Роман Айзенштат

Марьян Беленький

Ефим Гаммер

Николь Нешер

Виктория Левина

ЮЖНОЕ СОЛНЦЕ-4

ПЛАНЕТА МИРА. СЛОВА МЕНЯЮТ ОБОЛОЧКУ

I. ПРЕЛЮДИЯ

Роман Айзенштат

«Поменялись страны, пронеслись года,

Но остались песни с нами навсегда».

«Птицы, по небу летая,

Не пеняют на полет»

* * *

Жизнь вторую проживая,

Вспоминаешь ты о той,

Прежней, и ее листаешь,

Словно книгу. Не простой

В ней была глава любая,

Но нет жалоб, всё — твоё.

Птицы, по небу летая,

Не пеняют на полет —

Скорость, виражи, высоты

Так естественны, вольны

И вершат они полеты

Так, как могут и должны.

Мы не хуже и не лучше,

Хоть у нас все посложней,

Ложный выбор, дикий случай

Повернуть все могут в ней.

Так не просто без удачи

Добиваться своего,

Ну, а с ней так даже клячи

Обгоняют рысаков.

Но удачу, как награду,

Получает чаще тот,

Кем был верно предугадан

Жизни новый поворот.

Марьян Беленький

«Ум женщины заключается в том, чтобы его умело скрывать».

Создатель образа «Тёти Сони» для Клары Новиковой. Скетчи и монологи Марьяна Беленького исполняли Геннадий Хазанов, Любовь Полищук, Ян Арлазоров и другие. В настоящее время скетчи и монологи Марьяна Беленького исполняют Олег Акулич (Москва), театр «Христофор» (Минск) и другие актеры российской и украинской эстрады, а также израильские актёры, работающие на иврите. Перевёл с иврита книги и пьесы известного израильского юмориста Эфраима Кишона, пьесы классика израильской современной драматургии Ханоха Левина. Статьи и очерки публикуются в русскоязычной прессе США, Германии, Израиля, а также в России и на Украине.

Школа дурочек

«Здравствуйте, дорогие женщины! Мы рады приветствовать вас на новом потоке нашей школы дурочек или школы счастья. Наша задача — выпустить вас готовыми к семейной и личной жизни. Для этого, как известно, женщина обязана казаться мужчинам глупой. Мы все с вами прекрасно знаем, что мы — лучше, умнее, талантливее мужчин, мы лучше приспосабливаемся к жизни, мы дольше и лучше живем. Ни одна женщина не станет бегать за мужиком только из-за того, что у него красивые ноги. Нам от них нужно кое-что посущественней.

Мужчины, захватившие власть в мире, считают, что они умнее нас. Легенды о глупости блондинок придумали мужики, которым эти блондинки отказывали. Пусть мужчины считают, что красивые женщины — обязательно глупые. Мы-то с вами знаем, что каждая из нас — и умная, и красивая, каждая по-своему. Ум женщины заключается в том, чтобы его умело скрывать…»

«Взять, к примеру, эмиграцию. Пока еврейский муж, лежа на диване, размышляет, зачем его сюда привезла русская жена, она уже выучила язык, устроилась на работу, нашла любовника и перевезла к нему детей.»

Продолжение в 3-й главе — Проза.

Ефим Гаммер

«Здравствуй, чужая ладонь! Здравствуй!»

«Теням легче намного. Без звука и всякого волнения — слились.

А нам?

Нам надо учиться у собственных теней.

Пальцы ощупью овладевают таинством.

Они, как тени, соприкасаются. Они, как тени, вместе.

Здравствуй, чужая ладонь! Здравствуй!

Здравствуй и ты, чужая жизнь! Здравствуй!

А звезда — одна из многих — скатилась вниз, как слеза. Но слеза — радости или печали…»

* * *

«Было: головокружение от успехов. И человек потерял голову.

Надо было зерно сажать, а сажали людей.

Надо было урожай снимать, а снимали головы.

Вынесли резолюцию: разобрать человека на партсобрании.

Разобрали. По сей день не соберут. Разбирали-то как? С умом! На запасные части. А запасные части — дефицит во все времена. Самим себе пригодится.»

Из книги «ХРОНПАС»

Виктория Левина

«Любое имя или дату, или номер телефона можно пропеть по нотам…»

Интермеццо

Всё очень просто. Любое имя или дату, или номер телефона можно пропеть по нотам, то есть положить на музыку. Получится мелодия, где каждой букве или цифре будет соответствовать определённая нота. Получится музыка, которую не спутаешь ни с какой другой. Таким штучкам обучил её папа.

А папа научился им в одном засекреченном вузе, который обучал шпионской деятельности. Там были и другие полезные фокусы: скорочтение, фотопамять, ассоциативное мышление. Но папе больше всего нравилось пользоваться музыкальными шпаргалками.

Пропев про себя имя человека или дату его рождения, он уже никогда не забывал эту информацию. И не пользовался записными книжками, и не записывал туда номера телефонов.

Она обожала папку! Для этого способа запоминания безусловно требовалась музыкальность и знание нотной грамоты. Но этим бог не обидел ни её, ни папку.»

Николь Нешер

«Слова меняют оболочку»

ВО СНЕ РОЖДАЮТСЯ СТИХИ…

Во сне рождаются стихи…

Как бабочки порхают строчки,

Слова меняют оболочку,

Но мысли, спрессовавшись в точку,

Очистят суть от шелухи.

Во сне рождаются стихи —

Ростки уснувшего сознанья.

Господь! Чела коснувшись дланью,

Прими поэта покаянье

И отпусти ему грехи.

Во сне рождаются стихи…

Из поднебесья, ниоткуда.

Становится обычным чудо:

Из драгоценных изумрудов

Плести поэзии венки.

Во сне рождаются стихи.

Под звездным покрывалом ночи

Их слог изыскан и отточен.

От бытия ты обесточен,

Плывешь без страха за буйки.

Во сне рождаются стихи —

Святое таинство и мука.

От вожделенья до разлуки,

От радости до серой скуки —

Живого слова родники.

Во сне рождаются стихи —

Кастальского ключа мотивы,

Эвтерпы дух и нрав игривый.

Взметнет Пегас златою гривой

В миг зарождения строки.

Во сне рождаются стихи…

И БУДЕТ ДЕНЬ…

И будет день, и будет слово…

Перо, тетрадь, флакон чернил.

И ты, на подвиги готовый,

И я, исполненная сил.

В венок сплетаются катрены,

Пустеет пачка сигарет…

И зрелость, выходя на сцену,

Крадет у юности билет.

И будет ночь, и будет шепот…

Обрывки фраз и взмах ресниц.

И ты, неугомонный овод,

И я, склонившаяся ниц.

Сверкает утро перламутром,

Пронзая рифмами стекло.

О, как тебе со мною трудно…

Как мне с тобою повезло!

Елена Ананьева

«И библейские заповеди не забывать,

руководствоваться ими на месте».

Украина — Германия

II. ПОЭЗИЯ

Роман Айзенштат

Роман Айзенштат родился в 1946 году в Минске. Перепробовал много рабочих специальностей, закончил Белорусский государственный университет, отслужил в армии. Был членом Союза журналистов СССР, членом Пресс-автоклуба СССР, награжден серебряной и бронзовой медалями ВДНХ СССР.

В 45 лет приехал в Израиль. Автор семи поэтических сборников, участник многих коллективных, победитель и лауреат ряда конкурсов и фестивалей. На его стихи написаны множество песен композиторами разных стран. Печатается в Израиле, Беларуси, России, Украине, США, Германии.

Член Союза русскоязычных писателей Израиля, Интернационального Союза писателей.

* * *

«Человек человеку — человек

И животным — человек тоже.

Он такой же для лесов, полей, рек —

Иначе человек не может».

Такие были у меня мечты.

Дух другой над планетой кружит,

У людей растут клыки и хвосты,

И мамоне примерно служат.

Заплутались они в сетях идей,

Бич невежества, фанатизма

Превращает людей в диких зверей,

Вскормленных халвой популизма.

Что же делать мне со своей мечтой?

В детстве мир казался так чуден!

Повзрослев, к истине пришел простой —

Долог путь к человеку, люди.

* * *

Жизнь вторую проживая,

Вспоминаешь ты о той,

Прежней, и ее листаешь,

Словно книгу. Не простой

В ней была глава любая,

Но нет жалоб, всё — твоё.

Птицы, по небу летая,

Не пеняют на полет —

Скорость, виражи, высоты

Так естественны, вольны

И вершат они полеты

Так, как могут и должны.

Мы не хуже и не лучше,

Хоть у нас все посложней,

Ложный выбор, дикий случай

Повернуть все могут в ней.

Так не просто без удачи

Добиваться своего,

Ну, а с ней так даже клячи

Обгоняют рысаков.

Но удачу, как награду,

Получает чаще тот,

Кем был верно предугадан

Жизни новый поворот.

* * *

Виктору Калиновскому-Берензону

Мой товарищ, так бывает, родился дельфином.

Он все понимал без слов, прикрывал мою спину.

С виду неуклюжий, но почти всегда и везде

Был шустр, опережал других, словно дельфин в воде.

Он ушел, не успев мне сказать: «Прощай, пока!»,

Но порой слышу голос его издалека:

«Мы, дельфины, чем люди, еще менее вечны,

Потому, что более, чем они, человечны.»

* * *

Скворцы вприпрыжку на асфальте

Под ветром скачут и дождем,

Они почти что крутят сальто,

Им непогода нипочем.

Ненастный день весны не портит,

Победокурит и пройдет.

Судья — ворона в птичьем спорте

Прокаркала, что всем зачет.

* * *

Ты жив и свободен в поступках,

Во многих, пускай не во всех,

И в этой обители хрупкой

Жить так — это тоже успех.

Быть может, стремился к другому —

Богатству и славе, чинам,

Но все обернулось искомым,

И ты отыскал его сам.

Лишь стало теперь все понятным,

Мудрец был воистину прав —

Как жить в нашем мире превратном?

Как травы живут среди трав.

* * *

Зима. Мороза нет. Но день чудесный.

В дождливой пьесе солнечный антракт.

С бутылкой пива сумасшедший местный

Босой ногою отбивает такт.

Сегодня он не затевает споров

Со мной о Боге, о мирских делах,

И пуст в его тележке грязный короб,

Огрызки хлеба в нем — еда для птах.

Шабат всегда он строго соблюдает,

А тут еще такой прекрасный день,

И с улиц ничего не собирает,

Обычно тащит в короб дребедень.

День этот и для здешних птиц награда,

Слетелись мелкие из разных мест.

А этот короб — птичий Эльдорадо,

Как будто бы спустился к ним с небес.

Январь. Брожу по солнечному югу

И радуюсь, как тот же самый птах,

Тому, что солнце вытеснило вьюгу,

Что пчелы копошатся на цветах.

Дожди еще придут и будет серо,

И мой неадекватный визави

Мне объяснит: «Недостает нам веры!»

Отвечу:» Не хватает нам любви!»

Собиратель улиток

Я простой собиратель улиток.

Каждый раз после зимних дождей

«Рогачи» не бросают попыток

Поменять место жизни своей.

Кто-то скажет, с людьми они сходны,

Те добились ведь цели своей:

После многих попыток бесплодных

По планете рассеялись всей.

Но ведь люди, они — быстроходны,

До сверхдальних дотянутся мест,

Самолеты, авто, пароходы

Переправят в единый присест.

Жизнь в саду стала невыносимой,

И улитки, по старым клише,

Домик свой переносят на спинах.

У людей он хранится в душе.

Недалече они отползают,

И раздавлены чьей-то ногой,

Тихоходы садов погибают

Вместе с домом, что носят с собой.

Я простой собиратель улиток.

Их в траву возвращаю, в кусты.

На асфальте, дождями омытом,

Жизнь спасаю, но жизнь без мечты.

* * *

Не считайте звезды, не считайте,

Все равно их всех не перечесть,

Вы одну, давайте, выбирайте,

Берегите, словно вашу честь.

И она хранить вас тоже будет.

Не секрет, что в жизни впопыхах,

Путаются неплохие люди

В звездах, странах и своих делах.

Пусть она горит высоким светом,

Знаком добрым среди долгих лет.

Если звездным дорожить заветом,

Звездный в жизни выпадет билет.

* * *

Судьба, дай мне прожить еще с десяток лет,

Я дорожу своей не главной ролью

В балансе между радостью и болью,

Поденно я живу, и нареканий нет,

Что не с начала я себя с природой слил,

Что время упустил, не разобрался,

Искал себя не там, блуждал, метался,

Суфлеров слушал, делал вид, а сам не жил.

Всего-то дел, отсрочить строгий приговор…

Для смертного любого неизбежен,

Туманна даль и горизонт безбрежен,

Пока ты вдруг не переступишь жизни створ.

Судьба, дай мне прожить еще с десяток лет…

* * *

Духи трав окружили меня,

И пахнуло ромашкой, полынью.

Для кого-нибудь просто сорняк —

Я в них рос под небесною синью.

Но потом гравий, сталь и бетон,

Сладко-приторный запах бензина

В городской свой загнали загон,

Где власть духов природы бессильна.

Так и жил, плюс лосьон для бритья,

Водки, пива, вина ароматы,

Был им мальчиком я для питья,

Был пропавшим без детства солдатом.

Но, как эхо былых пустырей,

Потянуло полынью, ромашкой,

Я сижу у раскрытых дверей

С валерьянкой, налитой в рюмашку.

* * *

Неразлучная пара скворцов

По утрам прилетают к окну.

Я их жду и внимать им готов,

Рановато, но глаз не сомкну.

Мне близка эта бодрая трель,

И хотя, нет ни нот в ней, ни слов,

Но пернатый звучит менестрель

Так, что душу отдать я готов.

Вам смешно? Да за пенье скворца

И за щебет пичужки иной

Отрекусь от любого певца,

Пусть слывет он как самый крутой.

Мне по нраву, природа, твой хит,

Я всегда его слушать готов.

Только чуткое сердце болит,

Когда слышу я трели скворцов.

* * *

Семь утра, и солнце всходит,

Но луны пузатый кит

С моря неба не уходит,

До последнего глядит,

Как вздымается светило

Ярким парусом, и вот —

Всю планету осветило,

Новый день разбег берёт.

И луна ныряет в небо,

Чтобы выплыть ввечеру

Среди звезд, но с мыслью, где бы

Солнце встретить. Поутру

В нетерпенье ждет восхода,

Но когорта черных туч

Не сулит его прихода,

Не пробьется солнца луч.

…Луну и солнце над Землею

Почти всегда увидишь врозь.

Как мы похожи- нам с тобою

Однажды встретиться пришлось.

Ты каждый день к другим восходишь,

Со мной в полночной темноте

Другие звезды хороводят,

Когда в мой сон приходишь ты,

То из него уходят звери,

И закрываются цветы.

Никто тебе уже не верит.

Ты то придешь, а то уйдешь,

Так поступают только волны,

Непостоянство их — не ложь,

А образ жизни. Даже сонный

Я понимаю, ты не та,

С которой можно жить до гроба.

А красота? И красота —

Непостоянная особа.

Исчезнет — вновь не обрести,

Уйдет, как ты, но не вернется.

Лишь сердцу некуда уйти,

Там остановится, где бьется.

СОВПАДЕНИЕ

Встречаются люди, не знакомы они,

Но понимают почти сходу:

Друг другу ближе самой ближайшей родни,

По фразе одной, как по коду.

Один — строгий, чопорный, как английский лорд,

А у другого — вид пижонский.

Но в детстве разгадывали один кроссворд,

Оба знают, кто такой Вронский.

И не надобно даже гадать по руке,

И делать прогнозы праздные —

Им легко говорить на одном языке,

Пусть языки у них разные.

* * *

У пальм зеленые вихры

Восточный ветер нервно треплет,

Быть может это часть игры,

Избыток нежности свирепой.

Пока не видно ранних птиц,

Зимой отложена побудка,

Набеги пенных колесниц

Штурмуют берег с силой жуткой.

И ночь не спавший человек,

По краю южному блуждает.

«Где я, а где тот белый снег,

Он только в памяти не тает».

* * *

Гоним не богом и не бесом,

А жаждой быть самим собой,

Я полем шел, дремучим лесом,

Плыл морем, бурною рекой.

В горах я продолжал исканья

И пропасти изведал страх,

Заимствовал у старцев знанья,

Над книгами ночами чах.

Зачем, казалось, силы трачу,

Что этот поиск мне дает?

Я знал, что не могу иначе,

Тот, кто не ищет, не живет!

* * *

Я ласточкой к стене прилипшей

Нехитрое гнездо крою.

Едва ли в нем, комке застывшем,

Свою я крепость сознаю.

Но правит всем инстинкт природы,

И кажется, спасет нас дом.

Жаль, что ни птицы, ни народы

Не обрели спасенья в нем.

Мы строим ласточкины гнезда,

Чтобы растить своих детей.

Но злобой раскаленный воздух

Рождает новых упырей.

Дома разрушены, разбиты,

Надежды тлеют угольки.

«Слезами ласточек облиты

Их гнезда», — бают старики.

ПЕЙЗАЖ

Так в этот был пейзаж влюблен

На озере одном,

Что снился по ночам мне он

В спокойствие своем.

Кристально чистая вода

И золотой камыш,

Стремился вновь попасть туда,

Но жизнь не повторишь.

Когда пришел на берег тот,

Увидел: он чужой.

Пожух камыш, растет осот

Над гиблою водой.

И ничего не изменить,

Реальный мир жесток,

Я постарался все забыть,

Вернувшись на восток.

Но в снах своих пейзажа вновь

Восстановил черты,

Так первая живет любовь,

Когда ей верен ты.

* * *

Жилец из 12-й квартиры

Для жизни сменил регион.

Что ж, славно, ведь мы не придиры,

Но шлем осужденье вдогон.

В ней жили еще кот и кошка,

Два близких друг другу хвоста,

И как-то случилась оплошка —

Не взял он с собою кота.

Живет тот сейчас у подъезда,

Решили судьбу за него,

И после хозяйского съезда,

Что сделать он мог? Ничего.

Земля ему вместо подушки,

В кустах он привык ночевать.

Нет кошки, любимой подружки

И некому «мяу» сказать.

* * *

Мне разлука-то спину не горбит,

Новый край мое сердце не жмет,

Что у странника есть, кроме торбы,

Да души, что беззвучно поет?

Сколько радости, сколько печали —

На каких это взвесить весах?

То, что дали, и то, что украли,

Все давно превратилось уж в прах.

Только терпкие запахи детства,

Сон младенческий, как у сурка,

Никуда не могли они деться,

Как и добрая мамы рука.

Дети, внуки — спасенье от скуки,

Да нетронутый профиль листа.

И теперь мои теплые руки

Греют тех, чья душа так чиста.

Им расти, подниматься под небом,

Что приветствует птиц бирюзой,

Только вы бы сказали мне, где бы,

На земле, что живём, взять покой.

Сколько странствовать мы еще будем…

Я на этом немлечном пути,

Где мытарят различные люди,

Человека пытаюсь найти.

* * *

Среди зимы вдруг день весенний

Подарят людям небеса,

И враз растопит лед сомнений,

Что жизнью правят чудеса.

Одним поверится в удачу,

Другим привидится любовь,

Всего лишь день, но сколько значит,

Чтоб жизнью восхититься вновь.

Назавтра все опять заснежит,

Застудит и заледенит,

Но память нам денек тот нежит —

Весенний грач в душе парит.

* * *

По улице идет прохожий

А в луже-на него похожий,

То дождь удвоил наши рожи,

То юмор марта налицо.

И кажется, что мир несложен,

Что к нам он даже расположен.

Весна, не отпускай ты вожжи,

Ты рук не разжимай кольцо.

* * *

Поет пичуга и летает,

И знает, что летать должна,

Но кто-то клетку покупает,

Чтоб в ней была заточена.

И в этой клетке, что по моде,

Напоена, не голодна,

Грех жаловаться птице вроде,

Но не вольна, эх, не вольна.

ПЕСЕНКА С ПОЖЕЛАНИЕМ

Наших предков могилы никто никогда не упомнит,

Даже страны меняли свой облик и в землю навечно ушли.

Шар земной для космоса маленький, для нас он огромный,

Только память о них мы в легендах пытались хранить, как могли.

Все ж давайте любить больше тех, кто живет с нами рядом,

Современников, временем нынешним с ними объединены,

Станет меньше раздора и ссор, все закончится ладом,

Чтобы вместе с планетой не сгинуть во время последней войны.

Не предайте семьи, друзей, и любимое дело,

Пусть надежда и вера ваш род на века сохранит,

Чтобы дом наш, Земля, и дальше в пространстве летела,

Чтобы каждый живущий на ней был свободен и сыт.

* * *

Я по утрам, в них жизнь легка,

В рассветах таю.

И вместо кринки молока,

Стихи читаю.

Как семечки, в стакан гребу,

Чтоб было с горкой,

Поэта строчки про тайгу,

Да про махорку.

Который раз в своих стихах

Рифмует совесть,

Искал бы он, да впопыхах

Другой бы глобус.

На этом горьком голубом

Он жить не может,

Но будет жить, его здесь дом

И песни сложит.

И растворятся песни те

В морях и суше,

И будем верить в простоте:

Жизнь станет лучше!

ВЕТРУ ВОПРЕКИ

С кладбищ ветер веет в наших городах,

Проникает в души, навевает страх.

Тот, кого коснется, думает о том:

«Вот еще немножко, поменяю дом

И туда, где ветры начинают бег,

Попаду я скоро, бедный человек»

Но стихают ветра дуновения,

И о смерти мысли — лишь мгновения.

Люди копошатся средь своих забот

Так, как будто каждый вовсе не умрёт,

Женятся, разводятся, делают детей,

Наплевать на ветер: вей он иль не вей.

Не горюют долго, и секрет тот прост,

Жизнь сильней, чем чуждый, призрачный погост.

Что с того, что каждый будет и на нём?

Но пока живём ведь! Радуйтесь, живём!

СКАЖИТЕ ИХ

Мне пожелали: «Добрый день!»,

И он действительно стал добрым,

Гляжу глазами сытой кобры,

Исчезла будничности хрень.

Возникли праздника черты,

Не всенародного, но все же,

Мне личный праздник нужен тоже

Средь суеты и маеты.

Как мало надо слов простых,

Чтоб сделать нашу жизнь светлее.

Я не прошу вас быть добрее,

Всего — то дел — скажите их.

В СИНЕМ ДОМЕ

Дорогая, ты устала?

В синем доме от Шагала

Есть тахта с клетчатым пледом,

Я, тебе душою предан,

Буду рядом в тишине.

Отдохни. По нраву мне

Эта давняя картина.

Не у модного камина,

Возле доброй русской печки

Мы вдвоем, горят две свечки,

На столе твои оладьи,

Вечер тих, душевен, ладен.

Помолчим, без слов все ясно,

Мы вдвоём, и жизнь прекрасна.

Только гаснет свечек свет.

Я живу. Тебя уж нет.

* * *

О смерти думайте, но только иногда,

Побольше все же думайте о жизни.

Плывете в океане и вокруг вода,

Пловцу важнее волны, а не брызги.

Дно очень глубоко и суша далеко,

И надо плыть пока тебе плывется,

Под воду тело можно опустить легко,

Но есть еще душа, что в небо рвется.

Ей помогите вольной птицей воспарить,

Поверив в то, что бренно только тело,

И с этим дальше продолжайте плыть и жить,

И вам до смерти станет меньше дела.

* * *

Человек летал, как птица,

Плавал рыбой, бегал зверем,

Ну, к чему еще стремиться,

Облик чей им не проверен?

Говоря высоким слогом,

Он — творец, есть вдохновенье,

И пытается быть Богом,

И бывает, но — мгновенье.

А потом годами, веком,

Сочиняя мифы, сказки,

Остается человеком,

Надевая чьи-то маски.

* * *

А если я себя предам,

Дай Бог понять мне это,

Чтоб наказал себя я сам —

С самим собой вендетта.

Я стану «кровник» сам себе,

И, не потупив взгляда,

Смирюсь, воздав хвалу судьбе,

Не попрося пощады.

Горькая смесь

На горячем снегу,

На холодном огне

Я живу, как могу,

Я живу, как во сне.

Потому не всегда

Успеваю понять,

Что вокруг за среда,

Где мне правду искать?

Путь, казалось бы, прост,

Вот — начало, конец,

Там рожден, тут погост,

Тот — герой, тот — подлец.

Но обман простота,

Перекручена вязь,

Что вчера — чистота,

Нынче сумрак и грязь.

Новость там, новость тут,

Ничего не поймешь,

В них в обнимку живут

Сестры — правда и ложь.

Словно в море прибой —

То угрозы, то лесть,

Постоянно с тобой

Эта горькая смесь.

* * *

Где море, где небо? Я вижу одно

Огромное голубое пятно.

Различья ушли, облаков нету кружев,

Черта горизонта все уже и уже.

В глазах голубеет, в глазах бирюзит,

И в море над небом чайка парит.

И кажется, в мире не так уж черно,

Спасибо тебе, голубое окно.

* * *

Воздух светлый, воздух вешний,

Воздух давний той поры,

Голубей полет, скворешни,

Детство, жизнь — лишь часть игры.

То, что дальше, все отринешь,

Не захочешь вспоминать,

Ленточка близка, и финиш

Не заставит долго ждать.

Только чувство — что паришь ты,

Под тобой — весенний сад.

Запахом цветущей вишни

Возвращаешь все назад.

ПЕРЕЛЕТ АИСТОВ

Весна. В пустыне аистов сезон.

И небо ожило от их круженья,

Птиц белых мощных крыльев черных зонт

Парит над нами. Чую в сердце жженье.

Я помню с детства аиста крыло

Считалось, мир, добро приносит в хату,

Но почему ж тогда не помогло?

Везде война и павшие солдаты.

Излишне полагаемся на птиц,

А сами развязать узлы не можем?

Посылом из воинственных столиц

На горле их захлестываем вожжи.

Держитесь, аисты! Ведь ваш полет

Так нужен многим странам и народам.

Боль в сердце ноет, не проходит, жжет…

Птиц перелет. Явление природы.

* * *

А смерть лишь только проводник в миры иные.

Как хочется поверить в это нам, живым.

Рассудок трезв, но по душе мечты хмельные,

Молитвы, словно заклинания твердим.

Нам верится, что там, за дальним горизонтом,

Где троп земных уже кончается пунктир,

Есть, не измеренный пока научным зондом,

Радушный, ждущий нас, заветный вечный мир.

ЕГО ПЕСНИ

Б.Окуджаве

Мы сдвигали кружки с простеньким вином,

Иногда плеснув в них и кубинский ром.

Запевал негромко кто-то из ребят

Песню, что придумал дорогой Булат.

Очищали песни молодую жизнь,

Уходила серость, исчезала слизь.

И в сердцах оркестрик маленький звучал,

Каждый в том оркестре в юности играл.

Поменялись страны, пронеслись года,

Но остались песни с нами навсегда.

Напевает кто-то под гитару стих,

Улыбнешься сразу: ты среди своих.

Дружили гармошка со скрипкой

Дружили гармошка со скрипкой,

Играли в умелых руках.

Гармошку встречали с улыбкой,

А скрипку с печалью, в слезах.

Они кочевали по свету,

По свадьбочкам, похоронам,

Братание странное это

Никак не понять было нам.

Владельцы их, пьющие оба,

Русак и галутный еврей,

Толстяк и, как спичка, худоба,

Совсем непохожи, ей-ей.

Что общего у музыкантов,

Запойная к музыке страсть?

А может сдружились таланты,

Чтоб в жизни совсем не пропасть.

Скитались, порой голодали,

Довольствуясь скудной едой,

И горькое зелье вкушали

Из кружки заветной одной.

Их знали в деревнях и селах,

И в дальних глухих хуторах.

Один был с усмешкой веселой,

Другой — с вечной грустью в глазах.

Но все в нашей жизни так зыбко,

А к музыке злоба глуха.

Сгорела в Освенциме скрипка,

Гармошку порвал вертухай.

* * *

Есть такая профессия — воры.

Те, кто поднаторел в ремесле,

Обойдут все замки и заборы,

Позаботятся о барахле.

Было вашим, а станет не вашим,

Примененье любому найдут.

Мне сказал старый вор дядя Паша,

Что любители больше крадут.

Искусства волшебный магнит

Можно ноты не знать, их названья забыть,

Но от музыки горестно плакать,

И умерить до благ неуемную прыть,

И влюбиться в весеннюю слякоть.

Досконально не зная, все же понять,

Что в родстве все живое на свете.

Нашу жизнь освещает звезд мирная рать,

Взгляд Джоконды на старом портрете.

Мы стремимся, порою, не зная к чему,

Жизнь волной океанской качает,

Целей мелких не счесть, не решить самому,

Что важнее, и выбор случаен.

Помоги нам искусства волшебный магнит

Притяженьем высокого чувства,

Чтоб проснулась надежда, что нас сохранит

Встреча с миром святого искусства.

Каплет дождик…

Каплет дождик, словно слезки,

По ушедшей по весне,

Это только отголоски

Слез, пролившихся по мне.

Уходил я, умоляла:

«Что тебе далекий край?

Толь родного тебе мало,

Погоди, не уезжай!»

Я не мог уже остаться

И умчался за моря,

Вот такая доля, братцы,

Доля горькая моя.

Вспоминал я на чужбине

Ее милые глаза,

Грусть-тоска тотчас нахлынет

И покатится слеза.

Каплет дождик, словно слезки,

По ушедшей по весне.

Это только отголоски

Слез моих и слез по мне.

За столом

Мы с бульбы лупили «мундиры»,

Камсичку цепляли за хвост.

Луна недорезанным сыром

Не смела оставить свой пост.

Она нам в окошко светила

Намеком, что вечер уже,

Бутылка последняя стыла

В своём ледяном «гараже»

С ней снова продолжим «поездку»

За стареньким стертым столом,

Стихов золотую нарезку

Читаем, порою поем.

И в домике том деревенском

Мой добрый товарищ вдовец,

Тоскуя об образе женском

На фото глядит, как слепец.

* * *

Я может быть совсем не нужен небу,

Не нужен лесу и морской волне,

Цветам и птицам, и вину, и хлебу,

Но все они — нужны, бесспорно, мне.

Без них я — нем, я — человек без речи,

Я слеп без них, не мертв, но и не жив.

Природа входит в облик человечий,

Поймешь, кто ты, себя лишь с нее слив.

ПЕСЕНКА

Птичка Божия поет,

Удивляется народ,

Не внимала фугам Баха,

Не читала Фейербаха,

Птичка Божия божественно поет.

Птичка Божия поет,

Так, что за душу берет.

Не учила ноты в классе,

Моцарт для нее не классик,

Птичка Божия божественно поет.

Птичка Божия поет,

Радость жизни в ней живет.

Такова ее природа,

Такова ее порода,

Птичка Божия божественно поет.

Птичка Божия поет.

Мы живём, наоборот.

Вместо душ у нас витрины,

Блажь, бабло и лимузины.

Птичка Божия божественно поет.

НИКОЛЬ НЕШЕР

Нина Хмельницкая, творческий псевдоним — Николь Нешер.

Жанры — поэзия, песенные тексты. В творчестве преобладает любовная лирика.

Автор поэтического сборника «Планета Николь» в рамках проекта «Многоцветье имен» из серии «Творчество. Содружество. Духовность».

Публикации в международных литературных альманахах и журналах.

Дипломант литературно-музыкального фестиваля «Звезда Рождества» 2013–2015 гг. в Украине.

Победитель музыкально-поэтического фестиваля им. Хаима Нахмана Бялика в Израиле 2014 г.

Лауреат музыкально-поэтического фестиваля «В стенах Серебряного века» в номинации «Наилучшая песенная поэзия» в Украине 2016 г.

Диплом 1-й степени за песню «Мир вам! Шалом!» (в соавторстве с Евгением Орлом) в номинации «Песенный конкурс» на Международном фестивале «Барабан Страдивари», МГП, 2017.

Призер литературно-поэтического конкурса «Тамановские чтения — 2017» под эгидой КЛУ и МСПУ.

Лауреат Международного многоуровневого конкурса имени де РИШЕЛЬЕ сезона 2018 года в рамках культурологического проекта «Спаси и сохрани». В номинации «ПОЭЗИЯ» — «АЛМАЗНЫЙ ДЮК» по теме: «Национальная традиция, борьба и скрытые резервы творчества «ВО СНЕ РОЖДАЮТСЯ СТИХИ…»

Участник Антологии Мира ИФЛАК (2016–2017) на пяти языках: под редакцией профессора Ады Ахарони, основателя и президента международного форума ИФЛАК. (русский раздел «Ради жизни на земле — нет террору и войне!»- редактор Нола Керен).

Член Межрегионального союза писателей Украины.

Член Конгресса литераторов Украины.

Член Союза русскоязычных писателей Израиля.

Живёт и сочиняет в г. Хайфа, Израиль.

«Слова меняют оболочку»

Николь Нешер

ВО СНЕ РОЖДАЮТСЯ СТИХИ…

Во сне рождаются стихи…

Как бабочки порхают строчки,

Слова меняют оболочку,

Но мысли, спрессовавшись в точку,

Очистят суть от шелухи.

Во сне рождаются стихи —

Ростки уснувшего сознанья.

Господь! Чела коснувшись дланью,

Прими поэта покаянье

И отпусти ему грехи.

Во сне рождаются стихи…

Из поднебесья, ниоткуда.

Становится обычным чудо:

Из драгоценных изумрудов

Плести поэзии венки.

Во сне рождаются стихи.

Под звездным покрывалом ночи

Их слог изыскан и отточен.

От бытия ты обесточен,

Плывешь без страха за буйки.

Во сне рождаются стихи —

Святое таинство и мука.

От вожделенья до разлуки,

От радости до серой скуки —

Живого слова родники.

Во сне рождаются стихи —

Кастальского ключа мотивы,

Эвтерпы дух и нрав игривый.

Взметнет Пегас златою гривой

В миг зарождения строки.

Во сне рождаются стихи…

И БУДЕТ ДЕНЬ…

И будет день, и будет слово…

Перо, тетрадь, флакон чернил.

И ты, на подвиги готовый,

И я, исполненная сил.

В венок сплетаются катрены,

Пустеет пачка сигарет…

И зрелость, выходя на сцену,

Крадет у юности билет.

И будет ночь, и будет шепот…

Обрывки фраз и взмах ресниц.

И ты, неугомонный овод,

И я, склонившаяся ниц.

Сверкает утро перламутром,

Пронзая рифмами стекло.

О, как тебе со мною трудно…

Как мне с тобою повезло!

МУЖЧИНА И ЖЕНЩИНА

Мы идём, и следы наших голых ступней

наполняются влагой жемчужной.

В. Набоков

Жемчужная влага затопит следы.

Волною желанья нахлынут мечты.

Завесу срывая, рисую прибой.

Отвергнув сомненья, иду за тобой.

Забудь предрассудки — летать, так летать!

Маячит судьбы горделивая стать.

