Акиф Гасанов

РЕКВИЕМ

Памяти Гасановой-Махмудовой Шахлы Гасан кызы

ПРЕДИСЛОВИЕ

Это конечно же, не книга, и написано все было в результате сильнейшей депрессии, из которой я не мог выйти и ничего не помогало, и даже алкоголь, с помощью которого родственники и друзья старались вернуть меня, просто не брал, потому что буквально через пару часов он выветривался и становилось еще более тяжко и было состояние небытия, простого наблюдения за протекающими без моего присутствия, событиями.

И я, конечно, не писатель, и все началось с того, как одна очень умная и очень мудрая женщина, посоветовала сесть и просто писать, писать что-нибудь, и это что-нибудь заставит отвлечься от постоянного состояния отсутствия и полного отрешения от действительности.

И я начал писать, абсолютно не рассчитывая на публичность этих записей, и у меня так получилось, что я сам, не замечая, вернулся к мыслям, которые буквально терзали меня и не давали ни минуты покоя и я вспомнил многих тех, с кем посчастливилось общаться по жизни и заметил, что пишу и о тех которых уже нет на свете, но они живут в моем сердце.

И я постоянно возвращался к ней и все получалось, очень не похоже на меня, смело, потому что вряд ли бы я смог высказать это с кем-либо в беседе, и запоминая написанное, я совсем не задумываясь назвал файл, куда складывал записи — Реквиемом, и с удивлением заметил, что ведь так и получается, потому что вспомнились безвременно или по судьбе ушедшие дорогие мне люди.

Это не роман, и не повесть, и непонятное мне самому нечто, чем я хотел бы запомнить ее, потому что, городские памятники со временем превращаются просто в ориентиры для назначающих встречи, а те, что на кладбище — в иллюзии присутствия наших потерь, хотя их давно уже там нет. А так, раздав это нечто ее друзьям и близким, будет шанс, что, когда-то порывшись в поисках нужной им литературы, они неожиданно увидят эти записи и помянут ее добрым словом…

Спасибо большое Вам, глубокоуважаемая Ламара ханум Сордия-Шевцова, без Вас ничего бы этого не было.

С уважением ко всем, Акиф Гасанов

* * *

Кажется, что память всего лишь формально связана с телом, которое для нее просто хранилище, куда складываются записи души. И копаясь в них, душа то начинает светиться добрым мягким светом, то густо краснеет и задвигает их в самый дальний уголок этого архива, чтобы постараться больше к ним не возвращаться. А еще в памяти есть печальные и бесконечно красивые записи, и они всплывают неожиданно, напоминая, что ты когда-то жил…

Я умер солнечным полднем 31 июля 2018 года у себя на руках, так и не осознав, что доживаю считанные минуты, и лишь в последние мгновения с ужасом почувствовав, как разрывается нить, связывающая душу с земной жизнью и переходом ее в Вечную Истину…

Бесспорным было осознание того, что я являлся одним из бесконечного множества людей, населяющих эту планету и мое существование человечество, и не заметило бы, будь я рожден или вообще не появляйся.

Но я появился и прошагал по этой жизни, так и не поняв, сам ли я выбирал этот путь, стечение ли было непреодолимых обстоятельств или некая непонятная сила, называемая в народе судьбой, водила меня с закрытыми глазами по дорогам, по которым будучи осведомленным, я и шагу бы не ступил, предпочитая спокойную и осмысленную жизнь скромного преподавателя или инженера по специальности.

То, что существует реинкарнация, я понял еще в раннем детстве, когда, лежа в кровати и уткнувшись в потолок, терялся в догадках, как я попал в эту семью, что я здесь делаю и кто я вообще? Видимо тот, кто управляет всем, несколько не доглядел и не стер окончательно память о моей прошлой жизни, хотя ничего и не оставил о ее действительности…

Но поскольку я уже родился и предстояла целая жизнь, то я бегал босиком по асфальту Чемберекенда в черных сатиновых трусиках до колен с такой же ватагой пацанов, впитывая законы улицы.

Она была суровым учителем, разработавшим целый свод своих правил, за нарушение которых могло последовать достаточно жесткое наказание.

Нельзя было ходить по нашей улице под ручку с девушкой, мы это знали и без предварительных инструкций налетали на парня, с тем чтобы он отогнал нас, а еще лучше, дал бы подзатыльник кому-то. Тут вступали старшие, оттеснив парня в сторонку и разъясняя правила поведения на районе.

Улица требовала ни в коем случае не опускаться, быть избитым до полусмерти, но отвечать. Бей хоть в лицо, хоть в спину, хоть из-за угла — но обидчик должен ответить. И улица напряженно ждала развязки и, если ее не следовало, то обиженный на всю жизнь оставался на побегушках, улица его не сдавала, но он уже был просто никто…

Улица учила, и часть из выросших на ней, проходила свои университеты в местах заключения, становясь авторитетами, вроде профессоров в интеллигентных обществах. Правда карманники и мелкие воришки лишь мельтешили, но бандиты, убийцы и просто грабители были в особом почете. Легендарный Санька-зверь пользовался непререкаемым авторитетом — имя его произносилось шепотом и сказания о его жизни передавались из уст в уста. Судьба многих бакинцев была предопределена заранее — драка, тюрьма, кладбище или вся жизнь за баранкой автомобиля…

Это были суровые правила поведения, не допускавшие врать или предавать, болтать лишнее, сдавать и наушничать — законы, очень мешавшие мне в будущем.

Мне было четыре года, когда наступило время приобщаться к единой семье мусульманских мужчин путем лишения крайней плоти. Увидев процесс на примере старшего брата, безропотно доверившего предмет особой ценности в руки небритого лезгина, я удрал из дома и в Английском саду спрятался на вершине ели. Меня разыскал дядя и обманув, привел на место экзекуции, благо обвести вокруг пальца малыша не стоило особых усилий. Дома меня моментом распластали и отдали на откуп уставшему ожидать лезгину. Отец потом рассказывал, что он, выросший на этой же улице, такого отборного мата не слышал. Я вспомнил матерей и сестер всех присутствовавших во главе с лезгином, не удовлетворившись ими, перешел на их дочерей, оскорбленный коварством находившихся дома гостей, прошелся и по ним, и возненавидев себя за доверчивость, извращенно совокупился и с самим собой… Гости были шокированы такой эрудицией четырехлетнего ребенка…

До шести лет я рос на улице, ограничиваясь бутербродом с маслом, посыпанным сахарным песком, и ни слова не знал по-русски. Отец продолжал служить в армии, мать работала главным врачом где-то в амбулатории, а бабушка, которая нас вырастила, тоже на слух не воспринимала русскую речь. Имея расстрелянного брата — бывшего депутата Думы, мужа-нефтепромышленника, загубленного в застенках НКВД и сына, погибшего в огне Второй мировой неизвестно где, она крайне редко отзывалась о прелестях социализма, страшно боясь представителей власти и неустанно предупреждая нас ни в коем случае не пытаться противостоять ей. Возможно, что в душе она люто ненавидела этот строй, но никогда не вступала в дискуссии даже со своими отпрысками — детьми врага народа, безнадежно страдающими стокгольмским синдромом. Младший дядя научил ее всего одному выражению на русском, объяснив, что это синоним азербайджанского «Да буду я твоей жертвой». И когда она на людях звала меня с балкона «Е… твою мать», это звучало настолько ласково, что многие с большим сочувствием смотрели на меня…

Ничего не предвещало, что из меня вырастет что-то путное, но во мне были здоровые гены, как никак интеллигент в третьем поколении, к тому же через пару лет мы переехали с этой улицы в достаточно девственный Военный городок и мое уличное воспитание прервалось, наградив в отместку абсолютно непопулярными в настоящем мире принципами и понятиями…

* * *

Шахла родилась в семье ученых-востоковедов, и с детства была окружена самой изысканной бакинской интеллигенцией. Бедные студенты, а затем аспиранты, родители поздно решились завести ребенка, и она оказалась в центре всеобщего внимания как родни, так и сослуживцев. Единственный ребенок в семье, ее судьба была предопределена — музыкальная школа, консерватория и дальше по стопам родителей — ученая карьера. Родители безумно любили друг друга, их отношения ставились в пример на кафедре. Общение в этой атмосфере, само по себе задавало очень жесткие требования, и она их выдерживала, будучи отличницей, ленинским стипендиатом и активистом в студенческой жизни.

Проблема возникла исподволь, свекровь почему-то сразу невзлюбила невестку, недовольная тем, что сын избрал себе спутницу не из родного региона, а из далекой Нахичевани. Последний ребенок в семье, ее отец был особо любим матерью и, судя по всему, находился под сильным ее влиянием. И это влияние со временем стало проявляться в его поведении.

Еще более отношения в семье осложнились, когда отца избрали деканом самого престижного факультета, открывавшего жизненную перспективу поступающим на него студентам в виде дальнейшего карьерного роста и работы за границей. Естественно, контингент учащихся был в основном избранным — дети обеспеченных семей, чиновников самых высоких рангов, вплоть до руководства страны.

Будучи принципиальной противницей материальных благодарностей, мать с балкона выкидывала подношения, которые даже без его ведома, присылали родители недорослей и в семье начались разногласия, которые подогревались свекровью, временами наезжающей в Баку, а также его частыми отъездами к ней в Кубу.

И вот однажды, он окончательно ушел из дома к женщине, с которой его свела мать.

Как любая девочка, она безумно любила отца, и, в этой ситуации обвиняла мать, продолжая навещать его уже в новой его семье.

Пока однажды он не сказал, что у него другая семья и жизнь очень сложная для детского восприятия, а ей пора прекратить встречаться с ним, забыть о его существовании и сосредоточиться на учебе.

Она была очень сильной девочкой, после этого она ни разу при людях не вспомнила о нем, хотя кто его знает, может и каждый день про себя повторяла его имя, потому что девочкам очень нужен отец, но она была очень гордой девочкой и никто не знал, что творится у нее в душе, хотя она была еще ребенком и могла любить его до ненависти.

И тогда она очень сдружилась с матерью, которая всю жизнь посвятила ей и делала все, чтобы ребенок отошел от шока предательства отца, потерявшего отцовские чувства, а может и не потерявшего, а придушившего их под давлением матери и новой семьи.

Но после этого она ни разу не заговорила с ним, хотя встречалась на кафедре, где ее мать была обречена каждый день сталкиваться со своим бывшим мужем, выслушивать его наставления преподавателям и глядеть друг другу в глаза.

И так еще почти тридцать лет, родители встречались каждый день на кафедре, где вспыхнула любовь, подобная восточным легендам и была предана подобно тем же легендам и, не пожелать бы врагу такой странной жизни, поскольку ни он, ни она не решились уйти с работы. Хотя правильнее было уйти ему, поскольку мужчина должен уступать в такой щекотливой ситуации.

И когда он умер совершенно неожиданно, мать пришла домой и после принятого в таких случаях омовения, прошла и совершила намаз, который она никогда до этого не совершала и прочитала Фатиху и мы поняли, что все эти годы, несмотря на его предательство, она любила его и оставалась верна. Но это было потом, и я забегаю вперед, потому что в такие мгновения все возникает в затухающем разуме спонтанно и нет времени это систематизировать.

Она же училась и легко воспринимала все, ничем не проявляя ту боль, которую пережила и мало кто знал, что творится у нее в душе, поскольку была очень сильной девочкой и не могла позволить какое-нибудь сочувствие со стороны.

* * *

Закончив достаточно престижную школу, где половина учеников были из еврейских семей, где с восьмого класса нас заставляли одевать галстуки и щелкать логарифмы с интегралами, дословно пересказывать литературные произведения и научили еще много чему полезному, я так и не определился со своим будущим и под давлением родни подал документы в такой же престижный Институт Нефти и Химии.

Мало кто из родни полагал, что я сумею сдать экзамены, но они представления не имели, чему научили меня мои еврейские учителя, да и сам я был в меру умным, чтобы набрать абсолютно все возможные баллы и без проблем поступить в институт, который очаровал меня лишь своим названием.

Учеба меня абсолютно не прельщала, а когда после первого семестра я осознал, что достаточно два дня посидеть перед экзаменом и без труда получить желаемое удовлетворительное, совсем остыл к учебе и меня потянуло к общественной деятельности, поскольку она открывала легкий путь к дальнейшему свободному посещению занятий, которое для простых смертных угрожало исключением из альма-матер.

И я стал активистом, успешно управляясь с поручениями и они освобождали меня от нудных лекций с абсолютно ненужными мне сопротивлениями материалов и теоретическими основами электричества, которые я мог легко усвоить, но которые меня совершенно не привлекали и я зачастил в стройотряды, поскольку чувствовал там жизнь и мой врожденный комплекс неуверенности таял перед необходимостью принимать решения и порой находить выход из, казалось, безвыходных положений. И немаловажным было то, что я зарабатывал там большие деньги, а у нас в семье никогда не было таких денег, а деньги всегда дают чувство уверенности и самостоятельности. Но самым важным, как позже оказалось, были встречи с интересными, а порой реально опасными людьми, общение с которыми коренным образом изменили мои взгляды на жизнь.

* * *

Я был командиром стройотряда, и мы работали в Архангельске на Фактории, так назывался район, а строились там очистные сооружения города, и отряд был небольшой и студенты с младших курсов, хотя среди них были и поступившие с рабфака, по возрасту гораздо старше меня. Рабфаковцы приехали для того, чтобы заработать, а юнцы, не привыкшие держать лопату в руках, в основном не были энтузиастами стройотрядовского движения, а теми, кто не смог улизнуть от мобилизации, поскольку с этим в институте было строго и можно было вообще остаться без студенческого билета. Поэтому постоянно возникали проблемы, и рабфаковцы готовы были растерзать этих халтурщиков, поскольку первые, будучи семейными, приехали реально заработать, а вторые рассчитывали на саботаж и безделье, и мне приходилось постоянно быть начеку, чтобы заставлять одних работать и сдерживать других от рукоприкладства. Особо нетерпимым был Рагим, прошедший пражскую весну, контуженный и моментально вспыхивающий по любому поводу. Но я неплохо справлялся, потому что тоже был достаточно бесцеремонным в этих разборках и порой пускал в ход кулаки, хотя очень редко, потому что меня все же и так остерегались, как представителя институтской власти.

Стройка была, по существу, «химией», где работали заключенные, оставшийся срок которых был заменен принудительным трудом.

Дмитрич же был, судя по всему, вором в законе, и держали его на «химии» для порядка, потому что вся остальная братия беспрекословно слушалась его, хотя был он невысокого роста, худой и очень спокойный, и любой из зэков мог его сломать одним движением, во всяком случае, так казалось. Но они подчинялись его одному слову, одному движению руки, а он никогда не повышал голос, практически не матерился и выглядел таким выдержанным, таким невозмутимым, что я первое время принял его за прораба, поставленного руководством просто по ошибке.

Поскольку наш приезд на объект сопровождался под праздным наблюдением с полусотни мужиков, не заметить Дмитрича, вышедшего на шум и в один миг разогнавшего всю эту толпу, было просто невозможно. Он ироничным взглядом обвел нас и также, как вышел, спокойно вернулся в вагончик.

Спустя несколько дней ко мне постучался высокий небритый зэк и заявил, что, Дмитрич зовет меня на разговор, а я, представления не имевший о воровской субординации, заявил, что, если есть вопросы, пусть сам и приходит.

«Нет, Дмитрич к тебе не придет, и больше звать тебя не будет, но не понравится ему, что ты такой борзый, а мы не уважаем тех, кто не уважает Дмитрича».

Поскольку потенциальных недоброжелателей на «химии» было много, а угроза в тоне мужика прозвучала реальная, я решил не осложнять ситуацию, одел куртку, захватил бутылку коньяка, и пошел в прорабскую знакомиться.

«Ну здравствуй командир, уже почти неделю вы здесь, а никак не познакомимся с тобой. С ребятами своими справляешься, не балУют они здесь, с мужиками не спорят, к бабам не пристают, это хорошо. Проблемы есть какие?»

«Проблем вроде бы нет, только с вами дружить хотим, вот принес для знакомства» и протянул ему бутылку.

«Спасибо за гостинец, положи на стол» — я тогда не знал, что Дмитрич был из «правильных воров» и не пил спиртное. Я вообще не знал их традиций и законов, поэтому держался с ним ровно, но уважительно, поскольку он был намного старше меня.

Мы поговорили по поводу причин нашего приезда, проблем, которые могут возникнуть, он сказал, чтобы можем обращаться за помощью и под конец мягким тоном, в котором прозвучала категоричность, попросил: «Командир, ты и бойцы твои общаетесь близко с Валентином, за руки здороваетесь, не надо, не нравится это нашим мужикам, прекратите, накличете на него беду, а он и так в беде».

Валентин был из условников, очень мягким и услужливым зэком, всегда державшимся в стороне от остальных и те его, просто не замечали, чаще в грубой презрительной форме, приказывающие ему держаться подальше. Позже я узнал, что он был из категории так называемых «опущенных».

Дмитрич действительно сдержал свое слово и мог моментально решить любые проблемы с руководством стройки, так что по многим вопросам мне легче было обращаться к нему, нежели непосредственно к начальству.

Так мы и работали и однажды, выйдя на крыльцо, я увидел мужика, лежащего прямо на земле в одной белой рубашке, а за ночь выпал иней, и мне показалось, что это он замерз и уже преставился. У меня по молодости не складывались отношения с трупами, я попросил рабфаковца и моего фактического помощника Саида Гахирова взглянуть поближе и тот, подойдя, слегка пихнул его ногой.

И вдруг «труп» поднялся, отряхнулся, потряс головой, вытащил из кармана самопал и размахивая им, шатаясь, пошел по территории участка, нещадно матерясь и обещая пристрелить первого встречного. Я крикнул ребятам попрятаться, и пока раздумывал, как быть с этой напастью, как вдруг появился Дмитрич, спокойно подойдя к буяну, ударил его в челюсть и тот замертво упал на землю.

«Эх вы, мужики, сдрейфили перед пьяным, что же, командир, такие робкие бойцы у тебя?» — и повернувшись к подоспевшим зэкам: «Унесите эту падаль, выясните откуда у него пугач и пусть, как оклемается, придет ко мне!»

Дмитрич был удивительно интересным человеком и поскольку ему не представлялось возможным по его статусу говорить по душам со своим окружением, он зачастую приглашал меня к себе и по-своему объяснял смысл жизни. О том, что человек человеку волк и что правда в силе и кто силен, тот и прав, что первая слабость человека проявляется, когда он вынужден просить и просить категорически нельзя, потому что попадаешь в вечную кабалу, и верить никому нельзя, даже если тебе говорят правду, потому что и правда бывает разная и услышав ее, расслабляешься и начинаешь доверять, а доверие — это слабость и всегда приходит время, когда тебя предают, и выражать страх нельзя, потому что бояться тоже слабость и увидев страх в твоих глазах, с тобой поступят гораздо жестче, если бы ты не боялся, но всегда нужна осторожность, а осторожность это не трусость, а умение предугадать, выждать и ударить наверняка, а бить всегда надо первым, потому что шанса ответить может не быть. Я внимательно слушал его и с удивлением замечал, что половина всего того, что он говорил, культивировалось на нашей улице и понимал, что эта мудрость интернациональная и все эти рассказы про равенство, братство и солидарность придуманы для лохов, чтобы держать их в узде.

