С. В. Рац

Незримый фронт Отечества. 1917–2017 Книга 1

Нас Россия призвала

в строй незримых бойцов,

Строго нам наказала

множить славу отцов,

Щит она нам вручила

и карающий меч

И страну поручила

защищать и беречь.

Юрий Шутов

Предисловие

Генерал-лейтенант А. Б. Родионов

Документальный сборник «Незримый фронт Отечества. 1917–2017», создан н ы й по инициативе Совета ветеранов Управления ФСБ по городу Санкт- Петербургу и Ленинградской области, посвящен юбилею — 100-летию ВЧК-КГБ-ФСБ. В сборник включены документальные материалы 20 авторов: статьи, очерки, художественно-документальные повести, биографии наиболее ярких представителей плеяды чекистов.

Особая роль в материалах сборника отведена чекистам Ленинграда в защите нашей страны в годы Второй мировой войны. Прославленные имена Героев Советского Союза — резидента-нелегала капитана В. А. Лягина, К. Д. Карицкого записаны золотыми буквами в книге памяти истории органов государственной безопасности. Вновь прослеживается роль органов государственной безопасности в защите родного города Ленинграда. Только летом 1941 года Ленинградское управление госбезопасности откомандировало на фронт свыше 600 сотрудников. Еще раз отвергнуты необоснованные наветы о якобы имевших место преимуществах чекистов во время блокады: индивидуальные пайки и другие привилегии. У чекистов была одна привилегия — умереть в первых рядах за Отечество. Хотелось бы напомнить, что за период блокады от истощения и дистрофии погибло 73 оперативных работников и 50 — от бомбежек. Управление НКВД по Ленинградской области в первые дни войны сформировало 15 специальных боевых отрядов из числа сотрудников, например, отряд Н. А. Алмазова. 350 сотрудников откомандированных на фронт пали смертью храбрых на Невском Пяточке и в боях на Ленинградском фронте. Сегодня раздаются голоса тех, кто считает, что этих жертв 250 тысяч человек можно было избежать путем сдачи Ленинграда. Но приведем слова защитника «Невского Пятачка», сотрудника особого отдела 21-й дивизии НКВД, старшего лейтенанта Б. М. Пидемского: «Каждую минуту погибали десятки наших офицеров, сержантов, солдат, но каждый из них знал, что каждую минуту также погибают солдаты лучших дивизий вермахта, которые должны были сражаться под Москвой».

С начала 1942 года УНКВД по Ленинградской области было подготовлено и направлено в тыл противника 50 оперативных работников, 186 диверсионно-разведывательных групп общим количеством 1090 человек. Всего за годы войны разведывательно-диверсионные группы совершили 300 диверсионных актов.

В 1942 году работниками Управления было арестовано около 300 шпионов и диверсантов. За весь период войны в рядах ленинградских чекистов не было ни одного факта предательства или перехода на сторону врага. Очень подробно и убедительно на основе анализа архивных документов представлена данная тема в статье А. Ф Стародубцева «Фронт за линией фронта».

Но не успела отгреметь Вторая мировая война, унесшая миллионы жизней, как наиболее агрессивные круги Запада инспирировали против СССР начало нового противостояния — холодной войны. За период с 1946 года, то есть после выступления У. Черчилля в Фултоне, вплоть до 1991 года, благодаря агрессивной политике в первую очередь США, мировое сообщество вновь стояло на грани уничтожения в огне ядерной войны. Так было во время кризиса в Северной Корее, на Кубе, во Вьетнаме и в Афганистане.

Советская разведка внимательно следила, используя свои специфические средства, за планами агрессивных кругов НАТО своевременно передавая информацию в высшие советские и партийные органы.

Советнический аппарат, и в первую очередь советники-чекисты, профессионально и достойно проявили себя в «горячих точках». Например, за период нахождения советских войск в Афганистане, Управление КГБ СССР по городу Ленинграду и Ленинградской области направило 65 лучших оперативных работников, в том числе нельзя не выделить группу сотрудников, в которую вошли Б. Н. Вязовой, А. В. Горлинский, Ю. И. Локтев, Ю. В. Мамедов, В. З. Щиголев, в разное время служившие в группе специального назначения «Каскад». Полковник запаса В. З. Щиголев в составе группы «Зенит» принял участие в штурме дворца-крепости Тадж-Бек и был удостоен ордена «Красной Звезды». Его воспоминания — это взгляд профессионала на уникальную операцию спецназа КГБ, в полной мере не освещенную в исторической и художественной литературе.