Зов плоти… дрожит от волненья струна.

Мужчина и Женщина. Мир и Война.

ОСЕННИЕ КАТРЕНЫ

Сквер. Каштан. Ладонь листа.

В омут чувств — полёт с моста.

Осень жёлтые чернила

Расплескала в лужах — сыро…

Простота святой молитвы.

Рифмы — лесенкой, как титры.

Вдохновенье — дар от Бога.

Привыкаю понемногу.

Музыка — аккорды слова.

Блюза нежные оковы.

В сквере поселилась осень.

Два катрена — строчек восемь.

ПРОЛЬЮ НА КЛАВИШИ ПЕЧАЛЬ…

Пролью на клавиши печаль,

Лаская струны у рояля.

И нот разбившийся хрусталь

Отравит горечью миндаля.

Не береди угасших чувств —

Желанья спички отсырели.

До боли сжатых пальцев хруст

Затмит мелодию капели.

Сотру осеннее «Прощай…»

По радуге навстречу: Здравствуй!

Сиренью одурманит май.

Весна Любви — цвети и властвуй!

БЕЛЫЙ АНГЕЛ

Любить в полсердца, страдать в полмеры,

В былое чувство утратить веру…

В пустом колодце на дне — водица.

Глотком надежды нельзя напиться.

Горело ярко — отполыхало,

Грозой весенней отгрохотало.

Считать обиды — пустое дело!

Душа застыла в объятьях тела…

И белый Ангел расправил крылья.

В борьбе с любовью — судьба бессильна.

Распутать узел Господь лишь может:

От Красной нити — следы на коже.

ПОСТАВЛЮ ТОЧКУ В СИНЕВЕ СТРОКИ…

Поставлю точку в синеве строки.

Закроет ставни тёмно-синий вечер.

Грусть инеем посеребрит виски,

Укроет шалью вздрогнувшие плечи.

Над синим миром — синева небес.

Любовь раскрасит страсть ультрамарином.

Смешаю желтый и зелёный лес,

Но осень на холсте заплачет… синим.

МИГ СЧАСТЬЯ

Я отмолю твои грехи, и ты воскреснешь!

Сольются с музыкой слова и станут песней.

Рассветом сменится закат, а холод — зноем.

Я знаю: счастья миг один — всей жизни стоит!

СИРОТСТВО ДЛЯ ДВОИХ

Посвящается моей маме

Лети, душа… Твой путь земной окончен.

Захлопнута страница февраля.

Без удержу несутся в бездну кони,

И плачет март, звоня в колокола.

Дней череда — закаты и восходы.

Поминки жизни — стылая зола.

И памяти разгадывая коды,

С бессонницей беседы до утра.

Забыть нельзя, привыкнуть невозможно…

Болит душа — удар судьбы под дых.

Любовь к тебе — инъекция подкожно.

Любовь к тебе — сиротство для двоих.

ПАМЯТИ МАМЫ

Жизнь — обман с чарующей тоскою…

Сергей Есенин

Жизнь — цветок любви в ладони Бога.

Из бутона — в тленный сухостой.

Брезжит свет у Вечного порога,

И секунды сыплются золой.

Не грусти, родимая, не надо…

Без тебя черемуха цветет.

Ты закрыла дверь земного сада

И без крыльев бросилась в полет.

Жизнь — обман, калейдоскоп мгновений,

Скользкий путь по краешку моста.

Падаем, сбивая в кровь колени,

Но идем с молитвой до креста.

ОБВЕНЧАЕТ НАС ВЕСНА

Жизнь упала, как зарница…

О. Мандельштам

«Жизнь упала, как зарница»,

Омрачая тенью лица.

Дни несутся вереницей,

За окошком снег кружится —

Зима.

Заметёт февраль страницы,

И в завьюженной столице

Ты мне ночью будешь сниться…

От любви бы не лишиться

Ума.

Утром — горький чай с корицей.

Скрипнет тихо половица —

Встрепенешься грустной птицей.

Дом давно уж не светлица —

Тюрьма.

Окна — в бренный мир глазницы.

Расстоянья и границы

Чувства крошат на крупицы —

И любви опустошится

Сума.

Время — хитрая лисица —

Без оглядки в вечность мчится,

Утекает, как водица.

Стоит только оступиться —

И тьма.

Но зима не век продлится.

Март в окно впорхнет синицей,

Счастье в двери постучится

И любовь освободится от сна.

Обвенчает нас шутница — Весна!

КОРОТКИЙ МИГ

Жизнь коротка и быстротечна.

Спеши не выиграть — играть!

Опущен занавес поспешно,

И, время упустив беспечно,

Аплодисменты не сорвать…

Богатства груз, земная слава —

Души мирская мишура.

А тело — бренная оправа —

Впитав греховную отраву,

Не доживает до утра.

Рожденье, смерть… Две главных даты.

Меж ними пролегло тире —

Короткий путь, до точки сжатый,

И не уйти нам от расплаты —

Мы пешки в чьей-то злой игре.

Но в кураже, в порыве рьяном

Забудем тягостный покой.

О дай нам, Боже, без обмана

Прожить от forte до piano,

В Любовь ныряя с головой.

НАМ НЕ ДАНО ПОЗНАТЬ УСТРОЙСТВО МИРА…

Мир без мечты — бесцветный или серый.

Душа без веры — сломанный цветок.

Любовь, уничтожая чувство меры,

Подарит счастья райского глоток.

Нам не дано познать устройство мира.

Луна и Солнце — божья благодать.

В руках Поэта — золотая лира,

Свеченье нимба — Вечности печать.

ПОЕЗД В ЮНОСТЬ

Омут глаз твоих — синь небес.

Ввысь лечу я, теряя вес.

Две руки — нежных два крыла.

Четверть века тебя ждала.

Расстояние — сотни миль.

Превращается сказка в быль.

Лёд и пламя в стране Любви.

Ариадной меня зови.

Наслажденье растопит боль.

Надышаться хочу тобой.

Ты — маяк в океане грёз.

Влага жизни — капель берёз.

Расцветает в душе весна.

Соловьи нас лишают сна.

Ночь растает, придет рассвет.

Поезд в юность… прямой билет.

ХОЛОДНО…

Холодно… С осенью мы расстаёмся.

Холодно… Белое зимнее солнце.

Холодно… Стонет январская вьюга.

Холодом ранит безвыходность круга.

Мысли — цветное драже на паркете.

Янус — измены лицо на монете.

Смерть и Любовь — две картинки медали.

Дату разлуки рожденьем назвали.

Холодно…

ВИВАТ, ЛЮБОВЬ!

Приближаемся, чтобы встретиться!

Евгений Орел

Приближаемся мы, чтобы встретиться

Через годы — от севера к югу.

Ветряные повержены мельницы.

Вскачь несёмся по вешнему лугу.

Ключ от счастья — в зеленом апреле,

Где фиалки пьянит аромат,

Соловья вдохновенные трели.

Я Любви восклицаю — Виват!

ТЫ ВИРТУОЗНО ИГРАЕШЬ СЛОВАМИ…

Поэту

Ты виртуозно играешь словами…

Точка, кавычки, дефис и тире.

Строки любви и сарказм эпиграммы —

Юное лето в седом декабре.

Россыпь метафор, эпитеты, рифмы,

Терпкая нежность лирических строк.

Стройный катрен для одних — парадигма,

А графоманам — полезный урок.

Брызги шампанского, взрывы оваций,

Письма поклонниц и зависть врагов,

Стиль утонченный твоих декламаций

И обнаженность певучих стихов.

Бог одаряет талантом немногих.

У вдохновенья — извилистый путь.

Сердце бросая Эвтерпе под ноги,

Душу распять на кресте не забудь.

ОБНИМИ МЕНЯ, ЛИСТ КЛЕНОВЫЙ…

…обнимите меня, деревья…

Доминик Луцюк

Обними меня, лист кленовый…

Осень, пламенем замети,

Золотым колокольным звоном

В церковь старую заведи.

За грехи мои, за пороки

Болью венчана — не ропщу:

Искупленьем в земные сроки —

Всем прощу. И себе прощу.

Причащение снимет тяжесть.

Божья вера в душе живёт.

И святая молитва ляжет

На уста, как гречишный мёд.

Обними меня, лист кленовый…

Покаяние — на ветру.

Я воскресну. И в жизни новой

Имя грешное в прах сотру.

БЛАГОСЛОВЕНИЕ

Ты далеко и близко. Ты — икона.

Весенний ливень, оросивший сушь.

Ты — принц из снов — попрание закона.

Виток судьбы, совокупленье душ.

Глоток воды для странника в пустыне.

Оазис неги в мире без любви.

Осколки снов о счастье на чужбине.

Ты на Любовь меня благослови!

ТЫ У МЕНЯ ОДИН…

Ты у меня один.

Я у тебя одна.

Дрогнет, стирая дни,

Тонких границ стена.

Ласкою облеку.

Нежность — ладонь в ладонь.

Флюгер изменит курс —

Стрелка на Оболонь.

Прошлое — не в расчёт.

В сердце — венок любви.

Чувства греховный плод

Вместе со мной сорви.

Страх и сомненья — прочь!

Ливень — ноктюрн дождя.

Лето ворвалось в ночь

Снежного января…

ТЫ МОЙ!

Покой в душе — предвестник бури.

Сметаю частокол преград.

Любви осатаневший улей

Все чувства возведет в квадрат.

Твоя рука в моей, и нежность

Ворвётся радугой во мрак.

Рифм обнажённых неизбежность

Сорвёт обыденности фрак.

Ты мой! В минуте тает Вечность…

И вопреки законам Тьмы,

Надежда в платье подвенечном

Цветёт на проводах зимы.

ГИМН НАДЕЖДЫ

Ветрено…

Раскрывается душа

веером.

Флюгер сердца пренебрёг

севером.

Губы лаской и теплом

склеены.

А любовь ценой разлук

меряна.

И за черной полосой —

белая.

Лишь тобой одним живу,

берег мой!

Страх исчез. Скорей открой

двери мне!

Я в объятьях задохнусь

первая.

Птицей огненной взовьюсь

в небо я,

На край света за тобой

следуя.

Видит Бог — мечтой живу,

веруя!

Гимн Надежды я пою…

Аллилуия!

ПОТОМ — ВЕСНА!

Ты болен чувствами… Словам

Душа, отчаявшись, не верит.

Надежду разорвав по швам,

Судьба обиды нам отмерит.

Озноб… Как флюгер на ветру,

Дрожит прелюдия потери.

Грёз золотую мишуру

Сметёт зима, заклеив двери.

Боль отболит. День сменит ночь.

Задышит пашня под парами.

И ревность — потаскухи дочь —

Тире поставит между нами.

А что потом? Потом — Весна!

И буйство пьяное сирени.

Страсть, наполняя закрома,

Обнимет голые колени…

ЛЮБОВЬ НАШЕ ВСЕ

Любовь — наше всё. Хоть разбейся

с прозреньем о первое горе,

призвав к милосердию беса

иль вычитав правило в Торе…

Наталья Сидоренко

Любовь — наше всё. Хоть разбейся —

Паденье, измена и слёзы,

Прекрасный цветок эдельвейса

И бурные майские грозы.

Грешу — не до ангельской правды!

Лишь Богу известны ответы.

Натянута нить Ариадны —

Любви открываю секреты.

ПРЕДЧУВСТВИЕ ЛЮБВИ

В объятьях января заснеженное сердце.

Судьба меняет шаг и делает кульбит.

Приди, весна! Ворвись в распахнутую дверцу —

За ней моя душа от холода дрожит.

Предчувствие любви — восторженная нежность.

Охапками сирень ты бросишь на порог.

Измятая трава, истомы сладкой ленность.

Весенний вальс-бостон — как верности залог.

Я искренность твою на веру принимаю.

Наивность — не порок. И истина проста:

Заложницей любви в объятьях пылких таю.

Распятая тобой на святости креста.

Не страшно умирать и возрождаться снова,

Когда вокруг тебя венки из алых роз.

За счастья краткий миг я заплатить готова.

Приди, весна, приди! Избавь меня от слёз…

ВАЛЬС-БОСТОН

Отвори тайники души…

И надежды слова скажи.

Расстояний сотри пунктир,

Научи разукрасить мир.

Подари мне любви моря,

Дружбы прочные якоря

Легким бризом развей печаль,

Помани за собою в даль.

Я в объятья твои лечу,

Словно бабочка на свечу.

Дивный танец, волшебный сон…

Ноты россыпью — вальс-бостон.

ДОСТИГ Я ДНА

Когда я думал, что уже достиг самого дна, снизу постучали.

Станислав Ежи Лец

Достиг я дна… но снизу постучали.

«Спускайся ниже, ждём тебя, дружок!

Душа поэта — сонм земной печали,

А с нами ты не будешь одинок».

Стучат из ада черти, не уймутся,

Приоткрывают в пекло ржавый люк.

Глаза у дьяволят — пустые блюдца.

Мгновение — и мне придёт каюк!

Кошмарный бред — ужасное виденье…

Пороком манит вековая мгла.

А в небесах — святые песнопенья,

И ангелы расправили крыла.

Но, разорвав объятья сна дурного,

Лечу наверх, и нет пути назад!

Воскрес Поэт! Мое оружье — слово.

А файлы в интернете не горят…

ИЗУМРУДНОЕ ЛЕТО

Брызги солнца, блёстки света.

Изумруда зелень — лето!

Крики чаек, шум прибоя.

Скатерть — небо голубое.

Чувств распахнутые створки,

Маков алые головки.

Обнаженность, душ слиянье,

Робость первого свиданья.

Море нежности и ласки —

Расцветают страсти краски.

И обласкана тобою,

Сердце для Любви открою!

Я ЗНАЮ…

Я знаю: для встречи с тобой —

Уже мне мешает тело.

Игорь Литвиненко

Душа рванулась в небеса и присмирела.

Свиданию наедине мешает тело.

Слезою изойдет свеча, рисуя тени.

Раскрытый томик на столе — Сергей Есенин.

В конце тоннеля свет погас — завечерело.

Не отводи в смущенье глаз — не отболело.

Наивности, срывая плод, бегу из рая.

Я — не отступник и не бог. Ты — не святая.

Крест-накрест боль переплетем — в Любви воскреснем!

Мажорную строку вольём в бокалы песни.

Изменим матрицу Судьбы, две жизни сложим,

На теле — зеркале души — изранив кожу.

ОДАРИ ЖЕ ЛЮБОВЬЮ, БОЖЕ!

Призрак счастья, крутой вираж.

Наших судеб пустынный пляж.

Чертовщина, а может, блажь?

Жизнью взяты на абордаж…

Но Любовь украшает ложе!

Время вешает ярлыки,

Бороздит сединой виски,

Ставит зрелости маяки,

Вьётся болью спираль тоски,

А Любовь обжигает кожу.

Серость будней — пулею в лоб!

Одиночества бьёт озноб…

Я — судьбы крепостной, холоп —

Краской веры рисую плот.

Одари же Любовью, Боже!

МИР ПОЭЗИИ

«Мужская», «женская» ли рифма —

За ней — ранимая душа.

Я строчек пёструю палитру

Сменю на штрих карандаша.

Раскрывшись веером эмоций,

Лечу эпитеты искать

И семенами многоточий

Засею творчества тетрадь.

На слоги рассекаю слово —

Ударные чеканят шаг.

И, ритма разорвав оковы,

Творю симфонию в стихах!

Стальным пером кромсаю строки,

Леплю из пламени катрен.

И Музы ветреной уроки

Приму, как добровольный плен.

Метафор и сравнений ворох,

Тире и двоеточий рой…

Поэзия! О, как мне дорог

Твой мир божественно-земной!

Я БЕЗ ТЕБЯ

Я без тебя — иголка в стоге сена.

Я без тебя — гитара без струны.

Я без тебя — поэма без катренов,

И календарь — без таинства Весны.

Сосновый бор — без изумрудных елей,

Ребёнок — без нательного креста.

Глоток любви мне, Господи, отмеряй…

Не остуди разлукою уста!

ТИСКИ ЛЮБВИ

Поздно заполночь. Звёзды россыпью.

На Крещение лют мороз.

Приворотное зелье осенью

Душу выело мне до слёз.

Ворожея моя, судьбинушка,

На желание погадай!

Не оставь меня, сиротинушку,

Дверь-ворота захлопнув в рай.

Напророчила, нашаманила,

В тёмном зеркале образа.

Заметелила, одурманила,

Красотою плеснув в глаза.

Поздно заполночь. Свечи плавятся.

Иней проседью на висках.

Как Чудовище и Красавица,

Мы с тобой у Любви в тисках.

ВОЗВРАЩЕНИЕ В ЮНОСТЬ

Струна дрожит, дождавшись нужной ноты.

Аккорды ласки страстью торопя,

Нежнейшей акварелью позолоты

Я холст любви рисую для тебя.

Два силуэта… В парке бродит осень.

Опавших листьев золотая медь.

Рука в руке… Волос седая проседь.

Вернуться в юность — шанс не постареть!

Я НЕ УЙДУ

Я не уйду — не рвётся нитка.

Мы — две души в единстве слитка.

Святая радуга — подкова —

Наш оберег, любви основа.

Я не уйду… Останусь негой,

Глотком воды, закатным небом,

Звездой пленительной и яркой,

Желанной женщиной, подарком.

Останусь озорной улыбкой,

Струной разорванной на скрипке,

Лучом в наполненном бокале,

Весёлым возгласом: «Не ждали?»

Чернильной строчкой на бумаге,

Победой на военном стяге.

В твоей душе оставлю слово

И захлебнусь любовью снова.

ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЕ ДЕКАБРЯ

Тридцать первое декабря…

Новой жизни цветет заря.

В старой — дыры и бед мешок.

С прошлым выпьем на посошок.

И замаливая грехи,

Душу чистим от шелухи.

Зимней спячки сметаем сон

И возносим Любовь на трон.

Снежным голубем вьется стих.

Вдохновения краткий миг.

Тихий шелест календаря…

Тридцать первое декабря…

У ХОЛОКОСТА ЗВЕРСКОЕ ЛИЦО

У Холокоста зверское лицо,

Тел убиенных невесомый пепел.

И память в мозг вонзается резцом,

В еврейских душах вызывая трепет.

О, как им не хотелось умирать!

Безумный Молох — адская машина —

Давила всех… Крестов нацистских рать

На род людской обрушилась лавиной.

Безвинные младенцы, старики

Под лезвием кровавой мясорубки,

Судьбе неумолимой вопреки,

Спасенья ждали от молитвы хрупкой.

Людей, как скот, сгоняли в лагеря,

Звезду Давида вырезав на коже.

И кровью орошённая земля

Народу Авраама стала ложем.

И пулеметной очереди треск

Звучал над Бабьим Яром днем и ночью.

Фашизм со смертью шел наперевес,

Тела людские разрывая в клочья.

Забыть не можем горечи утрат:

Родные лица на истлевших фото.

Немая скорбь вернувшихся солдат,

И жизни вдох, прервавшийся на взлете.

У Холокоста зверское лицо…

ВЕРНИСЬ…

В любовь не ходи… не надо!

Поставь на могиле крест.

Простись у глухой ограды —

Свобода не надоест!

Мечту отпусти на волю —

Изранены два крыла.

Тоску запивая болью,

Полжизни тебя ждала.

Родной, окаянный, пьяный…

Сегодня опять чужой.

Судьбою и Богом данный —

Вернись, оглянись, постой…

ЗА ВЕКОМ ВЕК…

В душе — война, в глазах — знамен кровавость.

Усталость от истерик и тирад.

Низов наивность и верхушек слабость.

Зловонный запах тлеющих лампад.

И каждый день бесцельно, пошло прожит.

И лживостью пропитаны слова.

В тумане бродит пессимизма ежик —

От лозунгов распухла голова.

.

Семьи капкан, постылая работа.

Холодный душ — за жизни воротник.

Ночь пятницы… обычная суббота…

И воскресенья взбалмошный пикник.

Так день за днем растрачиваем годы.

За веком век — убогие жнива.

Круговорот стареющей природы…

Но живы мы, пока Любовь жива.

КТО ГОВОРИТ, ЧТО НА ВОЙНЕ НЕ СТРАШНО…

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне…

Юлия Друнина

И потому в знак памяти сердечной…

Э. Асадов

Кто говорит, что на войне не страшно,

Не мёрз в окопах в тот зловещий год.

И, вой сирены услыхав протяжный,

Не защищал Отчизну и народ!

Горели хаты, и стонали вдовы.

На амбразуру падали тела

Юнцов безусых, к подвигу готовых, —

Старушка-мать напрасно их ждала.

Прошли бои… Но эхо канонады

Ещё звучит в обугленных сердцах.

И рвутся в душах воинов снаряды,

Синь неба отражается в глазах.

И потому в знак памяти сердечной

Несём цветы защитникам страны.

Мы помним всех, скорбим и будем вечно

Их ждать с Победой в эти дни Весны!

NOSTALGIE

Я переполнена тобою…

И нежность, как волна прибоя,

Ласкает берега души.

А голос в утренней тиши

Искрится водопадом смеха.

Восторг любви — открытий веха.

И наслажденья миражи

Растают в звуках «Nostalgie».

А ВРЕМЯ НЕ СТОИТ НА МЕСТЕ…

А Время не стоит на месте…

Не удержать минуты лестью,

И новый день приносит вести,

Которых мы не ждем.

Судья, учитель и глашатай —

На прошлое нашьет заплаты,

И пусть гремят грозы раскаты,

Мы пляшем под дождем.

На будущее строя планы,

Смешим Всевышнего. Как манны,

Ждем от любимых телеграммы,

Надеждой грея дом.

Но ветер напоет разлуку,

В миноре разобьются звуки,

И мы с осенней серой скукой

Останемся вдвоем.

Нас Время от тоски излечит,

В душе зажжет Любовью свечи,

Взбодрит шампанским жизни вечер…

А утром — мы уйдем…

СОРОК ЛЕТ ТОМУ НАЗАД…

Час вечерний, свет усталый,

Время выпито до дна.

Сад вишневый под Полтавой…

Вечно юная Луна.

Две души навстречу рвутся —

Двое брошенных котят.

Как же хочется проснуться

Сорок лет тому назад…

ВТОРОЙ ВСЕМИРНЫЙ ПОТОП

— Ты Новый потоп замышляешь, о Боже?

— Так, дети Адама грехи свои множат.

Кровавый террор, суицид и разруха,

Людская гордыня и нищенство духа,

Обжорство и алчность, уныние, блуд

На древней Земле пышным цветом цветут. —

Кого ждет спасенье на Новом Ковчеге?

И в список Всевышний включил для побега:

Голубку и тигра, кота и собаку,

Овцу и корову, дельфина и яка,

Ворону и зайца, орла, крокодила…

Лишь мест для людей в этот раз не хватило!

ОДИНОКАЯ ЖЕНЩИНА ПИШЕТ МУЖЧИНЕ

В горле ком от обид, под глазами — морщины…

Бабье лето листом пожелтевшим кружит.

Одинокая женщина пишет мужчине,

Бесприютное сердце бросая на щит.

Скайп-предатель оглох в сетевой паутине,

Серый кот на веранде лениво урчит.

Одинокая женщина пишет мужчине,

Ощущая, что жизнь устремилась в зенит.

Черный кофе остыл. Испарилось унынье.

Душу настежь открыв, подбирая слова,

Одинокая женщина пишет мужчине…

От влюбленности кругом идет голова.

Тайна поздней любви не раскрыта поныне.

Обнаженное сердце пронзает игла.

И напишет в ответ одинокий мужчина:

— Вечность я тебя ждал… Наконец ты пришла!

СВЕЧУ ЗАЖГИ

Боль называется ты.

Марина Цветаева

За эту боль и сердца муку

Отдам года.

В тоске заломленные руки —

Любви узда.

Задует темно-синий вечер

Мечты огни.

Но мы надеемся на встречу,

Листая дни.

Судьбы мотив неблагозвучен,

В душе — ни зги.

Ты разгони любовью тучи,

Свечу зажги.

РАСКРАШУ ЧУВСТВАМИ ЗАКАТ…

Я предлагаю — диалог

Добра и зла, души и тела…

Игорь Литвиненко

Я предлагаю диалог,

Поэму разорвав на строчки.

Дуэль — отчаянья итог.

В конце Любви поставим точку.

«Душа — стекает на тетрадь…»,

Тоскою склеены страницы.

Молитва — Божья благодать.

Стихи — страданий вереницы.

Раскрашу чувствами закат.

Катрены — откровенья стрелы.

Слов запоздалых листопад

Сметёт наивности пределы.

Добро и зло — души пароль.

Но кто же правит этим миром?

Любовь переплавляя в боль,

Господь вручил Поэту лиру…

МУЗЫКА РИФМ

Я в строчки верю больше, чем в слова.

В поэзии есть музыка и тайна.

Как рой пчелиный, жалит нас молва —

Мы рифмами повенчаны случайно.

Венок катренов — точки и тире.

Узор стихоплетения на спицах.

Крик проигравших, и ничья в игре

Застынут удивлением на лицах.

Я ухожу, и ты уходишь в ночь.

Роман любви захлопнут. Гаснут свечи.

Тоску в душе пытаясь превозмочь,

Расправит время согнутые плечи.

НЕ ОКЛИКАЙ МЕНЯ…

Удушливой волной — любовная простуда.

Багряная листва на изумрудном блюде.

Остывших слов полет, озябшие аллеи…

Осенний холодок царапается в двери.

Под медленный фокстрот танцует бабье лето.

В заплаканном окне — туманные рассветы.

Бродяга ветерок с берез фату срывает,

И журавли плывут по небу нотной стаей.

Божественный Покров дарует нам спасенье.

Останешься в душе безмолвной серой тенью.

Колючие слова, косые стрелы взглядов.

Надежда и Любовь — за каменной оградой.

Лети кленовый лист — предвестник листопада.

Мозаика судьбы раздроблена на дни.

Не окликай меня… Осеннею прохладой

Останусь на губах. Прости и не брани.

МЕРТВЫМ БЫТЬ НЕ СТРАШНО — СТРАШНО УМИРАТЬ!

Разговор впустую — горькие слова.

Унижает жалость, не спасёт мольба.

Ночь страшнее пытки — лёд сковал кровать.

Мёртвым быть не страшно — страшно умирать!

Искреннего чувства оборвалась нить.

Время расставаться, по теченью плыть.

Всё осталось в прошлом, не вернётся вспять.

Мёртвым быть не страшно — страшно умирать!

Нежность губ и ласки в прОклятом вчера.

Стоном бьётся эхо в душу до утра.

Разомкнув объятья, трудно в ритм дышать.

Мёртвым быть не страшно — страшно умирать!

Ты меня забудешь — в памяти дыра.

Одиноких судеб вьются вечера.

Опустились руки, изменилась стать.

Мертвым быть не страшно — страшно умирать…

ПРЕДВКУШЕНИЕ ЧУДА

И кошка у вас, и цветы на окошке…

Сергей Дунев

Мяукает кошка. Герань — на окошке.

В душе — пессимизма неполная ложка.

Свеча на столе, а в кармане — пятак.

И в жизни — не то, и на сердце — не так.

Не греет огонь, и не радует Муза.

Шары вдохновенья летят мимо лузы.

Тягаться с судьбою — неравные силы:

Терпенье иссякло, надорваны жилы.

Но бабочка счастья взмахнула крылами,

Апрель в мое сердце ворвался стихами.

Надежды роса засверкала повсюду.

Любовь и Весна… предвкушение чуда.

БЕРЕГ ЧУВСТВА

Мои строки сплетаю с твоими —

Берег чувства забрезжил вдали.

И в небесной октябрьской сини

Многоточьем кружат журавли.

Раскрываю страницы, как крылья, —

Полосатое поле листа.

Не напрасными были усилья:

В поцелуе сольются уста.

Позабуду плохие приметы —

Счастьем полные ведра налью.

И ворвётся зелёное лето

В одинокую душу твою.

КРАСНАЯ НИТЬ

Отрезвление или утрата?

Глушит стон колокольная медь.

Смерть Любви… за грехи ли расплата?

Чёрт зашёл на погост поглазеть.

Может, слишком высокая планка

Или слабый толчок для прыжка?

Суть алмаза меняет огранка.

Правда вытряхнет ложь из мешка.

Мы закажем молебен по счастью…

Но колеблется пламя свечи.

Обожжённые воском запястья

Лаской, нежностью губ залечи!

Вновь судьбы карусель закружится —

Не разорвана красная нить.

Ожила… в лёгком платье из ситца…

Рано было Любовь хоронить!

ОСЕННИЙ ЭПИЛОГ

Осень-блудница листвою шуршит.

Ивы плакучей растрепанный вид.

Древнего храма блестят купола.

Солнечных дней остывает зола.

Грусть и безмолвье — унылый сезон.

В серости будней увядший бутон.

За горизонтом — потеря надежд.

Неба сиротство, заря — цвета беж.

Ветер в миноре, извозчик продрог.

Капли дождя на стекле… Эпилог…

ЛЮБИТЬ ТЕБЯ

Любить тебя, лелея сладкий грех,

И душу к покаянию готовя.

Любить тебя… Украсть тебя у всех,

Шептать молитвы непритворной слово.

Открыть глаза и кожей ощутить

Родной щеки небритую колючесть.

Понять, что без тебя не стоит жить,

Найдя от рая заржавелый ключик.

Сбежать с тобой на два коротких дня,

Минуты замораживая в вечность.

Ты прилетал, чтобы узнать меня,

И обещал вернуться… Стало легче?…

ДВЕ МЕЛОДИИ

Мелодия разлук — измены молочай,

Угасший миг аккордов поцелуя.

И одиноким клином птичьих стай

Парит душа, раскроенная всуе.

Мелодия любви — слияния восторг,

Прелюдия сиреневого мая.

В объятьях страсти — нежности росток,

Смиренье ада и греховность рая.

КО ДНЮ ВЛЮБЛЕННЫХ

От февраля до февраля

Кружится грешная Земля.

Все от шута до короля

Под звонкий хохот хрусталя

Любовь-блудницу славят.

От февраля до февраля,

Поймать мечтая журавля,

Идут влюбленные в поля,

Где, миром сказочным руля,

Любовь-шалунья правит.

От февраля до февраля

Мы нашу жизнь начнем с нуля,

И алый парус корабля

Надеждой обожжет заря,

Любовь сердца ошпарит!

СУДЬБЕ НАПЕРЕКОР

Но Каинова светится печать.

Владимир Спектор

Добро и зло — победа за Любовью!

Живу, дышу — судьбе наперекор.

Распятие Христа у изголовья,

Святая исповедь, неверия позор.

Смирение палач ведёт на плаху,

И Каинова светится печать.

Снимая арестантскую рубаху,

Зов памяти заставлю замолчать.

Не вымолить прощения у Бога.

Грехи людские — в зеркале страстей.

И рифмами увенчана дорога

Поэзии — возлюбленной моей.

Виктория Левина

Лауреат КФ «Русский Гофман-2019» (Россия); серебряный призёр IV Всероссийского литературного фестиваля фестивалей «ЛиФФт 2019» в номинации «Связь времён и народов», лауреат и медалист в номинации Проза конкурса «Редкая птица 2019» (Украина); лауреат фестиваля «Образ Крыма» (Поэзия, II-е место); медали к 220-летию А.С. Пушкина и к юбилею Ф.И. Тютчева (издательство «СКОЛ», Москва); кавалер ордена Кирилла и Мефодия «За вклад в культурные связи между странами» (Россия); лауреат литературной премии им. В. Белинского «РосКон — 2019» — 2-е место (ИСП, Москва); медали Маяковского (РСП, Москва); медали «Александр Пушкин 220 лет» (РСП, Москва); призёр турнира переводчиков VIII Международного фестиваля русской поэзии и культуры в Израиле «Арфа Давида 2019», лауреат конкурса памяти Святого Кирилла (Плиска, Болгария); победитель фестиваля «Фестилава 2019» в номинации «Выбор жюри» (Киев, Украина); лауреат и медалист премии имени Антуана де Сент-Экзюпери и премии имени Бориса Богаткова (ИСП, Москва); медали «Российской литературной премии» (Москва, ЦДЛ, 2017); лауреат фестиваля «Русский стиль 2018» (МГП, Германия); лауреат и победитель фестиваля «Под небом Грузии 2018»; лауреат I-ой степени и кавалер медали имени Ивана Вазова фестиваля «Славянское слово» (Болгария, 2018,2019 гг.); лауреат I-ой степени в номинации «Художественный перевод» II Международного литературного фестиваля «Центр Европы — 2018» (Полоцк, Беларусь); лауреат Международного литературного конкурса «Созвездие духовности» — 2018 в номинациях «Поэзия» и «Лучшая книга года 2018» (Поэзия, 2-е место); номинация на звание лауреата и награждение медалью им. Владимира Набокова (ИСП, Москва); победитель питчинга (кастинга) для писателей Международного фестиваля искусств «Барабан Страдивари» (МГП, Германия — Израиль 2017); дипломант VIII Московского Открытого конкурса создателей современного романса «Авторская Романсиада — 2017» в номинации «Автор поэтического текста»; лауреат программы «Новые имена современной литературы» (издательство «Союз писателей», Россия); вошла в «Золотой фонд» литературного клуба «Добро» (Болгария); лауреат фестиваля литературных изданий «Редкая птица — 2017» (Украина); дипломант Международного литературного конкурса «Созвездие Духовности» (Украина, Киев); финалист премии «Наследие 2017» в номинации «Поэзия» (Москва); победитель (2-е место) Международного фестиваля русской поэзии и культуры в Израиле «Арфа Давида 2018» в номинации Проза, Почётный диплом в номинации «Моя Обетованная» (Поэзия) за лучшее стихотворение об Израиле; short-list премии «Леди фантастики», лауреат премии имени Антуана де Сент-Экзюпери (ИСП);

Дипломант Международного фестиваля «Ялос 2017».

Победитель конкурса «Солнечные кларнеты» (Черкассы, Украина).

В Час Быка

поэма-фэнтези у горы Софрата[1]

Lento Maestoso

На белом плато в Час Быка

беззвучный шёпот лун на небе.

Переливается в ночи

магнитных волн и плазмы сток.

И освещаются бока

обсерваторий, шлющих в небыль

энергий жизненных лучи

и знаний истинных поток.

Всемирный Мозг иль Суть, иль Бог,

или История Вселенной

до чёрной сужена дыры,

до точки на граните плит.

И то, что человек не смог

нам донести из жизни тленной —

все прегрешения и дары

межзвёздный сервер здесь хранит.

Его работа не проста —

в молекуле (душе Кащея)

хранится код одной Земли,

где летом плавится асфальт.

А тыщи лет назад уста

одной южанки, не робея,

пить мёд услады так могли,

что шел разряд на сотни ватт!

Poco Adagio

Куца юбчонка. Белизна

её бедра — на зависть нимфам.

В ладони узкой — бирюзой

сверкает камень из реки.

Ещё не мужняя жена.

Ещё не кровь любви, а лимфа

течёт в груди её шальной,

и шалость кормится с руки.