А потом был День строителя и в вагончике Дмитрича гуляли его бригадиры и на третий день ко мне пришел его посланец и сказал, что он зовет меня. В вагончике было накурено, сидели за длинным деревянным столом, на полу обернутые в простыни, лежали несколько в дымину упившихся зэков.

«Ты что, командир, не поздравил нас с праздником?»

«Я-то хотел, но, Дмитрич, вы начали за день до него, а сюда заходить без твоего приглашения я не мог».

Дмитрич сидел во главе стола, абсолютно трезвый, хотя у его окружения, пьющего третий день, состояние было остекленевшее.

«Налейте командиру!»

Сидящий рядом, хитро улыбнувшись, плеснул мне стакан, чокнувшись с соседом и провозгласив: «За вас, доблестных строителей светлого будущего!» (Дмитрич любил так называть зэков), я одним залпом опустошил стакан.

Я уже умел пить спирт, но это было без предупреждения и отдавал он соляркой, поскольку раньше омывал стекла военных самолетов и было ощущение, что я проглотил ежа, только что вылезшего из мазутной ямы, и он, дойдя до желудка, отчаянно просился обратно. У меня выкатились глаза, я побагровел и стоял, затаив дыхание и плотно захлопнув рот, боясь окропить застолье огненной жидкостью. Сидящие за столом покатились от смеха.

Дмитрич встал и с расстановкой медленно произнес: «Ты что налил ему, сука? Ты не понял, что это мой гость и я его пригласил?»

Зэк, моментально отрезвев, дрожащим голосом, заверещал: «Дмитрич, да я пошутил, ведь весело же!»

Публика замолкла, наступила гнетущая тишина.

«Пошутил? Где бутыль, а ну подыми?»

Это была бутылка из-под вина, зэк поднял ее над головой.

«Пей, сука, из горла, поперхнешься, затолкаю в глотку!»

Весь стол уперся глазами в этого несчастного, потому что содержимое бутылки гарантировала если не смертельное отравление алкоголем, но точно неделю очень тяжелого похмелья.

И он засосал всю бутылку и было совершенно очевидно, что любой сидящий беспрекословно выполнил бы указание Дмитрича и загнал пузырь до самого донышка в глотку зэка…

«Командир, ты уж прости, не так я думал отметить с тобой праздник. Шнур, проводи командира».

И тут я осознал, что за всей видимой человечностью Дмитрича была железная воля и беспредельная, звериная жестокость, позволяющая управлять этой массой потерявших человеческий облик людей, готовность убить любого, кто посягнул бы на его право быть вожаком этой стаи…

Я еле держался на ногах, меня довели до койки, и я уснул мертвецким сном…

* * *

И возвращаясь из стройотрядов, я вновь активничал, поскольку не было других вариантов отлынивать от скучных лекций, которые по существу ничего особого мне и не дали, и я успешно обходился по жизни без них, и учеба с таких позиций вполне удавалась и какого-либо антагонизма между мной и учебным процессом не было и нас обоих удовлетворял такой симбиоз. И так я попал на совместное мероприятие с соседней с нами Консерваторией и впервые увидел ее.

Я нисколько не преувеличивал свои достоинства, более того, критически относился к себе. Парень из простой интеллигентной семьи с небольшим семейным бюджетом, живший в те времена в Военном городке в старом деревянном доме, без каких-либо радужных перспектив, особой красотой и шармом не выделявшийся и к тому же с гипертрофированным чувством гордости, отягощенным комплексом неполноценности, я вполне объективно полагал, что это не мое, меня просто допустили к этому празднику жизни. Я ничего не мог предложить этому кругу элитной бакинской молодежи и поэтому спокойно воспринимал всех красавиц страны, собранных в одном учреждении. Но что-то действительно екнуло — она была другая, она была особая и я это понял сразу.

Но жизнь продолжалась, и спустя пару лет я закончил институт и меня забрали в райком комсомола, и я там организовывал что-то и отвечал за что-то и выполнял все очень аккуратно и при этом достаточно хорошо и меня полюбили коллеги, потому что я располагал к себе, и все бы ничего, если бы она не пришла на какое-то мероприятие. Я понял, что пропал и это было настолько безнадежно, что я почувствовал невыносимую слабость, которую, было очевидно, мне уже не пересилить.

Как только она вышла из здания, я выбежал на балкон и долго смотрел, как она стояла на остановке и на ней был светлый плащ со странной накидкой пушкинских времен на плечах и я думал, что этот плащ ей совсем не подходит и сокрушался, зачем она его надела и понимал, что со мной происходит то, чему я должен противиться и осознавал, что я вряд ли это смогу.

И так она изредка приходила в райком с какими-то бумажками в сектор учебной работы и минуты ее присутствия превращались для меня в истинные муки.

* * *

Я безумно ее полюбил, задыхаясь при одном ее виде, заикаясь и отвечая невпопад и ненавидя себя за неожиданную слабость, а она смотрела на меня удивленно, принимая, как я думал, за некое странное существо.

Я выросший на улице, где, как правило, тебя опустят, если не ответишь — превращался в аморфное тело, глубоко презирающее само себя. Бывало, меня били в кровь, но я знал, надо вставать и отвечать. Били нещадно, и я привык к боли, терпя и ужасаясь лишь при одной мысли, что сломают — это на всю жизнь. Теперь я был сломлен, растоптан, готовый к любым перипетиям судьбы, в которую никогда не верил.

Я прекрасно понимал, что это не мое, что ничего путного из этого не получится, воздушное создание не из моего мира и я — мы были слишком разные, находясь на абсолютно противоположных полюсах. Но не мог совладать с собой и еще больше ненавидел себя.

Никогда особо не задумавшийся о высоких чувствах, с легкой иронией воспринимавший мелодрамы и закрывающий на второй странице книги о страданиях двух влюбленных, я стал воочию видеть и на себе осязать, что значит любить женщину. Когда весь мир сужается до одной ее… Когда для тебя ничего нет прекраснее на всем свете, кроме как этого божественного создания, сошедшего с небес. Когда дыхание перехватывает, увидев ее, когда каждое ее слово ты воспринимаешь как послание с небес. Она этого не знает, она просто улыбается, и ты растворяешься в этой улыбке…

Это было невыносимое состояние, я все время думал о ней, каждое ее слово звучало во мне на сотни мотивов, принимало десятки смыслов и оттенков.

И потом меня перевели на работу в райком партии и там у меня не было никаких перспектив, поскольку ни я, ни мои близкие связями не располагали и был я немного эмоциональным, немного верящим в справедливость, полагающим что мир изменить можно, пока не понял, что легче измениться самому, но это было позже и я опять забегаю вперед, поскольку мысли в затухающем сознании все время перескакивают.

Теперь, отлученный от молодежной среды и перестав хоть случайно, но видеть ее, набравшись смелости я изредка звонил и косноязычно спрашивал, как дела, она удивленно отвечала, и я вешал трубку. Слыша ее голос, я чувствовал, что погибаю… Я проклинал себя за эти звонки, ее голос ломал меня, он днями звучал во мне, ее имя заполнило мой мир, я задыхался, понимая, что я никто и ничего светлого в этой жизни не могу предложить…

Это продолжалось долго, очень долго, она не выходила замуж, я ждал, когда же это наваждение закончится, это реально меня губило, я все время думал о ней — я видел, что она меня не гонит, мне казалось, что я просто интересен, как странный предмет…

Дома мать исподволь да заводила речь о необходимости жениться, я отмахивался, наконец, не выдержав, однажды, в момент ее выступления по телевизору, заявил:

«Видишь эту девочку по телевизору, я на ней женюсь».

«Не болтай, у нас столько девочек в роду… Кто отдаст ее за тебя, смотри какая красавица, глаз не отведешь, небось отбоя нет от женихов?»

«Мама, я на ней женюсь!»

Крик отчаяния? Превратить в шутку то, что терзает тебя день и ночь, раскрыться хоть таким образом хоть перед кем-то?

Но опять же, жизнь продолжалась и однажды, после того, как меня вполне откровенно отвадили от нескольких предложений по продвижению, я окончательно осознал, что никаких перспектив нет и не будет, и суждено работать мне в этом райкоме до пенсии, а мне еще и до тридцати лет было далеко, и наступила полная апатия и отвращение от бесконечных заседаний, писанины докладов и справок, звонков на предприятия с требованиями выполнения плана чего-то, о чем имел весьма смутное представление, и вот в этот переломный момент судьба, а может и не судьба, а непреодолимые обстоятельства вновь резко развернули меня в совершенно неожиданном направлении. Время еще раз доказало, что не было у меня конкретной цели в жизни, и я плыл по ней, отдавшись на произвол судьбы, хотя в нее я особо и не верил.

И так, однажды в перерыве заседания бюро райкома ко мне подошел начальник райотдела КГБ и не успел он закончить фразу, мол, как ты думаешь если… я, не задумываясь, ответил: «Согласен, хочу, с детства мечтал!». Он, удовлетворенно улыбаясь: «Ну, знаешь, это потребует время, должна пройти спецпроверка и потом, как посмотрит Первый секретарь Расулова!»

«Я сам переговорю с ней»- ответил я, ухмыляясь в душе, поскольку вряд ли он сделал бы такое предложение, не проведя предварительную проверку.

«Не могу я, Лидия Худатовна, мне здесь нет никакой перспективы, отпустите, пожалуйста»- сказал я, зайдя к ней на прием.

«Я не смогла ничего сделать для тебя, уходи, я дам тебе рекомендацию и хорошую характеристику» — ответила она…

Она была прекрасная женщина, и очень тепло относилась ко мне и я был самый молодой работник и, пожалуй, единственный, к кому она обращалась по имени и на «ты» и я ее очень любил, а потом она стала Председателем профсоюза республики и в годы независимости Министром образования и добровольно подала в отставку и однажды пришла ко мне и попросила устроить на работу ее племянника и я, конечно, выполнил ее просьбу и мне было бесконечно стыдно, что она пришла ко мне с такой просьбой, потому что я очень уважал ее и она рано умерла от той проклятой болезни и это была большая потеря…

* * *

Первый рабочий день в Комитете мне запомнился, можно сказать, по минутам, поскольку никогда более у меня не было такой быстрой смены чувств — от эйфории до глубокой депрессии.

Начальник отдела кадров Юрий Коржев завел меня в кабинет Заместителя Председателя КГБ по кадрам Халыкова, я представился, как мне рекомендовали кадровики:

Товарищ генерал, лейтенант Гасанов!»

«Проходите, садитесь».

Последовал шквал вопросов: «Спортом занимаетесь, книги читаете, газеты просматриваете, почему не женаты, не нагулялись? Хоть на примете есть кто?»

Почти не соврал: «Есть», хотя она об этом еще не знала.

«Спиртное потребляете, водку пьете? Сколько выпиваете обычно и как часто?»

«Грамм 250–300, по праздникам».

Генерал строго посмотрел на меня: «Праздники все отмечаете? Наверно, еще дни рождения, новоселья, встречи, юбилеи? Это-много, сокращайте, а лучше вообще бросьте».

Коржев, провожая меня на представление непосредственному начальству, укорял: «Мог и меньшую дозу назвать, он терпеть не может пьющих».

С Юрием Коржевым мы знакомы еще по комсомолу: «Я и так соврал, куда же еще меньше, не поверит».

Перешли улицу, зашли в основное здание, показали удостоверение прапорщику, поднялись по лестнице, прошли длинный коридор по красной дорожке, поднялись на третий этаж к начальнику Второго отдела полковнику Максуду Мамедову: «Новенький? Как самочувствие?»

Бодро произнес: «Спасибо, товарищ полковник, хорошее!»

«К кому определили?»

«Второе отделение, к Микаилову» — ответил Коржев.

«Хорошо, отведите, представьте, пусть приступает».

Прошли к непосредственному начальнику и Коржев представил меня: «Рахман, вот привел к тебе новенького».

Микаилов, крупный, крепкий мужчина, критически осмотрел: «Где раньше работал?»

«В райкоме партии».

Микаилов не ладил с заместителем начальника Намиком Аббасовым — бывшим партийным работником, я об этом еще не знал, но почувствовал, что мое прошлое ему явно не понравилось: «На хер мне партийцы, одного вполне хватает на отдел. Прямое зачисление? Значит ничего не знает. В других отделениях вакансий нет?» — спросил он у Коржева, абсолютно не стесняясь моего присутствия.

«Руководство так решило».

Позвонил: «Шляпников, иди сюда, отведи и покажи ему место, он ни хера не знает, пусть пишет запросы для вас».

Шляпников, года на три моложе меня, провел в кабинет, показал стол у двери и проинструктировал: «Ключи от сейфа возьмешь у Анны Сергеевны, там же дадут рабочие тетради, и канцелярию. И самое главное, новенькие у нас следят за чаем, с утра завариваешь и следишь, чтобы термос был полный».

В райкоме ко мне директора заводов без стука не входили, вдобавок к холодному душу у Микаилова, новая обязанность чайханщика ввела в состояние почти истерическое.

В кабинете Фиркат Низаметдинов, мы с ним были знакомы еще по гражданке, успокоил меня странным образом: «Не расстраивайся, до тебя я следил за чаем, здесь так принято».

Сел, огляделся, сидевший у окна Маис Алекперов, ему где-то под сорок, улыбнулся: «Как зовут? Не робей, все через такое проходили, скоро привыкнешь».

В это время зашел полноватый седой мужчина (потом узнал — Голосилкин с Шестого отдела), с какими-то списками: «Маис, у нас операция «Каскад», Рахман поручил дать молодому эти списки, надо прогнать всех по учетам, объясни ему что надо делать».

Маис тут же переадресовал меня к Каминскому: «Виктор, покажи Акифу секретариат, и где бланки запросов, он не разберется сам».

И обратившись ко мне: «Значит так, на каждого в списке заполняешь запросы, вот этот с полосой по агентуре, потом этот в информационно-аналитический отдел, потом в оперативно-технический и отдельно в почтовый контроль. Заполненные отдаешь Гюндузу в пункт оперативной связи, он разнесет. Задача выловить шнурка, который проходит по всем учетам и проверить его более тщательно на возможную принадлежность к агентуре противника».

В списке человек триста, больше тысячи запросов. Новые непонятные звуки — «полосатый», информационно-аналитический, оперативно-технический отделы, семерка, наружка, установка, почтовый канал…

Начал не отрываясь, заполнять запросы, руки онемели. Вышел перекурить на лестничную площадку. Боже, куда я попал, сколько грязи, агенты, доверенные, шпионы, главный противник, проверки, слежка, прослушка, перлюстрация… Еще вчера я был маленьким бугром в райкоме, заменял какое-то время заведующего отдела, а сегодня завариваю чай для вчерашних пацанов. Здесь я не выдержу, какая мерзость, чем они занимаются, вот так ковыряться в чужом белье и еще заваривать чай целой ораве! Надо убегать отсюда… Но куда? Обратно не возьмут, будет же позор на всю республику…

К концу рабочего дня запросы разослал, доложил, Микаилов ухмыльнулся: «Ну вот нашел свое призвание, умеете вы, райком, писать бумажки».

В комнату зашел Курьянов: «Привет, новенький? Как зовут? Я — Александр, можно Саша. Эй, мужики, отбой, короткий день. Акиф, ты с нами?»

«Куда?»

«Сегодня праздник, день птиц… Пятница, конец рабочего дня, мероприятие по сплочению коллектива».

* * *

И так прошла неделя и я постепенно начал осваиваться. Набрал книг в специальной библиотеке, читал прямо-таки бестселлер-двухтомник «Дело оперативной разработки Пеньковского».

Составил ежемесячный план, показал заместителю начальника отделения Анатолию Осадчему, он одобрил и завизировал, понес к Микаилову.

«Что такое «под крышей», кто Вам подсказал такое выражение? Безграмотно, говорят «под прикрытием», вы что, уже «ас» контрразведки? Вы, вообще, чем занимаетесь?»

«Книги читаю, Рахман Худавердиевич, спецлитературу, и еще требования заполняю!»

Микаилов сидит за столом, но взгляд каким-то образом на меня сверху вниз: «Спецлитература хорошо, времени нет раскачиваться, Курьянов проинструктирует, пойдешь на «Ольгу»… Знаешь, что это такое?»

Раньше для меня все Ольги были кем-то, здесь они почему-то стали чем-то.

«Спрошу у ребят».

Микаилов позвонил Курьянову: «Расскажи этому «оперативнику» о технике и мероприятиях и включи на ближайшее дежурство».

«Кстати, ты живого агента видел?»

Вновь позвонил: «Александр, включи его же на контрольную встречу с кем-нибудь из твоих полосатых. Я санкционирую».

Почувствовал, что с Микаиловым у нас сложатся прекрасные отношения, если он не выгонит меня из подразделения до этого.

Зашел в кабинет, на столе письмо с резолюцией Микаилова выяснить информацию о ком-то.

Встал, собрал вещи, одеваюсь. Слава Шляпников остановил: «Ты куда?»

«Вот надо выяснить информацию по этому чудаку».

«Разденься и садись. Запомни, оперативник раздает задания, а вспомогательные службы выполняют это. Возьми бланк в секретариате и пиши требование «семерке», пусть «установка» соберет и представит информацию».

Это уже интересно, тут тебе не райком, где надо бегать по каждой жалобе.

Узнал много нового и мне стало это нравиться, возвращаются запросы из отделов. Поступают звонки из разных отделов: «Ты чего хочешь от него?»

«Да ничего, проверяем по «Каскаду».

Маис объясняет: «Тебе бланк придет чистым без отметок. Если тебе позвонят, значит полосатый, эти запросы откладывай в сторону, так и передашь Голосилкину».

Из других отделов приходят более информативные бланки… Этот уже пять лет переписывается с Америкой, он же звонит в месяц раз туда, а еще из информационно-аналитического сообщают, что он абсолютно нетрадиционен…».

Звоню по заданию Микаилова к кому-то буквально по мелочи, надо встретиться и переговорить.

«Здравствуйте, товарищ Мамедов?»

«С вами говорит Гасанов из КГБ».

Гробовое молчание, долгое молчание…

Растерянно смотрю на Алекперова, он, улыбаясь, машет рукой, мол, дай отбой…

«Маис Пашаевич, что с ним, он только дышит и молчит».

«Ты вообще понимаешь его реакцию?» — Алекперов улыбается: «Позвони ты ко мне таким тоном, я бы обосрался. Начни издалека, скажи, что его рекомендовали друзья поговорить по интересному вопросу и только когда он спросит, тогда и представься… Позвони минут через пять, скажи, что отбой случился, извинись и по схеме…».

Зашел Курьянов: «Завтра возьми вещи, книжки возьми почитать, пойдешь заменишь Виктора Каминского, он уже три дня сидит безвылазно».

«Куда?» — наивно спросил я.

«На Кудыкину гору. Рахман же предупредил, что пойдешь на мероприятие, сидеть дня четыре, скажи дома, что будешь отсутствовать, но куда идешь — ни слова»…

* * *

Новая работа оказалась намного интереснее прежней, хотя бы потому, что заработная плата увеличилась почти вдвое, квартирный вопрос стал неактуальным, поскольку он решался оперативно, и все военнослужащие обеспечивались в минимальные сроки. Появилось свободное время, день был нормирован и, кроме нарядов, дежурств и чрезвычайных ситуаций, ровно в шесть часов сейфы опечатывались и кабинеты пустели. Вчерашние знакомые стали необычайно уважительными, видимо потому, что работа в службе была покрыта некоей таинственностью и мифологизирована, а в обстановке сплошной коррумпированности Комитет считался островком честности и неподкупности.

