. Но я точно окаменела. В голове кружилась обморочная карусель, в горле предательски пересохло.

— Денис! — шепнула я, но он не услышал. — Постой!

Но он уже входил в помещение. Еще мгновение, и матовое дверное стекло скрыло мальчишечью фигуру. Я запоздало припомнила, что нужно считать. Ровно до десяти. Хотя смысл счета мне был по-прежнему неясен.

Если что случится…

То есть, если не случится, все понятно, а если случится слишком быстро? Или слишком страшно? Или, например, он сумеет уйти, а я нет?

Или это все бред, навеянный фантазиями Всеволода Галльского? Атланты, подземелья, свернутые и развернутые пространства… С чего я взяла, что мы сумеем попасть домой? Мало ли что взбрело в мою глупую голову! Домой, видите ли, загорелось вернуться…

Я так толком и не поняла, сколько прошло времени — десять секунд или десять минут. Рванув на себя дверную ручку, я почти бегом устремилась внутрь.

— Денис!..

На меня обернулись стоящие поблизости люди. Я рыскала глазами по фигурам, искала Дениса, но его нигде не было. Ну да, обычный магазинчик, толпа посетителей, и никаких тебе загадочных тоннелей с переходом в иное. Я растерянно метнулась к расставленным столикам. Зал показался мне слишком большим. То есть, даже огромным для крохотного «Бушери». Вместо мясных полок вполне приличный буфет, люди с баночками пива, с мороженым в вазочках, пара очередей к кассам. А вот и подвижная дорожка, совершающая плавный разворот. Из-за кулис выезжают чьи-то баулы, чемоданы, сумки…

— Уважаемые пассажиры, международный рейс А-217 задерживается на полтора часа по причинам метеоусловий…

Вздрогнув, я задрала голову. Голос с потолка продолжал знакомить с расписанием авиарейсов, монотонно сообщая о точном времени посадки, о регистрации пассажиров, о номерах терминалов.

Аэропорт — вот что это было! Родной аэропорт в Кольцово! Денис все-таки сдержал слово и вернул меня домой. Значит, я дома? Ура! Только где же сам Денис?

Развернувшись, я вновь бросилась к выходу. Теперь это была уже не дверь, а управляемые фотоэлементом ворота. Стеклянные створки разошлись и сомкнулись, выпустив меня наружу. Выскочив под открытое небо, я вовсю закрутила головой.

— Жанночка! Мы здесь!

На отдалении притоптывали и размахивали руками две фигурки. Господи! Конечно, это были Макс и Денис.

Денис! Я метнулась к ним и тут же оступилась. Потому что это был другой Денис, я сразу это поняла. Мальчишки спешили мне навстречу. Оба немного смущенные, как обычно до головокружения разные — Макс в фирменных, брючках, в дубленке с шикарными отворотами, Денис — в распахнутой курточке и в стареньком свитере. В руках они держали знакомые мне подарки — ожерелье в сияющей коробочке и потертую книжку Галльского.

— Вот, успели. Зацени! — Макс галантно шаркнул лаковой туфлей, из-за пазухи извлек почти не помятую розу. — Букет не повез, сама понимаешь, в дороге неудобно, но один цветок, думаю, не помешает…

Он что-то еще лопотал, но я не слушала.

— Это ты? — я взяла Дениса за руки. — Это, правда, ты?

Он смотрел удивленно и непонимающе. Зато я понимала все прекрасно. И про временную петлю, вернувшую меня в точку отсчета, и про десять роковых секунд. Тот Денис не просто меня вернул, он вернул меня к себе прежнему. Наверное, иначе у него просто не получалось. Может, прохода нужного не существовало, а может, день был неподходящий. И потому исчез сам. Чтобы не мешать и не путаться… В конце концов, здесь тоже был он. Пусть чуточку иной, не вчерашний. Мне стало вдруг ясно, отчего мы так долго бродили по городу: он не переход искал, он со мной прощался. И тянул время, как мог. Поскольку сознавал, что исчезнет. Но я-то этого не понимала! Потому что капризная маркиза! Потому что действительно дура!

Мне захотелось заплакать. Так захотелось, что заболело сразу под обеими ключицами. Вместо этого я погладила Дениса по щеке. И потрепала по немытым нестираным волосам. А после прижалась к свитеру в катышках. Как и мечтала когда-то.

Рядом пораженно умолк Макс, его распахнутого в изумлении рта я даже не заметила. И Денис не увидел. Потому что тоже нечаянно обнял меня. То есть не нечаянно — в ответ. А я… Я знала совершенно точно: этот Денис, как и тот, прежний, не собирался меня обманывать. Один свое слово сдержал, другой сдержит. В итоге все получилось, как и было обещано.

Мы были вместе, и мы были дома.

Content

Олег Раин
КАПРИЗНАЯ МАРКИЗА

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14