В сборнике представлено интервью его бывшего начальника по операции «Шторм-333» Ю. И. Дроздова, ставшего при жизни легендой органов государственной безопасности.

Сегодня над миром нависла новая угроза — терроризм, в лице так называемого исламского государства. В связи с развитием новых технологий, чекистам Российской Федерации приходится бороться также с кибер- и биологическим оружием, пресекать деятельность вражеской агентуры.

Каждая представленная в сборнике история как исторический источник уникальна, и представляет интерес не только для историков, политологов, политиков, но прежде всего для студенческой молодежи и всем тем, кому небезразлична история России, ее отечественных спецслужб, которым в этом году исполняется 100 лет.

Вечная память сотрудникам Управления ФСБ по городу Ленинграду и Ленинградской области, павшим в первых шеренгах бойцов незримого фронта!

В канун 100-летия образования ВЧК — КГБ — ФСБ России сотрудники государственной безопасности стояли и стоят верными стражами на защите национальных интересов Отечества.

Начальник Управления Федеральной службы безопасности России по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области, генерал-лейтенант А. Б. Родионов

«Фонд поддержки офицеров запаса государственной безопасности» выражает признательность за участие в проекте по изданию книги «Незримый фронт Отечества. 1917–2017» Совету ветеранов УФСБ по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области, Генеральному директору ООО «НПО Еврохим» А. С. Дыкману, Президенту Научно-производственной фирмы «ВАПА» Б. Б. Сергуненкову, Генеральному директору АО ПСФ «ТОНАР» Н. Г. Силютину, Генеральному директору АО «Прибор» Б. А. Елизарову, Генеральному директору ООО «РАЦ «Промэксперт» А. Н. Люльченко, Генеральному директору АО «Сервис-склад» А. А. Тимофееву, Генеральному директору АО «СПб-90» В. В. Изотову, П. П. Трифонову и активному участнику проекта С. В. Бурцеву.

Особую благодарность Фонд выражает главному редактору издательства «Лики России» Е. П. Шелаевой и его директору Ю. Б. Шелаеву, Государственному музею политической истории России, а также его Генеральному директору Е. Г. Артёмову за предоставленные фотографии и документы.

Часть 1

Становление отечественных спецслужб в 1920–1930-е годы

Старков Борис Анатольевич

Российский историк, доктор исторических наук, профессор Санкт-Петербургского государственного университета экономики (СПБГУЭ), Заслуженный деятель науки Российской Федерации, специалист по истории России ХХ в., почетный работник Высшего образования Российской Федерации, почетный доктор истории Абердинского университета (Шотландия).

Автор более 140 научных трудов (в том числе 20 монографий) объемом 600 п. л.

Член Проблемного совета по истории революции РАН, член редколлегии журналов «Новый часовой», «Русское прошлое».

Щит и меч пролетарской революции

© Б. А. Старков, 2017

На протяжении всего периода существования нашего государства огромную роль в обеспечении государственной безопасности играли отечественные спецслужбы, которые не только определяли возникающие угрозы, но и находили возможности их нейтрализации. «Щит и меч» государства — это система органов внешней разведки. В начале ХХ столетия в России произошли исторически значимые, «судьбоносные» изменения в государственном, общественном, политическом и экономическом строе страны, в результате чего власть в стране перешла к политической партии большевиков под руководством В. И. Ленина. Сегодня историки, политологи, общественные деятели во многом переосмыслили роль революционных преобразований в нашей стране и дают весьма неоднозначную оценку личности «вождя революции». Крайние оценки результатов деятельности В. И. Ленина и бурных событий начала ХХ века, пожалуй, не способствуют формированию реалистического взгляда на историческую драматургию столетней давности. Особенно спорных оценок удостаиваются результаты деятельности органов защиты революции ВЧК, ОГПУ, НКВД — суть создания которых состояла в защите завоеваний пролетарской революции. «Чистые руки» российских спецслужб твердо держали «карающий меч революции», находя замаскированных врагов и в системе органов государственной безопасности пролетарской страны и среди самых высокопоставленных партийных лидеров. Тем не менее попытаемся ответить на вопрос, так ли представлял себе систему государственной безопасности пролетарской страны ее основоположник. Отметим, что Октябрьская революция в нашей стране приняла форму насильственного переворота (вооруженное восстание, гражданская война), в связи с этим В. И. Ленин, отмечая эту ее историческую особенность, указывал, что наша революция была особенно тяжелым случаем «родов» нового социалистического общества. Раскрывая причины этого, В. И. Ленин говорил, что революция вылилась в насильственную форму прежде всего потому, что буржуазия и эсеро-меньшевики сорвали мирный путь развития революции, который отстаивала партия большевиков в период двоевластия (март — июнь 1917). В дальнейшем буржуазия оказала яростное сопротивление и первой развязала войну против народа. После победы Октябрьского вооруженного восстания она сделала ставку на насильственное свержение диктатуры пролетариата, не пожелав подчиниться воли большинства народа.