Она любима. Местный князь,

иль царь, иль бог — её поклонник.

Без обязательств и речей

по древней скифской ворожбе.

На белых скалах знаков вязь

расскажет, как ласкал любовник

её в безмолвии ночей,

расскажет о её судьбе.

Она бедна, а он богат.

Она пастушка, впору фавну.

А он — вельможа, властелин,

легенда на семи ветрах.

Её единокровный брат

таит обиду за неравный

роман. Но может ли один

сразится с тем, чьё имя — Страх?

Andante Moderato

Меж тем, обычаи страны,

в которой жили и любили

под звёздным небом и цари,

и простолюдинки — одни.

Немногословны и верны,

для всех людей едины были:

сжигались трупы той земли —

и свинопас, и господин.

В далёком космосе судьба

ложится рунами на сервер.

Хранится информаций bit

(один такой — на триллион!).

А жизнь бездушна и груба:

понятно всем, где юг, где север,

где пуп заплатою прикрыт,

а где на шее медальон.

Когда к горе спускалась ночь,

на гребень каменного плато

несли дрова и сена клок

на ритуальные костры.

И поджигали сын и дочь

того, кто был отцом когда-то.

А пепел дождевой поток

смывал в грядущие миры.

На теле камня и горы

виднелись щели с желобами,

что уносили лёгкий прах

на почвы и в долины рек.

Бывают разные миры

на сервере: миры с гробами,

террор, что трупами пропах,

где слаб и жалок человек.

Andante

В просторах скифских тишь да гладь

пока царят. Ольха и сосны

растут на пепле, как грибы

и подпирают неба свод.

Хранит покой хмельная рать,

блаженны ночи, утра росны.

Влюблённым кровлею — дубы,

в которых соловей поёт.

Её волос струится шёлк

по загорелых плеч окату.

Его кудрей ложится медь

вокруг желанного лица.

И в отдаленьи сытый волк

из чащи и олень рогатый —

свидетелями. Только смерть

их разлучит. Её венца

ещё не мыслят ни гора,

ни белый камень на вершине,

ни желобок, где летний дождь

ещё не смыл недавний прах.

Великодушна и добра

Скала к влюблённым, что поныне

здесь стелют ложе. Разве ждёшь

от счастья зла и боль, и крах?

Presto

Меж тем, свидетелями дней

счастливых были, брата кроме,

завистливых соседей рой,

что из расщелин белых скал

(мудря, кто круче, кто бедней

в приватном проживает доме),

что грезят золотой казной

и кажут хищных ртов оскал.

Не важно, на какой из звёзд,

не видно, на какой планете,

из всех известных аксиом

закон один и суть одна —

уж если ветерок принёс,

что есть богатство в этом свете,

то зло наметит этот дом,

как цель. И вот грядёт война.

Скульптуры слитков золотых

нам кажут лошадей и фуры.

А право золотых волхвов

поставят на кон, как фетиш.

На колесницах боевых

копьём щетинятся фигуры,

и воз награбленных даров

являют миру, как престиж.

Брела война до белых скал,

до скифских золотых владений,

брела, и трупам вороньё

уже выклёвывало глаз.

(На сервере режим упал.

Сегодня там дежурил Гений:

«Опять войнушка? Не моё.»

И не вмешался, и не спас).

Брат, разъярённый за сестру,

за свет любви её свободной,

по долу рыщет. Но судьба

владыку скифского хранит.

И развевает на ветру

подол одежды благородной.

На белом камне желоба

налиты кровью. Враг разбит.

Lento Maestoso

Но где же нимфа? На бедре

чуть виден след копья и яда.

Как-будто спит. Прекрасным смерть

являет бледное чело.

Лежала камнем на горе

любви и глаз его отрада…

(Пришёл дежурный посмотреть,

что на горе произошло).

Софрата высится в лучах

послеобеденного солнца.

Рыдает брат. Безмолвен князь.

Готовят хворост на костёр.

А тонкий лазер в облаках

сквозь туч незримое оконце

на скалах пишет знаков вязь,

что растворяется в веках…

Потом разряд. И гром. И дождь.

Охрана князя вбита в камень.

Телепортирован герой

в фракийский полумрак гробниц.

Наш оператор с князем схож.

На сервере бушует пламень.

Брат героини под горой

свернулся в камень, павши ниц.

III. ПРОЗА

Марьян Беленький

ЖЕНЩИНЫ, КОШКИ И ДРУГИЕ ЖИВОТНЫЕ

веселые и грустные монологи для хорошей актрисы

(но где такую взять?)

Последний шанс

Здравствуйте, я по объявлению. Как это какое? Ну, насчет подруги жизни… «ищу молодую, обаятельную, интеллигентную»… Не давали? Ничего, не волнуйтесь, не страшно, завтра дадите, или, знаете, я сама за вас дам, я и заплачу сама. Что? Какая я вам авантюристка? Да вы посмотрите на меня! У авантюристок в авоське вот такие куры лежат? Вы посмотрите на нее! Если бы был всемирный конкурс красоты курей, так эта бы заняла первое место… господи, давали, не давали объявление — да какая разница, вы же холостой, что я, не вижу, что ли. Да по глазам, господи! У вас, у холостяков взгляд такой, специфический, как у голодного волка — выгорит, не выгорит. Даст — не даст. Холостяка вычислить — большого ума не надо. Запах одиночества никаким дезодорантом не забьешь. Женат? Кому ты рассказываешь? Да вон, у тебя пуговицы на рубашке разные.

Ну, мы в коридоре будем знакомиться или все-таки пригласите в дом войти? Ладно, уговорил, зайду, так и быть.

(Садится, облегченно вздыхает, снимает туфли. Ищет зеркало. Не находит. Берет лаковый туфель, смотрит в него, как в зеркало, достает пудреницу, наводит лоск, критически смотрит на себя).

Да. Ну, не молодая (смотрит в туфель как в зеркало, как спрашивает у своего отражения) скажем так, средней молодости.

— Интеллиhэнтная? («кивает» туфлем в ответ) А як же же!

— Обаятельная? А? (снова кивает) А как же? (оглядывается). Это вы все время здесь живете? Ну ну. Так… Полы перекладывать, стены красить, сантехнику менять… стекла оконные… их за пылью не видно. Как это где пыль? Господи, да у вас, у мужиков, зрение совсем иначе устроено. Вы пыли и грязи не видите, поэтому вас заставлять убирать бесполезно. Зато бабу любую вы за километр увидите. На этот счет у вас зрение рентгеновское — сквозь пальто вы видите, что вам надо. Ой, мужики как дети, честное слово. Единственная разница — у мужиков игрушки дороже. Давай, давай, кричи, вызывай милицию. И не стыдно? Приедет милиция — вас же и оштрафуют за бардак в квартире.

Да никакая я не мошенница. Мошенницы хоть выглядят прилично. (Находит, наконец, зеркало, смотрит на себя критически) Не, так вообще ничего, жить можно. Вопрос — с кем. Ой, не надо мне рассказывать, не надо! Бабы к тебе ходят! Очередь к тебе стоит! Как же! Нарасхват ты у нас! Так я тебе и поверила! Вон, на твою посуду глянуть — у тебя тут женщины в квартире года три не было. Давай, пока бульон варится, хоть приберем здесь малость. Где у тебя туалет? М-да…Извини, но унитаз — это лицо человека. А то бывает, интеллигент, про Сартра рассуждает, а у самого унитаз, извините…Что значит «оставьте меня в покое». Да вас оставить в покое — вы мхом по уши зарастете. Совесть надо иметь! Чтоб так жить, а? Надо же к себе хоть чуть-чуть уважения иметь! А еще объявление дает! Не давал? Тем более! Да вы должны пойти метровую свечку поставить Николаю угоднику, за то что вам в жизни такой шанс выпал, извините… Хорошо, я уйду. Видно, не судьба. А я так хотела… Знаешь, иной раз такая тоска найдет — готова куда угодно бежать. Дай, думаю, в любую квартиру позвоню, скажу, я мол, по объявлению…И что обидно — я же все умею, только не для кого. И вроде бы и не дура, и не уродина. На работе все нормально. А как выходные, или праздники — хоть волком вой… (вот-вот зарыдает).

Ладно, уговорил, уговорил. Остаюсь. Да, если по честному, тут тысяч сто надо, чтобы все здесь в порядок привести. С деньгами не очень? Так вот запомни — деньги для мужчины — первичный половой признак. Мужчина без денег — все равно что без… ну, вы поняли. Значит так, стеночку эту мы сломаем, тут у нас будет салон. Ой, побледнел как. А я говорю надо! Счастье само собой не приходит. Его заманить нужно. А я сама пришла, так вы вместо того, чтобы спасибо сказать, меня норовите выгнать? Последний раз спрашиваю — вы хотите нормально жить или нет? Нет? Так бы сразу и говорили. Я ухожу! (Рассаживается, обмякает) ухожу. Сейчас вот прямо встану и уйду (задремывает)… Навсегда… Насовсем… (Засыпает, резко просыпается) Ладно, уговорил. Остаюсь. Что? Чай? Ага, давай, неси. Чай, кофе, все что есть. Одна луковица в холодильнике? И все? Ну, так я думала. Ладно, у меня все с собой. Ножи складные, вилки телескопические, фужерчики надувные с ограничителем объема. Две полные нальешь, на третью красная предупредительная лампочка загорается. Штопор лазерный. Скатерть самобранка, сама бранится, если вовремя ее не накрыть.

Давай накрывать на стол, праздник у нас. Как это какой? В кои-то веки два хороших человека встретились, это разве не праздник?

Трудно быть Богом

Актриса «входит в церковь». Оглядывается по сторонам, смотрит наверх. Шепчет кому-то невидимому:

Скажите, где здесь инструкции? Ну, как молиться, как креститься, как свечки ставить?

А то мы этого в школе не проходили. Платок? Хорошо.

(Набрасывает платок). А где тут у вас утвержденный текст молитвы? Как душа подсказывает? А черт ее знает, что она подсказывает. Черта не упоминать? Хорошо.

А как к Нему обращаться? Гражданин Бог? Товарищ Бог? Господи? Поняла.

Бог! НУ вот, пришла я к тебе. Уж к кому я только не ходила — везде одно и то же, как в том автомате — «ждите ответа, ждите ответа».

А сколько ж можно ждать? Нам еще когда светлое будущее обещали. Светлое завтра со дня на день. Но каждый день вместо светлого завтра снова наступало Сегодня и снова надо было вставать на работу, потом стоять в очередях… Так мы ж думали, ну кончится, слава Богу, советская власть, так сразу станет лучше… Да где там…У нас тут как был бардак, так и остался. Так что на Тебя одна надежда. Впрочем, у вас тоже обещают. Рай. Но потом. Господи, а нельзя немножко, ну вот чуть-чуть счастья сейчас, а? А то вы все обещаете, обещаете…А кругом все тот же бардак…извини за выражение. Впрочем, что с тебя спросить. Если ты все это сотворил за 6 дней, разве при такой спешке можно было ожидать хорошего качества? Кто тебя в шею гнал? Премию тебе обещали за досрочный пуск объекта в эксплуатацию? Молчишь? Так они все тоже молчат, чем же ты от них отличаешься. Ты хоть взяток не берешь… или берешь? Смотри, сейчас у нас демократия, рыночная экономика, я если что, пойду к твоим конкурентам — в мечеть, в синагогу. Да нет, я не шантажирую, но и ты же пойми — так же жить нельзя. Посмотри, что кругом творится! У меня такое впечатление, что если бы я была там, наверху, на твоем месте, я бы быстро со всем разобралась…Может, попробовать, что ли…

Дым, музыка, свет. Актриса «возносится к небесам». Смотрит вниз, на Землю.

…Ой как вас много там, оказывается! И все с жалобами, и все с проблемами! Погодите, люди! Да тихо вы, я сказала! Я сейчас вам все объясню. Хватит искать кто во всем виноват — кавказцы, евреи, демократы, коммунисты, олигархи.

Говорил же вам один умный человек еще 2000 лет тому — любите друг друга! Это же так просто. И хватит бороться за всеобщее счастье. Секрет всеобщего счастья очень прост — пусть каждый борется за свое личное счастье, так всеобщее наступит само собой!

Ради всеобщего счастья половину России положили. А его, этого счастья, все нет и нет. Теперь вот уже ради всеобщего счастья вагоны метро стали взрывать. Может, хватит? Ничего, сейчас я вас научу (Тоном экскурсовода): Итак, на счет три начинаем любить ближнего своего. Что вы делаете? Да не в том смысле, Господи! Простые человеческие слова изменили свой смысл. Итак, по моей команде начинаем упражнение «возлюби ближнего своего как самого себя».

Раз, два, три! Начали! Время пошло! (Смотрит на часы) Не получилось? Попробуйте еще раз. Никто за вас этого не сделает. Ну я понимаю, с непривычки тяжело. Значит, тренируйтесь. Каждый день. Начните с пяти минут. У вас же другого выхода все равно нет. Вам же все равно придется оставаться людьми.

Итак — раз, два… Нет, опять они за свое! Опять дерутся, опять воюют. Господи! У меня ничего не вышло. Они меня не слушают. Я опускаюсь, туда, к своим.

Снова та же музыка, дым, свет. Актриса «опускается на Землю».

Ладно, я пойду, дела у меня.

Да, чуть не забыла. У меня же к тебе маленькая личная просьба.

Если ты в самом деле такой всемогущий, так что тебе стоит — дай им всем, в конце концов, мира и покоя. И немножечко счастья, чтоб каждому хоть по чуть-чуть досталось.

Актриса зажигает свечу.

Мир вам, люди!

Салям алейкум!

Шалом алейхем!

Свет на сцене гаснет. Актриса остается на сцене с зажженной свечой. Наброшенный на голову платок придает ей сходство с Богоматерью. Ставит свечу на пол. Тень актрисы на заднике от пламени свечи вырастает. Звучит хор: «Господи Всесильный, спаси нас и помилуй!»

Зал встает. Все рыдают. Отчисления в размере 5 % от вала капают на счет автора в РАО.

Экскурсия

Вот такой тур был! В Италии погода была замечательная, экскурсоводы были замечательные, видели разные церкви и со шпилем, и без шпиля, и с колокольней, и с двумя, ну просто с ума сойти, мы говорим гиду — спасибо, хватит, мы общий принцип уже поняли, а он трещит про свое трещенто. В Италии этой музеев видимо-невидимо и в каждом искусство, искусство… я против искусства ничего не имею, но пусть оно будет упакованное, и я его достану, когда мне надо, и обратно суну, чтоб глаза не мозолило. После музеев этих придешь в гостиницу, первым делом — все картины со стен долой, бо тошнит уже.

В общем — сколько квар…квар…кварторчента человек может за день вынести? Я три музея на ногах перенесла, чувствую еще немного — и искусство из меня наружу попрет, ну, я так к стеночке, втихаря к выходу жмусь, а экскурсовод — «вы куда, дезертировать в такой ответственный момент? Все мучаются, а вы что, лучше всех хотите быть? У нас еще вторая половина 15 века впереди». Я говорю — извините, с меня и первой половины — вот так, я на минуточку, в туалет, бо впечатления переполняют, а он говорит — и чтоб быстро назад, а то мы так до 16 века не дойдем. Я говорю, вы, может, и не дойдете, а я уже дошла. Ну, думаю, попалась, все наши сейчас на работе отдыхают, а я тут должна по этим музеям, как последняя…

И что же вы думаете — захожу в туалет, встречаю Людку Соколову. Представляете — какое везение — в Италии, в туалете музея — Людка Соколова! Ну, конечно, бросились обниматься. Она, оказывается, по другому туру — в два раза дороже, и музеев в два раза больше! Представляете, как она там, бедная, мучается?

Ну, решили мы — все! Пусть вешают, пусть пытают — с нас искусства хватит! Пошли в номер, взяли кьянти этого ихнего, в общем, сидели до утра, вспоминали жизнь, ну где б еще так посидели! Людка-то же напротив меня живет — она в 56 квартире, а я — в 54.

Но самое страшное — на следующий день с утра снова, не выспавшись, построили и в музей погнали, шаг влево, шаг вправо — отклонение от запланированного маршрута. Я говорю гиду — а сколько этот музей стоит? Он говорит — все бесплатно, все входит в стоимость тура.

— Это если пойти, — говорю я, — бесплатно. А если не пойти?

Он задумался. Это, говорит, вам намного дороже обойдется.

Ну, ничего не поделаешь, за все хорошее надо платить. Ну, в общем, мы с девочками посовещались, и с тех пор каждое утро скидывались гиду по три евры, это у них деньги такие, ну евреи ж кругом. Так с тех пор — вот такая жизнь пошла, девочки! Вставай, когда хочешь, на экскурсии не выгоняют, во Флоренцию приехали, так даже и на улицу не выходили, сидели себе в номере, отдыхали, никто на экскурсию не гонит, полный кайф! А то так бы и таскались по музеям этим, как бараны. А так — он доволен, и мы отдохнули на полную катушку. Вот что значит вовремя сообразить.

Разговор книгопродавца с поэтом

Послушайте, вы что, действительно думаете, что это может кого-то заинтересовать? Какой-то бездельник приехал в деревню, полюбил какую-то девицу, застрелил приятеля на дуэли, а потом она вышла замуж. И это все. Да еще в стихах. Где загадка убийства? Где эротические сцены? Где скандалы? Вы же умный человек, неужели вы полагаете, что найдется издатель, который вложит в эту вашу убогую поэмку свои кровные? Не смешите людей. И эта пошлая и примитивная историйка у вас растянута на сотню страниц. Вы сами не засыпали от скуки, описывая всю эту тоскливую дворянскую тягомотину? Не надо возражать. Ко мне по 10 авторов в день приходит. И все — гении с шедеврами. Молодой человек, ваше дело писать, наше — издавать. Роман в стихах — это не товар. Нет, я не спорю — можно рукопись продать. Но при одном условии — если вы найдете покупателя. А у вас читатель заснет на первой же странице. У вас, по-видимому, очень много свободного времени. Но где вы найдете читателя, который добровольно согласится потратить свое время и деньги на эту вашу рифмованную скукотищу? Впрочем, о читателе вы, разумеется, не думаете. Где нам — мы же гении, мы пишем свой поток. А книга, между прочим — это товар, который еще нужно продать. Вы Маринину хоть читали? Поймите, нужно что-то острое, современное. К примеру, Онегин пылает страстью к Ленскому, а тот живет со своей лошадью. Онегин перепробовал всех дворовых девок, парней, кур, но остался неудовлетворенным. И тогда он идет на кладбище, выкапывает труп Ленского… Вы поняли? Трагедия лишнего человека. Подумайте над таким вариантом, если хотите сегодня кормиться с вашей писанины.

Вот тут у вас «горячий жир котлет», «страсбургский пирог нетленный», «сыром лимбургским живым»… Может, заключим договор на кулинарную книгу в стихах? А если, скажем так. Убит старший следователь питерского угрозыска Владимир Ленский. Подозрение пало на олигарха Онегина Евгения Абрамовича. К нему подсылают под видом девицы легкого поведения Татьяну Ларину, жену капитана Ларина из «Ментов». Но Татьяна вместо того, чтобы расследовать убийство, влюбляется в Онегина и пишет ему письмо, где выбалтывает ему все планы угрозыска… Здесь дадим эротическую сцену, которая происходит в ее воображении… Вдова Ленского — Ольга Рабинович тайно живет с отцом — лидером тригорской группировки. ЦРУ засылает свою агентуру под видом няни. Онегин, спасая свою жизнь, переводит капиталы в Швейцарию и уезжает путешествовать за границу, присылая оттуда черный пиар на руководство…Сделаем сериал…, да мы с вами на одной рекламе…

Ах, вас потомки поймут? Вот к ним и обращайтесь. Ладно, ладно, забирайте свои стишки, и не морочьте голову занятым людям.

Тоже мне, Пушкин нашелся!

Поговорим по-человечески

— Мяу!

— Явился! И где это тебя носило всю ночь, а?!

— Мяу!

— Только не надо мне рассказывать! Ты бы на себя посмотрел! Шерсть клочьями, усы в помаде! Нельзя же до такой степени терять человеческий облик!

— Мяу!

— Надоели эти ночные бойкоты, котовасии, котоклизмы, котострофы! Вечно ты домой возвращаешься в полном котарсисе!

— Мяу!

— И это все, что ты можешь сказать в свое оправдание?

— Мяу!

— Ты вспомни, вспомни — в каком состоянии ты был, когда я тебя на улице подобрала, а?

— Мяу!

— Только не надо мне рассказывать про свою тяжелую жизнь. Между прочим, у тебя все могло быть гораздо хуже. А если бы твои родители были червями?

— Мяу?

— Да, да. Представь — все кругом гуляют на крышах, берут от жизни все, а ты копошишься в каком-нибудь дерьме.

— Мяу!

— Послушай, имей совесть! У меня еще кот не валялся, а ты меня отвлекаешь своей болтовней.

— Мяу!

— Да? Жрать вы все хотите! А ты хоть раз посуду после себя помыл? Я кручусь с утра до вечера и все коту под хвост!

— Мяу!

— Ни за что!

— Мяу!

— Ну ладно, уговорил. Слушай, я тут в магазине одну вещь видела. Сверху, представляешь… вот так… а снизу…

— Мяу!

— Не смей мне возражать! Я всю свою жизнь на таких, как ты, угробила! А благодарности от вас — кот наплакал!

— Мяу!

— Да? А кто сожрал целую кастрюлю киевских котлет на Новый год? А?

— Мяу.

— Представляете? (в зал) Эта скотина открывает своей поганой лапой холодильник… (Коту) Сволочь, там килограмм пять было, а в тебе всего три с половиной. Куда все делось?

— Мяу!

— Гости, не гости — им же все равно. Что будет потом — их же не волнует! Потом — суп с котом, понял?!!

— Мяу!!!

— То-то и оно! У вас, мужиков, вообще никаких проблем нету. Вышел на улицу, хватаешь первую попавшуюся…Ты же на этом деле собаку съел.

— Мяу!

— Девочки, дамочки, женщины дорогие! Не верьте им! До того — они тут вам будут соловьем заливаться (показывает на кота), а как свое получат, так носом к стенке и храпеть. Правда, скотина?

— Мяу!

— Вот именно! Признайся — это Мурка тебя подговорила насчет котлет, да? Мурка Коваленко из пятой квартиры. Да? Ты бы своими кошачьими мозгами не додумался.

— Мяу!

— Это ж еще не все! А эта сиамская прошмандовка с пятого этажа? А эта сибирская потаскуха из дома напротив? Про Тузика я уже молчу. Стыд и позор! А еще из интеллигентной семьи! Родители — лауреаты международного конкурса! Разве я тебя этому учила?

— Мяу!

— Не верю ни единому слову!

— Мяу!

— Ладно, но чтоб этой Мурки я больше не видела! Конечно, она молодая, рыжая, пушистая, но кормит-то тебя кто, а?

— Мяу!

— Хорошо, но чтоб это было в последний раз! Поклянись!

— Мяу!

— Ладно, уговорил. Пошли ко мне. Поговорим по-человечески.

Бездарь

(По этому сюжету снят «ФИТИЛЬ»):

Здравствуйте, господин Иванов! Мы очень сожалеем, но вам придется забрать вашего ребенка из нашей школы. У нас частное элитарное учебное заведение. Ваш ребенок нам не подходит. К примеру, вчера, на практических занятиях по карманному воровству он вытащил у старушки-пенсионерки кошелек, положил туда свои деньги и сунул кошелек обратно.

Или взять занятия, которые ведет у нас брачный аферист высшей категории, лауреат международного конкурса. Вместо того, чтобы подбросить девушке в шампанское снотворное, дождаться, пока она заснет, и унести из дому ценные вещи, ваш сын каждый раз оставляет ей цветы и подарки.

Или вот такой необходимый сегодня предмет, как заказные ликвидации. По стрельбе по мишеням он у нас отличник, по матчасти оружия — тоже. Но как доходит до практических занятий на кошках, у него начинают руки дрожать. А взять такой предмет, как новый русский язык. По-нашему — базар без понтов. Мы учим наших студентов вместо «спасибо» говорить «блянах», а вместо «пожалуйста» — «епт». За каждое «спасибо» и «пожалуйста» мы штрафуем учеников на 10 долларов. Так что с вас за последний месяц еще 10 тысяч.

С логикой у него проблемы. Он никак не может понять, что такое откат 4 степени. Что ж тут непонятного? Откат с отката с отката с отката.

Это еще что! На занятиях по домушничеству он проник ночью в чужую квартиру, вымыл там полы, окна, унитаз и ушел, ничего не взяв!

Нет, вообще у вас талантливый ребенок. Он изготовил такую 100-долларовую купюру, что ее госбанк США не отличит от настоящей. Но зачем он напечатал на ней «Эта стодолларовая купюра настоящая, век свободы не видать», и оставил свой адрес и телефон?

А на учебном ограблении он встретил ночью в темном парадном инженера, спросил, сколько тот получает, после чего отдал ему свою шубу, шапку, сапоги, и все деньги, которые у него были.

На занятиях по выставлению за долги он пришел к должнику и вместо того, чтобы поставить тому утюг на живот, как сказано в учебнике, он этим утюгом перегладил в доме все белье.

Выход я вижу только один — операция. Ампутация совести хирургическим путем. Пользы от нее в наше время никакой, как от аппендицита. Стоимость операции — всего 100 тысяч баксов. Не хотите? Ну что ж, тогда вам придется смириться с тем, что ваш сын будет всю жизнь прозябать честным человеком. Не всем же выпадает счастье быть ворами.

Марьян Беленький

Ефим Гаммер

Ефим Аронович Гаммер — член правления международного союза писателей Иерусалима, главный редактор литературного радиожурнала «Вечерний калейдоскоп» — радио «Голос Израиля» — «РЭКА». Родился 16 апреля 1945, жил в Риге, закончил отделение журналистики ЛГУ. Автор 27 книг, лауреат ряда международных премий по литературе, журналистике и изобразительному искусству. Среди них — Бунинская, Москва, 2008, «Добрая лира», Санкт-Петербург, 2007, «Золотое перо Руси», золотой знак, Москва, 2005 и золотая медаль на постаменте, 2010, дипломант Германского международного конкурса «Лучшая книга года», шорт-листник конкурса имени Кафки в Праге. Печатается в журналах Литературный Иерусалим», «Арион», «Нева», «Дружба народов», «Новый журнал», «Встречи», «Слово/Word», «Новый свет», «Вестник Европы», «Эмигрантская лира», «Венский литератор», «Дерибасовская — Ришельевская».

ГРАНИЦА АВГУСТА ПРОХОДИТ ЧЕРЕЗ ПРАГУ

Повесть нашей жизни

1

Душевное спокойствие стоит две копейки. Как газета «Правда». Откроешь, посмотришь. Там — урожай. Здесь — выплавка стали. Все досрочно. Клубника — в апреле, чтобы попасть на руководящий стол к майским праздникам. Сталь — в июне, за полгода до встречи нового года. Все отлично и показательно. А кругом, куда пока ни посмотри, 1968-й — в неиссякаемом летнем мареве. И не надо строить планы насчет елки, собирать деньги на складчину и думать, кого бы взять с собой на вечеринку.

Взять некого. Однако хорошо: тепло и мухи не кусают!

Но сунешься к людям с расспросами — плохо! Тут недоработка, там не поставлено в смету или вовсе перерасход. И вообще система производственных рекордов себя изжила — это по версии некоторых, даже из рядов передовых, трудящихся.

Ну, какую пользу, положим, для народного хозяйства приносит ныне стахановский метод, скажем, при заточке болтов, если выпуск гаек к ним осуществляется по плану, а? То-то и оно! Что суммируем в итоге? Тысячи невостребованных болтов будут ржаветь на складе в ожидании дефицитной гайки, пока их не спишут в утиль.

Вы скажете: что за дурацкие мысли посещают молодого человека первой сексуальной упитанности? Отвечу: их и не имелось в наличии до утра, отчего проще думать о девочках и строить планы на сегодняшний вечер. Но — журналистское задание: отразить ход социалистического соревнования на Рижском судоремонтном заводе ММФ.

Поехал на автобусе в Вецмилгравис. Посмотрел — порасспросил — вернулся. И теперь отражаю, как могу, с вытяжкой из мозгов сознательных рабочих и их подмастерьев. Тем самым заодно и приподнимаюсь на уровень времени, чуток, на те же две копейки, что мы отдаем за «Правду», и позволяющее — в интересах социализма с человеческим лицом — умеренно вольничать на газетной полосе.

Вольничать, но не своевольничать…

Улавливаете разницу? Я тоже не очень-то ее улавливаю. Ориентируюсь на шестое чувство, позволяющее быть и звучать изредка — под литавры.

Редакционный линотипист Фил Гутманис, моих 23 лет отроду, тоже приподнятый на уровень времени, стучит по клавишам, переплавляет свинец в буковки и, словно знаменитый пианист Ван Клиберн, кивает мне, чтобы перевернул страницу. Самому ему доверить столь тонкую процедуру я из-за срочности не решаюсь. Путаник и с причудами: любит похваляться, что попал на работу в типографию по объявлению: «Для набора секретной информации срочно требуется линотипист, не умеющий читать».

— Как же ты набираешь, Филя? — спрашивали у него, клюнув на анекдотическую версию.

— Вслепую.

— И что у тебя получается в результате?

— Хотите для смеха услышать «Филькина грамота»?

— Но ты что-то сечешь в собственном наборе, Филя?

— Сейчас секу и подсекаю.

— А раньше?

— Раньше понимал только на родном-домашнем: мама — латышка, папа — старый латышский стрелок.

— Значит, еврей?

— Интернационалист.

— Ты и с ним «по латвиешу рунал» или на идише «шпрехал»?

— И по-латвийски, и на идише, еще и по-английски.

— Поэтому и взяли на русский линотип?

— Еще и рекомендацию дали в типографию, что я политгод.

— Что-что?

— Политгод по призванию.

— Полиглот?

— Он самый.

— И линотип не взрывается у тебя от перегрева?

— Отливает, как миленький.

— Прости, дружок, но «отливают» в сортире.

— А что? И в сатире! Понадобится — отольем!

Названный по настоянию матери на западный манер Филом, он жил не в ладах с языком, на котором работал, хотя довольно сносно учился на подготовительных курсах при Московском полиграфическом институте. К слову, вместе со мной. А к слову в подверстку добавим: в настоящий момент Фил Гутманис, опять-таки вместе со мной, поступал на заочное отделение редакторского факультета, полагая, что до шестого курса будет списывать у меня сочинения. Но списывание ему не помогало. И он по-прежнему, как в детские годы, в пору параллельного, под давлением просвещенных родителей осваивания сразу нескольких языков, путался в русском.

Следует отметить, что разговорную практику он проходил у своего отца Давида Львовича Гутманиса, знающего язык Пушкина много хуже идиша, хотя в семнадцатом, в разгар революции мог изучить превосходно: находился в Петрограде и охранял, по его заверениям, самого Ленина в Смольном.

Отсюда и вся неразбериха с подачей мысли. Допустим, Филя намеривался сказать: «я сходил на ралли», а выходило: «сходил на реалию». Вот и попал под поезд насмешек и превратился сначала в Филю-Путаника, а затем, когда поспела прибавочка на ужин для местных зубоскалов, стал ПростоФилей. Так и называли его за глаза. Иногда и в глаза. Но он не куксился, не выказывал обиды, наоборот, сам подбрасывал хворост в огонь, путая значение слов. Подчас казалось, это доставляло ему удовольствие. Создавалось впечатление, что путаница происходит в нем не спонтанно, а тщательно подготовлена, как экспромты у некоторых поэтов, поговаривали, что и у самого Сергея Есенина.

Так это или не так, но за животики приходилось держаться при спонтанном открытии его рта. А рот он открывал непременно. Стоило закончить с набором, как начиналась цирковая программа:

— Фу! Отлил твою бредятину! Зови метранпажа!

— Сашу?

— Молчать на эту тему нельзя! На смене Инга.

— Та, в косыночке?

— Отличная френда! Я у нее взял на обмен английский пенис.

— В обмен на свой? — среагировал я, смеясь.

— В обмен на рубль. У меня английского пениса нет.

— Может быть, пенса? А, Филя?

— Ну, пенса… От перемены мест слагаемых сумка не меняется.

— Сумма.

— Ну, сумма…

— А смысл?

— Ну, смысл… все равно бытие определяет сознание. Как твое бытие?

— Вечером — на танцах.

— Встретимся, там и определим.

— Если найдем в загашнике.

— Бутылка с меня.

2

Мое бытие было в полном порядке, сознание не замутнено. Отпишусь и на танцы в «Глобус» — клуб работников торговли. Некогда здесь, в созданном папашей Хайтовичем детском ансамбле аккордеонистов, был я не последней «скрипкой» и даже снялся для киножурнала «Советская Латвия». Не в гордом одиночестве, конечно. А в составе оркестра. При коллективном исполнении вальса «Амурские волны».

Мы стояли на ковровой дорожке мраморной лестницы Дворца культуры завода ВЭФ, я с правого края, и кинооператор, поднимаясь по ступенькам, крупным планом вобрал меня в камеру: всего, каким выставлялся. А выставлялся я во всю открытость мальчишеской улыбки: американский пиджак, родом из Детройта, золотистого цвета, купленный в комиссионке по случаю моей «бар-мицвы» — тринадцатилетия, галстук-птичка, будто уже маэстро сцены, и вихры блондинистых волос. Хоть на плакат: «Юность свободной Латвии в лицах». Мое, согласен, соответствовало. Потому меня и запечатлели для истории крупным планом: латыш — русский, кто там определит в зрительском зале? А моих не совсем арийских коллег вместе с их «Вельтмейстерами» прокатывали по экрану панорамой, чтобы семитский разрез глаз не испортил общую картину. И то: перед мастерами камеры стояла партийная задача — отразить благоденствие прибалтийской республики, получившей свободу от фашистских оккупантов из рук русского брата по классу и крови.

Ну, и отражали.

В меру сил и способностей.

Что получилось, то получилось. Главное — музыка. Она же, почитаемая Моцартом, Чайковским, Шостаковичем и нашими современниками из партийных товарищей, ответственных за культурный досуг народонаселения, возносилась на должную высоту нотного стана. Вальс «Амурские волны» в неотразимой подаче ансамбля аккордеонистов вывел оный в лауреаты какого-то республиканского фестиваля. Названье-прозванье? Точно не упомню. Пионерского, либо даже комсомольского — вундеркинды! Но это и не важно. Медали за ратный подвиг все равно не раздавали. А по газетам пропечатали.

Тогда, на подъеме юношеских лет, впервые увидев свою фамилию не в школьном журнале, не в табеле успеваемости, а на богатой фотографиями странице «Молодежки», причем, рядом с другим сыном Риги — Сергеем Эйзенштейном, я и подумал: «надо бы повторить!»

И повторил, сочинив для этого стихотворение.