Я был завербован государством на ближайшие двадцать лет, после чего мог выйти на пенсию или продолжать служить, конечно, при соответствии звания должности. Перспектива была интересной, к неполным пятидесяти годам быть свободным и заниматься любым занятием при достаточно высокой пенсии. Мне это понравилось, наивный и молодой, я не предполагал, что планировать дальнюю перспективу — дело шаткое и неблагодарное.

Впрочем, изменение социального статуса совсем не повлияло на мое душевное состояние, я по прежнему не мог жить без нее, мысли отрывали меня от работы, иногда набирая ее номер телефона и услышав голос, я бросал трубку, поскольку язык присыхал к небу и я боялся что-либо произнести.

Я был твердо убежден, что кроме нее мне никто не нужен, что я никогда не женюсь. Настойчивые намеки матери о необходимости обзавестись семьей, раздражали меня, я вставал, одевался, хлопал дверью и уходил из дома.

Мне казалось, что с переходом на другую работу я еще более усугубил свое положение, поскольку подневольный человек, заключивший договор с государством, и выставивший свою жизнь в качестве гарантий взамен предоставляемых преференций, мало кому понравится в качестве надежного спутника жизни.

И так я жил, раздираемый безумной любовью к ней и страхом быть отверженным с одной стороны и быть недостойным ее в случае согласия.

И я звонил ей и мать поднимала трубку, грудным голосом спрашивала, кто это и приглашала ее к телефону. И она всегда подходила, ни разу не сославшись на занятость, и я был очень благодарен ей, потому что почувствуй я себя назойливым, никогда более не посмел бы ее беспокоить.

И так шло время, и я со страхом ожидал, что однажды узнаю о ее помолвке, и жил раздираемый внутренними сомнениями, перерастающими в реальные комплексы и чувствовал, что начинается тихое помешательство, она мне постоянно видится, я неожиданно вслух произношу ее имя и коллеги удивленно смотрят на меня: «Ты это о чем?»…

Вокруг все друзья и родственники переженились, и я один ходил неприкаянный к ним в гости или мы выходили гулять, и я одиноко тащился, в полной уверенности, что исчезни я, они этого и не заметят. С Сашей Голубевым даже умудрились улететь в Гурзуф отдыхать, и я был как третье колесо к этой семейной паре.

Я был очень стеснителен и горд, чтобы рассказать кому-либо о ней, хотя в порыве отчаяния, возникало желание закричать на весь мир о переполняющих меня чувствах и избавиться от этого кошмара, поскольку это было выше моих сил.

И вдруг все решилось совершенно неожиданно. Сижу у двоюродного брата Этибара дома, он обручился, спрашивает, а ты когда собираешься. В порыве откровенности говорю, что есть девчонка, но думаю, не про меня…

И Этибар, выслушав, по-деловому подходит к этому, он ее знает, и полностью одобряя выбор, спрашивает:

«И давно у тебя к ней такие чувства?»

«Давно».

«Так в чем же проблема, поговори и спроси, что она думает о тебе»…

«Эдик, ты с ума сошел, я не могу…»

«Дай номер!!»

Этибар звонит: «Шахла, привет, здесь один парень хочет с тобой переговорить».

Протягивает мне трубку, и я, растерянный, под пристальным взглядом Этибара, чтобы одним махом разрубить этот узел, безнадежным голосом спрашиваю:

«Шахла, ты за меня выйдешь?»

Жду, долгое молчание в трубке.

«Не спеши с ответом, я перезвоню через час» — и даю отбой.

Как Этибар не убеждал меня, я не перезвонил, я боялся, что она не поднимет трубку или, хуже того, возмущенно отчитает и потребует забыть номер телефона…

И так, несколько дней я был в полной прострации, страх так обуял меня, что я не звонил и проклинал Этибара и вообще его идею и самого себя и тот мой обещанный час длился бесконечно.

Прервала молчание ее мать, которая спросила у наших общих знакомых: «Он вообще нормальный парень? Позвонил, взбудоражил девчонку и ушел в себя!»

Потом она рассказывала мне, как успокаивала возмущенную маму: «Он хороший, он мне нравится, просто он очень стеснительный, мне кажется, он давно думает обо мне».

И еще она любила рассказывать друзьям про мое сватовство: «Идиот, ты единственный в мире идиот, кто делал предложение таким образом!». И я думаю, что ей нравилось рассказывать про это действительно необычное предложение без положенного в таком случае признания в любви…

И так получилось неожиданно, и мы, так и не признаваясь друг другу в любви, стали в один миг настолько близки, что не могли отлучиться, выбирая любую возможность пообщаться, переговорить, просто встретиться взглядом.

И я дышал ею, и у меня никогда такого не было. Саша Голубев приглашает нас домой, мы приходим, мать наготовила, мы ждем в комнате Саши, когда позовут к столу. У нее с ноги падает тапок, я одеваю его и целую пальцы ее ноги. Она испуганно: «Ты что, зачем, не надо!» Каждый ее жест, каждое движение, я боготворю, я ни минуты не могу прожить без нее, и ночью, мы часами говорим по телефону ни о чем и я боюсь прикасаться к ней, хотя мы уже обручены, а она берет меня под руку, и я знаю, что костьми лягу, если кто по пути вякнет что-либо.

В сентябре я должен убыть на учебу, но я расписываюсь с ней 9 августа, мы уже муж с женой, но никаких отношений — я не могу без свадьбы позволить себе на что-то рассчитывать. Я не столь наивен, вроде и не мальчик, но одна мысль о том, что до свадьбы решусь касаться своей супруги, мне оскорбительна. Я, парень с улицы, не узнаю себя, я одеваюсь стильно, глажу брюки и рубашки, чищу туфли, хотя до этого мне было абсолютно все равно.

Шахла как-то мне рассказывает, что из соседней комнаты она слышала, как мать, когда они пришли свататься, хвалила меня безудержно — он и работает, и все обеспечивает семье, всю зарплату приносит домой…

Отец слушал внимательно и вдруг вступил: «Теперь я скажу. Будете по всей комнате собирать его одежду, носки — самое сложное, всегда одни, он их снимает по настроению и по одному. Постель не заправляет, будете находить в ней целую библиотеку, потому что он постоянно читает, при том не по-человечески, а одновременно десять книг. Будет часами сидеть в ванной, купаться, бриться и петь — слуха нет, в тот момент захотите задушить его. И еще — будет внимательно слушать вас, поддакивать, но делать, то, что сам решил. Просто подумайте, не слушайте эту женщину, нужен вам такой мужчина? Единственное его положительное качество — в нашем роду не принято оставлять женщин»…

«Я никогда не могла подумать, что так представляют жениха его родители… Вопросов не было, я убежала бы из дома, если бы мама ответила нет. Но маме ты понравился, но еще больше она была в восторге от твоих родителей»- завершила рассказ она.

Думаю, отец заслуживал это, выросший до совершеннолетия в старом Баку и вернувшись в город после почти четверти века военной службы, он жил понятиями того времени. Когда я спрашивал его в запальчивости, что ты мол, ничего не скажешь позитивного о матери на торжествах, кругом все и вся хвалят своих жен, он глубокомысленно отвечал: «İqid atın tərifləyər, biqeyrət arvadın» («Джигит хвалит коня, трус- хвалит жену!»). Мне случалось потом получать подтверждение этой пословице.

* * *

А жизнь продолжалась, и я все глубже затягивался в работу, и она мне все больше и больше нравилась.

Работа в новой организации заметно поменяла мои взгляды на жизнь. Я стал понимать, что есть структуры, которые читают нас изнутри, изучают наши сильные и слабые стороны, при желании могут поминутно проконтролировать твою жизнь и влиять опосредственно через тех же агентов на наши поступки.

При подборе резерва пополнения кадров на работу, я просмотрел сотни дел комсомольских и профсоюзных работников и при проверке по учетам столько интересного прочитал о них, что стало полным откровением. Теперь я понял, почему прекрасные работники на каком-то этапе карьерного роста оказывались за бортом системы и переходили неожиданно на работу куда-нибудь на периферию. Система хранила все, агентурные сообщения анализировались и проходящие по ним иногда совершенно случайные люди попадали в информационные накопители аналитического отдела. И вот ректор какого-то института объясняет секретарше зачем женщине по жизни важно иметь мужа, молодого любовника и богатого поклонника и через некоторое время информация уже в системе, или комсомольский работник переписывается с другом и откровенничает о необходимости проникновения национально ориентированных кадров в руководящие органы и тем самым определяет свою дальнейшую судьбу.

Я узнал об агентуре в своем окружении и благодарен ей, что за бытность общения со мной ничего лишнего на меня не наговорили, хотя я неоднократно подавал повод к этому. Девушку, с которой на начальных курсах института у меня были очень теплые отношения, Чингиз Фараджзаде приводит ко мне на встречу в качестве источника информации по заинтересовавшим меня по работе вопросам. Она вполне спокойно реагирует на неожиданную встречу, у меня неприятный осадок, но понимаю, что ничего про меня не сообщала, поскольку в отделе кадров при зачислении точно расспросили бы о моральной устойчивости.

Я единственный холостой сотрудник в отделении и, к тому же «молодой» и необученный, кроме как быть вспомогательным инструментом у опытных работников, другой роли нет и меня нещадно эксплуатируют.

Третью неделю безвылазно сижу в гостинице, лишь два раза во время перерыва меня заменял Виктор Павлий, чтобы сбегать домой, поздороваться, и бежать обратно.

Месяц очень сложный, небывалый поток дипломатов, беспрерывно поступают ориентировки из Центра: «Установленный сотрудник ЦРУ, подозревается в принадлежности к БНД, разведчик РУМО, ответственный сотрудник французской посольской резидентуры… Следуют задания: обеспечить полный комплекс агентурно-оперативных мероприятий, наружное наблюдение, визуальный контроль весь период пребывания, по возможности негласный досмотр личных вещей, мероприятия «А», «Б», «С».

Меня не заменяют, работаем за немецким аспирантом, который по ориентировке, на самом деле, стажер БНД, задача — полный комплекс, изучение методов работы немецкой разведки. Аспирант откровенно издевается, еще немного и наружка готова проучить его, я с ними полностью солидарен. Зашел в гостиницу, наружка сдала его мне, он поднялся в номер, разделся, лег спать. Через полчаса снимаю наружку. Еще через десять минут на всякий случай, проверяю объекта — он оделся и выходит из номера. Лихорадочно набираю наружку, они с полпути мчатся в гостиницу. Чудом вылавливают его буквально у дверей гостиницы, ведут по городу, около Главпочты он осуществляет вброс открытки. Организуется выемка — обычная открытка с парой слов. Адрес отправляется в Центр — пусть определяют, дальше уже их работа.

Объект в номере, читает книгу, я также читаю, обстановка спокойная, вроде ничего выкидывать не собирается. Вдруг встает, что-то достает из сумки, заходит в туалетную, присаживается и засовывает руку с чем-то под ванну. Одевается и уходит. Сдаю его наружке, вызываю специалистов оперативно-технического отдела, входят в номер, проверяют, никаких закладок нет. Всего пять минут, аспирант спешно возвращается, сотрудники едва успевают выскочить из его номера.

Стук в дверь, открываю и выхожу, в номер впускать нельзя, он набит техникой.

«Расслабься, Аслан Ахмедов, начальник отделения наружки, это моя бригада работает». Заходит в номер, устало садится на кровать: «Заколебал твой аспирант, еще чуть-чуть и побьют его ребята, чересчур активный, видать не собирается в СССР работать».

Итак, целый месяц, прочел уйму книг, поправился. Аспирант уезжает, и я наконец возвращаюсь домой. За это время я изучил работу лучше, чем за год учебы.

Заходит Курьянов: «Пошли, контрольная встреча, выступаешь начальником, молчи и слушай… Помнишь, Рахман поручал?»

Идем на встречу не в гостиницу, а на явочную квартиру. Микаилов поручил обучить сразу двум мероприятиям.

Заходим в квартиру, Курьянов беседует с хозяином, тот одевается и выходит. Минут через десять приходит его агент, он представляет меня, как руководителя, я молча надуваю щеки.

«Ну, вот, теперь ты почти все знаешь, пора самому приступать к вербовкам».

Микаилов не скупится, план — три вербовки до конца года. Проблема в том, что отделение не обслуживает объекты, так что в свободном поиске. Девочки в ОТО мне симпатизируют поскольку многие — бывшие студентки моей тещи.

«Акиф, здесь парень интересный, хорошие связи за границей».

Рахман как-то меняет отношение, но, по-прежнему, строг…

«Зачем не посещаешь физподготовку?»

«Я хожу на плаванье, инструктор не возражает».

«Плавай на здоровье, но на свое. Но на государство будь добр, с утра физподготовку, не сдашь норматив по боевой — накажу!»

Пришла ориентировка, немец просто секс- маньяк, следует подставить женщину. Постараться задокументировать.

Посылаю запрос на женщину с низкой социальной ответственностью. Звонит Тюрин из валютного, у меня есть то, что ищешь…

Встречаемся в Интуристе, приходит нечто неописуемое, на конкурс красоты и вариантов нет — место первое. Во рту пересохло.

Выслушала внимательно: «Саша, с удовольствием послужу родной стране. Но в эти дни я цвету»…

«Она выходит не меньше, чем за две штуки. Не представляешь, сколько этих наших павлинов она расписала. Но вариантов нет, у нее месячные. У Игоря Бадалова есть — но та, сука, выдоит шнурка, по любому деньги выцарапает».

Подводим агента к немцу. Их двое, номер оборудован. Он легко подписывается, но тащит ее в номер коллеги. Порно видео не будет…

Утром коллега спрашивает у немца: «Ты не боишься подхватить что-нибудь?»

«Брось, я же предлагал и тебе. Запомни, девки из КГБ чистые, тут можно быть спокойным».

Встречаемся с агентом: «Ничего интересного, облизал и обслюнявил и еще сосед сопел, как поросенок. Игорь, я ведь знаю, что ты в курсе. Взяла я с него 200 рублей, валюты не было, ты же не возражаешь?».

* * *

Мы каждый день встречаемся с ней, я иду рядом и не могу поверить, что это все происходит со мной. Она дает мне ладошку, и мы как дети из детского сада ходим по улице.

«Меня раньше папа так водил, я помню. Ты как папа сейчас!» — Я еще не знаю всех подробностей разлада в их семье, но в этот момент у меня возникают нехорошие мысли о ее родителе. У нас в семье не принято было бросать женщин и единственным условием нарушения этого правила было измена с ее стороны. Мужчин это не касалось, но я не мог видеть никого, кроме нее, и потом окажется, что всю жизнь даже в пьяном угаре я не мог переступить через это, чисто физически.

Она преподавала в Консерватории и мне странно было видеть, когда убеленные сединой мужчины уважительно обращались к ней, а она, совсем девчонка, что-то серьезно разъясняла им и они почтительно кивали, в знак согласия.

Но меня еще больше поражал я сам, всегда поступавший исключительно по своему усмотрению, я превращался рядом с ней послушного мальчишку, готового, не задумываясь, выполнить любую ее прихоть.

Я ее боготворил, и она этого заслуживала, а скорее всего это я больше заслуживал, рядом с такой женщиной.

И забегая вперед, вспоминаю, как было время, когда мы жили бедно, очень бедно, я не работал, а судился с компанией с капитализацией в 18 миллиардов долларов. Ни слова жалобы, ни взгляда упрека.

«Маша, я ничего не смог сделать для тебя, я абсолютно далек от бизнеса и коммерции».

«Я очень счастлива, у нас так красиво в жизни, одежду, ту, что привез — можно носить годами, дети учатся, я получаю зарплату, у нас нет проблем, все образуется».

Выросший в семье практически пуританской, где у отца, военного до мозга костей — все было расписано, мне было непривычно и захватывающе уйти от этого. Шахла тратила деньги легко, они ее раздражали своим наличием, платить везде, платить за всех, покупать подарки всем, тратить все до копейки и удивленно восклицать — «А не дай Бог, что случится, даже на похороны денег нет»…

* * *

Меня направляют на учебу, я только что расписался и меня провожают брат и ее двоюродные братья. Гуляем вовсю, будто собрался на фронт. Сажусь в самолет, думаю надо поспать, до Ташкента четыре часа. Рядом сидит Садраддин Махсудов, говорит без умолку, у меня все мысли о Шахле, грубо обрываю: «Мужик, давай спать!»

Прилетаем в Ташкент, только располагаемся, объясняют, школу переориентировали на подготовку «афганцев», завтра летите в Алма-Ату… К вечеру прилетает Тагизаде на курсы повышения квалификации. «Поздравляю тебя с новым начальником, Максуда уволили, теперь Намик вместо него!»

«Всего сутки и такие изменения? Как это можно, он же незаменим!»

А Максуд Алиевич был прекрасным человеком и потом его заменили бывшим партийным работником, и это была совсем неравноценная замена, и я его очень любил и он всегда был молодым и подтянутым и ему было уже восемьдесят лет, когда после какого-то юбилея, он усадил нас с Шахлой в свою машину и подвез до дома и Шахла никак не могла поверить, что ему, такому красивому и подтянутому, столько лет, и восторгалась его выправкой, а он неожиданно для всех скончался прямо за столом во время семейного торжества и мы не могли в это поверить. Он умер, как и жил, настоящий мужчина, и это была большая потеря, но это все было потом, спустя четверть века…

Вечером идем в ресторан «Узбекистан». Поход тяжелый, там встречаем друзей Тагизаде и очень плотно ужинаем. Возвращаемся в школу, Садраддин несет бутылку коньяка, которую распиваем в саду под инжирным деревом…

Утром в семь утра вылетаем в Алма-Ату, голова трещит будто внутри нее еще одна, но диаметром больше. Тагизаде, который провожает, заказывает в буфете лично мне сто грамм водки и заставляет выпить. Никогда не похмелялся, но загоняю их внутрь и плотно захлопываю рот. Через полчаса становится легче.

В Алма-Ате начальник курсов оказывается другом отца Садраддина. Выясняется, что на курсах необходимо быть в форме, прилетевшим из Ташкента нет выбора, в течение трех дней надо одеться. Получить ее из Баку нереально, покупаем и одалживаем, кто где может. На мне общевойсковые брюки с красной канвой, китель связиста с черной и фуражка летчика с синей.

Расселяют с уважением, весь пятый этаж — женщины из ОТО, предстоит веселый курс.

С нами два грузина — Валера Степания и Тамази Чхеидзе. Сразу сдружились и я представил им Садраддина Бадраддиновича как Алексадра Борисовича или по дружески Сашу и так я его звал до конца его жизни и Саша через много лет заболел все той же проклятой болезнью и мне позвонил его сын с его телефона, и я увидев его имя на экране, весело закричал: «Сань, привет!» а его сын ответил, что, это не Саня, а его сын, а Садраддин умер…

Но это было потом, а тогда Саша был веселым и жизнерадостным, не обижавшимся на меня, хотя я порой бываю невыносимым.

И вот мы подружились и вечером садимся с грузинами пить, Саша по простоте душевной: «Валера, а я слышал, что мегрелы — это грузинские евреи?» Тамази восклицает: «Я из Телави, но могу сказать, что настоящие грузины — это мегрелы!»