Разрабатывая теорию социалистической революции, В. И. Ленин предполагал, что пути смены общественно-политического строя в разных странах, с разными национальными, историческими, экономическими особенностями и закономерностями, могут быть различными: от эволюционного до революционного в виде вооруженного переворота. В нашей стране яростная борьба объединенных сил внутренней и международной контрреволюции против новой власти и поддерживающих ее народных масс вылились в насущную необходимость создавать органы государственной безопасности и осуществлять их в самой суровой и беспощадной форме. Известно, что в данный период особую опасность для советской власти представляла не только активная деятельность иностранных разведок, но и сложная обстановка, складывающаяся внутри страны, в том числе саботаж бывших государственных чиновников, забастовки служащих правительственных учреждений, диверсии на продовольственных и промышленных складах, и как следствие рост уголовной преступности. Все это потребовало создания специального органа защиты завоеваний революции как в политических, так и в социально-экономических областях.

В связи с этим новое правительство — Совет народных комиссаров приняло решение об образовании Всероссийской Чрезвычайной комиссии (ВЧК) по борьбе с контрреволюцией, саботажем и преступлениями по должности. Во главе аппарата ВЧК стоял председатель, которым по предложению В. И. Ленина был назначен профессиональный революционер Ф. Э. Дзержинский.

Роль личности Ф. Э. Дзержинского можно оценивать только в контексте конкретной исторической обстановки. Россия переживала величайшую трагедию — гражданскую войну. Наши соотечественники убивали друг друга: одни — за «великую и неделимую Россию», другие — «за счастливое будущее». Сражались не какие-то уголовники, а люди с убеждениями, готовые отдать за свою правду жизнь.

Таким был Ф. Э. Дзержинский — неординарная личность, масштаба более значительного, в сравнении со многими другими руководителями органов безопасности. Оценки его личности и деятельности, как правило, диаметрально противоположны: от «рыцаря революции» и «борца за народное дело» до «верховного жреца террора», «палача и душителя свободы», «кровожадного льва революции». В советское время историки и журналисты возвеличивали этого человека, и поэтому извращали или умалчивали исторические факты, создавая образ некого небожителя, пришедшего на землю, чтобы осчастливить людей. Достоянием общественности становились «научные» биографии, не имеющие ничего общего с наукой. В противоположность былой апологетике пришла другая крайность — дегероизация и обличение. Под видом установления исторической истины, а, на самом деле, во благо изменившейся политической конъюнктуре появились новые версии имеющие мало общего с событиями прошлого. Однако крайние точки зрения всегда далеки от исторической правды — политические эмоции часто заслоняют объективные оценки.

Сегодня следует отказаться от легенд и встать на научную точку зрения, суть которой заключается в рассмотрении роли личности в конкретной исторической обстановке. Сегодня нельзя при изучении истории России объяснять события прошлых лет по законам и нравственным нормам сегодняшнего дня. Давно пора подняться над тем временем и честно признать, что Гражданская война была величайшей трагедией в истории России.

Повышенный интерес к личности Ф. Э. Дзержинского объясняется прежде всего тем, что это была личность огромного масштаба. В сознании большинства людей его имя связано с бескомпромиссной борьбой с контрреволюцией, спекулянтами, коррупционерами, с разного рода политическими авантюристами. После Октябрьского переворота большевистская партия создала ВЧК — государственный институт, имеющий четкую идеологическую установку на решительную борьбу не только с политическими противниками, но и просто со сторонниками иных, чем у большевиков, взглядов как внутри страны, так и за рубежом.