Что скрывать? Вдохнув запах типографской краски, уже не вырвешься из притягательных тенет и остаешься преданным до упора наркотическому воздуху прессы. Тем более, что им пропитываешься не где-нибудь на задворках, а в самом центре Риги. Адрес? Пожалуйста, вот вам надежный ориентир. На улице Горького, через дорогу от Академии художеств, напротив Спортивного клуба армии.

Здесь располагалась наша типография, а этажом выше две редакции детских латышских изданий — газеты «Пионерис» («Пионер») и журнала «Драугс» (Друг). Этим, однако, не ограничивался набор местных достопримечательностей, главная из которых… Да-да, в этом старинном здании, отнюдь не похожем на роддом, появился на свет 22 января (по старому стилю 10 января) 1893 года постановщик фильмов «Броненосец Потемкин», «Александр Невский» и прочих, занесенных в разряд «мировая классика».

Но сия, ушибительная для мозгов информация дошла до меня с опозданием чуть ли не в семьдесят лет. И не потому, что я был тугодум. К тугодумам скорей следовало причислить тружеников канцелярского пера и чернил из горисполкома. Только сейчас, с опозданием на хороший кусок исторически звучащего времени, они додумались вывесить мемориальную доску. И она, можно сказать, ударила мне по кумполу. Нет, не в прямом смысле. В переносном. Но все равно болезненно.

Как? А так!

Несу я, значит, в типографию свежие полосы и гранки, вычитанные в Главлите, размышляю о всяком-разном, имеющем отношение к жизни, и вдруг — бац по башке! — новшество на фасаде здания: мемориальная доска с образом и подобием Сергея Михайловича. Получается, за то время, пока я таскал сверстанные полосы на бульвар Вальню, к цензору, здесь, на улице Горького 6, провернули торжественное мероприятие и покатили в ресторан.

Нет, чтобы меня дождаться! Я тоже охотник выпить за государственный счет!

Подумав над этим, я внезапно оторопел: поднимаюсь, оказывается, по тем же ступенькам, опираюсь, выясняется, на те же перила, что и юный Сережа Эйзенштейн. Плюю в тот же пролет лестниц, что и даровитый сыночек «папеньки» Михаила Осиповича — так, с определенной долей иронии он именовал в дневниковых записях своего отца. И стригу мыслями, вспоминая, что еще мне известно о нем не из затрапезного, не прокатанного на печатных станках.

В общем-то, ничего особенного. Разве что словечко «папенька» всосалось некогда в мозговую клеточку и всплыло вдруг из подсознания.

Вы спросите: что за ироничность по отношению к своему отцу? Конкретного ответа не выплывет из тьмы лет. Но догадки имеются. Может быть, по той причине, что еще в детстве Сережа прослышал, как «папеньку» друзья-приятели называют в шутку «сумасшедшим пирожником». Но он ведь не кулинар, а архитектор! Какие в домах навороты из взбитых сливок, плавленого шоколада и разноцветного крема?

Ан были-были навороты. Такие, признаюсь, исходя из личных впечатлений, что и по нынешний день вызывают приятное удивление. Пройдите по улице Стрелниеку, и убедитесь. Или заверните на Елизаветенскую (Элизабетес), можно и на Принца Альберта. Академисты журили Михаила Осиповича за «излишнее увлечение декоративными деталями». А он, представитель модерного стиля, по иному не мог. Творчество било в нем через край, придавая геометрически выверенной Риге новые, несколько фантастические очертания.

Тут и возникает наводящий вопрос: если «папенька» сумел столь мощно воздействовать на мертвый камень, одушевляя его декоративными фантазиями, то с какой же силой он повлиял на художественное мышление своего радивого отпрыска? Не следует ли признать, что корневая система невероятного дарования Сергея Эйзенштейна берет начало в творческих поисках его отца?

Напрашивался материал на целый подвал — нет, не архитектурный, какие понастроил «папенька» Сергея Михайловича, а газетный, избранный мной, еще не ахти каким зодчим, под очерковые зарисовки. Наверное, строить репортерские многоэтажки я еще не был научен, но журналистским мышлением был «оборудован» по крышу. Вы спрашиваете: чем оно отличается от обычного? А тем, что вы, предположим, видите то же самое, что и другие, но по-иному это «равноувиденное» воспринимаете. Пример? На фасаде здания нашей типографии появилась мемориальная доска. А в газетах ничего, кроме короткой информации об этом, не пропечатали. Хотя напрашивалось. Пусть не о самом Сергее Эйзенштейне, чья биография на слуху и без того. Достаточно и о «папеньке» Михаиле Осиповиче, «маменьке» Юлии Ивановне (урожденной Конецкой), родословной предков. Это же — белые пятна истории! Но — странно, или же очень симптоматично! — мне ничего из этого реестра не попадалось в советской печати. Словно корова языком слизала. Та самая — бешеная корова времени, чье молочко мы попивали в охотку, не зная, куда нас выведет извилистая тропа чужой жизни.

3

В пятом веке до нашей эры философ Демокрит говорил продвинутым в естествознании школьникам:

— Если мы возьмем в руки камень и начнем дробить его на части, то, в конце концов, дойдем до самых мелких кусочков, которые уже ни на что не делятся. Как мы назовем эти частицы вещества?

— Atomoc! — отвечали на древнегреческом продвинутые школьники.

— Атом! Неделимый! — переводил присутствующий на лекции доисторический российский толмач для своих не менее продвинутых потомков.

Таким мелким атомом — неделимой частицей, в эгоистическом, понятно, представлении — чувствуешь себя на «балехе», когда объявляют «белый танец».

— Дамы приглашают кавалеров!

Обычно ты выходишь на поиски партнерши. А тут ищут тебя. Под перекрестным надзором. Напряженка, точно перед вызовом на ринг. И оттого-то воспринимается довольно болезненно неторопливый проход мимо носа девушки, не соизволившей поднять тебя в танец со стула. Будто отвергли, в упор не приметили среди тысяч мелких атомов. Осматриваешься, с деланным равнодушием поворачиваешь голову и совсем некстати сталкиваешься с глазами конкурента на «счастливый билет избранности». В некоторых из них, представляется по душевной ранимости, таятся искорки усмешки, настоенной на злорадстве. И вдруг, безмятежно перебрасывая тебя из огня да в полымя, проступает на фоне цветастых платьев ОНА.

Да-да! Та, что вроде бы наведывается во снах…

Лицо? Ее!

Волосы? Ее!

И походка. И взгляд.

ОНА еще далеко. Ни рукой не достать, ни словом.

Только сердцем можно и ее притянуть к себе.

Идет ОНА вдоль примкнутых к стене в «позе ожидания» обормотов, тебя не видит, о тебе не думает. Выбирает.

Что ОНА, на самом деле, ищет? Принцы повывелись!

О чем думает? Разве мысли — подсказка для чувств?

Смотри сюда! Вот он — я, весь целиком, с притягательным сердцем-магнитом.

И сработало. Остановилась подле меня. И… Словно увидела впервые в жизни. А ведь и впрямь — впервые в жизни.

— Танцуете?

Ну, извините, кто на танцы приходит, чтобы сидеть в закутке? Танцуем! Мы, конечно, танцуем! А почему — «мы»? Что это еще за — «Мы, Николай Второй»? Ах, это выставился под боковое зрение типографский приятель-путаник, подтягивается к моей принцессе — авось, передумает и его пригласит. Все бы ему, ПростоФиле, списывать у меня сочинения, даже на такую вольную тему, как эта девушка. Но зря шалишь, дружок-корешок. Опоздал ты со своими намерениями.

Женское танго.

И… два шага вправо, один влево, убираю я незнакомку от его загребущих рук, вывожу на центр зала.

— Как вас звать?

— Лариса.

Еще два шага вправо, шаг влево, и веду ее, веду, ближе к эстраде, к тем трем заветным ступенькам, что позволят взойти мне на сцену, в закрытый для посторонних мир кудесников джаза из ансамбля «Комбо».

Там снова два шага вправо, один влево, и провожу ее за портьеру в соседнюю комнату, некогда служившую нам, аккордеонистам из вундеркоманды папаши Хайтовича, репетиционной. А затем…

Затем «умыкаю» девушку вовсе, вывожу на улицу, и дальше-дальше под темнеющим небом: парк, скульптурная группа с писунами-купидонами, театр оперы и балета, переходной мостик через канальчик, и на — скамеечку, напротив Латвийского госуниверситета. Здесь, под присмотром будущей своей «альма-матер», я обнял Ларису и, казалось бы, приклеился к ней навсегда, потеряв представление о реальности. Затяжной поцелуй, ничего не поделаешь. У него такое волшебное свойство: не воспротивишься, забудешь обо всем.

Спрашивается, что за наваждение нашло на меня?

Отвечу. Наваждение нашло и на нее: послушно следовала за мной, не пугаясь невероятного поворота событий.

Первое. Восхождение на сцену, к музыкантам.

Второе. Уход с вечера танцев, без всякого сожаления о потраченных на входной билет «башлях».

Все это, сотворенное с ней, показалось и мне диким. Но не сейчас, а на следующий день, когда я обрел дар логического мышления. А в минуты наркотического побега из танцевального зала я думал лишь об одном, чтобы у меня не украли Ларису. Вот и вытащил ее на подмостки, куда последовать за мной никто не решится, вот и увел от возможных конкурентов-соперников.

Какие же у меня были полномочия? Право восхождения на эстраду имелось законное, основанное на том, что я был человеком оркестра «Комбо». Мой брат Боря играл на саксофоне, муж Сильвы, моей сестры, Майрум — на бас-гитаре, я… Нет, отнюдь не на аккордеоне, а на кулаках при надобности поаккомпанировать по-боксерски. Но практически до этого не доходило, и я пребывал в роли «вольного стрелка Телля», свободного от ежедневных упражнений с подручным инструментом для дробления лицевых костей. Правда, я никаких приключений на свою голову и не искал, исчерпывающее удовольствие от кулачного боя получал и без того, вполне законно — на ринге, так что свои чемпионские полномочия чаще всего предъявлять и не приходилось вовсе.

Интересуетесь — почему?

Мы без секретов.

Причина проста. «Выступающие там и сям по нахалке» по большой части принадлежат к когорте тех пацанов, кто некогда к своим хулиганским замашкам примерял десятиунцовые кожаные перчатки, но дальше тренировочных спаррингов и пяти-десяти боев на «открытом ринге» не протиснулся. Любви к боксу, однако, эти парни не потеряли, и к своим противникам-победителям относились с должным для их среды пиитетом. Ведь эти противники-победители, завоевывая золотые медали, давали им возможность бахвалиться среди дружков в панибратской, я бы сказал, манере: «Надо же, Андрюша Долгов вышел в чемпионы Европы. А ведь я «по юношам» с ним на равных работал!» Подобное уважение многого стоит. Поэтому рижские боксеры имели карт-бланш, и хоть до глубокой ночи могли без опасения целоваться в парке.

Впрочем, случались и исключения. Поговаривали, допустим, что Алоизу Туминьшу, первой перчатке Европы в Белграде (1961) и финалисту европейских соревнований в Москве (1963), нос свернули на улице именно из желания посостязаться. Не в его, конечно, категории, первый полусредний вес, а в «тяже», и не один на один, а гуртом — пятеро против одного. Такая же передряга произошла и с многократным чемпионом Латвии в весе «мухи» Владимиром Третьяком. Но это, повторяю, исключения из правил. Посему я и вздрогнул, ощутив, что кто-то сзади, зайдя за спинку скамейки, положил мне руку на плечо.

От затяжного поцелуя оторваться трудно. Но когда вторично ощущаешь прикосновение постороннего предмета к своему телу, волей-неволей повернешься на зов судьбы, испытывая желание дать ему по морде.

«Морда» представляла собой пьяного мужика.

— Вы мое пиво скинули со скамейки, пока я пошел помочиться по малой нужде в кусты, — пошатываясь, сказал с уклоном в интеллигентность, чтобы не травмировать даму моего сердца. Нагнулся. Поднял с травы бутылку, показал ее нам — мол, все без обмана, опрокинул горлышком вниз, демонстрируя, что по нашей вине ни капли в ней не осталось.

— Одна бутылка в руках — лучше, чем две на витрине, — кивнул я, сглаживая обстановку.

Но…

— Ладно! Ладно! Хватит плавать по-собачьи! — вспылил мужик. — Гони «рваный»!

Я примирительно улыбнулся, догадываясь: передо мной специфический подвид бандитского рэкета, направленный на влюбленных. Эти воздушные создания, по худосочному представлению грабителя, готовы без сопротивления «разбашляться» на рублишко — лишь бы не испортить праздник первого свидания.

Но представление представлению — рознь.

По моим представлениям, тоже, быть может, худосочным и заимствованным из фильмов, не очень-то приятно признаваться в присутствии девушки, что карманы пусты. В особенности, на начальной стадии ухаживания. И я сделал вид, что полез в укромную боковину пиджака за деньгами. Затем с той же примирительной улыбкой развел руками.

— Бумажник дома забыл, — отозвался популярной киношуткой.

— Улыбка красит мертвеца, а тебе улыбаться нечего, — угрожающе сказал рэкетир и постучал лезвием ножа по стеклу.

Не учел человек-два уха, что дребезжащий звон бутылки отзовется во мне ударом судейского молоточка по медному гонгу. И пять секунд спустя, оглушенный нокаутирующим апперкотом по челюсти, свалился навзничь, головой в сторону театра оперы и балета, ногами к будущей моей «альма матер» — Латвийскому госуниверситету имени Петра Стучки.

— Пойдем! Пойдем! — заторопила меня Лариса, вся из себя еще разобранная, как и положено после гипнотического наваждения.

— Пойдем.

И опять, потеряв нить мысли, мы шли, как сомнамбулы. Назад к переходному мостику через канальчик, улочками Старой Риги, мимо древней церкви с золотым петушком на шпиле, к набережной, и вдоль по булыжной мостовой, к Интерклубу. Тут родная стихия, никто не прицепится и не начнет сшибать «рваный».

Стеклянная дверь. Ковровая дорожка. У стены полированный стол, за ним коренастый дядек в штатском, но с военной выправкой.

— Ваше удостоверение.

Предъявляю, хотя охраннику хорошо знаком. Здесь, когда газета на выпуске, мы чуть ли не днюем и ночуем.

— С девушкой?

— С девушкой.

— Сегодня ни одного иностранца.

Что мне иностранцы? Для меня и Лариса — иностранка. А то и инопланетянка.

«Привет, селенита!» — слышу в себе и радуюсь жизни.

«Привет! Привет! — отзывается во мне. — Курс — норд-ост, не ошибешься!»

И вперед по курсу…

Слева от входа — две редакционные комнаты «Латвийского моряка» и спортивный зал со столом для игры в пинг-понг, справа бар, где я мог посидеть и в долг.

— Курс — норд-ост, — сказал я себе, — право руля!

4

Флобер в 1852 году говорил: от «старой литературы» требовалось приправлять горькую мораль сахарной пудрой искусства, чтобы угодить французскому вкусу, а в задачи «новой литературы» входит обязанность перемешать гран поэзии с безвкусным порошком из общей морали и общих идей.

Флобер говорил. Продвинутые ученики его слушали. Присутствующий на лекции российский толмач переводил для своих не менее продвинутых современников.

Так рождался реализм. А потом в попытке привычного заимствования, однако перепутав кое-что в переводе, продвинутые потомки нашего толмача породили на российских просторах соцреализм — «изображение действительности в форме, доступной партии и правительству». И новый изм совершил невозможное: поглотил время, в котором мы жили. То, реальное, не приправленное фантастическими домыслами, превращающими на бумаге живого человека в биологический робот. И вот, если остановиться — оглянуться, то сзади откроется пустыня. А ведь как хочется взглянуть в глаза прошлому, увидеть его без ретуши, естественным, живым, и таким же, естественным, живым воссоздать на бумаге, чтобы вернуть уворованное литературе.

Этим и занимаюсь, помня: правда под ногами не валяется, она скрыта во времени.

А время — во мне. Из меня его уже не выкрадешь, такого соцреализма еще не придумано.

* * *

В небольшом баре, на десяток столиков, ощущение времени уходило на побывку в карман — к тому трояку, который обычно, когда был в наличии, контролировал количество выпитого. Никаких намеков на день сегодняшний: ни лозунгов, ни призывов партии — желтыми буквами на растянутом вдоль стены кумаче. Вроде бы, все должно быть наоборот, и воленс-неволенс, всяк сюда входящий обязан прикоснуться к азам политграмоты.

Но так казалось не посвященным…

Парадокс?

Отнюдь!

Попробуйте заставить какого-нибудь, предположим, сенегальского моряка, потомка африканских корсаров, поговорить о досрочной выплавке стали или взятых к празднику Октября соцобязательствах, и увидите, как лицо его вытянется, глаза выгорят до пепельной тусклости, и он опрокинет в себя, обрусев за одну политинформацию, граненый стакан водки. А начнете расписывать деяния миротворца Брежнева, тут же взорвется на плохом английском — хорошего не знает:

— Ай вонт герлс! (Хочу девочек!)

Здесь, в баре Рижского интерклуба, после принятия рюмочки выдержанного коньяка, возникало четкое убеждение: не мы идем по времени, а время — сквозь нас, как ренгеновские лучи.

Представьте себе, вы чиркнули спичкой, закурили сигарету. И это стало ежесекундной реальностью на тысячи лет, будто не наступило никакого прогресса в производстве зажигалок и в умственном развитии человечества тоже не замечено положительного движения. Отныне каждый раз, когда покорители четвертого измерения посетят вас в этот момент жизни, вы будете чиркать спичкой и закуривать сигарету.

Тут и зарыт наводящий на дурные размышления вопрос. Почему какому-то «письменнику», жалкому рабу гонорарных ведомостей, дано право изменять на бумаге ваши приоритеты и сочинять, в угоду литературному начальству, что в этот момент жизни вы брали повышенные обязательства по выполнению пятилетки в три года? Беспардонная чушь! Хотя бы по той немаловажной причине, что, чиркнув спичкой и закурив сигарету, вы сделали первый глоток, и освежающий «жигулек» покатил по пищеводному тракту в желудок, возвращая мозговым шарикам вращательное движение, а натруженному в аномальных ритмах сердцу нормальное бухтение — шестьдесят ударов в минуту.

Какие обязательства? Какая пятилетка? Какие «письменники»?

Я смотрел на Ларису. Она на меня.

Было приятно сознавать, что этот нескончаемый момент нашей жизни запечатлен в вечности. И годы спустя, допустим, сегодня, 13 февраля 2009 года, за полчаса до выхода в эфир на волнах «Голоса Израиля» — «РЭКА» моего авторского радиожурнала «Вечерний калейдоскоп», я смогу без всякого напряга погрузиться в августовский вечер 1968-го. И буду, позабыв о своей радиопередаче, пребывать там, в Рижском интерклубе, за крайним, у окна, столиком, и смотреть-смотреть на Ларису, смотреть на Ларису, которая смотрит на меня.

Нам и говорить не надо вовсе. Какая-то несуразица, какая-то необыкновенная глупость.

Глупость любви? Вполне возможно, и так. Найдите умных влюбленных, способных как-то обосновать свои чувства.

Прикиньте умом, вы прижимаете к себе девушку, неподотчетно ищете ее губы, целуете и при этом, в оправдании своих несколько нелогичных действий, вызванных внезапной страстью, пытаетесь объяснять, чтобы не обиделась, почему она вам понравилась. «У вас ровные ноги, отличная грудь — пятый размер. И в противовес Венере Милосской в наличии две приятные на взгляд и на ощупь женские руки».

Что последует дальше?

Последует: любви все возрасты покорны, а дуракам — любые географические широты.

Кстати, чем отличается влюбленный дурак — от еще не влюбленного?

Только тем, что рта не открывает.

Я смотрел на Ларису. Лариса на меня.

А официантка Катя, первая красавица Рижского интерклуба — золото длинных, спускающихся на плечи волос, зеленые глаза, черное приталенное платье до колен, белый кружевной фартучек, высокие каблуки — несла нам на подносе графинчик коньяка, кофе, пирожные.

Время, остановись!

5

На следующий день после того, как простой советский абитуриент ПростоФиля, толкаясь у стенда объявлений Полиграфического института, узрел через головы конкурентов, что успешно скатал у меня на экзамене сочинение, в нем активно заработал двигатель внутреннего сгорания. И бравый линотипист, набирающий вслепую, безоглядно бросился в разговоры о русской литературе. Тут же, в коридоре, в присутствии счастливых обладателей «пропускного бала».

Конечно, проще ему говорить о латышской литературе, о Янисе Райнисе, Виллисе Лацисе, Андрее Упите. Но избранная в собеседницы девушка, судя по всему, не присоединилась бы к этому разговору. А ему очень хотелось, чтобы она присоединилась. И для этого он использовал хитрый прием.

Увидев в руках избранницы синенький томик «Библиотеки поэта», небрежно ткнул в него пальцем:

— Читаем?

— Шо?

Девушка окинула ПростоФилю уже не «посторонним» взглядом. Затем, под воздействием оказанного ей внимания, продекламировала из сборника, видимо, незадолго до того вычитанное и еще свежее в памяти: «Любовь не встречи на скамейке, и не свиданья при луне».

— Да, — сказал ПростоФиля. — Молчать на эту тему нельзя! А кто написал?

— Щипачев.

— Кто-кто?

Латышских поэтов мой приятель знал — Ояр Вациетис, Имант Зиедонис, Марис Чаклайс. А из русских предпочитал помнить лишь двоих, зато главных. Назвать их по именам? Пожалуйста, Александр Сергеевич и Михаил Юрьевич.

При этом, поднаторев на выпуске печатной продукции, наш Филя-линотипист умел перевоплощаться в личину неподкупных охранителей русского языка — корректоров, и снисходительно отзывался о современниках, зная не понаслышке, что грамматические ошибки в гранках их книг исправляют в типографии.

Явное неуважение к некоронованному королю советской любовной лирики задело девушку. Получалось, она увлекается тем, что следует сдать в макулатуру.

— Вы ничего не имеете знать о Степане Щипачеве?

— А! — махнул рукой ПростоФиля и сказал наобум. — В Союзе писателей он не является никем, кроме его члена.

Возникшая неловкость никак на парне не отразилась. Привык. Каждый раз, когда брякнет что-то, не подумав основательно, наступает подобная пауза. Но что делать? Менять одну голову на две в разных местах? Или говорить под диктовку суфлера? Ни тому, ни другому не обучен. А вот охмурять, как мнилось ему, умеет с молодых юных лет.

— Руна Рига, — сказал, перейдя на латышский, будто он уже диктор радио и телевидения.

— Что вы имеете в виду? — вздрогнула от неожиданности девушка.

— Говорит Рига.

— А я думала, вы назвали меня по имени.

— И по имени, — не растерялся ПростоФиля. — А как вас зовут, если не секрет?

— Рута.

— Это из Библии?

— С Украины.

— Вы приезжая?

— Одесса-мама.

— Это там, где Лермонтову памятник поставили?

— Вы меня убьете на месте! Пушкину…

— Меня больше занимает Лермонтов, — многозначительно заметил ПростоФиля и поднял вверх указательный палец, подражая профессору Гурскому.

— А что вас так сильно интересует в Лермонтове?

— О чем звезда с звездою говорит. Он писал — «говорит». А вот о чем — не написал. Может быть, в том разговоре какие-то космические тайны открываются.

— О братьях по разуму?

— Меня больше волнуют сестры, — сделал тонкий намек. — Я не гномик.

Рута растерялась, не соображая, как реагировать на игру слов. Малышке в смоляных кудрях было невдомек, что непроизвольная игра слов происходит с ее кавалером сплошь и рядом.

— Гомик? — наконец произнесла с напряжением в голосе.

ПростоФиля вопросительно повернулся ко мне, привычно ища подсказки.

Раскрывать тайны моего приятеля в отношении языка, на котором он собирается редактировать молодых и талантливых я не стал.

— Шутка, — пояснил. — Он у нас веселый путаник. Живет на ассонансах, балуется ассоциативными связями.

— Какими? — вырвалось у Руты.

— У меня никаких связей на стороне! — поспешил с оправданиями ПростоФиля.

— А в башке? — уточнил я и добавил к философской неразберихе стихотворного жару. — «И ассонансы, словно сабли, рубнули рифму сгоряча!»

— Кто сказал?

— Игорь Северянин.

— Обо мне?

— О тебе. Но еще до твоего рождения.

— Чего же ты с таким опозданием, только сейчас? Молчать на эту тему нельзя! Пойдем по назначению.

— Пойдем, обмоем.

И прихватив зардевшуюся Руту, которая владела русским, как родным, но на одесский манер, мы отправились в «Птичник» — кафе под открытым небом, напротив кинотеатра «Айна, в пяти минутах ходьбы от основного места свиданий всех влюбленных Риги — часов «Лайма».

6

— В доброте, но не в обиде надо жить повсеместно, — утверждал ПростоФиля, разливая мятный ликерчик, 87 копеек — сто грамм, по пузатеньким стаканчикам. — Будем!

— А шо? — отвечала Рута, крася яркой помадой закраину стопаря. — Умереть можно, как греет!

Мне было смешно. Я наблюдал за ними, и в голове на юморной волне крутилось: два будущих редактора, а о своем рабочем инструменте — русском языке — понятия никакого. Хотя… чего это я зациклился на языке? Преподавание на русском, да! А издательства — «разных» национальностей. В Латвии — латышские, а в Одессе, поди, есть и одесские. Так что все свои «смехуечки» засунь куда поглубже и не высовывайся, тоже мне Грамотей Иванович! Напряги память и припомнишь, что в детстве, небось, сам говаривал: «тудой — сюдой стороной улицы», под маму-папу, дедушку-бабушку, коренных одесситов неведомого поколения.

Озорное чувство сопричастности толкнуло меня в ребро, взяв пример с беса — напарника пожилых ухажеров. И я сказал:

— А мне этот ликер делает коники в животе.

— Шо?

Рута изумленно подняла глаза.

— Вы будете с Одессы?

— За Одессу я вам не скажу. Я буду с родины «Капитанской дочки».

— Это какой? Сони с Дерибасовской? Она большой у нас художник — продолжательница творческого почерка Айвазовского…

— Маринист?

— Да, маринист на суше. Вы знаете, что она мне говорила перед самым отъездом на экзамены? «Руточка, — она говорила, — я токо што носила передачу моему котику. Прямо в Допр. Так вы знаете, какая у него камера? Такой второй камеры, Руточка, нет на свете! Оттуда не хочется выходить».

— Сидит?

— Валюта. Продажа маминых картин иностранным морякам.

— А вы чем занимаетесь, Рута, когда не поступаете на заочняк в Полиграфический?

— По основной профессии я парикмахер.

— О! Заодно и пострижемся. А не обкарнаете?

— Я работаю без брака.

— Как это понимать?

— Да ведь оно ж потом отрастает.

— Хм, — насторожился я, получив в ответ колкую шпильку. — А не по основной профессии кем изволите быть?

— Убираю в типографии, той, что при газетном издательстве. На Пушкинской. Там до меня крутились Бабель, Багрицкий, Ильф и Петров.

— И примкнувший к Одессе-маме Паустовский?

— Вы и за него знаете?

— Я знаю за весь штат газеты «Моряк». Родственное издание. Я из «Латвийского моряка».

— Получается, вы — по профилю?

— Не понял.

— Шо тут не ясного? Чтобы поступать вне конкурса — нужен профиль. У вас — редакция, у меня — типография.

— У Фили тоже — типография.

— На заочняк нас пустят и за тройки.

— Простите, — пофасонился я. — Пока что у меня сплошные пятерки, только по-английскому четыре.

Не удержался и ПростоФиля:

— А у меня по-иностранному пятак. За сочинение — четвертак, остальное — тройки. Но кто из русских не любит тройку и быстро ездить? Назовите мне такого дурака?

— Филя! — напомнил я, — не пора ли повторить?

Мы и повторили. Мятный ликер идет хорошо, под кофе и булочку. Не пьянит, не путает мысли, под сердцем греет, в настрое — легкая агрессивность.

Я посмотрел на ручные часы, а затем на самые заметные в центре Риги — высотные часы «Лайма», подле которых у меня через пять минут встреча с Ларисой.

— Ребята, будьте!

— Были и мы пруссаками когда-то.

— Рысаками, Филя!

— Молчать на эту тему нельзя. Это ты — рысак, а мы из прусаков. Тевтоны по матушке! — парируя, сын латышского стрелка Давида Львовича Гутманиса продемонстрировал, что на сей раз не ошибся в значении сказанного. — Сходи в Дом черноголовых, на Амату, 5 — просветись!

— Пошел — побежал, — отозвался я на легком психе. — Сам сходи на фильм «Александр Невский»! Тоже мне, тевтон! Били, бьем, и будем бить!

— Не кипятись, — примирительно произнес Филя. — Не бери близко в голову тевтонов. Мой папа горел у них в газовой печке, в Освенциме. Ты же видел его лицо…

7

В Риге на свиданья не опаздывают. При всем желании — не ждешь больше пятнадцати минут. Таков закон. Пусть он и плох, но лучше придерживаться его, чем потом держаться за юбку и быть на поводке.

Не знаю, было ли Ларисе ведомо о неписанных законах Риги, но появилась она минута в минуту.

Соскочила с подножки трамвая, и…

— Здравствуй!

— Здравствуй-здравствуй! Как я заждался!

— Но я ведь не опоздала.

— Я ждал тебя со вчерашнего вечера, с момента, когда расстались.

— Ну, ты и говорун!

Мы стояли на трамвайной остановке, держались за руки, будто влюблялись заново. Возле знаменитых рижских часов так оно и происходит. Это известно каждому прохожему. Он непременно обойдет замершую — глаза в глаза — парочку, догадываясь: эти двое никого не видят и случайно толкнуть их — это разбудить зачарованную сомнамбулу.

Я воспринимал себя лунатиком.

Лариса воспринимала себя лунатиком.

И мы, оставаясь лунатиками, двинулись по улице.

Вверх, мимо газетного киоска и канальчика — к памятнику Свободы, мимо кассы Аэрофлота и магазина «Сакта». И — топ-топ — по тротуару вдоль Кировского парка, обогнули деревянный ресторанчик «Подкова» — прибежище моряков загранплавания, и — топ-топ — вышли на рижский Бродвей.

Дальше — топ-топ — перешли наискосок улицу Кирова и свернули к кинотеатру «Рига», в буржуазном прошлом «Сплендит палас».

Что сегодня показывают? О! Что и требуется. «Ромео и Джульетта», знатный фильм Франко Дзеффирели, очередь в кассу на километр.

— Тут билетов не достать, — огорченно вздохнула Лариса.

— А это мы сейчас посмотрим.

— Ты — что? — волшебник?

— Я не волшебник. Я еще только учусь, — вспомнилась мне фраза из послевоенной картины «Золушка» с Яниной Жеймо. — Подожди минуту.

Но кто будет ждать волшебника в стороне от творимых им чудес?

Лариса скользнула следом за мной в забитое людьми помещение, увидела, как я протиснулся к кассе, предъявил красную книжицу с золотым тиснением «Латвийское морское пароходство» и, отоварившись забронированным местами в десятом ряду, вывернул назад.

— Пойдем.

— Чудеса, да и только!

— Творить их своими руками — наша задача.

— Мичурин?

— Почти.

— А ты импровизатор.

— Я не импровизатор. Я еще только учусь. Мой брат Боря — импровизатор, джазмен. Да ты его вчера видела на танцах — саксофон. А я…

— Брось скромничать. Покажи мне твое удостоверение.

— Только в моих руках.

— А что?

— Ничего.

Не показывать же ей, право, что в графе «должность» стоит запись — «курьер».

Не понятно? Очень даже все понятно — се-ла-ви! — такова жизнь, как говорят французы, когда они под легким бодуном.

По штату я числился курьером, и это отравляло мое существование в мире прочих «разбойников пера».

Перевести меня в литературные сотрудники редактор «Латвийского моряка» Яков Семенович Мотель не имел возможности: два еврея для одной бассейновой газеты — непосильная ноша. Мне, правда, от подобных признаний начальства было — «ништ гит», а по-русски, «нехорошо», и я поставил категорическое условие: учредить меня литсотрудником не позже апреля 1969-го, ровно через год после поступления на службу в газету, иначе — гуд бай, товарищ Мотель! — я увольняюсь.

Забегая вперед, скажу: слово свое сдержал — 1 апреля 1969 года покинул стены редакции с уверенностью, что это — навсегда. Однако три месяца спустя, по личной просьбе редактора, вернулся назад, но уже…

Догадались?

Да, на должность литературного сотрудника. Выдержал, как говорится, характер и добился признания… Правда, на полставки. Именно так, на полставки взяли меня в штат, чтобы не раздражать отдел кадров. Вторую половину ставки выделили Юпитеру Езусенко. По национальному составу наш коллектив теперь полностью соответствовал лозунгу: «Создана новая общность людей — советский народ!» Латыши, русские, украинцы, евреи и даже один кореец Семен Огай, который почему-то говорил на идиш. Форменный интернационализм, ни одна партийная сука не подкопается.

Но это было в ту благодатную пору, когда я позволял себе раскрывать нараспашку редакционное удостоверение перед любым вопросительным носом.

А в данный момент, в августе 1968-го, стеснялся.

И впрямь, граждане-судьи, что за жизнь у человека с вечным пером в сердце? Богема относится к нему с известным пиететом, как к своему — поэт, журналист, юморист, люди читают его очерки, репортажи, фельетоны — на русском и в переводе на латышский, но стоит увидеть его корочки — вылупят глаза и скажут: «а мы-то думали…»

Дальше фантазируйте себе сколько душе угодно.

Вам легко фантазировать.

А мне?

Мне — больно.

23 года человеку. За плечами армия и два незаконченных ВУЗа — Рижский политехнический и Калининградский технологический рыбной промышленности. Впереди поступление на заочное редакторское отделение Московского полиграфического института. А не выйдет, так в университет, на журналистику. И всего лишь курьер — хм-хм! — но… с исключительными полномочиями по приобретению без очереди билетов в кино.

Итак, что мы имеем теплым августовским днем на выходе из кассы кинотеатра «Рига»?

В наличии у нас парень — гвоздь с уязвленным, по самую шляпку, самолюбием и девушка его мечты, слегка подраненная любопытством.

— Можно посмотреть? — Лариса попробовала выманить у меня красную книжку с золотым тиснением «Латвийское морское пароходство ММФ».

— Только в моих руках.

— Ты — что? — особист на вашем флоте?

Я вздрогнул. Этого еще мне не доставало! Но и признаться в «курьерстве» не хватало духу.

— С чего ты взяла, что я особист?

— Мой папа — особист. Тоже никому не даст в руки свое удостоверение.

Я с облегчением вздохнул.

— Вот оно что… Ты из военной семьи?

— А что?

— Понимаешь, Лариса… Вчера ты была в вечернем платье. А сегодня…

— Не нравится? Курточка, юбка, беретик. Все по фирме.