Вышли в поселок, купили пирожки и закусываем с Сашей. Подходит наряд, отдаю честь, Начальник наряда смеется, он знает, кто мы: «Ну вы даете, офицер!»

«Что, форма удивляет?»

«Нет» — отвечает капитан: «Левой рукой отдаете честь, товарищ старший лейтенант!» Действительно, в правой руке надкусанный пирожок.

* * *

В Алма-Ате я звоню ей каждые три дня, мы переписываемся, я получаю в день три письма и посылаю столько же. Валера Степания с ума сходит: «Акиф, клянусь, если бы я в неделю получал одно письмо, я свою жену вместо иконы поставил бы в церкви и весь Марнеули молился бы на нее».

Проходит два месяца, и на Новый год нам дают пять дней отпуска, и мы летим в Баку, и Валера с нами, поскольку в Тбилиси рейса из Алма-Аты нет. Приходим к нам домой, Шахла у нас, Валера рассыпается в комплиментах, хваля меня, восторгаясь моим выбором, перекусив и отдохнув, отправляемся в аэропорт проводить Валеру в Тбилиси. Прощаемся, забираем его паспорт, чтобы купить билет из Баку в Алма-Ату, и он улетает.

По истечении отпуска ждем Валеру в аэропорту Баку, но он не прилетает.

В Алма-Ате начальник курсов майор Серикбаев заявляет, если Степании завтра не будет — объявляю его в розыск и соответственно дезертиром.

На следующий день на базу заходит Валера в одном свитере и с двумя тяжелыми сумками.

«Валера, ты что, здесь же зима, минус 25, ты чего так?»

«Акиф, у тебя же есть куртка, ничего, брат, поделим и как-нибудь перезимуем. Слушай, какие нехорошие летчики у вас. Значит, с тестем приехали в аэропорт, я увидел наших ребят, летят в Афганистан. Короче, туда-сюда, сидим пьем. В этот момент тесть приходит, самолет твой объявили в Баку. Ладно без меня не улетят, продолжаем пить. Вдруг объявили завершение посадки! Как так без меня? Короче выбегаю на дорожку кричу, эти суки не слушают и улетают. Летчики были ваши, грузины никогда так не поступили бы. Короче послал тестя на хер, сижу пью с афганцами, объявили их рейс, они запихали меня без билета в самолет, прилетел в Ташкент.

Прилетел в Ташкент, пошел в кассы, билетов нет. Говорю кассирше, что даю десять рублей, она говорит давай паспорт. Паспорт у вас, даю ей удостоверение личности, она в обморок, билетов нет. В общем, договорился с ней встретиться через две недели, дал лишних пять рублей, и прилетел».

Валера в одном свитере с двумя бочонками чачи, просит Сашу уладить проблему. Саша берет трехлитровый баллон и к генералу. Возвращается — вопрос решен. Валера подходит ко мне: «Акиф, ты более крепкий, возьми один бочонок спрячь, другую надо ребятам дать».

Прячу бочонок в шифоньере, захожу к Валере, он наливает стакан чачи: «Извини, брат, для закуски места не было. Даже пальто не взял, много места занимало».

Выпил стакан, пошел в номер, чувствую чудная будет ночь… У Валеры дверь открытая, паломников весь курс, причем с непривычки пьют по два стакана. Через два часа выхожу — в фойе напротив телевизора спит полкурса.

Заходит Валера: «Акиф, брат, надо еще чачи, народ хочет!»

«Валера! Пошел народ на хер, весь коридор облевали! Завтра Александр Борисович еще будет Серикбаева успокаивать!!»

Среди нас самый молодой — Якуб из Туркмении, всего 23 года, Саша шутит: «Жакоп, что более старшего не нашли у вас, наверно все остальные уже перешли на более крепкие колеса?»

Жакопом его называют казахи, Саша сразу переключился на местный диалект. Якуб подтверждает: «Откуда, старшие уже занимаются более серьезными делами» «Сам, небось тоже, любишь это дело?»

«Нет, в институте пробовал, не понравилось. Как-то посадили один росток и спрятали его в полуразрушенном доме. Каждый день по очереди охраняли, чтобы ненароком какой-нибудь нарик не оприходовал. Когда вырос, собрались втроем, взяли бутылку крепленного, надули в него дыма и выпили… Целый день ползали на коленях, смеялись, плакали, валялись, дурачились и два дня умирали от головной боли. Не понравилось».

Многие на курсе моложе и уже капитаны, майоры. Мне скоро тридцать, Саша на два года старше, говорю: «Саша, стыдно одевать погоны, молодежь, наверно, смеется».

«Кто смеется, посмотри на Чойболсана, ему уже за сорок, а он еще лейтенант».

Это он про Тустикбаева, который всю сознательную жизнь простоял прапорщиком на дверях и, наверно из жалости, Председатель присвоил ему звание и направил на учебу.

Степенный маленького роста толстый Тустикбаев пользуется авторитетом среди казахов, обращение к нему исключительно «Аке», Саша его сразу прозвал по имени монгольского лидера, покойного диктатора Чойболсана за его важную походку и речь.

У Саши странная привычка, он приглашает сокурсников в комнату, вытаскивает бутылку коньяка и незаметно смывается, оставляя меня одни на один. Позвав Тустикбаева, пытается опять смыться, грудью прикрываю дверь. Тустикбаев просидел до полуночи, выпил две бутылки коньяка и ушел, лишь убедившись, что больше ничего не оставил. Саша качается, и счастливая улыбка не сходит с его лица, наконец гость уходит. Тустикбаев в дверях обещает на неделе устроить сабантуй с бешбармаком. Судя по всему, на следующий день обещание выветрилось с остатками спиртных паров, больше до конца курсов он так о нем и не вспомнил.

На Новый год прилетает супруга Валеры вместе с сестрой. Подшучиваю: «А ты говорил письма не пишет, к тебе целых две посылки с тремя бочонками чачи и вина».

Вино «Изабелла» Валера предусмотрительно прячет у меня, чачу выставляет в качестве новогоднего подарка курсантам.

Спускаюсь в душ, он общий, шеренга голых курсантов во главе с Жакопом маршируют под сосками душа по кругу строевым, декламируя под левую «Аты, баты, шли солдаты». Чача нашла своих героев.

Валера приглашает вечером в ресторан, отказываюсь: «Валера, праздник сугубо семейный, к тебе приехали родные всего на два дня, мы как-нибудь с Александром Борисовичем скоротаем время»… Просидели с Сашей до часа ночи у телевизора и легли спать под гомон гуляющих офицеров…

* * *

Вернувшись в Баку, я сразу попал в госпиталь и был прооперирован, предстояла месячная реабилитация и назначенную свадьбу перенесли на март. Долго ходить мне не рекомендовалось, и мы просто часами сидели у них или у нас дома и беседовали на совершенно отвлеченные темы, поскольку в смысл их мы особо не вникали, только сам факт общения. Эти беседы продолжались по телефону почти до утра, мы не могли оторваться друг от друга, юридически уже почти год муж с женой, а фактически просто двое без ума влюбленных друг в друга.

Ее мама, красивая интеллигентная женщина, была доцентом кафедры восточных языков университета, практически не участвовала в беседах, под разными предлогами оставляя нас одних. На кафедре ее считали кем-то вроде матери Терезы, поскольку она избрала своей миссией помогать бедным и неимущим студентам. И те отвечали ей взаимностью, к ней постоянно приезжали бывшие студенты, а нынче дипломаты и ученые, и поскольку она подарки категорически не принимала, дома было полно простых четок, разных изданий Священной Книги и просто персидской литературы. Мне она сразу понравилась, поскольку была независимой и ненавязчивой, обращалась ко мне просто и в то же время без особых сюсюканий, характерных некоторым, будущим, тещам. Мы быстро сблизились и сдружились с ней.

И так пролетел месяц и я полностью оправился после операции и у нас состоялась свадьба в ресторане «Цирк», и было по тем понятиям очень много народа, более ста гостей, и все было очень весело, хотя я был против украшения машины невесты, а она очень этого хотела, но сказала об этом уже после многих прошедших лет и я проклинаю себя за то, что был глуп и мог бы повесить какую-нибудь куклу на машину и украсить ее цветами и это ничего бы мне не стоило, потому что Севлан Касумов, на чьей машине мы поехали за невестой, сам предложил это сделать, но мне почему-то стало стыдно такой помпезности.

Севлан был очень добрым и располагающим к себе, мы были друзьями задолго до службы и потом, через много лет при исполнении служебных обязанностей его убили полицейские бандиты, и я до сих пор благодарен ему за дружбу и за то, что именно на его машине я привез невесту в свой дом.

* * *

А работа продолжалась и приходилось проводить серьезные мероприятия, лазить по ночам в различные представительства, и контрразведка мне дала очень многое, чему способствовало и то, что я работал в отделении по разработке представителей главного противника, а таковым были США, Великобритания, Канада, почти вся Европа и Китай.

И они тоже не дремали и придумывали разные ухищрения и однажды после вскрытия помещения оттуда сбежала кошка, и пришлось ловить любого кота и запускать в представительство и на следующий день перерождение кошки в кота очень возмутило сотрудников, но других вариантов решить проблему при ограниченном времени не было.

И это аксиома, если ты ведешь себя чересчур активно в чужой стране, это не нравится контрразведке, а если ты еще и пренебрегаешь неписанными так называемыми джентльменскими правилами, то расплата неминуема. Поскольку стоит помнить, что работаешь ты вне правого поля этой страны и контрразведке точно известно, что ты представитель спецслужбы противника. И во всех спецслужбах знают, что надо уважать противника и не пытаться оставлять его в дураках, и, если заметил наружное наблюдение, прекращай работу, сходи с маршрута и возвращайся на исходную точку. Упустить объект и оставить его без присмотра самый серьезный прокол для наружки и этот факт иногда бывает причиной принятия организационных выводов в отношении виновных. Так что, попал в ее немилость — жди пакостей, могут избить, помять машину и даже довести ситуацию до выдворения из страны под любым предлогом. А для этого подключается вся служба и тебе могут испортить карьеру совсем неожиданно и в самых неожиданных местах и случаях.

И однажды поступила ориентировка о приезде группы западных журналистов, среди которых прибывал изрядно надоевший Центру установленный разведчик, работающий под прикрытием корреспондента. Задание было составлено жестко — объект неоднократно предупреждался о нарушении норм журналистики и необходимо провести все необходимые действия по его компрометации и подготовки материалов, достаточных для лишения его аккредитации и выдворения его из страны.

В течение нескольких дней что только мы не делали, никаких результатов, объект не шел на контакты с подводимыми агентами, вел себя на удивление корректно, все его пребывание было связано лишь со знакомством с городом.

Во время их пребывания в городе гастролировала грузинская группа «Новые Битлы» и журналисты приобрели билеты, видимо заинтригованные таким броским названием.

Тут мы уже точно были уверены, что это последний шанс и с заместителем начальника отделения Христофором Баграмовым придумали столько пакостей, что проскочить через это сито казалось невозможным. Только лишь стоило иностранцу заговорить с агентом, лишь — задать ему несколько вопросов и задание будет выполнено.

В зале слева и справа, ряд за спиной и ряд перед журналистами были одни опытные агенты, которые могли разговорить и мертвеца. Никакой реакции. И тут еще буквально за несколько минут до начала представления у сотрудника наружки заработала рация и весь зал встрепенулся от треска аппаратуры. Этот шум так развеселил журналистов, что они широко заулыбались, понимающе переглядываясь.

Все, конец работе, можно сворачиваться, однако Христик успокаивает, мол подождем конца представления, раз они журналисты, стало быть, обязаны встретиться с артистами, чтобы на примере этих «битлов», расписать неминуемую победу западной культуры над затхлым болотом социалистического реализма.

Действительно, сразу по завершению концерта журналисты устремляются к артистам, и они живо беседуют на сцене, а потом все вместе заходят за кулисы.

«Ну вот, задание выполнено, сейчас западники обрабатывают незрелых грузин уехать на Запад и обещают там бешенный успех и такие же бешенные деньги и возмущенные музыканты выдворяют их и заявляют об этом в прессе» — расписал Христик будущее заявление артистов, о котором они еще представления не имели.

Дождавшись ухода журналистов, заходим к артистам и Христик, показав удостоверение, сразу переходит к делу: «Вы работаете от тбилисского концертного управления?»

«Да, мы официально работаем, это не халтура».

«И вы, наверно, часто гастролируете?»

«Практически не бываем в Тбилиси. Летом по всему побережью Черного моря».

«И вот представьте, мы отправляем в Грузию письмо, в котором сообщаем, что вы почти час беседовали с западниками о возможности покинуть страну?»

«Нет, что вы, мы говорили исключительно о музыке и о том, как мы пришли к мысли исполнять эти песни».

«Короче, так ребята, чтобы опередить такое письмо, а вы знаете, что мы не присутствовали при ваших беседах и вполне допускаем, что говорили вы именно о преимуществах Запада и желании туда переехать, так что предлагаю вам написать заявление, о том, что вас пытались уговорить уехать и особенно усердствовал такой-то?»

«И это все, этим вопрос закроется?»

«Более того, вы будете настоящими патриотами и вас особо зауважают на Родине!»

«Мы плохо пишем по-русски».

«Это хорошо, письмо будет выглядеть натурально и убедительно».

Забираем заявление и выходим.

«Христик, как Рахман среагирует на результат?»

«Акиф, это контрразведка, он в Москве трахал нас, мы в Баку оттрахали его. Надо будет тебе завтра написать хорошую статью в «Бакинский рабочий» и «Вышку», куда наши актеры будто бы отправили заявления, а потом мы эти газеты отправим в Центр и так легализируем шпиона».

С этого и началась моя журналистская жизнь, под чужим именем и не получая гонораров…

* * *

Я не пригласил на свадьбу никого из коллег, поскольку в те времена не было принято проводить помпезные свадьбы и присутствие сразу нескольких десятков сотрудников не одобрило бы руководство, да и гости чувствовали бы себя не совсем уютно. Мы с Рахманом решили, что соберемся отдельно в малом зале Интуриста, что и сделали через неделю после свадьбы.

Шахла одела красное платье и выглядела изумительно красиво, жены коллег были в восторге от нее, она вела себя удивительно свободно, будто была знакома с ними целую вечность, а я со стороны любовался ею и понимал, что она в центре внимания, что ее простота очаровала гостей и даже обычно немногословный и суровый Рахман выступил с прекрасной речью и это мне очень нравилось и я гордился ею.

И ровно через девять месяцев у нас родился сын и она очень сильно заболела, смешалось все — и воспаление легких, и послеродовые осложнения, и страшный мастит, и она сильно страдала, но не хотела отрывать мальчика от груди и это был ужасный месяц, поразивший меня ее готовностью к самопожертвованию.

Шахла по характеру была похожа на мать, столько же доброты и обостренного чувства справедливости. Ее неспособность долго сердиться, абсолютное отсутствие злопамятности, бесконечная любовь к людям и умение сострадать были поразительны.

Однажды, когда мы уже прожили долгую жизнь, она пришла расстроенная и сообщила, что одна из ее лучших студенток поступила в магистратуру и, несмотря на настоятельную просьбу Шахлы, ей отказали в бесплатном обучении и у нее нет двух тысяч манат заплатить за учебу. И она посмотрела на меня вопросительно и я, зачарованный этим взглядом, понял, что она имеет в виду и сказал: «Маша, у нас же есть две тысячи манат, может отдадим, а когда у них будет, они вернут».

Это были наши последние деньги, хотя мы оба неплохо зарабатывали, и это было странно, что они были, потому что у нас никогда не было свободных денег, она их тратила с особым удовольствием и я активно помогал ей, и как только они появлялись, мы закатывали пиры, собирали друзей, выезжали в горы, покупали подарки, и удивлялись, когда они неожиданно кончались и вдруг начинали смеяться, потому что было очень весело осознавать, что мы так быстро умудрились их потратить. А ее мать ворчала, мол, совсем не думаете о будущем и полагаете, что все время будет так, и она оказалась права, потому что потом были времена, когда мы сидели совершенно без денег, и было действительно очень тяжело и проблемой было заплатить за свет, и мы вспоминали веселые годы, сетовали, что не послушались маму, и потом… посмотрев друг на друга, начинали смеяться!

И вот, у нас именно в это время по случайному стечению обстоятельств, каким-то чудом оказались деньги, которые мы не успели прогулять, и она меня переспросила: «Ты действительно так думаешь?»

И то, что я думал, уже не имело никакого значения, поскольку она была безмерно счастлива и я ответил: «Конечно же, так будет справедливо», хотя было бы намного справедливее, если бы талантливую девочку направили на бесплатное обучение, но кому нужно думать о справедливости, когда это касается денег.

Но девчонка не дождалась нашего решения и уехала в тот же день в Гянджу, отказавшись продолжать учебу. Шахла очень переживала, будучи убеждена, что страна потеряла очень перспективного специалиста, я же, что греха таить, подумал, что еще пару недель проблем с деньгами не будет…

* * *

Так я проработал в контрразведке три года, как однажды мне позвонили: «Акиф, спустись вниз ко мне, это полковник Шамиль Сулейманов с Первого отдела».

Зашел в его кабинет, начал докладывать: «Товарищ полковник, капитан…»

Прервал меня на полуслове, и без особого вступления: «Садись! Такое дело, есть мнение забрать тебя к нам в отдел, как смотришь на это?»

«Товарищ полковник, не отпустят меня и потом меня к старшему оперу представили».

«Получишь своего старшего, а отпустить — это не твое дело, разведка — приоритет, там с ними никто советоваться не будет. Сам как думаешь?»

«Хочу!»

«Иди, готовься, через неделю переходишь в группу научно-технической разведки».

Через неделю собрал вещи, спустился этажом ниже, в кабинете Чингиз Герайбеков, Эмиль Асадов и его однофамилец — Фуад Асадов, и мне, как обычно, достался стол у дверей. Полная демократия, чай заваривает, кто первый придет. Принимаю дела, их, кроме оперативной переписки, нет.

Захожу к Сулейманову. «В сентябре поедешь на курсы в Краснознаменный институт Первого главка, поэтому пока обустраивайся, приглядывайся. Хочешь забрать кого-нибудь из своих агентов со Второго отдела?»

«Да, если можно, одного — «Аспиранта».

«Можно, запомни — у разведки приоритет».

* * *

«Аспирант» — наш привлеченный с которым я установил контакт еще во Втором отделе, попал в поле зрения как активно переписывающийся со многими западными научными центрами. Встретившись с ним, был удивлен тем, насколько представление о нем, не совпадало с тем, что увидел — с виду типичный интеллигентик, худенький, никаких признаков интереса к занятиям спортом, в очках, чуть-чуть заикающийся. Он не мог поверить, что его персона заинтересует органы, и, пожалуй, именно это и послужило его желанию поучаствовать в «шпионских разборках». Хотя мне он показался неинтересным, но раз изучал и сделал подход, для проверки надо дать поручение — и я на всякий случай, отправил его познакомиться с супружеской парой дипломатов, решивших посетить наш театр Русской драмы. Через день встретился — «Аспирант» не только познакомился с ними, а еще после спектакля они пригласили его в ресторан, дали визитные карточки и сказали, что рады будут встретиться, если приедет в Москву. При этом получил большой массив информации об объектах, включая, где, когда, в каких семьях родились, где учились, когда начали работать. Это было профессиональная работа, еще раз убедившая меня в том, что не всегда форма соответствует содержанию.