Под руководством Ф. Э. Дзержинского были определены правовое положение, место и роль ВЧК, ГПУ и ОГПУ в советской политической системе, основные направления их деятельности, порядок комплектования кадров, сложилась единая система обучения и воспитания сотрудников. Несмотря на то что комиссия была названа чрезвычайной, никакими чрезвычайными полномочиями в начальный период своей деятельности она не наделялась. Естественно, власть, имеющая подавляющее превосходство над контрреволюционными силами, могла позволить себе проявление определенного великодушия и гуманизма по отношению к побежденным. В частности, это выражалось в применении арестов к контрреволюционерам в целях пресечения опасной для государства деятельности и изоляции их от общества на время локализации конкретной социально-политической ситуации. В случае если арестованные заявляли об отказе от дальнейшей борьбы с Советской властью — они освобождались. Элементы гуманного отношения к противникам проникли даже в инструкции ВЧК. Так, в одной из них, разработанной при участии Ф. Э. Дзержинского указывалось:

Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовали добро и правда. Но всегда нужно помнить — это зло, что наша задача — пользуясь злом, избегать необходимость прибегать к этому средству в будущем. А поэтому пусть все те, кому поручено производить обыск, лишить человека свободы и держать в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем с даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти — рабочих и крестьян и что всякий окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть…

…Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до трех месяцев, удалению из Комиссии и высылки из Москвы.

Однако подобная гуманность продолжалась недолго. Новой государственной власти не удалось в силу собственной некомпетентности и отчасти в силу противодействия сотрудников прежнего государственного аппарата наладить эффективную работу предприятий, учреждений и организаций. Стране и армии угрожал голод. В обиход ВЧК вошло слово «саботаж».

В ноябре 1917 года в обращении Военно-революционного комитета «Ко всем гражданам России» говорилось:

Богатые классы оказывают сопротивление новому Советскому правительству — правительству рабочих, солдат и крестьян. Их сторонники останавливают работу государственных и городских служащих, призывают прекращать службу в банках, пытаются прервать железнодорожное и почтово-телеграфные сообщения. Мы предупреждаем богатые классы и их сторонников: если они не прекратят свой саботаж и доведут до приостановки подвоза продовольствия, первыми тяготу созданного ими положения почувствуют они сами — богатые классы и их прислужники. Они будут лишены права получать продукты. Все запасы, имеющиеся у них, будут реквизированы.

По данным ВЧК, в 1918 году в России вспыхнуло 245 восстаний, мятежей и других боестолкновений. Осложнение обстановки в стране привело к дальнейшему повышению активности контрреволюционных сил и возникновению политических объединений, преследовавших цели захвата государственной власти. 21 февраля 1918 года Совнарком принимает декрет «Социалистическое Отечество в опасности» — органам ВЧК было предоставлено право внесудебной расправы. Это право предоставлялось лишь в местностях, объявленных на военном положении. Оперативные меры, предпринятые ВЧК, в сочетании с административным воздействием и судебными процессами дали основание лидеру большевиков В. И. Ленину в апреле 1918 года заявить: «теперь мы саботаж сломили…». Осложнение обстановки в стране привело к повышению активности сил контрреволюции, а исполнение функций защиты пролетарской революции было поручено ВЧК. По постановлению коллегии ВЧК 26 февраля были расстреляны известный бандит, самозванец князь Эболи и его сообщница Бритт, а 28 февраля — В. Смирнов и И. Заноза, под видом чекистов занимавшиеся грабежами в гостинице «Метрополь». С мая 1918 года расстрел стал распространяться на лиц, совершающих контрреволюционные преступления. Первым в этом ряду было дело бывших офицеров лейб-гвардии Семеновского полка братьев Череп-Спиридовичей. Они были акционерами и членами правления Веселянских рудников, национализированных новой властью. Братья были задержаны при попытке продать акции предприятия на сумму 5 млн. рублей. Их действия были квалифицированы как государственная измена и 31 мая 1918 года Череп-Спиридовичей расстреляли. Так, с момента применения внесудебной расправы — расстрела, ВЧК превратилась из органа розыска и дознания в орган непосредственной расправы с наиболее опасными государственными преступниками. За первую половину 1918 года чекистами было расстреляно 22 человека, однако в дальнейшем рост заговоров и мятежей привел к усилению карательных мер. С течением времени сопротивление советскому государственному и общественному строю стало приобретать все более ожесточенный характер. Не сумев достигнуть превосходства в открытых боестолкновениях, контрреволюционеры взяли на вооружение террористические методы, направив их против государственных и партийных деятелей нового режима.

1 января 1918 года был обстрелян автомобиль В. И. Ленина. В январе этого же года ВЧК была проведена операция по обезвреживанию подпольно действующей «Организации борьбы с большевиками и отправки войск на Дон генералу Каледину», действовавшей под прикрытием благотворительной организации, по оказанию помощи раненным офицерам и их семьям. Ее возглавляли бывшие офицеры царской армии Мешков, Ланской и Орел.