— Нет, я не о том. Ты мне хоть в каком виде нравишься. Просто я обратил внимание, что юбка у тебя какая-то… цвета хаки.

— Тут и думать нечего. Папаня получает раз в год отрез на шитье мундира. Материал — экстракласс! А цвет, ничего не поделаешь, военный. Ну, и…

— Папаня поносит и старый мундир, не развалится… Так, что ли понимать?

— Точно так. А дочкам подавай обновки. В магазине покупать — дорого, так дешевле, да и перекрасить могу, если цвет тебе не по нраву.

— Цвет — ничего. Я к нему в армии привык. — Мы поравнялись со штабом Прибалтийского военного округа, массивным зданием из широких гранитных панелей, и я спросил у Ларисы: — Твой папа здесь обитает?

— В данный исторический момент — да.

— А не в данный?

— В Калининграде.

— Ты разве не рижанка?

— Сейчас рижанка. А вообще-то из Калининграда.

— Я там в армии служил. В спортивной роте.

— Знаю.

— Понятно… Папа — особист.

— Не там ищешь. Я тебя на соревнованиях видела. Как ты отметелил чемпиона 11-й армии. Этого… как его?

— Сержанта Ракитенко.

— Его самого…

— А-а, вот оно что… Поэтому и пригласила на танцах?

— Знакомое лицо.

— Дело ясное, любовь напрасная. Хотя… Кто тебя пропустил на эти соревнования? Они же проходили в военном городке.

— Я там и жила. Говорю же, папа особист 11-й армии.

— Постой-постой, капитан Умнихин? — насторожился я, вспомнив пренеприятные встречи с этим дотошным мужиком из органов, угрожающим отправить меня туда, где живут белые медведи, если я еще раз «разглашу на конверте военную тайну» и помещу на месте обратного адреса, помимо номера воинской части, запретное для посторонних слово — «спортрота».

— Бери выше, майор. А вы знакомы?

— Я тоже из 11-й ударной, которой, в случае войны, наступать на Берлин.

— По моим сведениям, в Восточной Европе есть и другие столицы. У нас каждая на картах разложена, как миленькая. Варшава, Будапешт, Прага, — она кинула два пальчика к берету. — Разрешите представиться, товарищ…

— Гвардии солдат.

— Честь имею! А я гвардии вольнонаемная, отдел картографии 11-й армии.

— Клеешь карты?

— Так тебе все военные тайны и выложи. Враг не дремлет, шпион подслушивает.

— Тайны мне твои до лампочки. Я сам в 1965-ом участвовал в так называемом тысячекилометровом марше — условном броске на Европу. Но дальше Литвы не выбрались. По секрету поговаривали, сам Брежнев приезжал на учения. Но об этом молчок. Подписка! Рот на замке, иначе расстрел на месте.

— По тебе и видно!

— И по тебе!

— Значит, мы братья по оружию?

— Лучше будь моей…

— Сестрой?

Я замялся, не сестрой виделась мне Лариса.

— По мне лучше: муж и жена — одна сатана, днем с винтовкой, а ночью…

— Наизготовку! — добавила в рифму Лариса.

Было весело и смешно. Смеха ради, ожидая начала сеанса, мы завернули в ближайший ЗАГС — два каменных льва у парадных дверей. И примерились к обручальным кольцам. Выходило, если подать заявление сходу, то уже 22 августа, в среду, нам будут кричать за свадебным столом «горько»! От стихотворного экспромта до житейской импровизации — расстояние с гулькин нос. Мы и подали заявление, опять-таки смеха ради — лишь бы скоротать время: хотелось, чтобы сеанс начался уже поскорей, и поскорей закончился. А еще хотелось, чтобы уже стало смеркаться, и по выходу из кинозала, можно было бы устремиться прямиком в парк, на скамеечку, и целоваться-целоваться до изнеможения.

Что тут поделаешь, другого часа, кроме вечернего, когда начинало смеркаться, для поцелуев на воздухе в Риге не было предусмотрено.

Так жили, ничего не попишешь…

8

Цензура прикрывалась фиговым листком под названием Главлит. Гвардейцы закрытых горизонтов теснилась в анфиладе кабинетов этажом выше редакции латвийской «Учительской газеты» — «Сколотаю авизе». Здание вообще-то принадлежало министерству образования, располагалось оно в самом центре города, рядом с Пороховой башней, где в начале пятидесятых размещалось Нахимовское училище, а потом Музей революции.

Шикарный вход, просторное лобби, широкие лестницы. Но когда поднимешься на третий этаж и двинешь напрямик к цели, возникает узкий коридор с однообразными, как братья-близнецы, дверьми по правую руку, и скамеечками, жестковатыми, надо признать, — по левую, у стены.

В этом царстве, где умельцы от советско-партийной цензуры с ловкостью иллюзиониста способны даже самой маленькой журналисткой блохе оторвать голову, ножки, кусачее жало, воочию осознаешь, что живешь отнюдь не в информационном поле печатного слова, а в пропагандистском. И любая твоя сенсация — не Запад! — никому и даром не нужна, скорей принесет вред.

Примеры? Сейчас и появятся, стоит мне, постучавшись, открыть дверь и вступить в тайное тайных — туда, где за столом вишневого цвета, у мраморной чернильницы и зеленой лампы восседает массивный человек с бритой, под Котовского, головой.

Прямоугольная печатка фиолетового цвета, полулежа на матерчатой подкладке, пропитанной чернильной мастикой, издевательски подмигивала мне выгравированными на толстой резине заглавными буквами — «В ПЕЧАТЬ». А это красноречиво говорило на запредельном для понимания сленге работников умственного труда: газета не подписана цензором, найдена крамола.

Какая? О, господи! Если бы открытым текстом, но нет, и никак нет — никогда! А что — да? Будет сказано, как обычно, этот материал в тираж не пойдет.

Вот и все! Что должно было произойти, то и произошло.

— Три полосы я вам подписал. Четвертая… Замените.

— Всю полосу?

— Очерк. «Фарватер открыт — мин нет».

— Но это же мой очерк!

— Вам виднее…

Для спасения ситуации я сказал:

— Он победил на конкурсе Министерства морского флота СССР.

— Вам виднее…

— Так… может быть…

— Быть ничего не может! Здесь виднее мне…

— Однако… Учтите все же, что конкурс проходил в Москве! Там, — палец вверх, для выразительности, — все проверено — мин нет.

— Это в вашем очерке мин нет, а в действительности…

— Что? Что в действительности?

— Конкурс был открытый или закрытый?

— Закрытый. С правом последующих публикаций. Вот мы и решили опубликовать, как говорится, по месту написания. В «Латвийском моряке».

— Вам виднее — в «Латвийском моряке» — печатать или не печатать. Но в моем ведомстве виднее другое: его нигде не напечатают.

— Почему?

— Простите, это я вам должен объяснять «почему»?

Мне вспомнилось основное правило нашей печати, указывающей на ее несгибаемую демократичность: ты свободен писать, что твоей душе угодно, а государственные газеты, журналы и издательства в той же мере свободны публиковать то, что подходит им. А подходит им не все и не всегда. И при этом разумного объяснения причины отказа хрен дождешься, в особенности от цензора.

Посему не задавайте наивных вопросов! Я так и не дождался в Главлите никаких объяснений, позвонил в редакцию Якову Семеновичу Мотелю. «Имею честь доложить, горим на разминированном море, срочно нужен запасной материал строк на двести. На линотипе у Фили Гутманиса видел — лежит такой. Чей? Нашей Светы, о пионерском лагере Латвийского морского пароходства, того, что на станции Пумпури. Верстаем?»

Получив «добро» на публикацию Светиного репортажа, побежал в типографию к ПростоФиле — подгонять его с набором.

— У тебя готово про пионерлагерь?

— Опять за гренками? — отлип он от клавиатуры.

— Гранками, Филя!

— У меня готово. Но ведь это в следующий номер? Или врут мои глаза?

— Глаза не врут. И я тебе врать не буду. Цензура забодала мой конкурсный очерк.

— Про фраера, что открыт?

— Про фарватер, Филя!

— Получается, сказали: «вигвам вам, товарищ взамен публикации», а?

— Фиг вам! — поправил я путаника. Поправил, нервно, сквозь зубы, испытывая нескрываемую досаду.

И тут мой приятель в отместку на замечание удивил несказанно: выявился вдруг совсем в ином качестве, неожиданном, я бы сказал.

— Ладушки! Молчать на эту тему нельзя. Думаю, я тебя наведу на мысль, почему забодали твой материал.

— Ну?

— Бьюсь об оклад! Похоже, ты раскрыл какую-то военную тайну.

— О заклад, Филя! Какие тайны?

— На всех военных картах эта часть моря, должно быть, по-прежнему заминирована с Первой мировой войны…

— Ну?

— А ты разминировал, и… в газету понес — печатайте!

— Не пойму я тебя.

— Чего тут не понимать? Не соображаешь? На вражьих лоциях в НАТО — «заминировано», а у тебя: «открытый фарватер — мин нет, добирайтесь, дорогие наши враги, на своих боевых кораблях прямым курсом до Риги и бомбите нас в хвост и гриву». Теперь яснец, что полный песец? — он откинулся на спинку металлического стула и хитро уставился на меня. — Исправишь меня на матерный лад?

— Да ну тебя, Филя! Тебе бы в цензоры пойти! — поразился я логике линотиписта.

— Я по дядиному следу не хожу.

— Гутманис? — стал я в уме перебирать таблички на входных дверях в Главлит.

— Он у меня на латышском языке. И по материнской линии. Янис Францевич Лацис.

— А-а… Есть такая табличка! — вспомнил я.

— То-то и оно, милый мой писатель на военную тему! — и в назидание процитировал:

— Хемингуй, Хемингуй,

Наш родной, надежный буй!

До тебя не доплыть.

Но плывем, чтобы жить.

— Кто написал? — поперхнулся я.

— Сам сочинил! — горделиво ответил ПростоФиля. — У меня не только редакторская жилка, старик. Я и писать самостоятельно могу, когда грамотный.

— Чего же Рутке стихи не слагаешь?

— Вернется — сложу.

— А куда она подевалась?

— Умахнула на дачу своей тети, у которой остановилась. В Дзинтари. Говорит, смеяться над ней будут в Одессе, если вернется без загара.

— А над тобой?

— Фак каналья!

— Вахканалия, Филя?

— Она самая! Меня в Одессу еще не зовут женихаться. А здесь надо мной тоже есть кому посмеяться.

Мы и посмеялись. Каждый над собой и своими проблемами.

9

Из автобиографии Сергея Эйзенштейна:

«Не могу похвастать происхождением. Отец не рабочий. Мать не из рабочей семьи. Отец архитектор и инженер. Интеллигент. Своим, правда, трудом пробился в люди, добрался до чинов. Дед со стороны матери хоть и пришел босой в Питер, но не трудом пошел дальше, а предпочел предприятием — баржи гонял и сколотил дело. Помер. Бабка — «Васса Железнова». И рос я безбедно и в достатке. Это имело и свою положительную сторону: изучение в совершенстве языков, гуманитарные впечатления от юности. Как это оказалось все нужным и полезным не только для себя, но — сейчас очень остро чувствуешь — и для других!»

В отличие от Сергея Эйзенштейна, я своим происхождением мог похвастать.

Мой папа Арон Гаммер, прирожденный музыкант и композитор, был еще заодно и потомственным жестянщиком. Это, если внимательно вчитываться в автобиографию великого маэстро экрана открывало широкие горизонты в стране победившего пролетариата.

Но жили мы с маэстро в разные, по сути дела, исторические эпохи. И от моего «преимущества», каким оно имело возможность казаться в двадцатых годах, остались лишь рожки да ножки в шестидесятых.

То же самое, но гораздо раньше, произошло и с папиным «преимуществом».

В тридцатых оно создавало видимость, что ему, рядовому рабочему, предоставлено партией и правительством право стать — параллельно с перевыполнением плана! — и народным еврейским композитором, автором разрешенных в ту пору для исполнения фрейлехсов. А с началом борьбы с безродными космополитами и убийством в 1948-ом году Соломона Михоэлса это «преимущество» показало ему оскал саблезубого тигра.

Но прежде, еще до войны, все было иначе: в Одессу, на улицу Среднюю, 35, по папиному адресу пришло письмо, сулящее фантастические перспективы. И откуда? Из белокаменной столицы. Точнее? Из московской студии грамзаписи. Открываем конверт. И? Лопни мои глаза! — официальный бланк, с адресом, телефоном. В нем сообщение, отпечатанное на машинке: пластинка с вашими фрейлехсами принята к изданию, выйдет в свет в декабре 1941 года.

Может быть, по этой оптимистической причине мой папа Арон Гаммер заодно с письмом сохранил и вырезку из новогоднего номера газеты «Правда», своего рода гороскоп на ближайшее, украшенное первой пластинкой будущее. Сегодня это пожелтевший, истлевающий от прикосновения пальцев клочок бумаги — труха трухой.

Редакционная статья газеты «Правда» от 31 декабря 1940 года: «…1941 год будет четвертым годом третьей Сталинской Пятилетки. Поэтому, вступая в 1941 год, который станет годом еще более гигантских достижений нашей социалистической экономики, советские люди смотрят в будущее с радостью и с полной уверенностью…»

Бойко написано, но вилами по воде.

Реалии жизни подмяли гусеницами немецких танков прогноз «Правды». И в декабре 1941 года мой папа вместо того, чтобы крутить на патефоне пластинку с фрейлехсами собственного сочинения, вкалывал по шестнадцать часов в день, выпуская подогревы собственной конструкции для бомбардировщиков дальнего следования, которые утюжили крыши Берлина. И при этом таил одну думку. Какую? Вернуться в родную Одессу. Но мечты мечтами, а жизнь жизнью. И мечты его жизни мало-помалу видоизменились. Произошло это уже после Победы, когда понял, что родной Одессы ему не видать, как собственных ушей, и он, приписанный к заводу, как крепостной к земельному наделу, отправляется из Чкалова (Оренбурга) в Ригу, где 245-й авиационный завод разместили в цехах бывшего винно-водочного предприятия и переименовали в 85-й ГВФ.

Здесь папа стал таить новую думку: если ему не дано в связи с указом товарища Сталина вернуться в Одессу, пусть Одесса найдет его в Риге. Задумано хорошо. Но, спрашивается, как такой фокус провернуть, не сходя с места?

Путем доставки из Одессы в Ригу приличной по меркам Молдаванки жены.

Для кого? Понятно, для меня, не для папы. У него и без того была очень приличная жена из Одессы, и как раз с Молдаванки, моя мама Рива.

Итак, что мы имеем? А имеем мы запрос. Дальше обыкновенно: каков запрос — таков привоз.

Известно, что Земля слухами полнится. Стоило каким-то допотопным подругам мамы или же столь же непотопляемым друзьям детства моего папы прослышать, что я уже отслужил в армии и, следовательно, готов к самостоятельной жизни по воспроизводству себе подобных, как к нам в Ригу зачастили гости-разведчики из Одессы, в основном женского рода и преклонного возраста.

Почему-то всем бабушкам, живущим у Самого Синего моря, представлялось, что старший сын Арона и Ривы обуреваем стремлением приобрести цепи Гименея. А я — наоборот! — исповедовал понятия свободной любви, ибо это давало мне больше перспектив для маневра в пору спорадического сексуального голода, когда походная палатка заменяла шикарный номер отеля: туда ведь — только с паспортом и с зарегистрированной в ЗАГСе законной супругой. А в палатку… в любом виде… Можно и в спортивном костюме, можно и в плавках, можно и вовсе голышом — не то, что в гостиницу, либо на официальную, предписанную по знакомству встречу с новоявленной невестой.

Новоявленная как раз объявилась. И как раз из Одессы. А привел ее в нашу квартиру на Янки Купала не какой-нибудь посторонний сват, а Абрам Григорьевич Гросман, папаня моих двоюродных братьев Гриши и Лени. Еще тот одессит — искони черноморский розлив! Прямо не пойдет, хоть скажешь ему — «вперед!» Двинет в обход. А почему? Потому что хромает на одну ногу. Она и забирает в сторону. Как показала история его жизни, в правильную сторону.

Впряженный в многосильную по лошадиной мощности упряжку с прочими одесситами родственной крови и повадки Абрам Григорьевич также был наделен неискоренимым желанием одарить меня девушкой «с самого синего моря». Эту девушку он нашел в Юрмале, когда она загорала на шелковистом песочке станции Дзинтари. Как загорала? Обычно — «каком кверху», если говорить по-одесски. А если благопристойно, то есть на прибалтийский манер, то — «кверху попой». Почему я сказал — «попой»? Потому что Абрам Григорьевич классифицировал юных наследниц Евы по этим представительным предметам одушевленного женского организма: «тухас а маслинка» — высший сорт, «тухас а лимончик» — чуть пониже, и «тухас а перчик» — что равно всего третьему спортивному разряду, словом, для начинающих.

К нам в квартиру, на Янки Купалы, 5, он привел «тухас а маслинку», сняв красавицу прямо у черты прибоя, когда она украшала пляж предметом его пристального внимания.

— У меня есть жених. А у вас — что? — сказал он, знакомясь, и добавил: — Что вы можете сказать за Одессу?

Настоящей одесситке больше ничего в Риге и не надо. Она — это чистая правда, господа читатели! — поднялась с расплавленного от жара молодого тела песочка и последовала за змеем-искусителем шестидесяти лет, небольшого росточка и притом хромавшего на левую ногу — за Абрамом Григорьевичем Гросманом.

Куда? Да в никуда!

Двинулась в неизведанном направлении. На зов одесского счастья, который, наконец, добежал до ее маленьких ушек.

Пошла пешком, ничего не боясь. Поехала на электричке, по-прежнему ничего не опасаясь. Потом на трамвае. И прибыла в целости и сохранности к моему папе Арону и моей маме Риве, которые сразу в ней души не зачаяли.

А как же иначе?

К ним в квартиру явилась сама Большая Арнаутская, и, не успев разглядеть как следует рояль, тут же, без всякого стеснения, подсела к нему, точно к старому знакомому, и давай разгонять по приливному настроению вальс «Амурские волны». Да-да, словно по наитию, тот самый вальс, благодаря исполнению которого наш ансамбль виртуозов-аккордеонистов, под управлением папаши Хайтовича, украсился лауреатскими венками.

Мой папа Арон, моя мама Рива и, разумеется, устроитель этого грандиозного сюрприза Абрам Григорьевич Гросман были в восторге и, не думая долго, сделали далеко идущие предложения красе ненаглядной с их исторической родины. Причем, меня об этом не предупредили. Лишь вечером, когда я вернулся домой со свидания, дали понять: Одесса-мама в образе и подобии неотразимой девушки с Большой Арнаутской выразила уже желание стать прародительницей моих, будь они здоровы и многочисленны, детей, внуков и правнуков.

Кто? Что? Влюбленность моя была адресована Ларисе, поэтому я со слов родичей не совсем врубился в намеченные мне жениховские перспективы.

В голове Абрама Григорьевича крутилось: «тухас а маслинка».

В голове папы вертелось: «Играет на слух, как по нотам. Из твоего ансамбля ей никто в подметки не годится».

А в голове моей мамы: «Это же Руфиночка, дочка Кларочки — моей сокурсницы из Одесского медицинского техникума».

Смех, да и только с этими одесситами! В ЗАГС с таким наименованием в паспорте никого не потащишь. Посему я и успокоился. Стерпится — позабудется, мои родичи перебесятся и освободят мои горизонты от нежданной кандидатки на роль «аидише маме» для моих упитанных младенцев.

Я рижанин. Поэтому и успокоился. А вот мои родители понимали, что девушка — из Одессы, это серьезно. Она уже не успокоится, и будет насмерть стоять, вернее, ходить к нам по знакомому маршруту, пока не застанет меня дома и не поведет, послушного, под венец, чего им, разумеется, и хотелось добиться общими усилиями.

10

Александр Звиедрис — художник, скрипичный мастер, мореход — был мне хорошо знаком с марта 1968 года, с того момента, когда я, устраиваясь на должность курьера в «Латвийский моряк», искал настоящий морской материал для очерка, чтобы показать себя в истинном свете.

И вот, по подсказке Абрама Григорьевича Гросмана, тоже работающего на флот, но в качестве начальника снабжения Электромонтажного предприятия (ЭМП-7) — Рига, улица Смилшу — я вышел на легендарного латвийского яхтсмена и мариниста, еще не представляя, что имя его запрещено к публикации.

— Это еще тот мужик! — сказал Абрам Григорьевич. — Жаль, что уродился в Риге, а не в Одессе…

И действительно, чего только не накопилось в биографии Александра Звиедриса! И приключения, и подвиги, и передряги с КГБ из-за подозрения, что он пытался на яхте сбежать из Советского Союза в Швецию.

Еще до войны, в середине тридцатых Александр Звиедрис побеждал в регатах и, как на утреннюю прогулку, ходил под парусами в Стокгольм — на открытие выставок. Писал картины, которые выставлялись в разных странах. Делал скрипки, не уступающие по красоте звука произведениям Амати и Страдивари. Во всяком случае, мне, по наводке Абрама Григорьевича, полагалось так думать, приступая к сбору материала. Он и познакомился с Александром Звиедрисом, когда понес в ремонт нашу семейную реликвию — древнюю скрипку, с незапамятных времен кочующую по рукам подрастающего поколения, в Одессе — учеников Столярского, в Риге — Абрамиса.

Меня тоже поначалу учили на этой скрипке. Но во Дворце пионеров. До Абрамиса я не дорос из-за нехватки «абсолютного слуха», как выразился бы в Одессе преподаватель моей тети Фани профессор Столярский. Зато мой младший брат Боря восполнил этот пробел в моем образовании и, пройдя конкурс — один к десяти! — поступил к Абрамису в музыкальную десятилетку при консерватории, школу имени Эмиля Дарзиня. Кстати, вместе с ныне широко известными скрипачами Хишгорном и Кремером. Потом его инструмент ушел в ремонт к Александру Звиедрису, и Боря переключился на кларнет и саксофон.

Мои музыкальные способности были куда скромнее, посему мне было проще пребывать в журналистах, поэтах, боксерах. Единый в трех лицах, я и об Александре Звиедрисе написал, как о родственной душе — тоже едином в трех лицах — художник, яхтсмен, скрипичный мастер. Очерк получился вполне читабельным. Его без промедления перевели на латышский язык и опубликовали на развороте комсомольской газеты «Падамью яунатне». Вслед за тем и Яков Семенович Мотель сподобился поместить его у нас в «Латвийском моряке», укоротив, где надо и как надо, по собственным соображениям. При этом с хитрой улыбкой сказал мне:

— Ты реабилитировал старика!

— Реабилитировал? Что-то не припомню, чтобы Александр Звиедрис сидел в ГУЛАГе?

— Слишком знаменитый был для Латвии, вот и не сослали. А собирались, и серьезно.

— За что?

— За намерения. Переход границы — это тебе не шутка, на пяток годков тянет.

— Так он ведь границу не пересек.

— Говорю же, за намерения.

— Не было никаких намерений, — воспротивился я, — Ночью потерял ориентиры, заплутал в море, и вышел к границе. Это и признали в КГБ.

— Он заплутал? Интересная версия! Запомни: рожденный на море, с курса не собьется. В Швецию, так в Швецию, сам себе капитан и штурман. Он туда с закрытыми глазами дойдет, а ты — «заплутал». Это органы сознательно «заплутали» в дознании, чтобы не раздувать мировой скандал.

— Значит?

— Значит, ты молодец, хотя смелость твоя по незнанию. Но вслух об этом ни слова. Достаточно и того, что вся латышская гвардия гудит от восторга. Ты ведь открыл ему дорогу для персональной выставки.

Как бы то ни было, но с тех пор имя Александра Звиедриса снова обрело статус «печатного», и картины его пошли нарасхват. Так что создание скрипок теперь уже не служило для старого мастера единственным приработком. И, став более доверчиво относиться ко мне, он расширил тематику наших бесед. К рассказам о том, как в молодые годы возил свои картины галерейщикам в Стокгольм, Хельсинки, Осло и находил двухсотлетней выдержки дерево для скрипичных дек, таскаясь по домам, предназначенным на снос, добавились иные истории.

Чувствовалось, Александра Звиедриса донимала ностальгия по дням минувшим, по Риге начала века. Он знавал немало людей, чьи имена ныне, в строго цензурируемое время, были запрещены к упоминанию. Знавал он и Михаила Осиповича, отца Сергея Эйзенштейна, родословную которого мне никак не удавалось проследить даже при посещении архивов — без специального допуска никаких бумаг на интересующую меня тему не выдавали.

— Михаил Осипович не был простым архитектором, — говорил Александр Звиедрис, раскладывая выцветшие фотографии по столу. — Это ваши коллеги-журналюги любят так писать в «Советской Латвии» — «простой архитектор»… Зачем — «простой»? А чтобы показать, будто сын его Сергей из простой, чуть ли не пролетарской семьи, и только благодаря революции вышел в люди. Все вранье и обман общественного мнения! На самом деле, Михаил Осипович был начальником департамента гражданского строительства. И при этом считался свободным художником, утверждал собственный архитектурный стиль, не желая подражать образцам столичного Санкт-Петербурга. Понял? «Не желал и все тут!» И — что? Запрещали? В тюрьму совали за это? Нет и нет! Обрати внимание: никакого притеснения, хотя он инородец, с выкрутасами, с разными своими измами… Так оно у нас было — в свободной Латвии. А вот в России… В нынешние годы. Даже имени его не помнят. Пример? Пожалуйста! Номер дома, в котором жил Михаил Осипович, попутали с неправильным и заставили на нем, неправильном, вывесить мемориальную доску «Здесь родился Сергей Эйзенштейн».

— Сейчас доска на правильном доме.

— Так это с подсказки дворника того дома, номер 6, по улице Горького, раньше Кришьяна Волдемара.

— Это установили еще и по письмам. Мама Сергея Эйзенштейна, когда разъехалась с Михаилом Осиповичем, писала письма именно по этому адресу: «улица Николаевская (тогда Николаевская), дом 6, квартира 7». В Москве что-то напутали при изучении конвертов с адресами, и у них получилось: дом 7, квартира 6. Отсюда и вся чехарда с мемориальными досками.

— А чехарда с памятью? Пишут ли сейчас о том, что Сергей Эйзенштейн хотел вернуться из Москвы к себе на родину в Ригу?

— Не читал.

— И не прочтешь. Слушай меня и запоминай — пригодится. Сталин наехал со своей критикой на вторую серию «Ивана Грозного», и наш режиссер понял: дни его сочтены. Тут он и решил податься домой — сюда, подальше от этого изверга… Тогда, в сорок пятом, написал новым хозяевам Риги письмо. Здесь мы его переписали и пустили по рукам, — взял листок со стола.

— Вот послушай, в нем есть такие строки: «По роду своих занятий я не могу навсегда оставить Москву, но я бы приезжал и, по мере возможности, помогал бы становлению молодой латышской кинематографии», — положил листок на место. — Такие дела! А тот особняк, который Латвия выделила Сергею Эйзенштейну в подарок, так и стоит себе в Межапарке. Стоит себе, словно чего-то ждет. А чего ему дожидаться?

— Не приехал?

— Схватил инфаркт из-за Сталина и умер. 1945 год… Ему чуть больше 50-ти было. Детский возраст для киношника-режиссера! Представь себе, какие фильмы еще мог бы снять… У нас. Здесь. В Латвии.

— В истории сослагательного наклонения не существует.

— А что существует? Обо мне написал — проскочило. А о нем?

— О нем и без меня написано.

— Без тебя и без папы его, — многозначительно усмехнулся старый художник.

— Как это?

— А вот напиши о папе Михаиле Осиповиче и убедишься.

— Дети за отца не отвечают, — ввернул я достопамятное присловье, авторство которого приписывают самому Сталину. — А что он натворил, его папа?

— В том-то и дело, что ничего!

— Тогда напечатают.

— Давай на спор!

— Я и без всякого спора договорился с Яковом Семеновичем, редактором «Латвийского моряка». Наша типография расположена в доме Сергея Эйзенштейна и его папы. Так что материал сам просится на бумагу — такое совпадение!

— Пиши-пиши. Но не забывай, где живешь.

— В Риге.

— Забываешь. В советской Риге. А это не одно и тоже.

Я пожал плечами, не понимая, какое отношение к Михаилу Осиповичу, отцу классика советской кинематографии, может иметь изменение политической окраски родного города.

11

Вдохновение — не птица. На него силки не поставишь. Налетит — заметет, бросит в сквер, на зеленую скамейку, и успевай — пиши. Благо походный блокнотик всегда в боковом кармане пиджака.

«Путь к тебе», — вывел я на первой странице, думая о Ларисе.

Вот так на скамейке, в Стрелковом парке, напротив нашей типографии, правильнее сказать, дома Михаила Осиповича Эйзенштейна, и по соседству со Спортивным клубом армии, в боксерском зале которого прошла моя юность, написал я этот… рассказ — не рассказ, скорее, зарисовку с натуры.

Какая натура? Предположим, моя влюбленная душа.

А что? Нет души? Для кого-то и нет — естественный отбор! А для всех остальных — есть.

Правда, и она в руки не дается, как вдохновение. И в видоискатель ее не поймать. Однако щемит-щемит, не отпускает, пока не выложишься. А выложился — отпустит.

* * *

Помню: в стесненье чуть скошенный взгляд, кивок головы — вас можно?

«Белый танец».

Меня приглашают.

И мне представляется — весь зал следит за мной: отвечу я на приглашение, поднимусь ли со стула?

Я поднимаюсь, ощущая зыбкое недомогание в груди.

«Женское танго» — тихо и задумчиво. Грустная смутность щемит. Я — говорливый и хлесткий — в молчание замкнут. Молчание мне не по росту, тесно и жарко в нем.

Мне фразой цветистой и нерасхожей хочется щегольнуть. Она на языке, словно яблоко на терке.

— Луна… — вываливается отдельными крохами слов. — Представь, мы на Луне. Вокруг… как их?… селениты вокруг. А оркестр лунный вальс играет… А?

— Не вальс, а танго.

— Пусть танго, — соглашаюсь.

— Мы же… мы не мудреные селениты, а просто лунатики.

И мягкая, но в колючих искорках, улыбка затаилась в твоих зрачках. Их антрацитная глубина вобрала меня в зазеркальную тьму, как в колодец. И я потерялся. Будто сам в себе потерялся. Или… уже в тебе?

* * *

Помню: скамейка, одна из семейства «наших». Рядом, на гудроне, сдвоенность теней, высвеченных парковыми фонарями.

Теням легче намного. Без звука и всякого волнения — слились.

А нам?

Нам надо учиться у собственных теней.

Пальцы ощупью овладевают таинством.

Они, как тени, соприкасаются. Они, как тени, вместе.

Здравствуй, чужая ладонь! Здравствуй!

Здравствуй и ты, чужая жизнь! Здравствуй!

А звезда — одна из многих — скатилась вниз, как слеза. Но слеза — радости или печали?

— Кто-то умер, — сказала ты. — Есть такое поверье: падение звезды предрекает смерть.

Закатилась чужая звезда. Но на каждую смерть — по закону природы — приходится чье-то рожденье.

— Пусть сегодня родились мы, — говорю я, прощаясь.

* * *

И вновь две одинокие фигуры встретились посреди шахматного поля.

— Лариса!

Я поднял глаза и увидел свое отражение в глубине твоих зрачков. Я остался в тебе, увидел я.

И рефреном отдается.

Я не могу без тебя!..

Не могу без тебя!..

Без тебя!..

Я!..

12

— Сушите уши на осень, иначе не на что будет лапшу вешать, — сказал Филя-линотипист, когда я, сидя в «Птичнике», признался в спонтанном посещении ЗАГСа с вполне серьезными намерениями.

Я смущенно улыбнулся:

— Клинический случай, приспичило.

Он смущенно буркнул:

— Улыбка красит мертвеца, а тебе улыбаться нечего, — и добавил: — А где вы жить будете?

— Янки Купалы, 5, квартира 21.

— Брось! Я не о домашнем портмоне мозгу копчу.

— Аппартаменты, Филя!

— Пусть аппартаменты, какая разница?! Но помни: «после хупы целуй в дупэ». Так говорит мой папа на идише вполовину с русским и польским.

— Это куда целовать?

— В то самое, откуда все мы вышли подышать свежим воздухом. Но это после свадьбы. А до нее…

— У тебя опыт?

— У меня — понятия.

— Тогда выкладывай.

— До свадьбы нужно — что? Познать невесту. В этом… физиологическом качестве.

— Физическом, Филя.

— Не путай, и в физиологическом. А то женишься. И мучайся потом от разности потенциалов.

— Чего-чего?

— Ну, этого, — замялся линотипист, — о чем вслух не говорят, когда не стоит.

— Потенции?

— Именно. Молчать на эту тему нельзя! А ты? Приглашаешь девушку в ЗАГС, и даже ее не проверил. А вдруг она тебе — не пара. Разность потенциалов — великая штука! Из-за этого и разводы, когда говорят: «характером не сошлись».

— Что ты предлагаешь?

— Предлагаю — палатку, и культпоход на лоно природы.

— У тебя есть палатка?

— У меня есть идея. А также руки, ноги и все остальное, что требуется на лоне природы. А палатка… Есть и палатка. Но у твоей сотрудницы из «Латвийского моряка», у Светы Расолько.

— Откуда знаешь?

— Выяснил, когда она прибегала вычитывать свои гренки.

— Гранки, Филя.

— Гранки-баранки! А палатка — в одном экземпляре. Не позаимствуешь по дружбе — останешься без проверки потенциалов. А без проверки — в женитьбу, это как в омут. Вдруг у тебя нелады с этим самым… с потенциалом.

— О себе думай, Филя!

— У меня встает от дуновения женских духов! — ПростоФиля горделиво пояснил свою позицию на сексуальном фронте.

— Помолчи, а то к тебе уже прислушиваются.

— Руна Рига — говорит Рига! Работают все радиостанции столицы Латвии! — Филя — заводной парень 23-х холостяцких лет отроду — ринулся в заигрывание, приметив на скосе глаза за соседним столиком милашку-кругляшку.

— Помолчи, помолчи. Выпей рюмочку, и умри сидя, — налил я ему из графинчика мятного ликера.

— Да, поговорили, — вздохнул приятель, выставляя печальный взгляд на сторону — в нужном для завязывания любовных связей направлении. — Всегда так, слова лишнего не позволят сказать. Сразу затыкают рот.

— Профилактика, — кокетливо заметила милашка-кругляшка, в облегающем платье, со значительным выпуклостями состоявшегося женского организма на самом привлекательном месте: — А то ведь как бывает? Откроешь для кого-нибудь рот, чтобы сказать пару ласковых слов, так сразу же он требует минет.

— Лучше пару монет, — загорелся ухажер, — и перейдем к другой теме.

— А что вас интересует?

— В физиологическом смысле? — продолжил заигрывания Филя.

— В смысле? — не врубилась кругляшка-милашка.

Остряк-самоучка включил на полный оборот все свои познания, почерпнутые за клавиатурой линотипа.