Как не парадоксально, но самую серьезную информацию я получил, не выезжая из страны, именно от «Аспиранта».

Однажды встретившись со мной, он сообщил, что у них возникли проблемы с финансированием разработок в одной из лабораторий, поскольку никто не обращает внимания, насколько они важны. Руководство относится с предубеждением к заведующему лабораторией, считая его чудаком, а его разработки абсолютно несостоятельными в научном плане.

«И в чем заключается смысл его разработок?»

«Они работают над возможностью создания искусственных землетрясений».

«Вот тебе раз» — подумал я — тектоническое оружие разрабатывается у нас под носом, а мы его ищем черт знает где.

«И насколько это серьезно?»

«Аспирант» — хоть молодой, но серьезный ученый, кандидат наук, печатается в зарубежных научных журналах, отзывы о нем, очень положительные.

«Это серьезно, очень оригинальный метод, по которому можно создавать искусственные землетрясения. Теоретически доказано, но на остальное нет финансирования и вообще, хотят прикрыть лабораторию, как бесперспективную и штат сократить».

«На чем основывается руководство, полагая, что разработки бесперспективны?»

«На работах российских старпёров, которые ранее писали, что управлять природными явлениями невозможно».

«Ты можешь дать мне описание работ и небольшую аннотацию?»

«Конечно, хоть завтра».

«Ловлю на слове, жду к 12 часам».

Получаю материалы, докладываю руководству и немедленно отправляем их в Центр.

Обычно реализация материалов проходит в течение длительного времени, поскольку они предварительно рассматриваются в аналитических службах Управления «Т», где принимается решение о важности информации, после чего она обезличивается и отправляется на оценку в соответствующее ведомство.

Здесь ответ поступил в течение нескольких дней. Требуют направить более полную информацию, точный адрес научного учреждения и полные установочные данные разработчиков.

Понимаем, что информация реализована, предварительный анализ разработки проведен, подтверждены предполагаемые результаты и через некоторое время узнаем, что для разработчиков создается специальная лаборатория за пределами республики, обеспечивается финансирование и работы засекречиваются.

Собственно говоря, наша работа закончилась, хотя позже я узнал, что лаборатория успешно работает.

Меня распирала гордость, осознания, что азербайджанские ученые стали фактически пионерами в разработке геотектонического оружия, я еще не представлял, какой «сюрприз» готовится землянам.

Но на этом история не закончилась. В период неразберихи 90-х годов один из разработчиков ушел на Запад, захватив на всякий случай магнитные носители с информацией. Потом стало известно, что США и Япония также располагает материалами этих разработок.

* * *

И через полгода я улетел в Москву и приступил к изучению специальности которой противостоял три года в контрразведке, и учеба мне давалась легко, поскольку я знал практически все азы защиты от чрезмерного интереса разведки.

Я безумно скучал и выбирал любую свободную минуту позвонить и услышать ее голос. Ей приходилось тяжело, смотреть за ребенком, ходить на работу, готовиться к занятиям, участвовать в научных симпозиумах, писать рецензии, после этого готовить обеды, она раньше не испытывала таких нагрузок, поскольку, живя вдвоем с матерью, они привыкли к размеренной жизни и вдруг навалились все эти заботы. Но она не жаловалась и всегда бодро отвечала мне, все интересуясь как я переношу московские морозы. А я считал дни, которые тянулись невыносимо долго.

Но всему приходит конец, и я вернулся домой, и подросший сын ходил за мной по пятам и называл «дядей» и она, смеясь, объясняла, что я вовсе «не дядя, а папа», и это нас здорово веселило и мы укатывались с ней от смеха.

И снова, как в медовый месяц, мы расставались лишь на время работы, а вечером придумывали походы по родственникам, друзьям и однажды она меня свела на гастроли Большого театра, шла опера «Евгений Онегин» и от переизбытка потока культуры меня ко второму акту начало сводить ко сну и она все толкала меня в бок, а рядом сидела ректор Консерватории Абасова Эльмира с дочерью и Шахле было ужасно стыдно за меня, а после перерыва ректор опаздывала и мое замечание, мол, мамаша проявляет недисциплинированность, совсем смутило ее, хотя дома она со смехом вспоминала это и пересказывала матери.

И еще она повела меня на концерт из произведений турецкого композитора Аднана Сайгуна, где она выступала с вступительным словом и великолепно выглядела на сцене, а ее попросил подготовить это выступление великий Ниязи и на концерте она познакомила меня с ним и он очень хвалил Шахлу, а в перерыве сам Сайгун поблагодарил ее за прекрасное выступление. А во время концерта в зал вошел высокий мужчина в турецкой феске, и я невпопад вдруг ляпнул: «О, идеи пантюркизма живут и процветают!» и она зашикала на меня: «Это Ариф Меликов, он великий!». И потом я очень переживал за свою неуместную реплику, поскольку композитор был действительно великим и последним из прекрасной плеяды наших музыкантов, прославивших страну и оставивших нам в наследство изумительные мировые шедевры.

И так мы жили, порой ссорясь по пустякам и она первой шла на компромисс, поскольку я был твердолобым и упертым, а она незлопамятной и быстро отходящей от обид, которые я порой наносил не по злобе.

* * *

А потом я работал с территории с объектами нашей заинтересованности, выводил их в страну для дальнейшей разработки, встречался с иностранцами, советскими гражданами, после отъезда одного из сотрудников перешел под прикрытие в крупную нефтяную компанию, летал на вертолетах на полупогружные установки и выводил оттуда приезжих специалистов, вскрывал их железные ящики, в которых они прятали техническую документацию, отсылал эти материалы на реализацию в Центр и все это шло своим чередом, пока начальник тоже не уехал в загранкомандировку и передал мне свои закордонные связи и я стал часто выезжать на специальные мероприятия за рубеж и таких командировок было до семи раз в год и жизнь закрутилась в бешенном темпе.

Материальное положение семьи улучшилось, за один день пребывания за границей я получал сумму, почти равную моей месячной зарплате, а она составляла около шестьсот рублей и это были большие деньги в те времена.

До своей первой поездки в Финляндию я был всего лишь раз в социалистической Польше, так что прибыв в Хельсинки, разместившись и получив суточные и оперативные расходы, не терпелось ознакомиться с городом. Выйдя из посольской резиденции, решил пройтись по вечернему Хельсинки, хотя это время назвать вечером можно было условно, поскольку казалось, что темнеет сразу как рассветет. Шел, разглядывая витрины, широко разинув рот от увиденного. В продуктовом голова пошла кругом от невероятно аппетитных запахов, в другие опасливо заглядывал, и увидев налетающего с чуть ли не с распростертыми объятиями работника, поспешно ретировался.

Набравшись смелости, зашел в обувной и попросил продавца показать детские кроссовки цвета, которого на было на полках. «Минутку» — сказал тот, ушел и принес, пришлось купить. Иду по улице, в уме провожу несложные математические расчеты и в результате экономическая политика партии и правительства получает второй серьезный удар после того, как получила первый от витрины с неимоверным количеством колбас в продуктовом. Появились нешуточные сомнения в правильности нашего пути к светлому будущему и почему-то оно начало ассоциироваться с изнасилованными с особой жестокостью синюшными курами в нашем продмаге на проспекте Нефтяников и с небритым продавцом этих кур в засаленном халате непонятного цвета…

Решил вернуться в гостиницу, поскольку сложно выдержать столько впечатлений, не позволяющих мозгу сосредоточиться на предстоящей работе.

Пришел, включил телевизор, смотрю фильм на финском языке по мотивам произведений Вагнера. Потрясающая музыка, под нее бегают валькирии, появляется почему-то Гитлер, его солдаты в знак благодарности к фюреру за преждевременную смерть, ловят и сношают этих дев, где заметят. Во всяком случае мое знание финского языка позволяло понимать фильм ровно настолько.

Входит мужичок лет шестидесяти, здоровается, представляется вновь приехавшим советником посольства, будет проживать здесь, пока его не обустроят.

Переоделся, прошел на кухню, извлек что-то вроде перловой каши быстрого приготовления и приглашает меня к столу. Я, неудобно садиться с пустыми руками, вытащил баночку икры, кусок колбасы твердого копчения, бородинский хлеб и бутылку коньяка. Разговорились, я ему про свой жизненный путь до работы в МИДе, он про себя, и мы так неспешно поужинали.

«Кстати, а вы из какого департамента?»

Приехали, у меня кроме паспорта, из другой информации о МИД СССР, только имя Министра.

Встречный, довольно глупый, вопрос: «А вы, простите, судя по такой серьезной должности, тоже из МИДа?»

Он что-то вроде: «Я из третьего европейского».

Понятное дело, раз есть третий, то второй точно существует: «Я из второго!»

«Я раньше там работал, а Петр Васильевич работает еще?»

«Когда я выезжал, он вроде уже на пенсию оформлялся».

«Жаль, хороший специалист, а Дмитрий Петрович вернулся из Швеции?»

Чувствую, мужичок скоро начнет званием интересоваться, а насколько чиста эта резиденция сходу не определишь.

«А давайте пойдем погуляем, погода чудная».

Выйдя на улицу, я первым делом говорю, что нас инструктировали не интересоваться профессиями у мидовских сотрудников.

Мужичок хитро посмотрел на меня и с улыбкой: «Понимаю, понимаю…»

На следующе утро начинается работа, иду в Посольство, переговорив с заместителем резидента по научно-технической разведке, сажусь в машину, и мы два часа крутимся по городу, выявляя наличие наружного наблюдения, потом я схожу, прохожу пеший маршрут, получаю сигнал, что чистый и иду к месту встречи.

Вижу его издалека у памятника Маннергейму, приближаюсь, однако он резко разворачивается и быстро уходит. Я перехожу улицу в полной прострации и чувствую, как холодный пот покрывает спину. Обычно, всегда планируется запасная встреча, но поскольку он приплывает морским путем, назначены три — на случай опоздания судна.

Итак, через два часа запасная встреча у памятника Сибелиусу, подхожу — никого! Дурные мысли заполняют голову, первое закордонное задание и такой провал. Что подумают дома, трудно будет объяснить причину срыва операции, объект вышел на встречу, резидентура подтвердит, что слежки не было, стало быть, струсил, сошел с маршрута, конец всяким дальнейшим мероприятиям, сидеть в отделе на побегушках или возвращаться опять в контрразведку или еще хуже — архив или аналитическое отделение.

Без всякой надежды подхожу на последнюю запасную встречу в знаменитый костел в скале, смотрю с галерки и, чудо, сидит в зале, слушает мессу. Подсаживаюсь к нему и спрашиваю: «В чем дело, решил меня до инфаркта довести?»

«Должен был Шамиль приехать, я испугался».

«Тебе же говорили, что возможно приеду я, Шамиля больше не будет, он уехал надолго. А почему к памятнику Сибелиуса на вышел?»

«Был я там, со стороны смотрел, тебя разглядел, но не был уверен».

Провел встречу, получил материалы, сдал их в резидентуру, вернулся вечером с гостиницу и полностью опустошенный, распил с советником еще одну бутылку коньяка.

Следующий день был свободный, вышел в город за сувенирами и зашел в «Стокманн», подбирать сувениры для знакомых. У входа стоял огромный ящик с наваленными в него колготками по цене простой шариковой ручки. Вспомнив, как наши милые женщины трепетно относились к этому предмету дамской одежды, как бережно стирали, штопали или отдавали их в специальные мастерские, я твердо решил одарить всех знакомых дам такой роскошью.

Эти сокровища ровным счетом никого не интересовали. Кроме меня, лишь двое мужчин, также как я, скрупулезно отбирали упаковки, рассматривали на цвет и размер. И вот один обращается к другому: «Вань, ну ты выбрал уже, может еще взять?»

И тут я подумал не к месту и почти вслух: «Твою мать, трое мужиков, в чужой стране, не в театре и не в музее, а в благородном порыве у корыта с дефицитом».

Это был последний удар по моей вере в светлое коммунистическое будущее.

* * *

Поскольку я валюту с собой не привозил, все полученные командировочные я тратил на сувениры и подарки, а получалось их немало и Шахла быстро распределяла большую часть между родными и знакомыми, потому что любила делать подарки.

А она была прекрасным музыковедом, но мы никак не могли убедить ее завершить работу над своей диссертацией. Практически, многие ее статьи были на уровне кандидатской, ее научный руководитель Людмила Карагичева жаловалась матери, утверждая, что Шахла — одна из лучших специалистов по мугаму, однако о своей научной карьере не задумывается.

Я не мог заставить ее приступить к работе, я вообще никогда ни к чему ее не принуждал, и она меня нисколечко не боялась, впрочем, как и наши дети.

Единственный человек, перед кем она робела, была мать и при критических моментах Шахла пряталась за моей спиной, списывая все на меня. Но в случае с научной работой это не прошло и мать заставила приступить к ее написанию. Самое удивительное, что ей понадобилось буквально несколько недель, чтобы завершить работу, причем по такой сложной тематике, как азербайджанский мугам.

И она порой по-детски обижалась на меня, приводя в пример других мужей, которые слонялись у любых дверей, выпрашивая различные преференции своим супругам.

«Маша, я могу побить кого-нибудь, даже убить за тебя, но просить я никого не буду» — мне кажется такой ответ ее полностью удовлетворял.

Я ее никогда не ревновал, в первые месяцы после свадьбы она выезжала в районы с агитбригадами и спрашивала у меня разрешения, и я все время отвечал положительно и ее мать удивлялась, мол, как это ты спокойно реагируешь на ее поездки и я отвечал, что они ничего не значат и все зависит от человека, при желании достаточно и пары десятков минут изменить, и я абсолютно уверен в ней…

Я никогда не говорил ей слова любви, разве есть смысл повторять то, что выражают глаза, выдают действия, дышит все твое существо, но женщины любят, когда им это повторяют и я очень сожалею, что был настолько глупым и невнимательным. И еще я не любил дарить цветы, это было заложено в моем уличном воспитании, мне казалось, что все будут смотреть насмешливо на меня, пройди я по улице с букетом и вообще, не мужское это дело, а она любила сирень, а сирень росла у нас на даче и я мог наломать полкуста, но я не дарил ей цветы и очень сожалею об этом, потому что женщинам надо дарить цветы, они любят, когда им их дарят.

А на каждый ее день рождения кто-то посылал букеты дорогих алых роз по числу исполненных ей лет, а она спрашивала, не ревную ли я, а я отвечал, что наоборот, он исполняет мое желание и она смеялась, потому что знала, что я не люблю дарить цветы. А я подозревал, что эти цветы посылает ее непутевый папаша, который так и не проявился до конца своей жизни, хотя однажды мы были на чьей-то свадьбе и он там присутствовал и мне показали его и он исподтишка рассматривал меня, а мне мои родственники и знакомые расхваливали его, как прекрасного человека и предлагали организовать встречу с ним, но мне не хотелось расстраивать свою тещу, хотя очень хотелось посмотреть ему в глаза.

И еще я не любил танцевать, потому что у меня нет слуха и я переваливался с ноги на ногу и наступал на партнера, а особенно я не любил национальные танцы, в молодости как-то мы танцевали и Неля привела меня в пример Гарику — смотри, мол, как Акиф с Шахлой танцуют, а Гарик ответил: «Шахла красиво танцует, а что Акиф!! Топчется на месте и руки раскинул, как вешалка!». Гарик учился со мной, а Неля — с Шахлой, они наши близкие друзья, и Гарик точно описал мои танцевальные способности. И я отказывался танцевать и Шахла никогда не настаивала, и смотрела на меня и я понимал, что она хочет, чтобы я пригласил ее, а я будто не замечал взглядов и я очень сожалею, что не танцевал и надо было пересилить свой комплекс, но что теперь говорить об этом…

* * *

Я приехал в Будапешт на день раньше назначенной встречи и отметившись в представительстве, получил положенные командировочные и оперативные. Крупных купюр не было, мне выдали полмешка форинтов, побросав которые в пакет, решил не болтаться по городу с грузом и вернулся в гостиницу. Скука была невероятная, смотреть телевизор на непонятном языке желания не было и кое-как промаявшись видом из окна на Дунай и бывший королевский замок, рано лег спать.

Наутро из Вены приехал Аслан, который должен был встречаться в Будапеште с одним из своих связей. Чтобы не менять твердые марки, на деревянные форинты, он вез из Австрии цветной телевизор, которые тогда в Баку стоили бешенных денег. Ящик был огромный, Аслан не смог занести его в купе, так и просидев в тамбуре всю поездку до Будапешта.

Дотащив ящик до номера и разместившись, он тут же предложил отметить покупку и встречу где-нибудь в городе или по «семейному» — прямо в номере. Предложение было заманчивым, но у меня вечером планировалась встреча. Однако Аслан доходчиво объяснил, что мы просто пообедаем, а до вечера уйма времени. Тем более обедать действительно надо было и я, распихав несколько пачек денег по карманам, двинулся с Асланом в Пешт. Город напоминал Вену, но все говорили на мадьярском, а мы его не понимали и это быстро утомило. Зайдя в маркет, купили бутылку «Столичной» и мясные деликатесы, решив отобедать в номере. Неожиданно по дороге в гостиницу Аслан поменял планы.

«Надо попробовать гуляш — это их национальное блюдо, грех быть в Венгрии и пропустить такую возможность».

Как только мы зашли в небольшой кабачок, Аслан сразу заказал бутылку сливовицы к гуляшу.

Расходиться желания не было и уже подходя к гостинице, Аслан спросил: «Как тебе сливовица, ведь ни в одном глазу… И эти деликатесы надо распробовать, запах одурманивающий. И потом холодильника в номере нет, испортится все до завтра!»

«Аслан! Ты работаешь завтра, а мне сегодня встречаться!»

«Слушай, у тебя во сколько встреча?»

«В девять».

«Где?»

«В ресторане около гостиницы».

«А чего так?»

«Аслан! Это не Австрия, это братская соцстрана, они обеспечивают границу».

«Понял, так в чем проблема? Сейчас только полтретьего, по стопарику, к четырем закончим, а там целых пять часов отдыха в гостинице!»

Стопарем дело не ограничилось, и мы как-то незаметно под разговор выпили всю бутылку.

Позже я понял, что это был достаточно опрометчивый и рискованный поступок, который разве что можно объяснить моей молодостью и удивительными способностями Аслана уговаривать собеседника…

А через некоторое время Аслан скоропостижно умер от той же проклятой болезни, которая поразила его мозг… Он был невероятно добрым, и открытым человеком и я до сих помню его умный взгляд и его голос звучит во мне…

* * *

А география моих поездок на выполнение специальных заданий расширялась, я жил будто в параллельных мирах, одна — полная любви и семейного уюта, другая была связана с рутинной работой, которая сменялась напряженной, с адреналином в огромных дозах, вдруг оборачивающейся почти туристической с ее неожиданными встречами и курьезными случаями.

Впервые я столкнулся с турками в Австрии при очень неожиданных обстоятельствах. Я выполнял задание в Вене и обеспечивал меня сотрудник резидентуры Олег Леонов, с которым мы познакомились в мои предыдущие заезды, и резидент закрепил меня за ним.

Промотавшись три часа по Вене и убедившись, что слежки нет, Олег высадил меня в переулке и мы договорились, что он подберет меня здесь через полтора часа.