За период с начала июля до начала сентября 1918 года контрреволюционерами было убито свыше пяти тысяч сторонников Советской власти. Так, 20 июня 1918 года был убит член президиума Петроградского Совета, комиссар по делам печати пропаганды и агитации В. Володарский. Это побудило лидеров большевизма вновь заговорить о необходимости красного террора. В эти дни Ленин писал председателю Петросовета Г. Е. Зиновьеву и другим членам ЦК:

Только сегодня мы услыхали в ЦК, что в Питере рабочие хотели ответить на убийство Володарского массовым террором и что Вы (не лично, а питерские цекисты и чекисты) удержали. Протестую решительно. Мы компрометируем себя, грозим даже в резолюциях Совдепа массовым террором, а когда до дела, тормозим революционную инициативу масс, вполне правильную. Это невозможно — террористы будут считать нас тряпками. Время архиважное. Надо поощрять энергию и массовидность террора против контрреволюционеров, и особенно в Питере, пример коего решает.

Чекисты не успели найти убийц Володарского, как 30 августа 1818 года был убит М. С. Урицкий, возглавлявший Петроградский комиссариат внутренних дел и ЧК. Почти одновременно в Москве было совершено покушение на жизнь В. И. Ленина. 31 августа в средствах массовой информации было распространено сообщение ВЦИК, в котором прозвучал призыв к беспощадному массовому террору против врагов Революции. 1 сентября ВЧК выступила с заявлением:

Преступная авантюра с-р, белогвардейцев и всех других лжесоциалистов заставляет нас на преступные замыслы врагов рабочего класса отвечать массовым террором.

Народный комиссар внутренних дел Г. Петровский потребовал от местных властей взять заложников из буржуазии и офицерства и принимать в отношении заложников репрессии. Законность красного террора подтвердил Совнарком, принявший декрет, в котором указывалось, что обеспечение тыла путем террора является прямой необходимостью. Органам ВЧК предоставлялись чрезвычайные права:

право изолировать классовых врагов в концлагерях и расстреливать лиц, причастных к белогвардейским организациям, заговорам и мятежам, с опубликованием имен всех расстрелянных и оснований применения к ним данной меры.

Согласно официальным данным, в Москве и Петрограде было расстреляно около 600 человек, в основном это были дворяне (в том числе бывшие царские министры внутренних дел А. Н. Хвостов, А. Д, Протопопов, министр юстиции и председатель Государственного совета И. Г. Щегловитов, директор Департамента полиции С. П. Белецкий, протоиерей И. Восторгов и другие. Красный террор достиг пика в сентябре 1918 года, а потом пошел на спад. В дальнейшем в истории российского государства он не применялся. Кроме ВЧК, красный террор осуществляли Советы, революционные трибуналы, находившиеся в подчинении Льва Троцкого и Реввоенсовета Республики. Нередко такие меры применялись к арестованным военнослужащим Красной Армии и военнопленным, зачастую без достаточных на то оснований. Так, например, было с командармом Б. М. Думенко, расстрелянным в Бутырской тюрьме.

Для ВЧК этот период стал кровавым. Любой террор по отношению к человеку является антигуманным актом. Это в равной мере относится к белому и к красному террору. Ибо ненависть всегда порождала ненависть. Поэтому в сферу террора нередко попадали не только прямые участники военного и политического противостояния, но и совершенно посторонние люди, далекие от идеалов противоборствующих сторон.

Особо следует отметить, что преданность власти и жестокость в проведении репрессивной политики привели не к укреплению авторитета лидеров ВЧК в глазах власти, а к стремлению руководства государства при первых признаках стабилизации избавиться от лиц и органов, скомпрометировавших себя излишней жестокостью, пусть даже во имя государственных интересов, как они понимались в тот исторический период. Эта особенность взаимоотношений власти и спецслужб, ведущая к регулярному реформированию последних, с устранением зачастую, в основном физическим, их руководящего звена, неоднократно повторялась в отечественной истории. В то же время руководители секретного ведомства не замечали или не хотели замечать эту особенность, по-видимому, они наивно надеялись, что им в силу каких- либо причин удастся избежать трагической судьбы своих предшественников, и платили за свои заблуждения — кто карьерой, кто здоровьем, кто свободой, а кто и жизнью.