— До сорока лет худышки выглядят моложе своих полненьких подружек. А после сорока все наоборот.

— Учту! — сказала девушка. — После сорока сяду на диету, а сейчас — время обеденное. И палатки, как довелось мне услышать, у вас пока нет.

— Будет! — сказал ПростоФиля, и так выразительно посмотрел на меня, что я тут же направился к телефонной будке — звонить Свете Расолько. Последнее, что услышал, было: — А на ужин у нас подают ананасы в шампанском, и кинологи выступают с лекциями о новых заграничных фильмах…

— Киноведы, Филя! — про себя машинально поправил приятеля. — А кинологи, дорогой мой человек не из романа Юрия Германа, натаскивают собак.

13

Помню: долго я ждал.

Почему не пришла? Почему?

И позвонить некуда. Не в штаб же ПРИБВО, право, где она клеет карты. К тому же суббота, предпоследняя за лето — 18 августа. Какая в субботу работа? В жаркую августовскую, пока не начались дожди?

В субботу берут палатку и едут на Гаую — купаться, загорать, ловить рыбу. Едут с ночевкой, чтобы посидеть вечерком у костра, за бутылочкой «сухарика» и целоваться-целоваться, уже не так, как на парковой скамеечке, а безоглядно, безостановочно, не опасаясь приблудного милиционера, либо собратьев его по приставучести — уличных хулиганов.

Палатка при мне. А при палатке Филя-линотипист и снятая им в «Птичнике» кругляшка-милашка. Как, кстати, зовут ее? Что-то странное, но созвучное каким-то библейским понятиям. Точно, Ада!

«Ада — Гренада, по паспорту испанка, — как она представилась давеча, — а по национальности русская».

Что за несуразица? Впрочем, никакой несуразицы, если вспомнить, что в 1936 году, когда в Испании шла гражданская война, ее папу, тогда четырнадцатилетнего мальчика вывезли на пароходе в Советский Союз. Потом сороковые — роковые. Сражался под Наро-Фоминском и Боровском в составе 201-й латышской дивизии, освобождал Ригу от фашистов. Дальше, как у всех, кто вошел в столицу Латвии под красным флагом, женитьба и — пожалуйста — выходи на свет, Ада — Гренада.

— Так ты, получается, дочура нашего Маэстро, директора Рижского интерклуба? — спросил я, разобравшись в «несуразности».

— Он мой дядя.

— Понятно.

Настоящего имени Маэстро я не знал. Поговаривали, что он добивался разрешения на репатриацию в Испанию. Тогда я впервые услышал это загадочное слово — репатриация. Мне представлялось, оно имеет испанские корни. Но через два года, когда моя сестра Сильва с мужем Майрумом подала документы на выезд в Израиль, убедился, что корни у него и еврейские, а шире — международные. Но в тот момент, слушая, как Ада поторапливает моего приятеля — «опоздаем на поезд!», я еще не задумывался ни о репатриации, ни о Тель-Авиве, а просто-напросто не представлял, на что решиться: ехать — не ехать? Нет, не в Израиль. Ехать — не ехать на Гаую, если ОНА не пришла.

Ада-Гренада постучала пальчиком по выпуклому стеклышку наручных часов.

— Опаздываем! Наш экипаж уже под парами. Следующий только через сорок минут.

— У нас на носу ЗАГС, — промямлил я в оправдание.

— А у нас — секс! — засмеялась своей доходчивой шутке кругляшка-милашка.

ПростоФиля взял девушку за кисть, лишний разок доставив себе удовольствие, тоже постучал пальцем по выпуклому стеклышку ее часов и напомнил со значением в голосе:

— В Риге не ждут больше пятнадцати минут. Молчать на эту тему нельзя. Имей к себе уважение.

— Ладно, — потеряно отозвался я, взвалил мешок с палаткой на плечи и двинулся на перрон.

14

Мое место на Гауе — это…

Главный ориентир — станция Царникова, а не Гауя.

Итак, чтобы найти меня в палатке на узаконенном в 1968 году месте надо, в первую очередь, выйти из электрички Рига — Саулкрасты. Где? На станции Царникова. Затем перейти через железную дорогу, углубиться в лес, забирая влево, и идти, идти сквозь заросли до появления большой, в половину футбольного поля, продолговатой поляны. Здесь… Опять-таки здесь не укорениться. Почему? Потому что здесь как раз и располагаются по наивности липовые туристы — приезжанты, не имеющие привязки к местности и мешающие друг другу. Я выискиваю в конце большой поляны, в самой близкой точке от Гауи, узенькую тропку, показанную мне по секрету местным аборигеном Симоном Мурниеком, и двигаюсь сквозь непроходимые якобы джунгли дальше, пока не оказываюсь на берегу реки, в самой ее широкой части.

Маленькая травяная площадка, окаймленная кустами, 6 х 6, за ней протока с питьевой водой. Разбивай палатку, раскладывай костерец и готовь удочки. Уха обеспечена. А если рак на горе свистнет, то и…

Нет, ночных лобзаний мне сегодня не дождаться. Скорей, необходимо как-то сосредоточиться — чуть ли не до восхода солнца — на вечернем клеве, чтобы не испортить моему линотиписту его ночную «рыбалку».

Легко сказать, но трудно исполнить, в особенности под бутылочку «сухарика». Одну, вторую. У «сухарика», следует заметить, одно прилипчивое правило: после энного по счету стакана — тянет в кусты.

Нет-нет, не секса зазывного ради, а по малой, столь же зазывной нужде. И мужчин тянет, и женщин — без разбора. Вот нас и потянуло — меня, ПростоФилю. А под наши разовые исчезновения, милашка-кругляшка и выдала:

— Я всегда завидовала пацанам. Встают они с теплой кровати, и из своего спанья в умывальник — пись-пись! А мне тащиться в холодную уборную — брр, как вспомню!

— Здесь все удобства во дворе, — попробовал попасть в струю мой приятель — путаник. — Помочь?

— Сама справлюсь.

Я проводил ее взглядом и сказал Филе.

— Знаешь, я пойду.

— Брось! Чего тут стесняться?

— Я не об этом. Не понимаю, почему Лариса не пришла. Случилось что…

— Если бы случилось — позвонила.

— Не звонила…

— Вот и ты не гоношись. Учить надо. А то думают о себе, думают, будто они перины-балерины.

— Примы-балерины, Филя!

— Перестань поправлять! На этот раз — шутка.

— Я ее люблю.

— Кого? А-а… А она? Выманила тебя в ЗАГС и сказала — «адью, пока официально не распишемся на всю жизнь»? Так, что ли?

— В ЗАГС нам 22 августа.

— Значит, 22-го и появится, как миленькая, прямо у входа в ЗАГС. «Здравствуйте, прошу любить и жаловать!»

— Не понял я тебя, Филя.

— А что тут не понять? Дело ясное, что дело темное.

солнцепеке.

— Мудрило ты, Филя! И все твои объяснения того…идиотского порядка! — покрутил я пальцем у виска, психанув. Отвернул рукав куртки, посмотрел на часы: было около семи вечера, на электричку успею. А там — и домой. Не должно быть такого, чтобы ОНА не позвонила, не объяснилась. Говорила — любит, и я говорил — люблю.

И сорвался я с места, пошел, побежал через заросли, позабыв о рыбалке.

15

— Звонили? Нет? — обрушился я на ошарашенных моим нежданным возвращением родителей, несколько часов назад проводивших меня в турпоход.

— Никто не звонил, — сказал папа и пошел смотреть телевизор.

— Твоя девушка приходила, — сказала мама, убирая со стола.

— Моя Лариса?

— Наша Руфиночка, дочка Кларочки, с Большой Арнаутской.

— А-а, это та одесситка?

— Тетя ее — рижанка!

— Мне от этого не легче.

— Послушай, не спеши так со своими глупостями. Тетя ее — эта твоя учительница по математике в вечерней школе. Мария Исааковна.

— Что с того, мама?

— А то, что Мария Исааковна сказала нашей Руфиночке: «Он из такой семьи, что бери его обеими руками и не отпускай!»

— И вы меня сразу отдали? — засмеялся я.

— Почему сразу? Ты бы слышал Руфиночку на пианино — Ван Клиберн, только без конкурса Чайковского и путевки в Москву.

— Мама! У нее есть какие-то опознавательные знаки, кроме «пианино»? Фамилию у нее ты хоть спросила?

— Она такая активная, что я как-то забыла. А фамилия… фамилия… Должна быть еврейская. У Кларочки фамилия была Шварцман.

— В следующий раз спроси.

— Она тебе уже понравилась, да?

— Мама, ты мне нравишься с рождения. Но это не значит…

— Я тебе не гоню на ней жениться. Но присмотреться имей все же желание. Ты еще никогда не был в Одессе. А здесь такой случай… Поедешь, посмотришь, познакомишься с родственниками. Они там все одесситы.

— И у меня одесситы. Может быть, я уже устал от одесситов, мама?

— Как можно устать от одесситов? Не будь войны, то и тебя родили бы в Одессе! Я этому Гитлеру голову готова оторвать, что он загнал нас в эвакуацию, и дети наши теперь, как иностранцы. Сильва — из Одессы. Ты — из Оренбурга, Боря — из Риги. Три заграничные республики в одной семье! Здравствуйте, приехали! Украина — Россия — Латвия! И как это я не заметила, что рожала каждый раз на другой нашей родине. А если завтра война, если завтра в поход? Вам ведь, Боже упаси, воевать придется. Сильва — за Украину, ты — за Россию, Боря — за Латвию. И кто тогда свой, кто тогда враг? Господи, поедем лучше в Израиль.

16

21 августа, вторник.

Лариса не звонила. Что делать завтра, если не объявится?

И вдруг со всей ясностью понял: не придет!

Радио было настроено на волну Би-Би-Си. А информация, заложенная в этом ящике, не доходит до сознания, настолько она невозможная, когда талдычат на весь мир о социализме с человеческим лицом.

Радийный голос вскрывает мне мозг, как скальпель, и все непонятное обретает совершенно иные, законченные очертания.

Я подкручиваю ручку настройки, придаю громкости своей «Спидоле». Записываю за диктором, боясь не поспеть.

«В четыре часа утра 21 августа началось вторжение в Чехословакию.

В боевых действиях принимают участие 1-я гвардейская танковая дивизия, 11-я гвардейская ударная армия Прибалтийского военного округа».

Дальше я плохо слышал. На том же уровне, как и соображал.

Мне представилось, что некоторые из моих бывших однополчан еще не демобилизовались, и сегодня… сейчас… вынуждены брать на прицел людей в городе Ярослава Гашека, где прежде мечтали побывать как туристы.

Теперь понятно, на клейку каких карт командировали Ларису из Калининграда в Ригу, из штаба 11 армии в штаб ПРИБВО. На них каждый километр размечен, от границы до границы. Такие карты выдают лишь перед самым началом операции, чтобы невзначай не просочились наружу оперативные планы высшего командования.

Теперь понятно и другое: почему Лариса также внезапно, как и появилась, пропала с моих горизонтов. Не иначе, как 18 августа, когда мы с ней намеривались махнуть на Гаую, сыграли тревогу. Приказ: всем рот на замок и вперед — на грузовики и бронетранспортеры.

Сейчас Лариса, скорей всего, уже в Праге. И не связаться ей со мной, не связаться — любой телефонный звонок блокируется.

Помнится, в двадцатых числах сентября 1965-го, когда Брежнев тайно посетил Калининград и штаб 11 ударной армии, мы участвовали в так называемом «тысячекилометровом марше» — войсковых учениях, проводимых на территории бывшей Пруссии и Литвы. Не было ли это обстоятельной репетицией к нынешнему вторжению в Чехословакию?

Вопросы, вопросы…

Виктория Левина

Интермеццо

Всё очень просто. Любое имя или дату, или номер телефона можно пропеть по нотам, то есть положить на музыку. Получится мелодия, где каждой букве или цифре будет соответствовать определённая нота. Получится музыка, которую не спутаешь ни с какой другой. Таким штучкам обучил её папа.

А папа научился им в одном засекреченном вузе, который обучал шпионской деятельности. Там были и другие полезные фокусы: скорочтение, фотопамять, ассоциативное мышление. Но папе больше всего нравилось пользоваться музыкальными шпаргалками.

Пропев про себя имя человека или дату его рождения, он уже никогда не забывал эту информацию. И не пользовался записными книжками, и не записывал туда номера телефонов.

Она обожала папку! Для этого способа запоминания безусловно требовалась музыкальность и знание нотной грамоты. Но этим бог не обидел ни её, ни папку.

А сегодня ночью ей приснилась музыкальная фраза, которая долгие годы хранилась под запретом. Приснилась потому, что во сне нами не руководят ни наши желания, ни соображения безопасности. Мы теряем контроль над собой во сне, и вот тут-то и может случиться, что музыка возникнет в подсознании и начнёт звучать помимо воли. И откроет всё, что было скрыто неизвестностью, неведомые страницы имени и судьбы. Так всё и произошло. Даже во сне, когда тело расслаблено, она почувствовала спазмы в гортани и характерный металлический привкус во рту, который появлялся всегда перед обмороком.

— Нельзя! — она скомандовала себе и из последних сил попыталась стряхнуть с себя музыкальные коды.

Сон улетучился, но мелодия осталась. Как красная ниточка, свёрнутая в клубок, она мелькала перед полузакрытыми глазами и ждала, чтобы за неё потянули…

Утренний кофе как нельзя лучше прочищает мозги от всяких полуночных видений.

— Не буду! — твёрдо решила она, думая о мелодии, о красном клубочке памяти, который звал, тормошил, просил потянуть за кончик.

С ощущением той любви она жила всю жизнь Любовь никуда не девалась и не уходила. Любовь просто жила в ней в настоящем времени. Ни в прошедшем и, боже сохрани, не в будущем! А здесь и сейчас. И звучала в её душе, как звучит музыка — между небом и землёй, между воспоминанием и реальностью, между «там» и «здесь».

Теперь было ясно, что та музыкальная фраза, которая засела в голове с ночи, имела явное продолжение.

— Ну, потяни же меня за кончик ниточки, ну, позволь мне размотать клубок! — мелодия уже была требовательной и не принимала отказа. И на этот раз она согласилась, и музыка зазвучала.

Сначала появился типичный тбилисский дворик с нависшими над ним балконами, с чириканьем ребятни и гортанной перекличкой соседок, развешивающих бельё.

Он был шустрым пацанёнком с огромными «библейскими» глазами в обрамлении пушистых ресниц. Ох, и много же беды принесут эти глаза особам женского пола в обозримом будущем!

Родители, в силу своей состоятельности и обеспеченности, не очень вникали в его мальчишеские интересы ни в школе, ни во дворе. Лишь бы не доставлял хлопот. И звучали в мелодии невнятными басовыми и невыразительными нотками.

— Такой музыкальный тон очень подходит для Intermezzo, — подумалось лениво, — Ни к чему не обязывает и создаёт впечатление семьи, крепко стоящей на ногах.

Внутри музыкальных кодов проскользнул лёгкой тенью и первый его поцелуй, и первый бокал «саперави», и первая близость, быстрая, бурная, неумелая.

Здесь музыка зазвучала особенно выразительно, предвещая будущую славу Казановы московских богемных вечеринок.

Но это случится позже, а сейчас на музыкальном полотне — огромные чёрные глаза харизматичного и уверенного в себе паренька, отправляющегося завоёвывать Москву. Артистические способности, хорошо подвешенный язык, масса обаяния способствовали этому немало.

Она сидит, слушая звуки и полуприкрыв глаза.

— Хватит, не хочу! — пытается сопротивляться вызванной из преисподни мелодии. — Больно, хватит!

Интермеццо набирает силу и звучит нестерпимо громко, как в тот новогодний вечер, когда она впервые увидела его глаза и утонула в них. Ряд подстроенных судьбой совпадений и несуразиц, избежать которых было не дано, по-видимому. Такое подсолнечное масло, пролитое на рельсы трамвая, то ли «Аннушки», то ли барселонского Гауди…

От судьбы не уйти. Intermezzo уже звучит как симфония Бетховена, стучится в дверь, предвещает.

В дверь комнаты студенческого общежития стучали. И это не предвещало ничего хорошего. Московский Казанова вышел наружу объясняться с каким-то членом студсовета, что-то плёл о любви с первого взгляда, получил ключи от комнаты до утра.

Далее музыка уже напоминает венские вальсы Штрауса: светла, легка, воздушна, полна любви и веры, что любовь вечна. Очень глупой веры, ни на чём не основанной.

Музыкальные коды зазвучали тревожно, в них появились намёки на Мендельсона, то ли свадебные, то ли похоронные.

В ту весну в украинских садах абрикосы и яблони цвели отчаянно и таким буйным цветом, что и не припомнить! Они оба, она и Казанова, стояли на коленях перед её родителями, прося благословения. Конечно, глупо. И иконка с трудом нашлась, и родителей разрывали сомнения, глядя на красивое лицо жениха для их хромоножки.

— Красивый муж — чужой муж, — обронила мама.

Ах, какая кода здесь прозвучала в Intermezzo! Знатная кода!

А папа, растерянный, без ума любивший доченьку, всё смотрел в глаза жениху, всё твердил:

— Не обижай её! Я джигит и ты джигит… — и сморкался в платок.

Было в этом Intermezzo и место, где наступила абсолютная тишина. Все звуки умолкли. Только ритм отбивался частыми ударами сердца. Это когда она увидела любимого с другой. Он вскочил, козлоногий, голый, мерзкий. Фавн дрожащий. А случайная его нимфа тянула на себя одеяло и что-то лепетала невнятно.

Тогда-то и появился этот металлический привкус во рту. И отключилось сознание. А музыка потекла бестелесно, легко, уже не касаясь земли. Музыка небесных сфер. Музыка нежелания жить.

Как она возвратилась тогда к повседневной жизни, было непонятно. Через какое-то время смогла ходить, говорить ещё долго не получалось. Спазм сковал гортань и душу.

А мелодия всё больше походила на 9-ю симфонию Малера. Ни жизнь и ни смерть. Так, что-то посередине. Intermezzo.

Вьётся, вьётся красная ниточка из клубочка, играет музыка её памяти, поёт его имя и историю их любви.

Вот ария для двух баритонов:

— Уезжай! — баритон её отца звучит взволнованно и умоляюще, — Уезжай, зачем ты приехал? Она замужем, у неё двое детей. Оставь мою доченьку в покое! Ты джигит, и я джигит…

Баритон Казановы звучит, как из погреба, глухо, настойчиво:

— Нам надо поговорить. Ты — моя женщина, я — твой мужчина.

И тут моё сопрано ставит все точки над «i»:

— Прости. Уезжай. Не смогу. У меня дети.

Он уходил, как в кино: в метель, по обледеневшей дороге. Длинные полы пальто развевались на ветру. Меховая шапка была надвинута глубоко, по самые глаза. Библейские глаза. Соло гобоя Фрэнсиса Пуленка.

Разматывается клубок воспоминаний. Недолго ещё звучать музыкальным кодам.

Вся картина понемногу уже выстроилась в голове. Москва — как один огромный рынок. Все пытаются выживать, как могут. Идёт торговля алкоголем, временем, жизнями. Всё обесценилось. Правят такой Москвой бандиты.

Вчера приходили к другу, наставляли пистолет к виску. Жена друга очень испугалась. А младшей дочке друга приход бандитов долго ещё будет сниться в кошмарных снах. Друга и его семью не убили. Дали срок вернуть займы. Скоро придут к нему.

Всё это она видит так ясно, как будто бы смотрит кино. Всё, что было скрыто временем, теперь открывает ей музыка.

Красная нить разворачивается стремительно. То ли Дворжак, то ли Барток. Любопытно и страшно: что же будет дальше? А ничего больше не будет: ни весны, ни любви, ни жизни. Всё. Закончилась красная нить, размотала все тайны.

Фигура уставшей пожилой женщины на балконе застыла неподвижно, исчерпав до конца клубок воспоминаний.

Intermezzo ещё звучит, всхлипывая то там, то здесь — то плачем по её любви, то радостью избавления от этих бесконечных музыкальных кодов-наваждений.

Сейчас самое время позвонить подруге — той, которую когда-то пытали в «бандитские» 90-е:

— А в каком году его не стало? Нет, погоди, не говори, это уже не важно. Главное я уже знаю.

В Забайкалье, Укурей

— Что это за название такое — Укурей? — смеётся мама.

Мама ещё молодая, кокетливая, симпатичная, голубоглазая.

И папа смотрит на неё восторженными влюблёнными глазами и вторит, смеясь в ответ:

— Вот-вот, и я то же самое говорю: у всех людей — как у людей, а у нас — У-ку-рей!

Мы все втроём сидим на нашем любимом диване, покрытом красным бархатом, в огромном зале нашего большого гостеприимного дома на Украине и рассматриваем старые фотографии папиного и маминого места службы после войны — далёкого забайкальского военно-стратегического аэродрома.

Родители мои дорогие ещё полны сил, относительно молоды, здоровы и… живы. Я рядом с ними — счастлива их присутствием, любима и погружена в воспоминания об их деревянном домике в Забайкалье. Говорили, что в этом домике в Забайкалье отбывал ссылку русский писатель Чернышевский.

Папу, как начальника аэродрома, поселили там вместе с семьёй: мамой и моим сводным братом, на четырнадцать лет меня старше. Там я и родилась.

Брат мой был так счастлив в Забайкалье, как только может быть счастлив четырнадцатилетний подросток, сросшийся с велосипедом на забайкальских сопках, либо с лыжами и с коньками на вольных просторах военного округа, где в радиусе 300 километров он был единственным ребёнком в составе гарнизона.

— Знаешь, какая там красотища? — брат смотрит куда-то вглубь своих воспоминаний.

— Сопки и Байкал, куда я летал на папкином самолёте, — лучшее, что довелось мне увидеть!

Родители, перебивая друг друга, взахлёб, рассказывают мне снова и снова историю о том, что, когда я была нескольких месяцев от роду, условия выжить маленькому ребёнку в таких экстремальных погодных условиях (летом — до плюс пятидесяти, зимой — до минус пятидесяти) были минимальными.

— Твоя люлька была возле печки, а в метре от печки стояла бочка с водой, покрытая корочкой льда… — рассказывала мама.

— И тогда я подал рапорт на «дембель», — продолжает папа, благо — это совпало с «хрущёвским» сокращением в высшем офицерском составе. Иначе никуда бы не отпустили! И был бы я вечным лётчиком в нашей тьму-таракани, а мамочка — вечным завхозом аэродромного хозяйства, а ты — училась бы с бурятами и китайцами в местном интернате и прилетала бы домой на выходные на моём самолёте, — смеясь, констатирует папка.

Фраза эта западает мне в память и всплывает много-много лет спустя, сегодня, и начинает своё брожение в мозгу, и печатает этот текст на виртуальной клавиатуре моего иврито-английского компьютера.

Фраза эта побуждает меня, отбросив все другие дела, построить виртуальную жизнь, которая могла бы…

1972-ой год. Помещение паспортного стола одного из московских городских отделений милиции. На полу разложена огромная карта Советского Союза. Мы — это я, начальник паспортного стола и молоденький лейтенантик-милиционер, — уже полчаса ползаем по карте, по её забайкальской части, в поисках места моего рождения. Паспорт свой я умудрилась потерять на втором курсе Бауманки, а в отделении милиции всё никак не могли определиться с местом, где меня угораздило родиться:

— Как ты говоришь — Укурей? (Хохот)

— У всех людей, как у людей, а у тебя — У-ку-рей?

Хохочем уже вместе.

— Какое-нибудь название ещё помнишь? Станция Каганович? Гм, ну это ты, того, оставь… не стоит и искать… А, посёлок Чернышевский? Есть! Вот он, миленький! Только это уже город Чернышевск! Ну, тогда, стало быть, так и запишем: Забайкальский край, город Чернышевск. Всё, готово! Получай новый паспорт!

Я стою перед начальником паспортного стола… босиком. Я — московский хиппи. На мне — длинная потрёпанная шинель писателя Сухово-Кобылина, которую я приобрела на распродаже личных его вещей на Блошином рынке. Через плечо перекинута его же серая потрёпанная кожаная сумка. Медные пуговицы шинели отчаянно начищены. Но ноги босы — люблю «повыпендриваться» и походить по Москве босиком, вплоть до октября.

Несколько раз меня задерживали на улицах, препровождали в милицейский участок для выяснения личности. Потом проясняли мою благонадёжность — комсомолка, отличница, ну, панкует немножко… Хотя висевшая через плечо гитара, в струнах которой постоянно путались длинные вьющиеся пряди, недвусмысленно говорила о том же.

Итак, построю-ка я здесь свою виртуальную жизнь. Место рождения — посёлок Укурей. У родителей есть два варианта развития событий, на выбор. Первый — остаться после демобилизации на аэродроме вольнонаёмными и не тащиться с малым дитятей через всю страну две недели на поезде: с дико орущей дочкой с хорошими голосовыми данными. («Господи, какие же крепкие нервы у этих родителей! Сколько можно орать? Режут их ребёнка там, что ли?»)

Тащиться, чтобы строить всё заново, неуютно обустраиваться в Москве, Ленинграде, чтобы потом податься на Украину, где в то время разгулялась эпидемия полиомиелита…

Второй — остаться на насиженном месте, растить сына и дочь, хорошо зарабатывая, и в окружении фронтовых друзей.

Положим, родители выбрали бы второй вариант развития событий.

…У нас в посёлке все друг друга знают. Все живут кучно и весело. Праздники справляются за огромным столом — всё «вскладчину». Соседи-буряты, друзья по службе. Шанежки, пельмени, дичь, рыба. Икра красная и чёрная — ложками. Мама говорила, что икрой проклеивали окна на зиму, чтобы не дуло, потому как икры много, а клея — мало.

Школа-интернат у меня очень хороша! (Читала в интернете, что школы и учителя в этом краю прекрасные, отлично субсидированные! Святое отношение к учительскому труду, хорошие знания учеников позволяют им пробиваться в столичные вузы).

И в мороз, и в жару я активно занимаюсь спортом — лыжи, санки, коньки, велосипед, плавание. Никакого полиомиелита у меня нет, я хожу прямо и гордо на своих двоих лёгких и стройных ногах — летящей походкой! В силу характера и амбиций, учусь в школе «на отлично», стремлюсь попасть на учёбу в Москву.

Есть вариант выехать на учёбу в Читу. Но выбираю Москву, потому что выигрываю все местные олимпиады по физике и математике.

Объявляю во всеуслышание на весь лётный городок:

— Я буду поступать в Бауманское училище!

Всё. Пути к отступлению отрезаны!

Да и по концертам в Консерватории походить охота, музеи увидеть! Люблю музыку самозабвенно, слушаю музыку на пластинках, бренчу потихоньку на стареньком пианино в интернате, пытаюсь заниматься самостоятельно по самоучителю. Собираю марки по искусству, с замиранием сердца рассматриваю шедевры мировых музейных собраний живописи и галерей! Читаю много и взахлёб — готовлю себя к превратностям судьбы.

Перед самым отъездом в Москву для поступления в мечтаемое Высшее Техническое Училище им. Баумана, сразу же после получения золотой медали в школе-интернате, мы с папкой решили съездить на Байкал — попрощаться с огромным чудесным морем-озером. Мы стояли на крутом берегу и наглядеться не могли на красоту байкальской дали! Тогда же я и дала себе обещание, что бы ни произошло в дальнейшем, — вернуться сюда опять:

— А ты пообещай себе, что вернёшься сюда однажды! — говорит папка.

— Вернёшься, чтобы повидать Байкал. Я же знаю, что ты умеешь хранить обещание.

И вот я долго-долго еду в Москву в купейном вагоне. Я знаю, что очень нескоро выберусь повидать родителей. Мне очень грустно. До слёз. Но впереди — такая далёкая, такая любимая Москва! Впереди новая жизнь.

— Пап, мам! Я на каникулах еду с концертами по Белоруссии и Прибалтике! Домой не получится в этом году… Да, как всегда — с агитбригадой. Как там вы? Как брат? Были в Чите? А, только собираетесь? Ну, привет там от меня всем!

После получения диплома мне предлагают остаться в Москве, в аспирантуре. (В реальной жизни я оставила Москву…). Учитывая психофизические особенности меня как индивидуума, немудрено предположить, что я с радостью соглашаюсь.

— Что-что, папочка? Я тебя не слышу! Как умерла? Когда? П-а-а-а-па! Ма-а-а-мочка!

Маму похоронили без меня, в далёком Забайкалье. (И я не стояла на холодном ветру над могилой, куда опускали мамочкин гроб, и не бросала мокрую украинскую землю в глубокую яму мамочкиной могилы…)

Случилась у меня и большая любовь, и, как и бывает у большинства людей, — несчастная.

И, как повествуют нам многочисленные телевизионные сериалы, я вдруг поняла, что беременна, и решила рожать ребёнка, полагаясь только на свои силы. (Заметьте, — не бросилась с головой в другие отношения, чтобы «забыть», не вышла замуж скоропостижно, чтобы «назло», как в реальной жизни, а мужественно пошла своей дорогой навстречу такой далёкой, но «своей», вымоленной любви…)

— Мамочка! Ребёнок у тебя родился с особенностями. Сейчас его оперируют — огромная гематома в мозгу. Понимаешь, деточка, могут быть последствия… — мой гениколог, пожилой добрейший дядька, принимавший тяжёлые роды, ласково говорит со мной, поглаживая руку.

Это — приговор.

Пока мой сын — аутист — рос и развивался своим особенным, одному господу ведомым путём, я дала себе обещание-обет: если я не смогу развить его способности до такого уровня, чтобы мой ребёнок смог пойти в обычную школу, то грош мне цена — тогда и жить не стоит…

Работая в научно-исследовательских институтах, я вышла на уровень «свободного художника» (это когда ты работаешь над статьями в толстые научные журналы: написал статью, оформил патент — свободен на определённый период времени). В свободное от статей время я изучала систему развития детей по школе Марии Монтессори.

— Мамочка, вы можете научить вашего ребёнка ходить и говорить, но уж петь, читать, писать — никогда!

Мой ребёнок смог пойти не только в обычную школу, но и в английскую гимназию с конкурсным отбором, и в музыкальную школу, и в художественную студию…) Наработанные навыки я стала применять на других детях, брать учеников, писать книги по педагогике. Экономика страны трещала по швам, начинались девяностые годы…

НИИ оставлен навсегда, я — на «вольных хлебах».

— Куда тебя несёт? Какие вольные хлеба: одна, с ребёнком, в Москве… Пропадёшь!

Пропадала я «под фанфары»: запись в школу-студию по дошкольному воспитанию по системе Монтессори проводилась под милицейским контролем: люди ломились в помещение клуба, где проходила запись, тысячами. («Иди спасай жену! — кричал друг моему мужу на Украине в тот день, когда шла запись в мою школу-студию. — Раздавят! Там толпа напирает — несколько тысяч ломятся на запись!»)

Обещание не выходить замуж, данное себе когда-то давно, после смерча несчастной любви, пронёсшегося надо мной в молодости, давало свои плоды — я была свободна, деятельна, успешна. Бизнес процветал, хорошие деньги зарабатывались репетиторством. Дом, машина, положение в обществе. Папа умер, оставив мне небольшое наследство (В реальной жизни родители мои золотые были хлебосолами-бессребрениками, иногда не имеющими ни гроша за душой…).

— Послушай, английский у меня неплохой, у сына тоже. А если мне попробовать в Америку? Ну, будет трудно поначалу: посудомойкой там, попы подтирать… Но я же всё-таки — научный сотрудник! Прорвусь! Как это всё делается? — я сижу в кабинете моей подруги, связанной по роду своей деятельности с загранпаспортами и визами.

— Я слышала, это стоит больших денег…

— Давай документы! Будут тебе визы. Сделаю для тебя, чего бы мне это ни стоило!

А стоило это моей подруге свидания с одним мерзопакостным чиновником паспортного стола, который давно добивался её и только и ждал удобного случая… (Всё правда, так и было в реальности, — изменены только города и страны).

В Америке поначалу было беспросветно трудно — посудомойка, курсы английского, первые работы по специальности, плохие квартиры и вот, наконец — успех и чудо! Я принята в лабораторию NASA!

Лаборатория располагается в Коста-Рике, почти что в джунглях. Живу я в аккуратненьком бунгало на берегу Тихого океана. Работа моя — в часе езды по хорошей дороге в северной части страны. Во дворе — конюшня для нескольких чудесных коста-риканских лошадок…

Я — на связи с братом по скайпу. Скайп барахлит — провайдер интернета в Чите — не бог весть что:

— Да, я прилетаю! Рейс из Амстердама. Номер рейса и время прибытия — электронкой! Я прилетаю одна. У сына свои дела, да и Байкал ни о чём ему не говорит… А мне нужно! Я же обещала: и Байкалу, и папе…

…Закрываю скайп и виртуальную русскую клавиатуру. Договорилась с братом вылететь на Байкал из Амстердама. Он прилетит в Амстердам из Украины, я — из Израиля. И он, и я — чувствуем, что нам необходимо побывать на Байкале и в Забайкалье — У-ку-рей!

У кого покруче ствол

ненаучная фантастика

Дед любит рассказывать мне о своей молодости. А что ещё делать длинными тёмными вечерами при свете самодельной свечи? Когда спальный район нашего пригорода погружается в темень, а сторожевые башни обнесённого колючей проволокой промышленного центра освещаются единственной в городе автономной электростанцией, самое время предаться воспоминаниям о весёлом прошлом деда.

Я не всегда понимаю, о чём он говорит.

— Дед, расскажи мне ещё раз, что такое «всемирная сеть»? Это что — такая сеть, которая висит в нашем сарае, но по которой течёт ток, как на башнях охранников? И почему она «всемирная» — она покрывает все посёлки и деревни?

Дед задумчиво смотрит на меня и тихо говорит:

— Мне сложно объяснить тебе это, внучок. Твоё поколение не знает, что такое электричество в доме, не то что «всемирная сеть».

Он тяжело вздыхает и бредёт на улицу, осматривать, целы ли амбарные замки на сарае, где хранится «наше всё».

«Наше всё» — это аккуратно расставленные и тщательно смазанные оружейной смазкой стволы, висящие на стене нашего сарая, и стенд с пистолетами и револьверами. Мы считаемся зажиточной семьёй, у нас много оружия.

Ради этих самых стволов родители мои вкалывают день и ночь за колючей проволокой.

Дед говорил, что когда в домах было электричество, жизнь была совсем другой. В домах посёлка горел свет, работали какие-то умные машины — стирали, собирали пыль, готовили.

Мне трудно поверить, что правительство могло разрешить такую бездумную трату энергии. И откуда же тогда брать эту самую энергию, если вся она должна идти на вооружение?

— Когда я был молодым, — дед вернулся с обхода, — наша страна вооружалась против других стран, чтобы быть готовой к любой военной провокации. Было много оружия: наземного, подземного, надводного и подводного. Большая часть финансов государства уходила на это.