Завершив работу, я не нашел Олега. Пройдя по расположенным рядом улочкам, поняв, что заблудился и слишком мельтешу, я решил сам добираться до гостиницы. Это была плохая идея, но я был молод, возбужден удачно проведенной встречей и не думал о последствиях.

У метро захотел разменять сто шиллингов и не найдя кассы, растерянно топтался у входа. Проходившая девушка протянула монету, но это было около доллара, по нашим тогдашним понятиям, большие деньги и я попытался отказаться. Однако она, улыбаясь и что-то объясняя мне на немецком, взяла меня под руку, провела к поезду и подсказала, где сойти.

Я оставался в резиденции посольства, рядом с памятником советскому солдату и перепутать здание было невозможно.

Часа через два, в номер ворвался Олег, злой до бешенства: «Едрена корень, я сижу значит, жду, а он в гостинице груши обивает… Ты хоть понимаешь, что со мной было бы, пойди я к резиденту с докладом, что оперативник исчез? А тут, сам знаешь, какие версии — ушел на хер к противнику, изменил, стал невозврашенцем… Ты понимаешь, что выпал из поля зрения после встречи на целых три часа? Что никто на хер твои объяснения не примет, в лучшем случае невыездной, а в худшем… И мне тоже дадут по полной, ты же будешь утверждать, что меня не было на месте…»

Стало не по себе, своих всегда боишься больше чужих, тут жизнь может так круто измениться, что и среагировать не успеешь: «Олег, встреча прошла удачно, но с тобой, согласен, я обосрался. Виноват, однако уже произошло, и без эксцессов, так что, прости и поехали в реанимацию, надо отходить».

Заехали в один кабачок, было шумно, накурено, выпили пару кружек пива, быстро перекусили, но засиживаться не захотелось.

Где-то на Гюртеле увидели полуподвал, заглянули, все чинно, сидят посетители, читают газеты, пьют пиво, но не шумят. Как в электричке, спина к спине. Сели, у меня за спиной несколько человек сидят, пьют кофе.

Подошел официант, высокий голубоглазый блондин, заказали пиво и по два шкалика водки. Олег обратился к нему по-немецки, тот что-то ответил и отошел недовольный.

«Вот хрен, попросил у него купить пепельницу, я их собираю, а он, сука так огрызнулся, что и я его попросил вежливо».

Не помню, но скорее всего я что-то пробубнил по-азербайджански.

«Ты турок?» — неожиданно спросил, повернувшись ко мне мужчина, сидевший за спиной.

«Можно сказать, да, я азербайджанец».

«Из Ирана?»

«Нет, из Азербайджана».

«Советского? А это кто с тобой? Русский? Он твой шеф? Ты его угощаешь? Русские над вами издеваются?»

«Нет, мы с ним друзья, угощает он и платить будет он».

«А вы здесь гости?» — спрашиваю я.

«Нет, это мой бар».

«Ты чего, его понимаешь? Что он лопочет?» — вмешался Олег.

«Понимаю почти, он турок, хозяин заведения, спрашивает кто угощает, я сказал, что ты».

«Вот как, оперативные получаешь ты, а угощаю я… Ну ладно, договорились, расскажи ему историю про пепельницу».

«Олег, я гость, а гостей надо уважать. К тому же я за тобой закреплен, и ты обеспечиваешь меня… И на хрен ему твоя пепельница?»

Турок рассказал, что его сын учится в Вене, он с женой переехал поближе к нему и он купил это заведение. Зарабатывает неплохо, австрийцы хороший народ, достаточно толерантно относятся к приезжим.

«Мехмет!» — позвал турок и подбежал тот самый официант.

«Что будете пить?»

«Олег, он собирается угощать и спрашивает, что будем пить?»

«Что и пили, пиво и водку, но угощать не надо, плачу я».

Я перевел турку, он улыбнулся. Сам он не пил, однако его собеседники нам помогали, как могли, видимо, не часто приходилось пить за счет кого-то.

Сперва Мехмет нес шкалики, но потом, устав бегать, бутылку — говорили на азербайджано-турецкой смеси, я только успевал переводить.

«Пора валить, пусть дадут счет» — уже к часу ночи Олег встрепенулся.

Мехмет принес два свертка, в которых были по бокалу и пепельнице.

«Счет оплачен» — улыбнувшись, сказал хозяин.

«Нет, так не пойдет, платить буду я, а за подарки спасибо!» заявил Олег.

«Ладно, как скажете, Мехмет, прими счет».

На следующий день, перед моим отъездом, в гостиницу зашел Олег: «Идем обедать».

За столом, задумчиво смотря на меня, Олег сказал: «Я дал этому турку тысячу шиллингов. Дома посчитал сдачу — он вернул мне девятьсот девяносто пять».

* * *

Будучи в Вене, я многие подарки и сувениры покупал в магазине бухарского еврея Яши около вокзала, они у него стоили намного дешевле, чем в обычных магазинах и Яша доверенным покупателям давал возможные гарантии и мог всегда обменять товар.

Подружились мы с ним случайно, прогуливаясь, я заглянул в магазин и услышал речь, которая звучала в ушах с детства при общении моих балаханских родственников. Говорить на татском я не умел, кроме пары слов, но фарси понимал и мог изъясняться.

«Извините, вы из Губы?» спросил я.

«С чего вы решили?»

«Вы говорите на джууди, так что вы таты или евреи. У меня мать говорит на этом языке, и я вас понимаю».

«Мы бухарские евреи, но у нас нет разницы между кубинскими».

Мы разговорились, Яша принес чай, видимо, они соскучились по общению и особых друзей в этой стране у них не было.

Позже, каждый свой приезд я обязательно заходил к Яше, и приобретал по минимальным ценам сувениры и подарки. Так связку электронных часов Яша мог отдать по цене одних и таким образом решал проблему сразу десятка моих друзей, когда эта электроника была необычайно модна в Баку…

Однажды один из моих знакомых собрался выезжать в Вену и попросил меня подсказать, где ему будет удобнее купить что-либо. Полагая, что он планирует приобрести обычные сувениры для знакомых, я посоветовал зайти к Яше. Вена — один из центров брендовых магазинов, я у Яши приобретал ширпотреб, что обычно привозят в качестве сувениров, хотя у него был очень широкий ассортимент товаров.

Через несколько месяцев я вновь оказался в Вене и вечерком зашел к Яше. Они сидели в конце магазина и обедали. Он встал, вытер губы салфеткой и пошел мне навстречу, и, судя по глазам желать приятного аппетита резона не было. Мой приход испортил его окончательно.

«Яша, привет. Что с тобой, кто-нибудь умер?»

«Эээ, Акиф, долго рассказывать».

«Я не спешу».

«Ты кого прислал ко мне?»

Почувствовав, что-то неладное, я сказал: «Из чистых побуждений, новому клиенту обычно всегда рады».

«Я тоже очень обрадовался, особенно когда он в первый же день наторговал товаров тысяч на четыре долларов. Ты же знаешь, я их не принимаю, но твой друг, он так представился, сказал, что не успел обменять».

«По сравнению с моей сотней — это несоизмеримо».

«Он купил все, видеокамеры, видеомагнитофоны, джинсы, одежду, короче, все».

«Это же хорошо».

«Да, но на завтра он пришел опять и решил поменять все на другие товары».

«Желание клиента — закон, он знал, что у тебя можно менять товар».

Никогда не ругавшийся, по крайней мере при мне, Яша почти застонал: «Да, но бл…ть, он пришел на третий день и опять с новыми пожеланиями. Я уже перепутал цены, я уже не знал, что почем отдавал ему в предыдущие дни, какие скидки делал».

«Яша извини, ты же понимаешь, что я из чистых побуждений»: я развел руками.

«Но ведь, он, сука, не успокоился, пришел и на следующий день и все повторилось. Он перещупал и перепробовал все товары, он их забирал и снова возвращал. Потом вновь забирал и вновь возвращал. Пятый день я хотел объявить санитарным, но он пришел гораздо раньше, чем в предыдущие дни и я не успел. Уже часть товара я готов был отдать ему в подарок, лишь бы он наконец остановился. Когда в конце дня, он сказал, что утром улетает, после его ухода я закрыл магазин и напился. Ты же знаешь, что я не пью, но я напился… Будешь что-нибудь покупать?»

«Да, Яша, как обычно, подбери сувениров на пару сотен… Яша, извини»…

Провожая меня до двери, Яша вдруг остановился и спросил: «Тот, кого ты прислал, он кто по национальности?»

«Успокойся Яша, он не еврей».

Выйдя на улицу, я вспомнил, что этот друг просил привезти и обменять у Яши видеомагнитофон, который был чересчур современным, работал на маленьких кассетах и в Баку таких еще не было. Яша этого бы не выдержал…

* * *

Вернувшись в Баку и едва успев написать отчет о проведенной встрече, пора вылетать на Кипр на следующую встречу и там уже я буду находиться в непосредственной близости от Турции, стране, которая была мечтой посещения второй, после Тебриза.

Подлетая к Кипру, самолет будто падает в море и вдруг касается посадочной полосы. Это Ларнака.

Встречать не должны, до Никосии надо добираться самостоятельно. Подхожу к такси, старый «Мерседес», договорились за 50 долларов и поехали. Пейзаж достаточно унылый, его скрашивают огромные флаги Турции и Северного Кипра, выложенные из камней на турецкой стороне острова. «Специально выложили, издеваются над нами»- замечает грек-водитель.

Подъехали к советскому посольству, расплатился и прямиком к резиденту.

«Встреча завтра? Васильев покажет ресторан, город маленький, не заблудитесь».

«А как по поводу проверочных мероприятий? Маршрут надо отрабатывать?»

Резидент удивленно посмотрел на меня: «Да, конечно, завтра с утра Васильев подберет вас и прогонит по маршруту».

Утром приезжает Васильев, проехали до Лимасола, возвращаемся, крутимся по городу, заезжаем в закоулки, оперативник объясняет: «Идете прямо по этой улочке, через шагов двадцать ресторан».

Прохожу, сажусь, заказываю пиво. Сижу бесцельно, объект не вышел. Выхожу из ресторана, заворачиваю за угол и оказываюсь у дверей своей гостиницы. Понимаю, почему резидент так странно смотрел на меня.

Кипр — шпионское гнездо, работают все разведки, правительство это не беспокоит — туризм основная статья доходов, раздражать никого не следует…

На следующий день выезжаем на пляж в Лимасол. Здесь запасная встреча.

«Закажи осьминога с картошкой фри. Это стоит того» — объясняет Васильев и уезжает. Заказываю, официант на глазах хватает моллюска, со всего размаха начинает бить об скалу. Приносит литровую бутылку пива «Кео». Надо изображать отдыхающего, раздеваюсь, лезу в море. Вода очень соленая, обжигает глаза и ноздри.

Пляж интересный, россияне еще не освоили страну, в основном немцы и англичане. Много женщин топлес, это начинает раздражать по-своему. Приносят блюдо, действительно вкусно. Но объекта нет.

На следующий день все повторяется. Запасная встреча через неделю, приходит команда остаться, и я меняю билеты.

Через неделю встречаемся и объект объясняет, что прилетел через Турцию в Северный Кипр, однако пройти границу не пустили — въезд с турецкой стороны запрещен. Безрезультатно просидев три дня в Лефкоше, вернулся в Европу и оттуда вновь въехал в эту часть города.

Сидим в ресторане, он заказывает блюдо «Мезе», официант в розетках несет по кусочку мяса, рыбы, птицы. Говорит, что идеально должно быть около тридцати розеток. На десятой я сломался. Тут официант приносит виноградные улитки и объект зубочисткой выковыривает содержимое, ужасно напоминающее сопли, и с удовольствием, глотает. Меня чуть не выворачивает, стараюсь не смотреть.

Еще два дня работы, задание выполнено, материалы оставлены в резидентуре для передачи в Главк по дипломатической почте и я, после двух недель фантастического бесплатного отдыха на пляжах Средиземного моря, возвращаюсь в страну.

* * *

Я не ожидал никаких проблем с очередной диспансеризацией и для меня холодным душем стала беседа с Анной Тиграновной, моим курирующим врачом-терапевтом.

«Акиф, ты вчера пил?»

«Нет, Анна Тиграновна, середина недели, наш день — пятница».

«Я знаю, а спортом занимался?»

«У нас физподготовка в понедельник и четверг».

«Я и это знаю, с утра какой-нибудь стресс, поскандалил с кем-нибудь?»

«Нет, не успел еще».

«Не хочу тебя расстраивать, но у тебя повышенное давление, сто сорок на девяносто, пишу, нормальное, но имей в виду, это нехороший признак».

Это был действительно нехороший признак для меня, выезжающего до семи раз в год на задания, имевшего приличные материальные стимулы в виде командировочных, за счет которых никаких проблем с одеждой и техникой, покупкой автомобиля и прочих преференций, не имевшего, поскольку жившие в те времена в той стране, знали, что львиная доля расходов уходила именно на это.

Не желая расстраивать Шахлу, поскольку в вопросах моего здоровья она была паникером, поехал к матери, она была опытным врачом-терапевтом с полувековым стажем, на слух определившим у меня порок сердца еще в младенческом возрасте, который затем не смогли обнаружить десяток разнообразных военных медкомиссий и в итоге диагноз был подтвержден спустя полвека магнитно-резонансным томографом в институте Джона Хопкинса в Стамбуле.

Зайдя в квартиру, сходу заявляю: «Мама, с завтрашнего дня я бросаю курить и пить!»

«Так, и с чего ты решил вести праведную жизнь?»

«Мама, у меня обнаружили давление и это, если будет прогрессировать, создаст мне проблемы с работой».

«Это у тебя наследственное, от меня, я это ожидала. Курить надо бросать, это нехорошая привычка и ни к чему хорошему не приведет. Пить же нельзя бросать ни в коем случае! С каких лет ты начал пить и сколько выпиваешь за раз?»

«Начал после выпускного класса, а так в нормальной жизни раза два в месяц, если нет дней рождений и свадеб, а пью, как все, грамм двести за раз, если это не офицерские посиделки».

«Надо поменьше, но ни в коем случае не прекращать. Видишь ли, ты пьешь уже много лет, а алкоголь меняет организм, перестраивает его, если ты бросишь, нет никаких гарантий, что это не убьет тебя. А курить бросай обязательно, потому что печень — благодарный орган и восстанавливается, а с легкими ничего невозможно поделать».

И потом я был неоднократным свидетелем, того, как люди, резко менявшие свои привычки, и еще вчера демонстрировавшие пользу здорового образа жизни, совсем неожиданно умирали от сердечных приступов или инсультов и я думаю, что мама была права, поскольку настроенный десятки лет на что-то организм просто мстит своему хозяину, потому что живет он отдельно от души и разума и у него свои капризы, которые не подчиняются духовным наставлениям разума.

А мама была мудрым человеком, хотя я никогда не осознавал это, поскольку привык к ней, и очень часто абсолютно игнорировал ее советы, поскольку я был мужчина и негоже мужчине следовать советам женщин, хотя это ошибочное мнение и те советы, которые она мне давала, помогли мне выжить в самые тяжелые моменты моей жизни, хотя я осознал это гораздо позже.

Последние десять лет, после отца она прожила одна, отказываясь переезжать к брату и умерла, уставшая от жизни, потому что у людей, которые привыкли, что-либо делать и активно общаться, оставшись одинокими, пропадает интерес к жизни, и они больше общаются с мертвыми, нежели с живыми.

А она совсем не боялась смерти, поскольку была врачом с полувековым стажем и знала, когда та приходит, и почувствовав, что наступил ее час, попросила пересадить ее в кресло, хотя до последнего момента сама ходила, и сказала моему, совсем еще юному, сыну, чтобы он вышел из комнаты и притушил свет, однако он, не послушавшись, обнял ее, а она произнесла подтверждение своей принадлежности к Исламу «Кялмейе шахадят», и тихо умерла у него на руках, но он не испугался и продолжал трясти ее за плечо и звать «Няня, няня»…

* * *

И так жизнь продолжалась и по возвращению из командировки, вышел в очередной отпуск и мы всей семьей поехали в Кисловодск и проторчали на вокзале несколько часов, потому что приехали дикарями и за это время я бегал и искал квартиру, а моя теща прочитала всю прессу, продаваемую на вокзале, и когда поиски увенчались успехом и мы наконец въехали в квартиру, она протянула мне газету «Известия» со словами почитай этот разворот. А там была статья академика Абеля Аганбекяна, где он рассуждал о необходимости перевода Нагорно-Карабахской Области Азербайджана под юрисдикцию Армении и я, прочитав, ухмыльнулся, мол придурок, а теща вполне серьезно сказала, нет сынок, это война и кровь. И я еще раз в душе ухмыльнулся, поскольку она родилась и выросла в Нахичевани, а там были специфические отношения с армянами, а я вырос в Баку и добрая половина моих друзей были армяне и я абсолютно не верил, что им будет интересен бред академика.

И я забыл об этой статье, и мы с Шахлой каждый день гуляли по парку и другим достопримечательным местам, и сынок был с нами, и мы фотографировались и нам было удивительно хорошо, потому что в последние годы я много болтался по командировкам, и мы давно не были так долго вместе и почти месячный рай прошел быстро.

А она была удивительный человек, располагающий к себе буквально с первой минуты общения и везде, куда мы не ходили, она моментально заводила друзей, потому что в ней была искра, которая притягивала к себе и люди это чувствовали и в ресторанах нас с удовольствием обслуживали, и пропускали без очереди на мероприятия и все время улыбались нам, потому что у нее улыбка не сходила с лица…

А потом у нас родилась девочка и она была очень беспокойная и Шахла с матерью боялись ее застудить, а я устраивал сквозняки, полагая что ребенку жарко, и ребенок заболел двусторонним воспалением легких и мы чуть не потеряли ее, ночью срочно отвезя в детскую больницу и врач, сказал, что весть о том, что ребенок выживет, будет известна к вечеру следующего дня.

И утром из больницы я пошел на работу и обратил внимание, что я, атеист, обращаюсь к Богу, умоляя сохранить ребенка и обещаю выполнять все его заветы и в автобусе у меня украли деньги и удостоверение личности и это было дополнительным ударом, поскольку грозило мне или увольнением или переводом куда-нибудь на задворки службы, что было равносильно увольнению. Но потом через два дня я сумел найти удостоверение и мне в этом помогли мои друзья в милиции, которые через воров в законе нашли исполнителей и убедили вернуть документ, и я на радостях дал ворам деньги на выпивку, а может на наркотики.

А Шахла так и просидела почти две недели рядом с ребенком, поскольку в этой больнице умудрились заразить малыша еще и коклюшем. И сейчас я понимаю, как был черств и невнимателен, что не мог оценить силу материнских чувств девочки, которая выросла практически в тепличных условиях и две недели безропотно просидела и ночевала на стуле в безобразной нашей больнице.

* * *

В нашем крыле гостиницы «Пекин» встречаю своего сокурсника Ашота Саркисяна, радостно обнимаемся, шесть месяцев прожили в одной комнате на курсах Краснознаменного Института. Ашот на подготовке, должен выехать в Иран, живет в гостинице уже месяц, перебрасываемся парой фраз, приглашаю его к себе в номер, посидим, вспомним учебу, как мы перемигивались, когда надо было сказать что-то не для ушей службы и он был фарсист: «Дивар муш даряд, муш гуш даряд». («В стене водятся мыши, у мышей есть уши»).

«Я не один, у меня друзья в номере».