В состав ВЦИК и других советских учреждений, кроме большевиков, входили левые эсеры, порвавшие с правым большинством своей партии после Октябрьского переворота. После конфликта с большевиками по поводу методов деятельности ВЧК, левые эсеры провели в ВЧК в январе 1918 года постановлением Совнаркома от своей партии М. Ф. Емельянова, В. Д. Волкова, В. А. Александровича и П. Ф. Сидорова. Из 20 членов ВЧК левые эсеры составляли половину. Боевой отряд ВЧК насчитывал до 600 человек, его возглавлял член партии левых эсеров Д. И. Попов. После IV съезда Советов левые эсеры в знак протеста демонстративно вышли из состава советского правительства и призвали к разрыву мирного договора с Германией. Левые эсеры подняли мятеж, одним из руководителей которого был заместитель Ф. Э. Дзержинского, начальник Отдела борьбы с преступлениями по должности В. А. Александрович. После убийства германского посла графа Вильгельма Мирбаха расследование взял на себя Ф. Э. Дзержинский. Чекисты быстро установили, что наряду с подлинными документами некоторые оказалась поддельными. Отряд вышел из повиновения главе спецслужбы. Сам Дзержинский был арестован вместе с чекистами А. Я. Беленьким, А. М. Трепаловым и Г. В. Хрусталевым. Вооруженные отряды эсеров захватили здание ВЧК и Центральный телеграф.

Утром 7 июля власть применила силу. После короткого обстрела мятежники сдались. Александрович и 12 участников восстания, захваченные с оружием в руках, были расстреляны по приговору ВЧК, утвержденному ВЦИК. Впоследствии 28 ноября 1918 года участники мятежа были амнистированы. Существенную роль в дестабилизации обстановки в стране вносили анархисты. При помощи красноармейских отрядов 12 апреля 1918 года ВЧК разоружила анархистские вооруженные группы и арестовала около 400 человек.

В мае 1819 года ВЧК раскрыла ряд явочных квартир и арестовала 15 заговорщиков. Инициатива заговора принадлежала «Союзу защиты родины и свободы». Фактическая подготовка заговора осуществлялась иностранными дипломатами, в ней участвовали посол США Френсис, руководитель миссии Красного Креста Вордвел, Генеральный консул США Пул, глава миссии Великобритании Локкарт, военный атташе Хилл, разведчик Сидней Рейли и военно-морской атташе Кроми, а также французские дипломаты — посол Нуланс, генерал Лавернь, генеральный консул Гренар.

Дальнейшее расследование позволило установить, что организация заговора, помимо Москвы, имела отделения в Казани, Ярославле, Рыбинске, Рязани, Челябинске, Муроме и других городах Руководителем заговора оказался Борис Савинков. Он был хорошо известен в России и за рубежом как один из руководителей Боевой организации эсеров. Рыбинская ЧК, имевшая своих агентов, была своевременно предупреждена и смогла самостоятельно под руководством начальника ЧК Н. П. Кустова ликвидировать начавшийся в ночь на 8 июля мятеж. Потерпели поражения восстания в Муроме и Ярославле. Жесткие меры подавления мятежа позволили органам государственной безопасности прекратить существование «Союза защиты родины и свободы».

Одновременно с ростом заговоров и мятежей заметно активизировалась деятельность агентуры иностранных государств, действующих под прикрытием посольств и дипломатических миссий. Руководством Советской России перед ВЧК была поставлена задача — парализовать подрывную деятельность иностранных государств против Советской России. Оперативные игры не были изобретением советских чекистов. Они были известны человечеству с древнейших времен, однако именно советские чекисты довели их до уровня оперативного искусства. Смысл игры сводился к созданию ложного объекта с выводом на него агентуры иностранной спецслужбы, организация плотного контроля с последующим полным разгромом. Чекисты рассчитывали выйти на английскую разведку через военно-морского атташе Френсиса Кроми. Англичанин заинтересовал ВЧК своими широкими знакомствами. Локкарт был опытный разведчик и не доверял ему до конца. Поэтому он попросил понаблюдать за ним агенту английской разведки лейтенанту Сиднею Рейли (Розенблюм). Рейли поручил провести пропагандистскую работу среди латышских стрелков, чтобы их силами обеспечить восстание в Москве и арестовать членов Совнаркома, обеспечив захват Государственного банка, телеграфа, телефона, на расходы по организации заговора Рейли передал чекистам 1 млн. 300 тысяч рублей.