Я не совсем понимал, что такое государственные финансы и финансы вообще:

— А что такое финансы?

— Ну, как тебе объяснить? Финансы — это денежные запасы, которыми можно покрывать затраты производства, платить зарплаты. Ах, боже ж ты мой, ты же не знаешь, что такое зарплаты! — дед плюнул с досадой на грязный пол нашего жилища.

Дед был неправ — про финансы, деньги и зарплаты я читал в одной из немногих книг, сохранившихся на нашем чердаке со времён молодости деда. По этим книгам я и учился читать. Немногие в наше время умеют читать.

Зато считать стволы умеют все:

— У нас триста двадцать стволов! — гордо кричит пацан с нашей улицы, когда ребятня выбегает на улицу в летний день.

— Ствол стволу рознь, — солидно заявляет крепыш, сын мастера оружейного завода, — У нас дома есть пушка с ручным управлением — отцу выдали за многолетнюю безупречную службу.

Все смущённо замолкают. Пушки у нас нет. Мои родители вкалывают день и ночь, но в конце месяца приносят в дом только по одной единице огнестрельного оружия и немного съестного, что им выдают за колючей проволокой: крупы, макароны, сгущёнка. Это всё из бессрочных военных запасов, которые были «расконсервированы» пару лет назад.

Ещё у нас есть небольшой огород, где мы с дедом выращиваем картошку и лук. Вот эти съестные запасы да оружейный сарай — это и есть «наше всё». А как же иначе? Все так живут.

— Когда страна вооружилась до зубов, — продолжает свой рассказ дед, — она стала вооружать другие дружественные ей страны.

— Как это — дружественные? — я рад, что поймал деда на несуразице. — Ты же сам говорил, нет никаких дружественных стран! Все воюют со всеми. Это закон жизни.

— Ох, и умный же ты у меня! — дед ласково гладит меня по голове грязной заскорузлой рукой с обломанными ногтями, — Ну да, ну да, просто мы стали продавать своё оружие по всему миру. Мир стал похож на пороховой склад: чиркни спичку — и он взорвётся! Армии многих стран были вооружены до зубов нашим оружием и своим тоже. В подземных бункерах земли хранилось его несметное множество! Это называлось тогда «гонкой вооружений».

— Это ты мне уже рассказывал, — я с досадой дёрнул плечом. — Ты каждый раз доходишь только до «гонки вооружений». А про твою жизнь в доме с электричеством и бегущей из кранов горячей водой никогда не рассказываешь.

— Это потому, что ты не поймёшь, — он вздыхает и ложится на топчан, лицом к стене.

Я иду на крыльцо посчитать звёзды и помечтать о том времени, когда электричеством освещались дома и улицы, как говорил дед.

Утро следующего дня выдалось весёлым и солнечным. Я вышел на улицу поиграть с соседскими ребятами в мяч. Невесёлые покосившиеся домишки скрывались за пышной зеленью полуодичавших садов.

— Дашь поиграть? — из-за забора на меня смотрели с опаской глаза соседа-сверстника.

Родители и дед говорили мне часто, что лучше мне сидеть дома. А то мало ли что…

Однажды мой мяч, кое-как собранный моим дедом из тряпок и обрезков кожи, тяжёлый, неповоротливый, грязный, серьёзно повредил губу этого самого соседского мальчишки. Из губы хлынула кровь. А в конце недели родители пацана, вернувшись на выходные домой, открыли стрельбу по нашему дому. Они не жалели патронов и палили куда ни попадя, выкрикивая:

— Попридержи своего ублюдка, ты, «осколок интернета»!

Другие соседи утихомирили их, потому что был праздник, и никому не хотелось лишней пальбы и ранений. Сегодня тоже был праздник — День Личного Оружия. Это самый большой праздник в году.

Как говорили лекторы в воскресной школе, жизнь страны круто изменилась с того дня, как был принят Закон о личном оружии. Отныне никто никому не указ. Защищай свои права, живи во благо государства и завода, производи оружие! Рынок для сбыта не ограничен. Деньги не нужны. Машины и оборудование только для заводов, все — на оружейные заводы. Выход из тупиковой экономической ситуации найден раз и навсегда! Хороший закон.

У деда моего в посёлке есть прозвище: «осколок интернета». Прицепилось к нему прочно, навсегда. Никто уже и не помнит, почему, никто уже не знает, что такое интернет. А дед знает, потому что живёт долго, дольше других.

Ещё он помнит телевизоры и стиральные машины. Ещё он говорит, что у него в молодости были «колёса». Как у директора нашего оружейного завода. Я, конечно, не верю — откуда у него могли быть «колёса», если он не изобретатель нового ствола или улучшенной пули?

Много странного доводится мне слышать в нашем доме. А всё потому, что дед старый, так долго у нас не живут, и у него уже ум за разум заходит.

— А знаешь, есть и другие страны на земле, у которых полезные ископаемые ещё долго не закончатся. И Закон у них такой же есть. И друг в друга там не пуляют при каждом удобном случае.

— Вот придумал! А как же тогда узнать, у кого круче ствол, если не отстреливать случайных прохожих в большой праздник? Вот чудило!

В праздники родители вернулись домой с завода хмурыми и неразговорчивыми. В этот раз им выдали за работу какие-то револьверы, бывшие уже в употреблении, и не раз. Это было видно по перебитым номерам и очень грязным стволам, которыми дед будет заниматься теперь целые дни, пока всё это не приобретёт божий вид.

Ещё они принесли кое-что из съестного: несколько герметичных банок с манной крупой. Видимо, разгерметизировали очередные полувековые военные склады.

Я часто думал, что будет, когда откроются последние склады, чтобы прокормить население. И даже спросил об этом деда:

— А что мы будем есть, когда закончатся запасы страны?

Дед тогда посмотрел на меня долгим взглядом и сказал:

— Советую тебе об этом не думать. А ещё лучше — помалкивать. Знаешь, что делают с теми, кто задаёт такие вопросы? Лучше тебе не знать.

А потом криво ухмыльнулся:

— Это всё подрывает демократию в нашей стране.

Итак, шесть банок манки будут составлять рацион нашей семьи до следующих выходных.

— Другим выдали тушёнку, а мы до сих пор в штрафниках из-за твоей драки с сыном соседа. Соседу-то хорошо: в профсоюзе своих не обижают, — отец зло гля-нул в сторону забора, разделяющего наши участки.

Мать тут же всплеснула руками:

— Что ты опять замыслил? И не думай даже! А то не пущу к «бочке»!

«Бочкой» называли передвижную цистерну со спиртным, которая кружила по разбитым дорогам посёлка в праздничные дни. Мужчины выходили из домиков и чинно направлялись отметить праздник. Некоторые из женщин тоже.

Моя мама никогда не выходила к «бочке» — кому-то же надо было следить, чтобы мужчины нашей семьи не ввязались в какую-нибудь пьяную драку и не полезли в сарай за оружием.

Как правило, пока выпивалось содержимое «бочки», в посёлке тут и там слышалась пальба и пьяная ругань.

Потом «бочка» уезжала, и вот тут-то и наступала кульминация праздника: невостребованный адреналин мужского населения побуждал его выскакивать во дворы и устраивать пальбу в небо, в сторону соседских палисадников, бродячих собак и кошек, и даже нищих, в огромном числе бродивших по улицам в поисках скудной подачки.

В этот раз всё вроде бы обошлось.

Под вечер мама вышла на крыльцо и уселась рядом с подвыпившим отцом. Дед, приняв свою порцию «праздника» на грудь, мирно посапывал тут же в саду в старом гамаке, которому было уже сто лет в обед, но который он исправно чинил и вешал в закутке за выступающей стеной, чтобы вздремнуть здесь в относительной безопасности летним вечером.

Называлось это «вздремнуть на свежем воздухе». Хотя по мне — свежим назвать его было трудно. Посёлок весь был окутан жирным смогом от плавильного завода, что расположился неподалёку.

— Вот и я говорю, — шептал отец матери на крылечке. — Нечего нам жаловаться — хорошо живём. Дед наш сарай сторожит, сына учит читать книжки, которые на чердаке остались. Вырастет — в мастера выбьется, не то, что я. Я, когда малым был, только-только Закон приняли. Что тогда началось! Стрельба, пальба!

Стреляли все во всех, сводили счёты, вымещали на других всё зло, всю досаду, что накопилась от злыдней, от вечного недовольства. Не до учёбы тогда было. Школы закрыли в страхе от террористов, которые получили свободу убивать.

— Я тоже, — тихо сказала мама, — попала в такую перестрелку. Кто-то в маске взял в заложники группу школьников и грозился убить всех, если ему не отгрузят все ружья из кабинета военной подготовки. Хитрый какой — хотел обогатиться сразу, одним махом! Мы вот для своих огнестрельных единиц всю жизнь горбатимся! — она ласково провела по волосам мужа. — Могла бы и погибнуть тогда, да снайпер — один из полицейских — «снял» тогда этого урода с крыши соседнего дома.

— Да, задумчиво протянул отец, — в те времена ещё была полиция.

Они замолчали надолго. Я слышал о полиции не раз и от своего деда. Дед рассказывал мне, что так называли людей, которые имели оружие, чтобы следить за порядком в обществе и охранять граждан от разбоя. Наивные! Как же можно охранять других, рискуя собой? И потом — каждый должен иметь оружие, чтобы охранять себя и свою семью. Тупость какая-то, а не полиция! Вообще всё, что касалось периода времени до Закона, казалось мне несусветной глупостью!

Тишину позднего вечера разорвал женский крик. В окне дома соседа в тусклом свете свечи в окне можно было различить мечущиеся фигуры и звуки громкой ругани. В том доме не было любви, как у моих родителей.

Сосед по праздникам часто воспитывал и гонял своих домашних за малейшую провинность. Он считал, что все виновны перед ним. Когда мы шептались с соседским мальчишкой через дырку в заборе, тот рассказывал мне, что отец придирчив и несправедлив к своим домашним. И все-то хотят ему зла, и все-то завидуют его огромному складу оружия, и все хотят испортить его карьеру мастера на заводе.

Особенно он не жаловал нас, своих ближайших соседей. За то, что у нас была дружная семья, а особенно за то, что у нас был свой сторож — дед. Дед был просто сокровищем в глазах окружающих! Он охранял семейный скарб, мог по возрасту уже не работать, был спокойным, бесконфликтным и относительно непьющим. И правда — клад, а не дед!

У других таких пожилых родственников уже давно не осталось в живых: были застрелены шальной пулей или убиты в пьяной драке.

Жена соседа ещё раз взвизгнула, как от сильной боли, и выскочила на улицу в одной рубашке. Мы видели, как она заметалась по двору, белея в темноте рубашкой. Сразу же за криком жены взвизгнул сын. Я не очень любил соседского пацана. Он был запуганным и робким в семье, но наглым и напористым на улице с другими детьми.

— Спасите! — закричала женщина. — Он пошёл за своим охотничьим ружьём!

Охотничьи ружья представляли большую ценность. Нарядные, с резным прикладом, они считались главной гордостью семьи. Животных в лесах уже давно не осталось, всех отстрелили. Я помню, как убили последнего зайца в нашей лесополосе, рядом с северной оградой завода. Убил тот же сосед из ружья, за которым он и нырнул сейчас в темень своего сарая.

Вскоре он выскочил наружу и принялся носиться за женой по двору. Она металась и прыгала из стороны в сторону, в точности, как тот белый заяц, наверное, но ничто не могло помочь ей уйти от пули обезумевшего мужа на этот раз.

Мы услышали выстрел и сразу же следом за ним — другой.

Женщина повалилась на землю.

— Мама, мамочка-а-а! — крик соседского мальчишки оборвался сразу же за третьим выстрелом.

— Ну, чего уставились? — раздалось совсем рядом с нами.

Сосед, всклокоченный, разъярённый, с ружьём наготове, стоял в калитке нашего палисадника.

— Радуетесь, небось? Милуетесь?

Мама вскочила, чтобы заслонить собой меня, так как я оказался ближе всех к соседу. Дед давно проснулся и стоял в тени стены с оружием наготове.

В тот момент, когда сосед вскинул ружьё, чтобы выстрелить в отца, который стоял перед ним безоружным, тоненько пропела пуля нашего ружья и впилась соседу в руку. Правую. Долго он не сможет теперь стрелять. Сосед вскрикнул от боли и присел на мощёную мелким гравием дорожку.

А дед тоже опустился на землю от пережитого волнения, заплакал, обхватив голову руками:

— Дураки-и-и! Ой, какие же вы дураки-и-и! — приговаривал он и тихо всхлипывал.

Сосед похоронил жену с сыном и теперь был тише воды и ниже травы. Казалось, будто что-то в нём сломалось, какая-то пружина.

Люди в посёлке его сторонились, но не осуждали: чужая семья — потёмки.

Родители мои с опаской поглядывали через дырявый забор на соседский двор, который с каждым днём приходил во всё большее и большее запустение.

Теперь уже не видно было вечерами, как тоненькая лучинка в окне освещает грязную кухню, лишённую женской заботы. Окно закрывали заросли поднявшейся в человеческий рост сорной травы.

А соседу всё это было на руку. Он задумал что-то недоброе. Всю неделю он работал, а когда приходил домой на выходные, всё время что-то мастерил в своём оружейном сарае. Мы слышали визг напильника, чуяли запахи какого-то технического варева.

Дед день ото дня становился всё мрачнее:

— Не к добру это, ох, не к добру! — часто вздыхал он. — Бомбу он мастерит, я думаю. Они, мастера, курсы проходят по взрывчатым веществам, строение бомбы изучают.

— Как это — бомбу? — ахнул я.

Про бомбы я слышал и читал в старых газетах на чердаке. Какое-то время назад, а может быть, и лет сто, взорвали бомбу, которая называлась атомной, где-то далеко, в другой стране, не помню, как называлась.

Тогда ещё не знали, какие последствия будет иметь этот взрыв. А когда увидели, что люди превращаются в пар вблизи эпицентра взрыва, или умирают от каких-то странных болезней те, кто оказались подальше, то ужаснулись и запретили такие бомбы пускать в ход.

Их стали называть «оружием массового поражения». Не то, чтобы такие бомбы прекратили своё существование. Где-то они есть, говорят, в каких-то глубоких подземных бункерах их хранят. Производство таких игрушек требует огромных энергозатрат, которых на земле уже нет.

Да и не моего ума это дело, как говорит дед. Всё-таки здорово, что я живу в своей стране, где есть Закон и нет никаких атомных бомб! Но бомба, которую мастерил сосед, тревожила и меня.

— Взлетим мы с тобой в один прекрасный день, с этим идиотом вместе! — ворчал дед, с опаской поглядывая в сторону соседского сарая.

Дни шли за днями, похожие друг на друга: настороженные и тревожные. Сосед перестал выходить из дома, взял на работе отпуск и вот уже две недели возился в своём сарае. Он не брился, нестриженые волосы слипшимися прядями падали ему на лоб. Даже на расстоянии было видно, что он не в себе: бурчит что-то себе под нос, скалится, хохочет.

— Совсем поехал головой после убийства жены и сына, — вздыхал дед. — Ох, не миновать беды…

Иногда сосед «выгуливал» своё оружие: выставлял наружу винтовки, ружьё, револьверы всех мастей, заработанные на заводе за долгие годы работы мастером в оружейном цеху. Он любовно поглаживал свои сокровища, протирал их промасленной тряпицей, прищурившись, смотрел на блики от солнечных лучей, что гуляли по гладким стволам. Это была его искренняя любовь, его истинное сокровище.

Мы тоже любили «своё всё», но не так истово. Коллекция нашей семьи давала нам определённый статус.

Отец любил брать в руки кольт времён давней войны, который дед довёл до идеального состояния. Маме нравился элегантный женский револьвер, который бабушка подарила ей на восемнадцатилетие.

Даже у меня уже были свои любимые огнестрельные единицы: детские газовые «пугачи», переделанные дедом в настоящие «огнестрелы». Однажды, когда мы сидели с дедом на крылечке и в очередной раз прислушивались к визгу напильника и принюхивались к вони какой-то гадости, которую варил сосед-экспериментатор, дед посмотрел мне в глаза и сказал тихо, но внятно:

— Знаешь, кого мы сейчас напоминаем?

— Кого?

— Кроликов, которые сами идут в пасть к удаву. Стадом, вместе, не сопротивляясь, покорно.

— А что ты предлагаешь? — с остановившимся дыханием тихо прошептал я.

— Я слышал, что завтра он собирается на завод за консервами, которые ему выделили как отпускнику. Сможешь пролезть в его сарай? Я подпилю доску — я помню, там была одна подгнившая, недалеко от ограды.

— Ну а что я должен сделать внутри?

— Понимаешь, внучок, я слышал вчера, как он бурчал себе под нос, что взрывчатая смесь готова, корпус бомбы он тоже уже заканчивает. Завтра он планирует взять на заводе всякие мелкие детали, чтобы наполнить содержимое по типу осколочных взрывных устройств. Сработает самодельный детонатор, воспламенит взрывчатую смесь — и взлетим мы вместе с ним, и ещё с несколькими соседскими домами, к чёртовой матери!

Мне стало страшно:

— А что же мы можем сделать? — у меня от страха пересохло в горле.

— Я мальчишкой тоже когда-то баловался всякими этими глупостями. Читал много в интернете.

Знакомое слово «интернет» вернуло меня в равновесие.

— Так вот, там один шпион в книжке, которую я читал «online», сыпанул во взрывчатку готовой бомбы манную крупу. И бомба не взорвалась!

Я не знал, что такое «online», я не знал, как читают в интернете, но манка у нас была. И я готов был рискнуть жизнью, только бы этот чёртов убийца из соседнего дома не взорвал и нас.

— Давай манку! — сказал я. — Положим в ямку у забора, и я завтра сыпану её в дьявольское варево. Он ничего и не почует.

Ночью мы с дедом не сомкнули глаз, всё ждали, когда же, наконец, наступит утро. Утром сосед выполз к умывальнику, приводя себя в порядок — всё-таки отправлялся на службу. Побрился перед осколком зеркала, надел кое-что из чистой одежды, которая ещё оставалась. После того, как он убил жену и сына, он ничего из одежды не стирал.

Скрипнула калитка. Дед взял ручную пилу и направился к забору. Подпилил сначала доску в заборе. Это было несложно: забор трухлявый, ткни — рассыплется.

Мы с трудом пролезли через образовавшуюся дыру. То есть, я пролез без труда, а дед чуть не застрял между досками. Сарай соседа был добротным, новым, по принципу: «мой сарай — моя крепость».

Пилить ту самую доску, которую наметил дед, было сложно. Она оказалась не подгнившей, а наоборот: со срезами чёрных сучьев, крепкая, как железо.

Но отступать было некуда. Дед пилил и пилил, и доска поддалась. Осторожно отодвинув её, я нырнул в глубину сарая. От резкой вони варева меня чуть не стошнило. Варево стояло на спиртовке, сейчас погашенной, в котелке солдатского образца. Он был прикрыт не подходящей по размеру крышкой.

— Сыпани со стакан, — прошипел дед в образовавшуюся щель. — В книге это сработало.

Я сыпанул манку в этот «змеиный супчик». Накрыл всё крышкой и выполз наружу.

— Ну, с богом! — сказал дед, когда мы вернулись к себе. — Посмотрим, у кого ствол круче на этот раз! — и мы рассмеялись.

Взрыв страшной силы прогремел в посёлке той ночью. Люди выскочили из стареньких домишек в том, в чём спали, и стояли в дверях, на крылечках, в огородах, испуганные, онемевшие.

Вместо дома соседа и его склада оружия зияла огромная дымящаяся яма.

В нашем доме, самом близком к эпицентру взрыва, вылетели стёкла и треснула стена. Но на нас не было ни царапины!

— В той книге, — сказал дед, — взрыв мог быть тоже намного сильнее, а так — манка спасла героя!

Мы с дедом стояли, обнявшись, и слёзы радости стекали у нас по закопчённым лицам.

После Билла Гейтса

Он любил думать о временах Билла Гейтса. Как же просто и ясно было тогда! Цифровые технологии были в зародыше. Никто не думал об истинной стоимости Добра, не собирал его на чипы накопления, не проклинал админов, не менял домены. Ах, какие были времена!

В термосифоне, который достался ему от деда, заваривался травяной чай. Он любил этот старинный способ заварки. И чай, этот особенный чай из тех мест, которые когда-то назывались Болгарией, выращенный под открытым небом и охраняемый непреодолимым ни для одного любителя приключений и ролевых игр магнитным полем, на высоте в 1000 метров над нулевым пластом энергии, вызывал в нём чувство щекотного удовольствия от повышения гормонального фона. Но это ощущение ни к чему не обязывало, а просто дарило приятное ощущение тела и наполненности жизнью.

— Альф, ты уже с нами? — перед глазами возникло лицо Тава, самого созвучного ему индивидуума.

Тав знал о способности Алефа улетать мыслями далеко вглубь прошлых энергий.

Тав слыл в глазах Альфа или Алефа, таким был его полный шифр, персоной чересчур открытой и чересчур настроенной тратить себя невесть на что. Но за это он и любил его. Вернее, не раздражался, когда Тав вспоминал о нём и звал пообщаться. А это когда-то и называлось любовью. И вот ещё что: он мысленно разговаривал с ним, когда Тав был недоступен.

— Наскрёб что-нибудь?

— Нет. А ты опять шатался по паркам и искал обиженных старух и голодных кошек?

— Как сложно стало в современном мире наскрести кварки! То ли дело — во времена Билла Гейтса! — он опять был всеми мыслями в прошлом, — зарабатывай себе на счёт сколько хочешь: корми голодных, убирай мусор, помогай больным. А тем временем твои счета на доменах раздуваются от накоплений. Вот были времена!

А теперь больные — «на вес золота»! Так когда-то называли эквивалент материального благосостояния. Как только у кого-то не срабатывает баланс физического тела, к нему тут же устремляются с десяток доброхотов с медицинскими лазерами всех видов, в надежде заработать несколько кварков на свой счёт.

А кошки — так те вообще превратились в особую касту потребителей. Ему однажды пришло в голову отодвинуть ногой одну из представительниц этих организмов — слишком уж она о себе возомнила: вообразила, что он обязан её касаться и обмениваться добром. Так тут такое началось! Он чуть не потерял свои недельные кварки.

— Я тоже помню этот случай! — подхватил его мысли Тав.

— Ну и влип же ты тогда! Хуже было только мне, когда я слегка отодвинул одного из японцев, круглосуточно дежуривших в приморском парке в ожидании экскремента от какой-нибудь дикой случайной чайки.

Эти ненасытные японцы уже захватили всё физическое пространство земного мира в поисках мусора. Так они сколачивают себе приличные состояния. А филиппинцы хорошо поднялись на стариках. Ухаживай себе за своей курочкой, несущей золотые яйца, и в ус не дуй! — как заработать несколько микронов хороших энергий!

— Я тоже опоздал родиться! — хохотнул Тав в ответ на мысли Альфа. — Мне бы хоть глазком одним глянуть на войнушку! Какие возможности, какое роскошество для предприимчивого человека! Пополнять здоровье пострадавших, тоннами собирать шлаки, гасить конфликты! За год я бы стал недосяем, как когда-то биткоинщики.

— Сходишь со мной сегодня к админу? Прогуляемся. Мысленно общаться с ним я не могу — запаролен, недоступен, зараза!

Он знал, что ругнувшись, потерял несколько кварков, но отказать себе в удовольствии не смог. За удовольставие надо платить.

— WOW! — обрадовался Тав, — спасибо за предложение! Ты всегда меня выручал. Знаешь, сколько ты мне сейчас отвалил?

— Отстань, знаю, сочтёмся. Я просто хочу уйти на другой домен, а без визита не получается. Каждый раз, когда я с ним общаюсь, я злюсь. И вся заработанная сумма с меня слетает, как вроде бы я сидел весь месяц и не помогал людям, и не пытался резонировать. Ну, что, есть у тебя кто-то приличный на примете?

— Мой админ — хороший парень. Я его практически не ощущаю. В прошлом месяце я с его помощью нарастил толщину слоя в накопителе на пару миллиметров. — Давай к нам, на мой домен!

Встретившись у водопада, у городского каньона, друзья ещё какое-то время посидели на лавочке, любуясь видами и заряжаясь добрыми мыслями и двинулись в контору, где располагался домен Альфа.

Двери накопительного сейфа им открыла хорошенькая операторша. В другое время Альф стал бы глядеть в её глаза долгим и обволакивающим взглядом, если бы она не отводила своих, разумеется. Он был тот ещё самец! Но сейчас все мысли неудачливого и легко раздражающегося копителя были о пошатнувшемся положении его счетов, И девушки в поле его зрения не входили.

Его админ сидел в кабинете.

Грузный, неспортивный любитель животных жиров и сладкого. «Конечно, с такой зарплатой можно себе позволить поехать на неделю-другую в оставшиеся наперечёт джунгли и потратить там заработанные на шкуре таких простаков, как я, кварки», — подумал Альф.

Альф почти физически почувствовал, как несколько кварков перекочевали на счёт админа за то раздражение, которое Альф испытывал к нему.

— Да, мой друг не ангел, сказал админу Тав. — Но я вот уже много лет нахожусь рядом и готов поручится, что он старается. Ищет, копит, думает о положительном. Просто не у всех это хорошо получается. И это не повод так много на нём зарабатывать. Мы хотим поменять домен и админа. Я выступлю его поручителем, если уж мне отведена роль ангеля-хранителя для моего друга.

— Плоховато у вас с историей, молодые люди, — устало сказал админ. Имена Шопенгауэра и Ницше о чём-нибудь вам говорят? Заплечный ангел может быть только у сверх-человека, который не погнушался грязных дел для свой сверх-власти. О чем вы тут говорите? Смешно, ей-богу!

Во время этого спича Альф подключился к каналу информатики и посмотрел основные доводы трудов озвученных философов. Он ужаснулся. Получалось, с точки зрения современных форм жизни, что для того, чтобы освободить свою волю и личность, нельзя останавливаться ни перед чем, вплоть до убийства, чтобы растратить всё отпущенное тебе добро и оказаться нищим духом до такой степени, что чувствовать себя свободным от накопления кварков! Бред.

И тогда общество энергий не потерпит такой ущербности и пополнит тебя, как личность, этаким заплечным ангелом-хранителем. Как Тав.

Альф от души рассмеялся.

— Простыми словами, вы предлагаете мне его убить, а потом стать кредитоспособным за счёт личного делателя добра и выглядеть хорошо перед админами? — кварки не переводились с его счёта в карман админа. Кварки спотыкались об его смех и искреннее веселье.

Тав пока ещё ничего не понимал. Он был добрым хорошим малым, и такие сложные философствования были ему не по зубам.

— Так вы освободите его коды? — спросил вежливый Тав в то время, как Альф ещё не мог прийти в себя от культурного шока и от админа-ортодокса.

— Да, конечно, идите собирать жизненные принципы на других доменах, — буркнул недовольный админ, и на свободный счёт Альфа вдруг упала кругленькая сумма кварков.

Друзья были довольны результатом проделанной работы и ещё какое-то время посидели в парке и поупражнялись в командном cloudball — разгоне небольших тучек силой мысли, с такими же гуляющими в парке индивидуумами.

Идти к админу в домене Тава решено было завтра. Альф не переставал улыбаться. Жизнь налаживалась. Когда друг присутствовал рядом, удача тоже была тут как тут.

Альф первым заметил и поднял, никого при этом не оттолкнув и не обидев, упаковку от сладкой ваты, неосторожно оставленную здесь в парке кем-то ещё вчера. На счёт упало ещё какое-то количество кварков. А пожилой японец, который издалека заметил полупрозрачную упаковку и уже было направился к ней, не стал упрекать Альфа, а заговорщически ему подмигнул.

Утро следующего дня было удивительно свежим и чистым. Как только Альф проснулся, он явственно представил все события прошедшего дня и изумился их обилию. Давно он не жил так полнокровно! Ещё немного и он захочет сходить в район старого домена, чтобы ещё раз поглядеть на молоденькую девушку-оператора. Перед глазами замельтешил, замигал образ Тава.

— Как спалось? Думал о ней? — Альф в очередной раз изумился интуиции своего «ангела» Тава.

— Хочешь, я поговорю с ней о тебе? Неизвестно, что твой старый админ наплёл ей про твою доменную историю, — предложил Тав.

— Нет, не стоит. Не к спеху. Вот стану состоятельней, приду и приглашу на свидание. А пока займёмся делами.

— А о чём вы вчера говорили в офисе домена? Кого-то убить, чтобы завладеть ангелом? Я, честно говоря, ничего не понял. Что за атавизм — убивать! В наше-то время…

— Никого мы не будем убивать — засмеялся Алеф. — Мало ли на земле осталось придурков! — и поёжился, почти физически ощутив, как несколько десятков кварков скатились в никуда, в фонды помощи несчастливым.

В домене у Тава им пришлось подождать какое-то время. Здесь образовалась живая очередь из нескольких индивидуумов, несущих свои свободные коды сюда. Видимо, домен Тава и вправду пользовался репутацией непредвзятого и честного накопителя.

В комнате у админа сидел улыбчивый человек в очках. Алеф сначала не понял этого облика. Очки он видел когда-то в одном историческом фильме. Впечатление было такое, как будто бы зашёл в музей.

Админ перехватил его взгляд и вник в его настроение.

— Это моя защита, — улыбнулся он. — Я сделал её по заказу в виде очков. Так в старину говорили: «глядеть на мир через розовые очки». Сюда часто приходят люди с неочищенными энергиями. Слышал, у вас тоже запятнанная доменная история?

— Да. Но я уже вчера освободил свои коды и сразу почувствовал облегчение. Видимо, я был инородным телом в своём домене. И поэтому все мои кварки пропадали, когда я раздражался и у меня не хватало сил на накопление добра.

— О, старая история! Простите за любопытство: может, вам тоже предлагали стать сверх-человеком, убив и возвысившись? Здесь сегодня с утра уже был один юный накопитель, которому за это пообещали ангела на его домене.

Алеф покраснел и осторожно глянул в сторону Тава.

— Да уж было дело. Не хочу даже вспоминать об этом. Давайте сосредоточимся на главном. У меня возникла вот какая бизнес-мысль. У меня в доме сохранилась старая скрипка. Мой дед играл когда-то. Он был одним из последних на земле исполнителей живой, а не цифровой музыки. Это было ещё в годы биткоинов. До того, как перешли на кварки. Так вот. Когда нам приходилось туго, дед зарабатывал биткоины на улицах. Ему никак не давался этот цифровой переход. Да оно и понятно — человек старой формации. А, кроме того, его старые обиды замучили. Всё, что он зарабатывал на уличной игре, уходило в счёт погашения долга по обидам и негативным энергиям.

— Да-да, очень интересно! — новый админ внимательно слушал Альфа.

— Дед и меня учил. Помню кое-что. И пальцы помнят. Просто стеснялся играть в наш век цифровой музыки… Так что мой новый проект — выйти в парк и попробовать поиграть на скрипке. Понимаю, что сначала не все поймут. Ну, а вдруг?

Тав смотрел на Альфа во все глаза. Легендарные скрипки, скрипачи, живая музыка! Да его друг — просто гениальный малый! Как же это раньше не пришло им в голову?

Уходили они из домена довольные и наполненные новыми надеждами. В электронном кошельке чувствовалось движение, а новые кварки оживляли зуммом его когда-то пустые ёмкости.

Целый день ушёл на подтягивание струн и поиски нот, канифоли и подставки под ноты, которая называлась забытым словом «пюпитр». Тав долго смеялся, когда Алеф сказал ему, что именно он ищет на складе у деда.

На складе чего только не было! Алеф уже давно не заходил сюда. Названия старинных вещей он уже не помнил, это было ни к чему. А вот то, что касалось скрипки, помнилось почему-то ярко и выпукло.

— Опоздал ты родится, внучок! Я бы из тебя Паганини сделал в другое-то время… Эх, что за мода пошла — цифровая музыка!

Первые звуки, которые он извлёк из настроенной скрипки и наканифоленного смычка, были ужасны. Но уже через несколько минут пальцы вспомнили наставления деда, ноты заговорили с ним на понятном только им обоим языке, а смычок уверенно заходил вверх-вниз, пытаясь подсроиться под ритмы дыхания Альфа.

Всё это время Тав сидел на подоконнике, поджав ноги и не сводил глаз с Альфа. Чистый ангел!

В парке у каньона с водопадами, в любимом месте отдыха горожан, сегодня было людно, как всегда, бывает в летний погожий день. Японцы уже с утра прошлись по всем дорожкам и потаённым уголкам парка, почистив и прибрав всё после ночи и заработав свои кварки. Старики и старушки были умыты, накормлены и выкачены в колясках на аллеи парка. Дети играли в логические игры, временами пускаясь вприпрыжку по спортивным каскадам, чтобы снизить уровень активности мышц.

Альф остановил свой выбор на площади у центрального фонтана. Он осторожно вытащил скрипку из футляра, раскрыл дедовы ноты, поставленные перед глазами на пюпитр, и осторожно заиграл живую музыку.

Люди заинтересовались непривычным зрелищем и окружили Альфа и Тава, сидящего на парапете фонтана, плотной стеной.

Альф играл несложные вещи. И уровень его мастерства для любителей исторических фильмов с игрой знаменитых оркестров мог бы показаться непрофессиональным, но все слушали, затаив дыхание, и даже не аплодировали, боясь разрушить волшебство этого действа. У некоторых слушателей в глазах заблестели слёзы, но это были светлые слёзы, судя по зуммеру электронного кошелька Алефа.

Анабиоз

Алекс вытянул ноги в удобном кресле на балконе. Балкон выходил на юго-запад, и с него хорошо был виден розовый закат. Ничто так не успокаивало Алекса, как вид на оранжевый закат с балкона съёмной квартиры на одиннадцатом этаже.

Как физиотерапевт, Алекс автоматически отмечал у себя замедленное и спокойное биение пульса, когда он смотрел на лёгкие спокойные морские волны, на рябь бесконечной водной глади подальше от берега — по всей акватории, видимой глазу.

Ритм волн становился и ритмом его пульса, сущность его растворялась в чём-то огромном и первородном, тело начинало терять свой вес, а воздух свободно и вольно входил в лёгкие. Релакс. Анабиоз.

Ценность такого состояния, как врач, Алекс знал давно. Мышцы человека в таком состоянии самоочищаются, избавляются от продуктов распада своей жизнедеятельности, мозг работает лениво, но чётко, анализируя события, подводя итоги прошедшего дня.

Жена знала о безотчётной его тяге погружаться в суть вещей и не докучала лишними звонками. Но телефон всё-таки зазвонил, и на экране высветилось милое лицо с большими детскими глазами:

— Помнишь, что детей нужно отвезти в кемпинг? У них там сегодня погружение в ритмы ночной природы. Да, от школы. Проводит какой-то «гуру» от восточных техник.

Алекс усмехнулся: «И тут — погружение»!