«Заходи с друзьями, что за проблемы».

Где-то через полчаса заходит Ашот и с ним двое армян. Сидим разговариваем на разные темы, друзья Ашота будто не совсем расположены к беседе. Где-то в середине беседы один из них обращается ко мне: «Это правда, что Азербайджан передает Карабах в Армению?»

Ашот что-то резко говорит ему на армянском, тот не обращает внимания и продолжает: «А что вы не знаете, что там все население армяне и Горбачев уже дал согласие на включение Карабаха в состав Армении?»

Возвращаюсь в Баку, рассказываю начальнику отдела Гусейнову об этом разговоре. Он задумчиво выслушивает и медленно выговаривает: «Знаю об этих разговорах, очень нездоровые. Я докладывал руководству, они всерьез не принимают, говорят, у вас синдром старой болезни — везде видите заговоры».

«Гусейн Гусейнович, это серьезно?»

«Такие настроения всегда серьезны, а если их не пресекают, то они становятся нешуточной проблемой».

«А Центр?»

«А что Центр, Горбачев армянские делегации принимает, Раиса подаркам рада, Аганбегян главный экономический советник… Центр знает, докладывает, ЦК не реагирует».

Поскольку эта работа была прерогативой контрразведки, возможно, она и располагала информацией. Азербайджанское руководство проявляло исключительную беззубость, граничащую с трусостью, предательством интересов обоих народов, поскольку в перспективе светили очень серьезные кровавые катаклизмы.

* * *

В феврале 1988 года конфликт разгорается, появляются толпы беженцев, происходят сумгаитские события.

Нет желания описывать то, что все прекрасно знают, и все это сильно действует на нас и в наших умах происходит полная трансформация, Горбачев конкретно создает на территории страны очаги сепаратизма, путем сталкивания разных народов, усиления шовинистических настроений. В декабре 1986 года — кровопролития в Казахстане в связи со снятием казаха Кунаева и назначением русского Колбина, в апреле 1989 года кровавая расправа с мирными демонстрантами в Тбилиси, где женщин и детей солдаты рубили саперными лопатками. Получаем ориентировку, в которой Александра Яковлева открыто называют агентом влияния, завербованным в период работы в Канаде.

В мае 1988 года власть в Баку сменяется и первым секретарем назначается Абдурахман Везиров, в августе того же года увольняется Зия Юсифзаде и Председателем КГБ Азербайджана назначается Гореловский.

С приходом Ивана Гореловского начинается откровенная дискриминация национальных кадров, при назначении на руководящие должности преимущество отдается приезжим сотрудникам, местные кадры перемещаются по горизонтали. Среди национальных кадров растет недовольство, это обсуждается в кулуарах.

Меня представляют на должность начальника отделения по действующему резерву, это штат Первого Главка и обычно Председатель подписывал это без собеседования — не из его штатного расписания должность, чем больше получишь из Москвы, тем лучше.

Вызывает начальник отдела Тофик Султанов: «Тебя приглашает Гореловский».

«Зачем, кому я нужен?»

«Болтаешь много наверно, вот и донесли. Там веди себя прилично, без его подписи не обойтись».

Захожу к Председателю, докладываю, он мне: «Проходите, садитесь».

Следуют вопросы по представлению, по поездкам, выполненным спецзаданиям. Отвечаю, вдруг он переходит на внутренние проблемы, мол, как вы рассматриваете последние изменения в Комитете.

И тут меня понесло: «Проблема в том, что до вас у нас никогда не было национальных вопросов, а сейчас появились. Вы назначили столько новых руководящих работников, а среди них практически нет азербайджанцев. Их перемещают лишь по горизонтали и это обсуждается в отделах».

«Что действительно считают и анализируют назначения?»

«Считают, товарищ генерал…»

Спасибо за откровенность, свободны».

Выхожу, иду к Султанову, рассказываю о беседе. Он смотрит на меня как на сумасшедшего: «Тебе это надо было? Ты что, умнее всех?»

Тофик ко мне очень хорошо относится, понимаю его переживания…

На следующий день кадры сообщили, что Гореловский подписал представление. Почему-то у меня появилось внутреннее чувство, что будь на месте Гореловского азербайджанец, вряд ли я получил назначение…

* * *

А пока страна еще не развалилась, и система продолжала работать, и мои встречи никто не отменял.

Прилетел в Берлин в воскресенье, был нерабочий день и, сотрудник, встретивший меня и разместивший в гостинице Представительства, вручил мне 100 восточных марок, сказав, что это будет достаточно для проживания до понедельника, а там уже рассчитаюсь с бухгалтерией.

Включил радио, и вздрогнул, оно было настроено на радиостанцию «Свобода» с прекрасным качеством звука без привычных глушилок. Спустился в магазин, купил пару бутылок пива, денег действительно было больше, чем достаточно, накупил разной снеди, в ресторан идти не было желания, перекусил прямо в номере.

На следующий день посетил Представительство КГБ в Берлине, огромное мрачное здание, по площади больше нашего бакинского старого здания. Получил инструкции, деньги в западных марках, еще раз пробежался по маршруту, мне подробно объяснили, как проехать на метро до места встречи.

Метро проходило и по территории Восточного Берлина и поэтому были совмещенные станции, однако вход с этой стороны был заблокирован и пользовались транспортом только западные немцы. У меня был служебный паспорт и с ним в западную зону входить не разрешалось, поэтому немецкие друзья пропустили меня через заблокированные двери, и я оказался уже в Западном Берлине, минуя пункты контроля.

Встреча была назначена в парке, я пропустил Пола, проследив за ним и убедился, что слежки нет.

Пол был убежденным адептом коммунистических идей, выводился в СССР и был в восторге от увиденного. Помню, мы летели из Баку и рядом с нами сидела московская проститутка, возвращавшаяся с гастролей. Ей видимо понравился иностранец, одетый несколько отлично от летящей в самолете публики, и она разговорилась. Мне пришлось переводить, безусловно, интерпретируя на свой лад. Пол был в восторге, буквально через каждые десять минут переспрашивая меня: «Она комсомолка? Она активно участвует в общественной жизни? Они у вас какие раскрепощенные, знаешь, как она положительно отличается от наших девушек?». Я-то знал, но он настолько был убежден в своих словах, настолько чистосердечно заблуждался, что я благоразумно поддакивал ему.

В последние годы, когда социалистическая система трещала по швам, была команда переводить идейно-политическую основу работы на материальную. Пол категорически отказывался брать деньги, мотивируя отказ тем, что не может разорять страну коммунистов и соглашался лишь на компенсацию транспортных расходов.

На эту встречу он пришел крайне расстроенным. Откровенно говоря, и у меня на душе особого праздника не было, я предчувствовал, что разговор будет тяжелый. Накануне Горбачев с Шеварднадзе удачно провели бизнес проект по продаже ГДР за 3 миллиарда долларов, при этом, судя по всему, сами неплохо нагрев руки. Во всяком случае, Коль вышел с переговоров ошалело радостным, даже в самых радужных мечтах не полагавший, что так дешево купит их.

«Что вы сделали с нами? Вы понимаете, куда вы идете? Вся наша борьба с этой бесчеловечной системой оказалась пустой суетой» — с ходу начал он.

У меня аргументов не было, напротив меня сидел человек, который в одночасье оказался сломлен, потеряв идейные ориентиры. Все мои слова о социализме с человеческим лицом, о новых ориентирах были настолько неубедительны, что произносил я их механически, поскольку надо было что-то отвечать.

«Хочешь я предскажу ваше будущее? Вы сейчас живете небогато, но большой разницы между бытом людей нет, вы можете жаловаться и на ваши жалобы реагируют. Вас бесплатно лечат, вас бесплатно учат, у вас нет проблемы безработицы, вашим детям доступны детские сады и школы. У вас платные отпуска, вам дают путевки для лечения. У вас очень много недостатков, но ваш народ худо-бедно обеспечен.

У вас завтра вместо коммунистических лозунгов будет висеть реклама Кока-колы. Но вы лишитесь всего — горбачевы ограбят вас, появятся очень и очень богатые, алчные, бессердечные люди, которые закроют все эти ясли и школы, сделают учебу платной, потому что в знаниях — большие деньги. Они закроют больницы и сделают медицину платной, потому что здоровье дорого стоит. Они закроют или присвоят заводы, и вы будете вспоминать время, когда вас силком устраивали на работу. Будет очень узкий круг богатых людей и практически весь народ будет жить очень бедно. Вам же близки иранцы и турки? В одном Стамбуле около 300 тысяч проституток, там мужья выводят жен на панель и посылают старших дочерей туда же. Потому что надо кормить младших… Вы ведь гордый народ? Эта гордость растает, потому что бедному гордость не полагается. И самое главное — вас перестанут считать за людей, жаловаться будет некому, потому что даже суды будут куплены».

Все это он выговаривал медленно, без злости, но с расстановкой и горечью, как подготовленный заранее монолог, ставящий точку дальнейшему сотрудничеству. Передо мной был человек, раздавленный, потерянный, не видящий вообще перспективы в жизни…

Прощаясь, он спросил: «Что будет со мной, друг?»

Не знаю, даже сейчас не знаю, может какая-то мразь в Москве уже продала архивы с массивами информации…

* * *

Все последние месяцы проходили в ожидании неизбежного коллапса. С середины января стало твориться невообразимое, по улицам в разных направлениях проходили, пробегали кричащие толпы людей, в основном беженцев, одетых кое-как, кто по-летнему в пиджаках, кто в ботинках на босу ногу. В Арменикенде наткнулись на беженца, у которого умерла дочь и он, убитый горем, с безумными глазами метался третий день, не имея возможности похоронить ее.

В связи с обстановкой прибыли московские «миротворцы» во главе с Примаковым, который непрерывно проводил совещания, раздавая обещания то руководству республики, то лидерам Народного Фронта. Началась эвакуация армян и военнослужащих, часть русских сотрудников покинула пределы республики.

Москва не предпринимала никаких мер по умиротворению, более того, создавалось впечатление, что это ее вполне устраивает. Местные партийные бонзы были в полной прострации и только члены Народного Фронта участвовали в защите армянского населения, размещая их в кинотеатрах, клубах, административных зданиях.

На площади проходил непрерывный митинг, толпа была возбуждена до предела, трибуну захватили радикалы движения, оттеснив интеллигенцию. Рабочий «трибун» Неймат Панахов практически побратался с микрофоном, призывая митингующих проявить свою решимость активными приседаниями и вставанием. Стоя в самом крайнем ряду, мы наблюдали и только иногда кто-то из Пятого отдела возбуждался: «А, тот в кожаной кепке мой полосатый, ни хрена не может пробиться к трибуне!»

Подошел Риад Ахмедов: «Пошли на хер отсюда, здесь ловить нечего, ребята собираются в кафе «Седарак», надо перекусить».

Молча сидели, пили без тостов, только Риад иногда взрывался: «Вот суки, пи…арасы, ведь сами нагнетают, сами провоцируют. Столетия прошли, а политика одна — разделяй и властвуй». Настроение было отвратительным, все были шокированы ясным осознанием предательства и вероломства Центра.

«И кто будет стрелять в народ?» — вдруг спросил Риад.

«Охренел что ли, пусть попробуют»…

Но понимали, что добром это не кончится. Предыдущим днем вопреки мирным посылам Примакова, прибыла «Альфа» и расположилась в малом актовом зале прямо на стульях…

Придя домой, молча прошел в спальню мимо сидящих в столовой женщин и прилег в одежде, поскольку не было желания дискутировать и отвечать на вопросы, на которые ответа не знал.

Задремал, Шахла толкнула в плечо, протягивая телефон: «Тебя Гарик спрашивает, странный у него голос».

«Акиф, нам страшно, по улицам ходят толпы кричащих людей»- прошептал в трубку Гарик.

С Гариком учились в одной группе и были друзьями детства — «Соберитесь в одной комнате, я скоро приеду. Тете Вере скажи, пусть отберет самое ценное».

Встревоженная, Шахла спросила: «Что случилось с ним?»

«Маша, там нехорошо, беженцы и мародеры бегают по улице, могут быть эксцессы».

«Ты ведь не оставишь их, ведь надо что-то делать?»

«Нет, Маша, не оставлю».

«Но это ведь опасно?»

«Нет, я пойду в Комитет и возьму подмогу».

«Будь осторожен, я боюсь».

Пешком выводить их не было смысла, пошел в Комитет, одолжить машину и в помощь кого-либо.

Согласился идти Ниджат Эльдаров, он знал Гарика, и мы, взяв у коллеги старую «Волгу» поехали к 23 школе. Заехав с черного хода, спустили всех и повезли в контору.

Дежурный прапорщик категорически отказался впускать — «С ума сошли, в разведку посторонних?»

По улицам продолжали ходить, бегать, кричать толпы, уже и нам стало неуютно. Ниджат, вытащив пистолет, заорал: «Звони, сука, Председателю, скажи двое мудаков привезли кучу армян. Выгонять их на улицу?»

Председатель дал указание разместить, и мы подняли всех в мой кабинет.

Через четыре дня их отправили паромом в Красноводск и все самое страшное началось позже…

Мы были свидетелями того, что натворила подлая горбачевская свора, каким безжалостными и подлыми оказались его посланники во главе с Примаковым…

* * *

Армян в городе почти не оставалось, но это уже не имело значения для людей, потерявших в одночасье кров над головой, все нажитое, родных и близких. Ничем и никем не сдерживаемые, обезумевшие от пережитого, оставшиеся на улице беженцы продолжали усугублять обстановку. Введенные в город из других республик дополнительные внутренние войска бездействовали, не вмешиваясь и наблюдая со стороны на происходящее. И это не было безразличием…

В контору привезли оружие, цинковые ящики с патронами, автоматы, гранаты, сотрудникам раздали неограниченный боеприпас к пистолетам. Состояние было как во сне — ходили по коридору в полной растерянности — не верилось, что это с нами в стране, которая всю жизнь вселяла уверенность в будущем, никоим образом не допускавшей какой-либо нестабильности. Поступая на службу, знали о нештатных ситуациях, годами готовились к самым серьезным рискам, однако сейчас мы не могли осознать кого и что надо защищать. На улицах был наш народ, обманутый, униженный, оскорбленный, доведенный до отчаяния московской меченной проституткой и его паскудной, алчной женой. Нам самим перестали доверять, что мы вполне откровенно демонстрировали, впрочем, местное руководство нас не осуждало. Никто не собирался воевать, но что было делать с архивами, набитыми делами оперативных разработок, сотнями агентурных дел, оперативной техникой и другими атрибутами разведывательной деятельности? Обычная старинная дверь без вывески, два дежурных прапорщика, лестница наверх, и ты уже в святая святых самой секретной обители службы. Подспудное ощущение предательства, грязной игры за спиной, в которую хотят втянуть и тебя.

Мимо окон, по проспекту Нефтяников непрерывным потоком проходили демонстранты, их сменяли разгневанные толпы и стоило кому-то одному указать на нашу дверь, пришлось бы делать выбор. Стрелять мы не собирались, но и желания быть растоптанными не было никакого.

Мерзкие политиканы, учуявшие возможность перехватить преференции, партийные гиены разрывали на части власть, топили и топтали соперников, забыв о стране, вовсю измывались над слабовольным Везировым, пытаясь ловить рыбку в мутной воде и теперь, трусливо попрятались по норам.

Царило полное безвластье, местная милиция, впрочем, как и мы, была деморализована явно разыгрывающимся Москвой сценарием, дирижеры которого во главе с Примаковым расписывали шаг за шагом драму распятия Баку.

Ему невольно подыгрывали упивающиеся неожиданной славой радикальные лидеры, провинциальные трибуны, неграмотный рабочий завода им. Шмидта Неймат Панахов вел переговоры с представителями высшего руководства страны, диктовал им условия, которые они «внимательно» рассматривали.

Так продолжалась вплоть до 16 января, через пару дней все понемногу начало утихать. Уставшие от многодневной гонки по улицам, люди постепенно возвращались в свое обычное состояние, требования смягчались, оставалось еще пару дней для концентрации толпы на площади, где можно было бы несколько смягчить эмоции. И тут фронтовики потребовали допустить их в телецентр для выступления в прямом эфире. Примаков уверенно согласился и даже определили время выступления — 19 часов 19 января.

Тем временем пошла неожиданная команда отпустить домой работающих под прикрытием офицеров, а оставшимся работать по графику дежурства. Полный штиль…

19 января 1990 года в 19 часов сотрудниками «Альфа» был взорван энергоблок Телецентра, и вся республика была отключена от телевещания… Кровавый маньяк Горбачев приступил к распятию Баку, за которое он получит Нобелевскую премию мира.

Ночью в город вступили с нескольких сторон бывшие свои, а с этого момента оккупационные советские войска, всю ночь раздавались выстрелы, как во время войны небо рассекали трассеры, танки утюжили улицы. Сотни убитых мужчин, женщин, детей, около тысячи без вести пропавших, расстрелянные дома, раздавленные автомобили, кровь на мостовой и мерзкая физиономия меченного подонка, выведенная каким-то смельчаком на стене Центрального Комитета партии…

* * *

Утром, 20 января я шел по бульвару, абсолютно опустошенный, с пистолетом под мышкой, за который, несмотря на удостоверение, эти испуганные солдаты могли спокойно расстрелять. Пасмурно, холодно и мерзко на душе… Ночью вытащил мальчишку на балкон, в небе трассеры и я кричу ему, несмышлёному — «Запомни это, запомни… они, суки, так расправляются с нами». Слабость, которую, будучи и вчера трезвым, не могу с утра отогнать, ноги как чужие…

Ненависть, никаких других чувств, спокойно расстрелял бы этих, уже ставших оккупантами, убийц, но и они были готовы то же сделать со мной…

Захожу в Комитет — все кипит… Суки, ночью, не предупредив… расстреляли… Бл…ть у нас, на нашей земле… То есть вам конкретно насрать, мы для вас мясо, которое бродит здесь, как стадо…

Голоса перекрикивают друг друга… Да насрать на вашу партию, стихийно скидываются партбилеты… Мансуров успокаивает, ребята не горячимся, посмотрим, что дальше будет… Страсти кипят, мат невероятный… Риад успокаивает: «Эй, ребята не перегорите…»

В верхнем здании узнали, что в разведке разлад, приглашают всех наверх, будет говорить Бобков… Одеваемся, Алик Рагимов запихивает под плащ автомат…

«Алик, ты охренел? Кто тебя пустит туда через охрану?»

«Акиф, это ты охренел, там нас на хер расстреляют».

Ниджат неспешно одевается: «А я пойду и этому пидарасу в лицо все выскажу, за кого этот хер нас держит?»

Садимся по машинам, Алик ворчит, типа я это уже видел, перестреляют вас, а вы как последние пидоры, даже не сможете ответить… Алик контуженный в Афгане, чудом жив остался, дали орден, но так и остался издерганным…

Приезжаем, загоняют нас в зал. Ниджат, аж крутится, «Сейчас, поднимусь на трибуну, я им, бл…дям все выскажу, они охренеют от моих слов».

Бобков бубнит про западные спецслужбы, про внутренних врагов и как надо бороться и с теми, и с другими, и в итоге обращается в зал: «Кто-то хочет выступить?»

Ниджат смело идет прямо к трибуне и вдруг выдыхает: «Мы должны все взвесить, осмотреться, и восстановить спокойствие и порядок в городе»…

«Блистательное выступление, Ниджат! Оно даже намного радикальнее, чем у самого Бобкова. А как же «мы смело в бой пойдем»?»