Оперативная игра позволила чекистам установить конкретные факты подрывной деятельности иностранных дипломатов и дала возможность глубже проникнуть в среду заговорщиков. Однако покушение на жизнь В. И. Ленина заставило органы власти принять решение о немедленном прекращении «игры» и экстренном аресте всех установленных контрреволюционеров. 31 августа сотрудники ВЧК, нарушив нормы международного права, захватили здание английского посольства в Петрограде. Осуществлению этой акции попытался помешать морской атташе Британского посольства Кроми, убив одного из чекистов и ранив другого. Ответным огнем англичанин был убит. За захватом посольства последовали обыски и аресты среди сотрудников английской и французской дипломатических служб в Москве, а также у связанных с ними российских граждан. Часть дипломатов-заговорщиков попытались уйти через норвежское посольство, прикрываясь чужими документами. Однако советские чекисты сумели задержать главного резидента американской разведки Ксенофонта Каламатиано. Изъятые у него материалы убедительно свидетельствовали, что, прикрываясь коммерческой деятельностью, он успешно вербовал для американской разведки агентуру, способную получить информацию по широкому спектру военных, политических, экономических и социальных проблем.

Судебный процесс по делу «о заговоре Локкарта» состоялся в Москве с 28 ноября по 3 декабря 1918 года. К этому времени обстановка в стране несколько смягчилась. Обвинение было выдвинуто против 24 человек, четверых из них судили заочно, Сиднею Рейли и Генриху Вертимону удалось избежать встречи с ВЧК. Французский генеральный консул Гренар выехал на родину. После ареста Локкарта в Англии был задержан М. Литвинов, что вынудило советское правительство освободить Локкарта в обмен на освобождение Литвинова.

3 декабря 1918 года Верховный революционный трибунал признал установленной «…преступную деятельность дипломатических агентов правительств англо-франко-американской коалиции, пытавшихся при пособничестве русских контрреволюционных сил путем организации тайной агентуры для получения сведений политического и военного характера, подкупа и дезорганизации частей Красной Армии, взрывов железнодорожных мостов, поджогов продовольственных складов и, наконец, свержение рабоче-крестьянской власти и убийств из-за угла вождей трудовых масс, — нанести смертельный удар не только русской революции, но и международной социалистической революции».

Трибунал приговорил К. Каламантиано к расстрелу (впоследствии высшая мера была заменена другим наказанием), Локкарт, Гренар, Рейли и Вертимон были объявлены вне закона и подлежали расстрелу «при первом же обнаружении их в пределах территории России». 8 человек было оправдано, остальные приговорены к различным срокам заключения.

Это было одно из первых прямых столкновений советской контрразведки и иностранных разведывательных служб, победу в котором одержали не профессионалы из разведок европейских государств, а чекисты, только начинающие постигать премудрости тайной войны. Весной 1919 года обстановка в Советской России вновь обострилась. Из Эстонии начал наступление на Петроград Северный корпус под командованием белогвардейского генерала Родзянко. Одновременно в тылу советских войск участились диверсии и террористические акты. 12 июня 1919 года на фортах «Красная Горка», «Серая Лошадь» и «Обручев» вспыхнул мятеж. Восставшие требовали сдачи крепости белогвардейским войскам. Однако ни Кронштадт, ни флот не поддержали восставших, и 16 июня мятеж был подавлен. Более 15 тысяч рабочих, возглавляемые чекистами, провели массовые обыски в Северной столице. Обыскивались не только подозрительные квартиры, но и дипломатические представительства враждебных Советской России государств. В ходе обысков было изъято 7 тысяч пулеметов, винтовок, револьверов, более 140 тысяч единиц боеприпасов, значительное число драгоценностей Одновременно были получены данные о существовании в городе организации, называемой «Национальный Центр», борющейся с существующей властью. Однако нити, ведущие к руководящему звену организации, нащупать сразу не удалось.

Этот центр попытался объединить под своим руководством разношерстные политические силы — кадетов, представителей общественных организаций промышленников, финансистов, торговцев. Им было трудно найти общий язык, поэтому к маю 1918 года его покинули многие сторонники. По замыслу создателей «Национального центра», он должен был объединить и стать штабом всех правых сил, ведущих борьбу с Советской властью.