— Да, разумеется. Я сейчас сварю кофе и поеду домой к детям.

Он сунул в карман какой-то блестящий электронный аппарат, который лежал на столе рядом с телефоном, вздохнул и закрыл дверь на балкон съёмной квартиры. Дети — это святое.

Весь последний год он работал над созданием медицинского анабиотика — прибора, глушившего собственные биоритмы человека и вводящего субъект в искусственный анабиоз. При этом у аппарата был довольно большой спектр наводимых биоритмов: от пчелы до ствола дерева.

Камнем преткновения явился биоритм камня. Он был таким слабым, а амплитуры его такими мизерными, что чувствительности его аппарата на это просто не хватало! А жаль. Погружение в жизнь камня могло бы дать человеку больше знания и стратегической гибкости, чем все остальные знания, вместе взятые!

Алексу удалось улучшить разрешение системы самонаведения, с резолюцией до подвида! В этом ему здорово помогла аромо-химия.

В анабиотик вставлялась микрокапсула с природным ароматическим маслом, характерным для среды обитания наводимого объекта. Капсула выделяла пары ароматического масла — и процесс наведения биоритма шёл намного быстрее и с большими амплитудами.

— Растения вырабатывали свои супер-эффективные энзимы и лекарства, вырабатывали на протяжении миллионов лет их существования! — Алекс стоит на кафедре известнейшего в мире медицинского университета и читает лекцию студентам. — Значение роли ароматных масел ещё до конца не осознаны учёными и врачами. Это пока ещё — «terra incognita».

— Растения стационарны, они не могут убежать от опасности. Они (растения) не могут принять лекарство, если им нездоровится. — Студенты смеются.

— Единственное, чем природа одарила растительный мир — это способность регенерировать в себе такие вещества, которые способны бороться с болезнью, опасностью, саморазрушением. Одним словом, супер-лекарства, созданные самой природой! Иммунный энерджайзер плюс доктор — в одном флаконе.

На этом месте Алекс обычно открывал капсулу с каким-нибудь сильным ароматным маслом, и аудитория вмиг наполнялась запахом хвои или лаванды, или аниса под аплодисменты студентов.

Дети, сын и дочь, подростки, так стремительно бегущие к взрослой жизни, сидели по обе стороны от него на берегу у кемпинга.

— Пап, как продвигается работа? — нежная его девочка спрашивала о продвижении исследований с неподдельным интересом.

Он часто и много говорил в семье о своих трудностях и об успехах. Какое счастье иметь крепкий тыл: прекрасный дом, чудных детей и жену! Алекс был счастлив.

— Ну, ты говори, если чем нужно помочь, — сын обладал крепкими компьютерными знаниями, в которых Алекс уступал ему.

Алекс не просто так вместе с детьми остался на лекцию «гуру» из Тибета. Остался, потому что его интуиция, невероятно развившаяся в последнее время, шепнула ему: «Останься!»

Дети сидели, сложив ноги «по-восточному».

«Так лучше уходить в нирвану», — подумалось лениво.

Они прижимаясь к нему с какой-то невероятной нежностью, в гармонии с собой, с миром, с любимым папкой. Ему так хотелось сохранить для них этот мир!

Алекс невольно улыбнулся. Всё, что он делал и будет делать — всё для них, для семьи. Для своих детей, для расширения их мировосприятия и единения с миром.

«Гуру», между тем, говорил о том, что у каждой природной субстанции, будь то вода, воздух, дерево, огонь, не говоря уже о цветах, птицах или даже мошках, есть своя генная память, своя история, своя ментальность, наконец.

Лекция увлекала, была динамичной и информативной. Уж Алекс-то знал толк в искусстве лектора. Английский у гуру был, что надо! И Алекс порадовался, что дети явно понимали каждое слово. Глаза их ярко отсвечивали в свете костра с ароматическими палочками, которые принёс с собой «гуру».

Рука Алекса вдруг отыскала в кармане куртки анабиотик, пока единственный опытный экземпляр, его детище, его аппарат погружения в мир — и нажал кнопки максимального антиритма для подвида «человек».

В тот же миг Алекс почувствовал, что в его венах течёт что-то густое и прохладное, полное древесными маслами. Живица, смола и что-то лёгкое, эфирное, названия которому он не знал.

«Жизнь, — подумалось вдруг, — это во мне протекает жизнь!»

Течение жизни было медленным и полным смысла. Поляна преобразилась. Ни костра, ни сядящих возле уже не было. Точнее, они были, но в каком-то параллельном мире, который был похож на яркую точку. Исчезли даже дети.

Алекс ощущал себя деревом, спокойным, сосредоточенным на своих медленных неорганических циклах жизнедеятельности. Он многое помнил и многое знал.

Он знал, как выжить в тёмной ночи и без солнечного света, дающего ему большую часть энергии, как реинкарнировать во время пожара, как передать свою кровь новым молодым побегам.

И о людях он понимал многое. Они не ведают, что творят, вмешиваясь в жизнь планеты, такой нежной и такой ранимой!

Зуммер давно звеневшего в кармане куртки телефона заставил Алекса вынырнуть из искусственного анабиоза, предварительно нажав кнопку анабиотика.

— Это, наверное, мама беспокоится, — сказал сын. — Скажи, что мы скоро будем. А где ты витал, в облаках? У тебя было такое «деревянное» выражение лица! — и сын засмеялся своей шутке.

С шаманкой Марией Алекс познакомился на одном из симпозиумов альтернативной медицины. Она была очень странной, эта маленькая женщина с раскосыми северными глазами. Внешне казалось, что она была погружена в какую-то полудрёму, говорила нараспев, иногда просто засыпая на полуслове. А потом вдруг выныривала из своего полусна, и взгляд её цепко оценивал собеседника и обстановку.

— Я не люблю смертельно больных и отношусь к ним, как к предателям! — огорошила она однажды Алекса в одной из бесед, которые он часто вёл с Марией. — Человеку вполне под силу противостоять любой болезни. А не борется — умирает. Предатель. Всё, что судьбой суждено, ты обязан сделать в этой жизни, а не лапки склеивать!

Алексу было непрятно это слушать. В его понимании жизни болезнь — это фатум, рок, и слабому человеческому созданию не всегда под силу противостоять им.

— Чепуха! — отрезала шаманка, когда Алекс сказал ей об этом. — Превратись в камень, затаись, обвей себя ягелем тундры — и болезнь как рукой снимет.

А дальше уже что-то невообразимое, таинственное, непонятное, как сама шаманка.

Алекс вспомнил о Марии и её словах недавно, когда вдруг понял, что для его экспериментов по аромо-маслам и анабиотику ему не хватает экстракта ягеля — натурального, крепкого, ядрёного!

Лететь пришлась с двумя пересадками в аэропортах, а потом долго трястись на расхлябанном «джипе» до бога забытого посёлка в тундре, где жила и врачевала Мария.

Хозяйку дома он не застал и прождал её до вечера на лавочке у неказистого деревянного домишки. Мария уходила в соседний посёлок за семь километров пешком раз в неделю. А Алекс приехал именно в такой день. В соседнем посёлке был интернет. И Мария отсылала работы, заметки, письма адресатам по всему миру.

— О, приехал, проходи! — Мария, казалось, не очень удивилась появлению у неё гостя издалека.

Они чаёвничали долго, чинно, сидя на корявых табуретах в единственной комнате домика. Алекс рассказывал, зачем ему понадобился экстракт сильного и вольного ягеля, не такого, как на фермах по производству диких лечебных трав.

Мария слушала внимательно, не перебивая. Потом взяла какой-то свисток и время от времени дула в него, вызывая то ли свист ветра, то ли шорох ягеля под стопами редкого путника.

— Душу камня хочешь понять, к основанию земной пирамиды пришёл, — как будто даже не сказала, а прошелестела она.

Утром, одевшись так, как положено в тундре, защитив лицо и руки от мошкары, Алекс с провожатой вышли в поисках сильного и сочного вольного ягеля.

Идти пришлось недолго. Сразу же за посёлком они обнаружили поляну с небольшими валунами, прочно и крепко обвитыми ползучей травой. Всё, как и представлял себе Алекс.

Он нагнулся, сорвал горсть травы, растёр её пальцами. Запахло терпко, ясно, таинственно. Алекс нажал на кнопку антиритмов человека и вывел анабиотик на максимальный режим…

Ветер раздувал по белесому небу перистые облака так сильно, что, казалось, небо не выдержит такого напора и опрокинется на землю, пустую, серую, с унесённым грунтом. Мало чего осталось на этой земле. Озёра высыхали, моря и океаны мелели, коррозия, как короста, покрывала когда-то возделанные поля. Оставались лишь редкие деревья с сильным генетическим кодом реинкарнации, ветер и камни.

Камень мог жить и так — без биосферы, без обильной влаги, без человека. Камень умел дышать медленно-медленно: один вдох за полстолетия, и думать он мог медленно, отстранённо, веками.

Только кое-где, в тундре, ягель, ядрёный, терпкий, обнимал камни. Ещё — камень помнил человека.

— Эй, что окаменел, однако? — потянула Алекса за рукав Мария. — Идти пора. Темнеет помаленьку.

Алекс отключил анабиотик. Теперь он знал, что нужно спасать в первую очередь, для чего жить.

Вот уже несколько недель, как Алекс работал над новой шкалой анабиотика. Семинары, лекции, сложные организационные дела клиники — всё ложилось на хрупкие плечи его большеглазой жены.

Он жил почти отшельником в квартире над морем и только изредка делал какие-то срочные звонки. Работа поглощала все дни и ночи, все его мысли. Шкалу прибора пришлось полностью переформатировать с учётом огромного разброса по времени, который вносил камень и его субстанция во всю идею анабиотика. Да и аромо-масла, его помощники, должны били видоизмениться — стать самыми яркими, насыщенными, неповторимыми представителями того отрезка временной шкалы, на который они работали.

Сын сейчас тоже помогал ему. Рылся в Википедии. Нет, не в той, общеизвестной, где можно «погуглить» и найти банальные данные обо всём на свете. А в экспериментальной, ещё не доступной общему числу пользователей, серверы которой работали только по специальному паролю, выдаваемому футурологам, культурологам и… психологам.

— Странно, почему психологам тоже? — спросил Алекс у жены, которая занималась его допуском.

— Я думаю, — услышал он её нежный мелодичный голос в телефоне, — чтобы иметь инструменты, которые помогут снять стресс человека от этих мега-расширений, — просто сказала она.

Он понимал, о каком стрессе идёт речь. Живая и неживая природа сливались в его нынешнем представлении о земной жизни в одно целое. Существование на планете представлялось одним пульсирующим живым организмом, в котором всё связано со всем. Привычные понятия медицины, истории, философии видоизменялись и становились в его мозгу какими-то частностями от чего-то значительного.

— Понимаешь, я чувствую себя усталым, разбитым и очень маленьким. Нет, я не выдумываю. Камень перевернул во мне что-то. Лучше бы я туда не залезал! Чёрт меня дёрнул к этому ягелю! — Алекс устало прикрыл глаза. — Да, я зависну здесь ещё на какое-то время. Прости.

Жена тихонько вздохнула и сказала:

— Хорошо. Ты только позвони профессору Дову — помнишь, вы встречались на конференции НАСА в Коста-Рике? Он просил связаться с ним по вопросу, который, судя по всему, может тебя заинтересовать.

Дов ответил только на третий звонок. Голос его был усталым и каким-то надтреснутым, лишённым выразительности:

— О, дорогой Алекс! — обрадовался он, когда понял, кто оторвал его от бесконечных размышлений и тупика, где он находился всё последнее время.

— Ты-то мне и нужен! Помнишь, ты говорил как-то о генной памяти аромо-материалов, о цивилизации камня и вообще — соединял ограническую и неорганическую жизнь в одно целое? Я тогда отнёс это к чудачеству. Гениальный экспериментатор, как ты, может себе позволить. Но у меня вдруг возникла идея, связанная с информацией ДНК и шифров крови, и прочего, чем нашпигован человек. Понимешь, а камень…

Они договорились вылететь на Урал, на шельфовые разработки самоцветов через пару недель. У Алекса было время, чтобы собрать ещё один анабиотик. Для Дова.

Он не видел свою девочку уже почти месяц. И если с сыном у Алекса ещё были какие-то разговоры по телефону, что касались прогнозов футурологов в их тайной закрытой Википедии для экспериментаторов и шизофреников, ищущих альтернативные пути понимания мира, то дочка, его нежная чувствительная девочка…

— Пап, как же я хочу тебя видеть! Когда же мы, как раньше, поедем общаться с природой? Я так скучаю по нашим общим вылазкам! Знаешь, я видела во сне недавно, что в моих венах течёт какая-то смола, живица, что-то такое прохладное! Я чувствовала, что я превратилась в дерево и мне было так хорошо! Я чувствовала, что в моих венах течёт жизнь!

В аэропорту было огромное количество пассажиров. Потоки прилетевших струились сквозь потоки улетающих. И эта суета, и эти люди со своими сиюминутными делами были понятны Алексу.

Он, жена и дети стояли, прощаясь перед его отлётом, как остров среди океана. Обнявшись. Перетекая один в другого живицей, смолой. Его семья. Его жизнь.

С Довом они встретились уже непосредственно в аэропорту после пересадки. Самолёт летел на Урал, к обилию самоцветов, изумрудов, карьерам и шахтам, к венам каменистых гряд.

Дов держал в руке анабиотик, осторожно и недоверчиво. Они были в бизнес-классе одни. Два бортпроводника улыбались им услужливо и даже как-то заговорщически:

— Попробуйте сок этого древнего экзотического фрукта. Мы получили экспериментальную партию только вчера. «Из Мексики», — говорила милая девушка-стюардесса. Он и в банке сохраняет свои мистические свойства — проникать в суть вещей».

Оба рассмеялись:

— Тащите сюда свой сок! Это нам сейчас точно не помешает! Да плесните туда немного текилы — тоже окрыляет воображение!

Сок был терпким, горьковатым, но при этом удивительно вкусным. Стюарт повторял и повторял заказ, пока оба не откинули сиденья, чтобы немного вздремнуть перед прилётом. Обоим снились горы и шельфы, и каменная кровь, что течёт в сердце скалы и несёт в себе генетический код времени планеты.

Добираться до места назначения, где Алекс и Дов наметили проводить свои эксперименты, пришлось довольно долго. Дорогу назвать комфортной было нельзя. Да и машина, хоть и с высокой проходимостью, уже явно выработала свой жизненный ресурс.

Вид на горы, древние и улёгшиеся невысокими относительно хребтами, успокаивал и настраивал на философский лад.

Выбор места эксперимента пал на Уральские горы не случайно. Это были, с одной стороны, дневние горы палеозойского возраста с сильно смятыми, кое-где нарушенными разрывами. С другой стороны, они были живыми, растущими, меняющими свой облик.

И вся информация об этих изменениях хранилась в шельфах драгоценных и полудрагоценных камней, как в ДНК человека хранится информация об особенностях его организма. Как в вене хранится его генная история. Дело только в том, что прочесть историю живых гор можно только выведя анабиотик на максимальные временные режимы. Для этого они с Довом здесь, в геологическом лагере.

— А ты и вправду живёшь в джунглях Коста-Рики в кэмпингах работников НАСА? — у молодого геолога глаза почему-то разного цвета. («Наследство от бабки-шаманки», — смеётся он).

— Хотел бы я хоть на день оказаться в джунглях Коста-Рики!

Дов с удовольствием рассказывает этим молодым симпатичным ребятам о чудесном единении всего живого в Коста-Рике:

— В этой стране у всякого живого существа есть свобода и право на жизнь!

— И у крокодилов?

— Да, и у крокодилов. В реках, где они, в основном, обитают, крокодилы не огорожены вольерами. Их подкармливают, само собой, чтобы они не сильно хищничали, но если к берегу близко забредёт корова…

— Основные законы страны относятся к правам животных. Для сохранения всего живого в этом раю на земле.

Слушатели сидят у костра рядом с временными домиками экспедиции и завороженно слушают учёного.

— А чем занимаетесь именно вы? — внук шаманки внимательно вбирает каждое слово, вороша угольки костра.

В костре печётся картошка, которая Дову очень по вкусу. И Уральские горы учёному очень по душе, хотя звёзды на небе здесь не такие яркие и выпуклые, как на Коста-Рике.

— Я занимаюсь, в основном, генной памятью биологических видов. А вот теперь, с подачи моего друга, хочу поучаствовать в экспериментах по генной памяти земли и в неживой природе.

Слушатели обескураженно молчат. И лишь внук шаманки ничему не удивляется:

— Я знаю, что душа и память есть и у горы, и у дерева, и у камня. А вода, как кровь земли, несёт в себе всю информацию. Драгоценный камень — это накопитель, как сервер, всех событий и действий. Я поэтому и в геологи пошёл. Хочу научиться всё это считывать. Хотя бы для того, чтобы знать, как защищать живой мир. Но пока не знаю, как это сделать. А вот бабка моя знает. Говорит, что от любой напасти, болезни, природного явления есть какие-то травы, вкусы, запахи… Чудная!

Дов и Алекс заговорщически переглянулись.

Для эксперимента погружения в неограниченных временных рамках Алексу нужно было отыскать цветы чабреца, выросшего на базальтовых склонах восточного Урала. Они нашли это роскошество уже на второй день. Чабрецом в старину окуривали больного, считая, что бесы не выдержат благоухания и покинут его.

А пока что пальцы Алекса, пахнувшие раздавленными цветками для получения ароматического эффекта, доводили Алекса до желания покинуть поле эксперимента. Чабрец пах до одури, до головокружения!

Алекс мял фиолетовые цветки чабреца в тяжёлой ступке, которую нашёл у геологов, до получения нескольких капель ароматического масла, которые он аккуратно вылил в два крохотных пузырька. Сегодня вечером они с Довом хотят провести первый эксперимент.

Алекс невольно взглянул ещё раз на кустики чабреца на пологом склоне. Какая красота! Цветы покрывали склон сплошным ковром. Сиреневые, уходящие куда-то в фиолетовый, они имели ближе к веточке коричневатые розочки соцветий. И всё это вместе — и цветы чабреца с умопомрачительным запахом, и вид на пологие горы с нередкими залысинами скал, и нежного голубого цвета небо — всё это давало такой простор мыслям, такую полноту жизни, что хотелось жить вечно, и петь, и летать!

— Ух! — оборвал свою эйфорию Алекс, — Нужно позвонить своим. А то мало ли что…

Опасность существовала. Но это была чисто теоретическая опасность «двинуться умом» во время эксперимента. Как сходят с ума «фермисты» или «перпетуум-мобилисты». Он видел таких в клиниках для душевнобольных, где проводил свои сеансы аромо-терапии. Мозг может не выдержать стресса и обилия информации.

— Как дела? Что там дома? Как дети?

Алекс был хорошим отцом и примерным семьянином. Львиная доля семейных обязанностей всегда лежала на нём: привезти, купить, заплатить. И только последние разработки и эксперименты выбили его из колеи.

Голос жены был уставшим и встревоженным. Но она старалась не показывать этой усталости:

— Всё в норме, дорогой! Тут у тебя столько корреспонденции, электронных писем, вызовов! Прилетишь — месяц будешь разгребать! Не волнуйся. Я держу оборону — он чувствовал, как она улыбнулась своей мягкой и нежной улыбкой.

— Когда ты примерно планируешь…? — она замолчала. Понимала, что планировать ничего нельзя. — А то тут уже и из НАСА звонили — потеряли Дова.

— Сегодня, — только и сказал Алекс и отключил телефон.

Вечером оба учёных ушли подальше от лагеря, насколько было возможно. Разложили небольшой костерок, уселись на поваленное бревно и вынули анабиотики. Каждый свой. Алекс протянул Дову маленькую ампулку с ароматическим маслом чабреца и ещё раз показал, как отключать биоритмы человека. Временной режим на аппаратах был настроен на максимум изначально. Глубокий вдох и…

Их нашли утром геологи на той поляне у потухшего костерка. Оба учёных лежали на траве и смотрели в синеватое неяркое небо. Глаза были какими-то окаменевшими и застывшими. Иридодиагностики смогли бы считать информацию о том, что здесь произошло, по радужной оболочке глаза, вероятно, если бы оказались на той поляне. И вот что ещё интересно: глаза у каждого были разных цветов: сиреневый и карий.

IV. ОТ РЕДАКЦИИ АНТОЛОГИИ

Елена Ананьева

Поэт, прозаик, журналист, искусствовед, культуртрегер. Родилась в Одессе в жарком июле.

Закончила студию киноактера при Одесской киностудии у режиссеров Василия Левина, Киры Муратовой и Одесский национальный университет. Автор 18 книг, участник 30 антологий, в том числе 14-ти на немецком языке, автор-составитель художественных каталогов и литературной антологии.

Учредитель Академии деятелей литературы и искусства «ЛИК» при Ассоциации деятелей литературы и искусства ГЛОРИЯ/GLORIA.

Академик Международной академии литературы и искусства Украины с 2016.

За книги серии «Бегство», Мультимедийное издательство Стрельбицкого, 2017–2019, Киев, Украина — Литературная премия им. Джека Лондона, Сан Франциско, США, 2018.

Живет и работает в Германии и Украине.

Лауреат международных литературных премий: «ТРИУМФ» имени Николая Гоголя, Пантелеймона Кулеша, медали Александра Довженко, Украина; имени Гомера, Греция; премии имени Вениамина Блаженного, Беларусь; России — Золотой лауреат «Перо Руси» литературного конкурса «Золотое Перо Руси»; Австрии, союза русскоязычных литераторов; имени Сервантеса, Испании; Джека Лондона, Сан-Франциско, США.

Учредитель и ведущая Международного конкурса литературы и искусства им. Де Ришелье в проекте «Спаси и Сохрани».

Любимая цитата Осипа Мандельштама:

«И море, и Гомер всё движется любовью».

* * *

Я в каждую клеточку

Сущность тончайше вплету,

любовью расцвечу,

звучанье хорала впущу.

Заброшу, закину те сети

из вне, из себя,

из центра Вселенной,

где маюсь сама не своя.

Куда запропал стержень

прошлых, уж порванных дней,

в распадках туманных

остаться с собою своей.

Не ясно, что дальше,

куда устремлюсь, что спою,

зачем испытаньям дарую

дорогу свою.

Стремлюсь оторваться

от пункта,

от белой позёмки листа,

пройти пустоту,

где вывеска: «Маята».

Внести из мозаики снова

сюжеты-пути,

где створы надежны,

любовь только не подведи.

Стремлюсь оторваться

от пункта, от белой

поземки листа,

удвоить бы силы,

да, жизнь приукрасить сполна.

Стремлюсь оторваться

от пункта, от белой

позёмки листа,

удвоить бы силы,

дать жизни

Прекрасность сполна!

* * *

Если вместе сложить паруса,

под которыми в плаванье стали,

да на галс повернуть все туда,

уничтожив и страх, и печали,

Там, где с «Глорией» души связав,

мы Содружеством веры, как дети,

веры в лучшее, в души, талант,

вместе все до сих пор честь-по-чести, —

то получится карта «Спаси».

«Сохрани» там стоит рядом.

Рядом с другом, надеждой души,

верой в лучшее с любовью в награду.

Очень хочется всем рассказать,

как в далеких мы девяностых

создавать собрались красоту,

разложив книги, чувства на полки.

Мы стремились тогда доказать,

можно жить лишь законами чести.

И библейские заповеди не забывать,

руководствоваться ими на месте.

Наш проект фестивалит страной,

через зоны, границы шагает,

спорит даже с самой чистотой,

выверяя гармоний скрижали.

Важно в жизни дружить и, любя,

подставляя плечо, открывая

душ чудесных всё новый том,

представляя талантов мечтания.

Благодарна безмерно, сполна,

открывая души закоулки,

наполняя поэзией мир,

всем приветы шлет «Глория».

Вам всем!!!

* * *

У каждого из нас в Израиле друзья,

как чистые пруды, кусочек детства.

Там — моря чистота, там радуга любви,

там не была, но вспоминает сердце.

Привет передаю, подруга детства Анна,

так дочку назвала, о нас всё рассказала…

Дворец наш пионеров и Пионерский парк —

причалы, теплоходы, — в дорогу добрый знак.

Подруга детства Алла, не всё я рассказала,

ты рыже-золотое в класс солнышко несла,

потом на переменах мальчишкам сдачи смело

отвешивала споро, такие брат дела.

Как вам там в Тель-Авиве, Хайфе,

Иерусалиме, не только море, солнце,

опасности сполна. У каждого из вас в

израильской квартире

огни святые Ханука на счастье всем зажгла.

Подруга детства Дора, щеки — помидоры,

природы плодородье, широта души.

Ты — будущая мама, смотрела в жизни прямо,

детей еврейских племя пополнив от души.

У каждого из вас в Израиле дорога

не только к Стене Плача,

а к дому, к дому Бога.

Лишь в дружбе народам рада,

какая лучше награда?!

Хава Нагила, Хава Нагила,

привет наш всем держи!

В душах людей в Америке,

России и в Украине тоже

Израиля душа взывает к слову строже.

Мои подруги детства из моря и тепла,

несем мы дальше людям

жар сердца и Добра.

Пуркуа па/pourquoi pas

Может быть и здесь я —

белая ворона,

а скорее — белая сова.

По ночам так страшно, бью тревогу…

а когда горят города,

я возьму совы крыло второе,

третий глаз открою и лечу,

я лечу туда, где очень нужно,

я лечу, спасать, где беда.

Вместе с теми, кто со мною…

до предела, так хочу.

Свет, куда доставить срочно,

днем ли ночью,

да, туда хочу.

Захватив спасения у ветра,

тем, энергий зов, земли слова,

мантры, метры, руны, как монеты, —

катится вперед моя судьба.

С благодарностью все в жизни принимаю,

значит осень еще жизни не пришла,

никогда, зато не прозябаю, «purkua pa»,

все горю, спешу, лечу…

куда зовет энергий магия…

Может быть открыть четвертый глаз —

огня?…

А нам бы вернисажей блеск и солнца

Ах, в Тель-Авив бы,

в Тель-Авив,

а раньше-то в Москву,

как три сестры —

вдыхая моря воздух,

стремились ввысь —

затеяли борьбу,

а нам бы вернисажей

блеск и солнца.

И из светлиц увидеть

профиль-ниц

Цветаевой, Ахматовой,

Костенко,

с поэзией не замечать

раздор границ,

исправить бы —

века террор и

беспредела лица?!

Здесь голоса на разные лады

во мне живут,

в одном клубке из мифов

Ариадны,

поймать на карте восхищения

звезду,

вплести и выйти за порог

под звук анданте.

Приблизить Беатричи,

шелка блеск

на полотне — столь филигранно,

расправить складки, тени

и развес,

не важно, где — великое

желанно.

Час тишины — картины

на стене,

и невесомости открыты

окна.

Слова блуждают лихо

в осеннем ветерке.

Я, чувствую, живу, еще

у дел,

предела нет — Прекрасное

уж не далёко.

Скрипка у Стены Плача

Оратория

Зовёт скрипка…

плачет скрипка,

скрипка Гарретта

у Стены Плача.

Миллионная Страдивари,

скрипка Дэвида в Израиле.

Лак смешался слезой горючей,

путь-дорогой изгибом, круче

проходил чрез мосты и пороги

на Голгофу креста и тревоги.

Скрипка плачет неумолимо,

а потом разразится игриво,

вспомнив детство мифов далеких,

от предательств, убийств, душ убогих.

Скрипка. Музыка. Растворение.

Раскаленные души. Знамения.

О погибших при Холокосте.

Миллионов не уцелели кости.

Зовет скрипка.

Скрипка зовет и плачет.

Скрипка Гарретта

у стены Плача.

Камни выжжены.

Камни выжжены.

Души выжжены.

Новым смыслом всё.

Веет холодом. Скрипка плачет.

Фантастическая удача

слушать скрипку Страдивари.

Растворить душу, выплыть на шаре,

поощренном улыбкой Дэвида,

в простоте стиля в джинсах тинэйджера.

Виртуозна игра скрипки-сказки.

в ней магических звуков подсказки:

не забыть тех, кому посвятил,

льются звуки тем, кто почил.

Сколько тех, из погубленных душ,

растворялись, играя тоже,

цыганская скрипка любви

о страдании ворожит,

зажигая сердца, растворив

музыкальной темы мотив.

По канонам нацизма сбор:

— Быстро, шнель, — рвут

слова-шрапнель

тех, в ком музыка — наперекор,

кто не даст ни пользы, ничто…

скрипка плачет горько за всё.

Сколько новых нацистов упрямо

вновь качают лодку неправо,

прославляют убийцу-фюрера,

им неймется, неймется…

Жжет черное дуло?

За кого, за кого, за кого

тянут страны на самое дно?

Почему забывают память,

Стена Плача доставит, достанет…

Но они от нее далеко…

Если даже есть это зло,

разбудить совесть свою,

но уже им не быть в раю.

Зовет скрипка.

скрипка зовет и плачет,

скрипка Гарретта

у Стены Плача,

скрипка Гарретта

миллионная,

льются звуки каждому

тоннами.

Холокоста грех не забыть,

не отпустить, не повторить!

Марии молитва

Мело всё также в те года

песком, не снегом,

из дальних странствий возвратясь,

спустясь вдруг с неба?!

Откуда Он пришёл тогда?

Мария, здравствуй!

И Вифлеемская звезда взошла

для странствий.

Скажи, как было, будет как,

наверняка знаешь.

Ты — Богородица, твой след

горит, как пламя.

Мадонна, мать, ты вознесла

неужт на муки,

с несправедливостью

страдать,

бороться всуе.

Из твоих схваток мир принял

и с пуповиной

свои ведёт беды-пути,

наполнив миром.

Углы косынки-паруса

веков сомкнулись.

вода и тело на века

с креста рванулись,

и унеслась под облака,

дав на дорожки,

надежду новую,

дитя поставив на ножки.

Словно вулкан внутри бурчал,

потуги, схватки…

Не уберечь, да, не смогла

сына… И святцы…

Как матка, мир сжимает

вновь в кольцо предела.

Убрать совсем несчастье вдов

так захотела!

За это Глория звучит

и славит Део,

а мать всё у креста стоит…

Жизнь без предела.

Романс просторов

И море, и Гомер всё движется любовью.

О. Мандельштам

Я в небо упала из точки,

что выше галактики,

и крылья Созвездия Льва

опаля, себя не жалела,

зимою усыпала землю

кристаллами белыми-белыми,

а это из крыльев алмазы —

венцом на поля.

А ветки, заметила сразу,

нимбом сплелись,

но это терновый венец,

надо мной, как весной,

а Стрелец

зимой улетал со мной также

в галактики южной края,

и песни те пела о нашей любви

и тепле, не тая.

…Я в тот год осталась на земле,

на своей любимой полосе,

попросив у ангела крыло,

ведь свое сломала я давно.

Ангел дал совет:

— Расти крыло сама

и останься там, где ты жила.

Там не только корни —

там душа, ты ее

так пестуешь сполна.

Те слова небесные

пришли, на воздушную подушку

привели.

Понеслась,

увидела теперь свою новую,

открытую в мир дверь.

Лишь одно упало вниз перо,

из него пошли писать давно

новые — лирической души —

строфы-стропы, как на море

корабли.

Из крыла армада вышла вся,

так из плена, как Елена,

вышла я,

и теперь увидела сполна

дверь открытую —

галактик паруса.

Царская армада — строки слов,

от любви бесспорно всё пошло,

воздухом наполнено крыло,

только больно,

коли в беде

не подхватить его.

Я насовсем с Одессой не прощалась

Я насовсем с Одессой не прощалась.

Одесса-мама, я люблю тебя,

люблю твоих дворов всех закоулки,

коты и кошки нежатся сполна.

На всех волнах звучит наш позывной,

«Салют, Одесса!» «Прямо по фарватеру!»

Во всем есть глубина, идем домой,

соединим по курсу гавани.

Мы насовсем с Одессой не прощались,

как птицы перелетные летим,

вернемся мы, годами умудрённы,

не только в памяти Одесса-визави.

К Приморскому бульвару — на свидание.

Одесса-мама и отцы твои сильны,

к тебе приходят всего мира теплоходы,

а старый барк «Ассоль» — на память визави.

Акаций банты, пенные сады,

Бриллиант средь городов — венец венцов,

ах, как люблю я запахи весны,

и фразочки: шоб был нам всем ты,

таки да, здоров!

* * *

Друзья, не уходите в Никуда,

Ни в просинь ярко-красного заката,

Ни в солнечные лучики в воде —

В зеркальной глади отражения солдата.

Не разрывайте круг и хоровод,

Не оставляйте хор наш без поддержки,

Не все возможны па, если уход,

Вас выхватит из композиций нежных.

В сонетах из катренов, тонких троп,

Из юморных, испытанных созвучий,

Не оставляйте черный, гулкий слог,

Провалы и зрачки вглубь мифов тучных.

Друзья, не уходите в Никуда,

Не растворяйтесь в виртуале звучном,

Оставьте в памяти не только взгляд,

Искристые слова — признанья лучше.

Друзья, не уходите в Никуда!

Вкусите эликсир, святой и чистый,

Мы будем видеть прежний тонкий мир,

Парить над плоскостью от доброты лучистой.

А если не захочется идти, бороться,

Испытания примерив, но сколько

Есть на свете важных дел — вас поведут,

Идеями поверив.

Восполнят в формулах иксы,

Лишь только бы — не в лоб гранатометом,

Не превращались люди вдруг в врагов,

Прервав во зло гуманные высоты…

Друзья, не уходите в Никуда,

Не будем философствовать в унынье,

И перебором, как струны каскад,

Засветимся добром, в друзей поверив ныне.

Германия

Все тексты публикуются в авторской редакции

2019

Примечания

1

Что же означает это красивое слово на болгарском? В 15 км от болгарского городка Смядово находится скальное образование, гладкая каменистая поверхность которого навеяла воспоминание о плоскости стола, и это необычное творение природы так и называют — Софрата. Но, не только природа, и человек приложил свой труд к этим камням. Считают, что там было фракийское святилище. Так ли это, никто не знает, но предпосылки к такому выводу имеются. В скале вырублено что-то типа бассейна. И знаки какие-то есть, только их расшифровать не могут (из материалов Интернета).

Content

Роман Айзенштат
Марьян Беленький
Ефим Гаммер
Николь Нешер
Виктория Левина
ЮЖНОЕ СОЛНЦЕ-4
ПЛАНЕТА МИРА. СЛОВА МЕНЯЮТ ОБОЛОЧКУ

I. ПРЕЛЮДИЯ

Роман Айзенштат

Марьян Беленький

Школа дурочек

Ефим Гаммер

Виктория Левина

Николь Нешер

Елена Ананьева

II. ПОЭЗИЯ

Роман Айзенштат

НИКОЛЬ НЕШЕР

Виктория Левина

III. ПРОЗА

Марьян Беленький

Ефим Гаммер

Виктория Левина

IV. ОТ РЕДАКЦИИ АНТОЛОГИИ

Примечания