«Сам дурак! Ты в курсе, что сверху, с амфитеатра на нас направлены стволы «Альфы», мне чуть ли не в жопу пихали автомат, за сценой тоже они, стоят автоматы на взводе… Ребята, мы все на мушке, сидите и не дергайтесь. Одно лишнее движение и этот хер в президиуме с испугу даст команду стрелять».

* * *

И наше трусливое руководство промолчало и лишь одна женщина оказалась настоящим мужчиной среди этих политически кастрированных женоподобных мужчин — Председатель Верховного Совета Эльмира Гафарова заявила гневный протест, а Везиров улетел в Москву, чтобы больше никогда не появляться в этой чужой для него своей Родине.

И после кровавой расправы над Азербайджаном, сорок дней народ держал траур и на своих балконах люди развесили черные флаги и, видимо история не знала такого случая, чтобы все сорок дней проходила всеобщая забастовка и как один, весь народ игнорировал призывы уже чуждого ему местного руководства и журнал «Тайм» назвал азербайджанцев «Народом года» и для нас стало абсолютно ясно, что никакого единого государства с убийцей Горбачевым уже быть не может, и что бы не делала теперь Москва, о совместном существовании речи быть не может и все продолжалось по инерции и поняв это, Москва еще более попыталась затянуть удила, но лишь усилила центробежные силы и активизировала вовлечение большего числа народа в народное движение. И так исподволь Народный Фронт восстановился, но в нем вдруг не оказалось той части интеллигенции, которая и была его инициатором, а довлело провинциальное большинство во главе с теми же руководителями, которые бесследно испарились во время распятия Баку и теперь всеми силами препятствовали освобождению своих же коллег, оказавшихся в московских застенках. Избранный же интеллигентный Муталибов пытался говорить с ними на языке, непривычным для этой довольно разношерстной «демократии».

И так все вроде бы несколько устоялось, порядок будто бы восстановился, но народ был уже не тот, иллюзии по поводу возможного справедливого решения развеялись и центральное руководство воспринималось как атавизм, вообще вся страна казалась фантомом, оно уже не существовало фактически, хотя еще не развалилось юридически.

И в этот период работа шла по инерции, нам конкретно не доверяли, но не говорили в лицо, мы же не акцентировали на этом и продолжали ездить и встречаться, хотя понимали полную бессмысленность происходящего.

* * *

А к тому времени прошло уже более десяти лет, как мы с Шахлой были женаты и казалось, что жизнь превращается в привычку, мы становимся вроде добрыми друзьями, она не вмешивается в мои профессиональные дела, хотя прекрасно знает их суть. И не мудрено, жены разведчиков помогают им, порой нам приходится вместе участвовать на мероприятиях, которые тесно связаны с моей работой, домой ко мне приходят объекты нашей заинтересованности, которые полагают, что я работник Академии Наук, или нефтяник или еще кто-то из специалистов, она очень любезно с ними беседует и во многом, ее личное обаяние очень быстро располагает к нашей семье.

Но все меняется после январских событий и однажды она меня спросила, сможешь ли ты объяснить, после того, что сделали с нами, что работал в разведке и никакого отношения к этим мразям не имеешь?

«Маша, ты же знаешь, что наши ребята поступили так, как никто, во всяком случае из спецслужб, не поступал в ближайшем историческом прошлом? Нас хотели расстрелять за то, что мы отказались выполнять указания Центра и сейчас только вопрос, как долго нас будут терпеть и как обернутся все эти горбачевские махинации. В любом случае, я выполняю серьезное задание в интересах республики и будет большая неприятность, узнай об этом в Центре».

Она знала, о чем шла речь, поскольку уже шла необъявленная война в Карабахе, и она активно раздувалась некоторыми силами в Москве. Нас сильно давили, Муталибов согласился на военное противодействие боевикам, но оружия и специалистов было недостаточно, чтобы противостоять международным армянским террористам, слетевшимся в регион со всего света.

* * *

И тут еще пошли переговоры о привлечении иностранных компаний для разработки морских нефтяных месторождений и стало ясно, что московские бонзы вряд ли легко откажутся от черного каспийского золота и этим был предрешен конец эпохи Муталибова и так оно и получилось, потому что обстановка накалилась и непонятные силы совместно с очень понятными, начали раскачивать обстановку и армяне захватили районы и фронтовики подняли восстание и свергли Муталибова и наступила охлократия, когда ее апологеты попытались управлять страной, но по ходу перегрызлись между собой и это выглядело бы потешно, если бы эксперимент не проводился в масштабе страны и вчерашний недоученный аспирант всеми силами компрометировал своего Президента, а последний читал нравоучения своим однопартийцам, призывая поменьше брать взятки и не позорить власть в глазах народа. А в это время начальник корпуса Сурет Гусейнов, ставший из хлопкового магната «полководцем», Героем и спасителем, вдруг решил, что копошащиеся в Баку «дезертиры-руководители» пользуются моментом предавать и параллельно продавать Родину, а может, просто, располагая боевыми средствами и не заметив себя в ряду распорядителей благ, решил стряхнуть эту гражданскую «шушеру» с насиженных мест, однако и тем не понравилось такое своеволие «полководца», и они послали войска и своих военачальников на усмирение мятежника, а тот разбросал и взял в плен этих вояк, а заодно генерального прокурора и заместителя министра безопасности и генеральный прокурор, обделавшись со страха, вынес постановление об аресте самого Президента, который и посадил его на эту должность. И взяв это постановление «полководец» решил двинуться на Баку, чтобы исполнить вынесенное Генеральным прокурором, в луже собственной мочи, постановление.

И тогда Президент и недоучившийся аспирант и бывший директор сельской библиотеки поняли, что наступает тот самый момент, который, если бы они были несколько более осведомленные, назывался временем «Ч», решили не испытывать судьбу и пригласить из нахичеванской ссылки Гейдара Алиева. А еще был нефтяной магнат Расул Гулиев, возомнивший себя великим стратегом и политиком, и решивший под флагом патриарха проехать в Президенты и владельца бакинской нефти, но явно переоценил свой интеллектуальный потенциал, поскольку одно дело воровать нефть в полной политической и экономической неразберихе, другое дело качать ее в полной уверенности, что и политику и экономику можешь вертеть на своем усмотрении.

И в итоге Патриарх занял соответствующее его авторитету место, плавно сев в кресло недоучившегося аспиранта, направленного по требованию просрочившего свои полномочия и руководимого им же парламента, на перевоспитание в гянджинскую тюрьму, откуда и начиналось его бесславное падение.

Так закончилась эпоха народовластия, и в промежутке я успел написать рапорт об уходе, не акцентируя его политическими мотивами. На этом настаивала и Шахла. и ее мать, но я мало прислушивался к советам, это был чисто эмоциональный шаг, поскольку мне не понравилось, что вчерашние наши же привлеченные во главе с аспирантом и непонятным бывшим вертухаем Фахмином Гаджиевым, вооружившись гранатометом, пришли к зданию Комитета и Министр Гусейнов провел их в помещение и ознакомил с хозяйством и этот их героизм мы могли бы затушить одним носовым платочком, однако такой ответ на нашу фактическую их поддержку до глубины души возмутил меня. Мне было нечего делать в такой команде дилетантов, назначивших новым Министром их же бывшего куратора, который знал их по псевдонимам.

* * *

А потом нас с Чингизом Кулиевым пригласил заместитель Министра Сульхаддин Акперов и предложил вернуться вновь на работу, конечно, же на достаточно высокие должности. Но мы отказались, и он переспросил, уж не считаем или их большевиками, на что я ответил, что так оно и есть, поскольку с трибуны они стучали себе в грудь и обещали служить народу, а в итоге передрались за должности и позабыли о своих пламенных речах.

А он возразил, что они отличаются от остальных, поскольку они мусаватисты и имеют четкие планы по строительству нового общества, а за должности они не дерутся, и вот Председателем назначили профессионального работника. Я же парировал, уж лучше вы и были бы Председателем, поскольку руками нашего же коллеги уволили самых стоящих сотрудников.

Так и закончилась наша беседа и я не дослужил несколько месяцев до пенсии и потом долго пытался по истечении времени получить справку о моей службе и все следующие Министры отказывали выдать ее, а при одном из них, прославившимся созданием организованной преступной группы в Министерстве, мне вообще ответили, что я работал в разведке и поэтому эта информация строго засекречена. И я никак не мог втолковать им, что в книге об истории спецслужб Азербайджана, написанной Шамилем Сулеймановым, и растиражированной сотнями экземпляров, есть моя фотография в форме и описание моей деятельности…

Но опять же все это было потом, и я забегаю вперед, поскольку время и мысли путаются, и я могу позабыть или упустить многое.

И так я стал безработным, и единственным местом моих доходов стала ассоциация делового сотрудничества, созданная как прикрытие разведки и после развала страны, оставленная нам в наследство бывшим руководством, как ненужный рудимент былой активности.

И с момента отставки, жизнь сразу проявила себя в достаточно суровом и неприглядном виде, разваливающаяся экономика фактически лишила возможности какой-либо деловой активности, и мы просто проводили время в лихорадочном поиске любой работы и не могли никуда притулиться.

А потом пошла страшная инфляция, и деньги потеряли всякий смысл и с легкой руки руководства страны мы потеряли все, включая перспективу, поскольку все трещало по швам и шел натуральный обмен и деньги стали настолько обесцененными, что печатали их почти на туалетной бумаге и в этом качестве вполне можно было бы использовать этот атрибут государственного суверенитета.

И так я промучился несколько лет, непонятно каким образом умудряясь поддерживать семью и Шахла стоически выдержала все эти годы, ни словом не обмолвившись о моей бездарности в роли свободного предпринимателя и меня разводили самым банальным образом и друзья, и незнакомцы, и был я доверчив, хотя прошел достаточно профессиональную подготовку по изучению людей. Деньги явно не уважали меня и разбегались при одном моем появлении, пока однажды брат не познакомил меня с сингапурскими бизнесменами, приехавшими осваивать нефтяную целину республики.

* * *

Мы с братом были полные противоположности, и он умел делать деньги, хотя с таким же энтузиазмом спускал их буквально в момент, как они попадали ему в руки.

Он был хорошим братом, и я это не понимал, потому что он жил своей жизнью и мне его жизнь не нравилась, он всегда был проблемой для родителей, но парадокс, я откровенно чувствовал, что они больше любили его, скорее всего потому что я был правильным и по этой причине пресным, а он был сам по себе и поступал так, как ему вздумается.

В первый же день, как он пошел в школу, родителей вызвали к директору, потому что он подставил ногу ученику, вызванному к доске и тот, распластался, разбив себе нос. И его похождения продолжались весь период его учебы, он был умным, но абсолютно безразличным к правилам и установленным порядкам.

И еще он меня защищал, потому что я был слишком правильным, и он научил меня отвечать, не заморачиваясь на дешевые выяснения причин конфликта. И сам меня не однажды избивал, когда я терял возрастную границу и отвечал в дерзкой форме. И я уяснил, что есть уважение к старшим, но не факт, что он несколько старше по возрасту и может унижать тебя и в таком случае, при малейшем переходе на личности, надо предупреждать о недопустимости унизительного отношения, и, если не понял, отвечать, хоть с кулаками, улица поймет и одобрит. Но ни в коем случае со значительно старшими по возрасту и со стариками, с ними просто смолчать, дослушать и уйти.

И меня избивали мои ровесники, а он стоял и смотрел, и потом объяснял, что не будет вмешиваться в драку ровесников и я сам должен научиться отвечать. И я часами колотил боксерскую грушу, до изнеможения отжимался, а затем выжидал момент, когда тот пацан, привыкший к высокомерному отношению ко мне, что-нибудь пренебрежительно ответит мне и провоцировал его на драку и дрался, и избивал его в кровь, до момента, пока старшие силой не оттащат от изумленного и поверженного противника.

Он был хорошим братом, и он воспитал во мне те качества, которые может и не нужны были в полном объеме, хотя сам часто переступал определенные правила, особенно когда это касалось личной жизни и семьи, потому что любил гулять и любил женщин и они ему отвечали взаимностью, хотя знали, что у него семья и дети.

И однажды, когда мы шли мимо памятника Освобожденной женщине, он вдруг остановил меня и, развернув за плечи, сказал: «Ты понимаешь, что мы живем один раз в этом мире и ничего больше не повторится и не будет этих памятников и, вообще не будет неба, не будет земли, деревьев, цветов, не будет ничего. Понимаешь, ничего!! Так живи же полной жизнью, делай что хочешь, гуляй, пей, люби женщин! Ну почему ты такой правильный! Ты же умрешь, понимаешь, ты умрешь и ничего, ровным счетом ничего не изменится, и вот эти люди будут также гулять по этой улице, но никто тебя не вспомнит, и ты ничего этого не увидишь! Ровным счетом ничего!»

Он был хорошим братом, но я этого не понимал, потому что мне не нравилось как он живет, что вокруг него толпятся десятки прихлебателей и он таскает их по ресторанам и они обжираются, заказывая шашлыки и осетрину, дичь и деликатесы, и выпивая литрами водку, а он сидит во главе стола и ест обычную яичницу с помидорами и наблюдает, как они буквально сметают все, вплоть до салфеток.

Но в отличие от меня, он умел делать деньги и вот однажды он познакомил меня с сингапурцами и мы очень плодотворно поработали три года и материальное положение мое значительно улучшилось, но потом руководитель сингапурцев стал менять предварительные договоренности и это Вагифу не понравилось и он стал требовать вернуться к договоренностям, а я его уговаривал не идти на конфликт, потому что мы были не в том состоянии, чтобы бодаться с компанией с капитализацией в восемнадцать миллиардов, но он меня не послушал, потому что был своенравным и упрямым и эта тяжба с компанией затянулась на годы и мы потеряли все, что имели, и дошло до того, что у меня порой не было денег даже на приобретение самого необходимого и тогда мне становилось нестерпимо стыдно перед Шахлой, потому что, не такую жизнь она заслуживала.

А он переехал на дачу, и никто из его прихлебателей так и не вспомнил о нем, и ему приходилось порой ловить бычков в море, готовить котлеты и этим кормиться.

И он всегда утверждал, что своей смертью не умрет и эти его слова пророчески сбылись, и когда он, остановив на трассе, вышел вместе с соседом из своего джипа купить арбузы и переходил шоссе, выскочивший из-за грузовика «мерседес» насмерть скосил их обоих.

А за ночь до этого я видел во сне как мне отрезали правую руку, и я проснулся в холодном поту и сон тоже оказался пророческим, потому что я давно не видел брата и не чувствовал его присутствие и порой был очень несправедлив, позволяя себе резко говорить с ним, а в ночь после его смерти он пришел ко мне, молодой, подтянутый и сказал, что он был прав в отношении сингапурцев и я согласился с ним, хотя не был уверен, что он был прав, но разве можно было спорить в такой ситуации?

И потом, без него я ходил на судебные процессы и в итоге мы все же победили и вернули свои активы, хотя кому они нужны были, если на всю эту борьбу ушло около десяти лет жизни, и я потерял брата, мать и тещу, которые все это время переживали самые тяжелые годы?

* * *

И прошло еще десять лет, и я их не чувствовал, потому что они пролетели незаметно, без особых эксцессов, хотя наша жизнь до этого из них и состояла, и я очень скучал по работе, потому что ты привыкаешь к адреналину, и это уже как наркотик, который необходимо постоянно принимать.

Каким-то образом во мне раскрылся талант, и я научился зарабатывать, не работая и делать деньги из ничего, и они у нас были и нам их хватало, хотя мы точно также бесшабашно их тратили, не задумываясь о будущем.

А потом я упросил ее защититься, потому что она была профессором, но без защиты и мама уже скончалась, и она никого больше не боялась и не задумывалась о научной карьере и, когда я надоел, она взяла одну из своих книг и просто что-то дописала и что-то изменила и защитилась, и стала доктором искусствоведения, но я очень сожалел что она не защитилась по мугамам, потому что гениально знала их…

И так мы жили, и я ее не чувствовал, потому что это был я сам, и сложно было бы делить себя, и не было такой необходимости, потому что она жила во мне и это было так органично, что я жил ею и я ее не замечал, потому что мы жили друг в друге.

И потом у нее начались странные судороги ног и я ее поддерживал и не понимал, что это серьезно, потому что у меня их не было и я не представлял, как это может быть и все полагал, что это пройдет и она начала бояться, что у нее отнимется память, а ее мама последние годы жизни болела и у нее была деменция и Шахла была уверена, что это наследственное, потому что и дядя ее последние годы был болен паркинсонизмом, но я не верил, потому что, был совершенно или почти совершенно здоров, а она была очень умная и боялась, что со мной что-то произойдет, а я не верил, что с ней могут быть проблемы, потому что она была очень и очень неземная…

И когда она начала жаловаться, что у нее возникают шумы в ушах, я смеялся и говорил, что у меня самого вся ушедшая родня говорит целыми днями в ушах, хотя я стал очень беспокоиться и чувствовал, что она меняется, и мы, на всякий случай пошли провериться в госпиталь и потом Анвер позвонил, и спросил она рядом или нет и у меня подкосились ноги и он сказал, что у нее опухоль, но нестрашная, а просто менингиома, и не надо ей говорить об этом, а она сидела за столом и шутила с подругами, а у нас всегда были гости, и я вышел на балкон и умер там в первый раз, потому что надо было вернуться и продолжать шутить…

И потом все стремительно протекало и мы поехали в Турцию в госпиталь Джона Хопкинса и там сказали что это злокачественная опухоль и передали ей самой анализы, а она их скрыла от меня, чтобы не расстраивать, хотя мне уже доктор объявил об этом и сказал, что следует проводить биопсию мы ее сделали и это была процедура не из легких, хотя после нее подтвердив диагноз, врачи сказали, что процесс очень медленно текущий и переходящая стадия, однако опухоль неоперабельная и я каждый день умирал и воскресал и мы так провели два месяца и много гуляли в Турции и я старался не оставлять ее ни на минуту и она сказала, что это были самые счастливые ее дни со мной… Самые счастливые дни…

Потом мы приехали вновь в госпиталь, и врач сообщил, что лечение идет успешно и возможно после сентябрьского медицинского осмотра нам уже не нужно будет приезжать так часто в Турцию, и мы вернулись счастливые в Баку…

И нам действительно больше не нужно стало туда ехать, потому что она умерла у меня на руках, солнечным полднем, 31 июля 2018 года, так и не осознав, что доживает считанные минуты и я ничего не мог сделать, в отчаянии гладя и целуя ее руки…

* * *

А жизнь, она абсолютно не привязана к нашим переживаниям, и она продолжается, и я понял, что она и без нее будет продолжаться, и пытался найти смысл человеческого бытия и не находил его.

И я ночью вдруг чувствовал ее запах, женщины, которой я дышал, и просыпался, абсолютно уверенный, что я не один и искал ее и не находил, потому что не было смысла искать ту, которая раньше меня нашла путь к Вечной Истине…

И это — любовь к женщине и счастливы те, кто ее понимает, и она живет во мне, и мне совсем не интересно, что будет, потому что у меня это было и это абсолютно несоизмеримо с тем, что будет и какая разница, что будет, потому что оно никогда не повторит того, что было…

Content

Акиф Гасанов
РЕКВИЕМ