Определяя подходы к руководящему звену «Национального центра» чекисты перехватили два донесения, подписанные «ВИК». Один из курьеров был убит при задержании, второго удалось взять живым. В ходе допроса он сообщил, что письмо он получил от В. Штейнингера. Он оказался жителем Петрограда, совладельцем фирмы «Фосс и Штейнингер». В ходе обыска на его квартире была обнаружена пишущая машинка, на которой печаталось последнее шпионское донесение. Не составило труда установить, что «ВИК» — псевдоним Штейнингера, который был членом руководящего звена контрреволюционной организации «Национальный центр», а под псевдонимом «Никольский» скрывался Новинский, занимавшийся политической работой при штабе генерала Юденича. Чекисты арестовали Штейнингера, а устроив засаду на его квартире, захватили и представителя Юденича — генерала Махрова. Спустя две недели сотрудниками милиции в ходе проверки документов был задержан гражданин, который вез в Москву 1 млн рублей «керенками». При обыске у него обнаружили и изъяли два револьвера. В ВЧК сумели выяснить, что деньги предназначались для материальной поддержки «Национального центра», а затем и установить руководителей центральной организации.

В ночь на 29 августа ВЧК арестовала лидеров «Национального центра» — бывшего члена Государственной думы III и IV созывов, крупного домовладельца Н. Щепкина, супругов Алферовых, содержавших конспиративный пункт организации. В ходе обысков были изъяты шифрованные и нешифрованные записи, средства тайнописи, фотопленки. Документы содержали информацию о планах отдельных войсковых частей и соединений Красной Армии, сведения о технической оснащенности и фронтовых складах, характеристики укрепленных районов. Уже в сентябре ВЧК арестовало руководящее звено «Национального центра», в том числе генерала М. Стогова, возглавлявшего Штаб добровольческой армии Московского района и генерала С. Кузнецова — руководителя оперативного отдела Главного штаба Красной Армии. Чекисты арестовали около 700 контрреволюционеров и разоружили курсантов училищ, на которых делали ставку заговорщики.

«Национальный центр» в Москве прекратил свое существование. Однако в Петрограде активизировались оставшиеся на свободе члены Петроградского отделения «Национального центра». Пик активности пришелся на октябрь 1919 года, когда войска генерала Н. Н. Юденича второй раз подошли к городу.

Второго октября 1919 года сотрудникам ВЧК удалось задержать курьера, который направлялся в расположение белогвардейских войск со шпионскими материалами, 4 ноября — еще одного курьера. Показания задержанных позволили чекистам выйти на начальника воздушного дивизиона Балтийского флота Б. Берга, от которого секретные сведения поступали к противнику. Берг сразу же признался, что он «главный агент английской и белой контрразведки инструкции получаю от разведочной конторы в Стокгольме, военного совета в Лондоне… Моими обязанностями были военная морская контрразведка и общие политические… сведения, которые я доставлял раз в неделю».

Чекистам удалось установить остальных участников «Национального центра» не выявленных ранее при ликвидации группы Штейнингера, а также связанную с «Центром» военную организацию, в которую входил ряд высокопоставленных офицеров и генералов, занимавших ответственные посты в Красной Армии: адмирал М. Бахарев, полковник Люндеквист, начальник сухопутного отдела штаба Балтийского флота полковник В. Медиокритский, начальник воздушной обороны Петрограда С. Лишин, начальник воздушного отряда Ораниенбаумского дивизиона В. Еремин, начальник оперативного отдела штаба флота Эриксон и др. Это был несомненный успех советской контрразведки, тем более что в «Национальный центр» входили не только кадровые офицеры, но и профессиональные разведчики, в частности, агент английской секретной службы «Интеллидженс сервис» Поль Дюкс, действовавший в России еще со времен царизма. Он не только передавал заговорщикам свои профессиональные знания и навыки, но и оказывал материальную поддержку организации. Параллельно он активно занимался шпионажем в пользу Англии.

План выступления в Петрограде должен был возглавить полковник Люндеквист и адмирал Бахирев. План предусматривал захват административных зданий, телеграфа, телефона, а также стоявшего на рейде военного корабля «Севастополь». Было сформировано даже правительство, возглавить которое согласился профессор Петербургского технологического института А. Быков. Однако в самой идеальной ситуации они могли рассчитывать не более чем на 400 участников выступления. Основная надежда возлагалась на удачное наступление Юденича. Однако его войска были отброшены от Петрограда. Чекисты в очередной раз переиграли противника. Ключевые фигуры заговора были арестованы, кроме Поля Дюкса, которому удалось сбежать за границу.

ВЧК задумывалась и создавалась как общегосударственный орган, но до переезда в Москву ее деятельность ограничивалась лишь Петроградом и Петроградской губернией. Во многих регионах России необходимости в территориальных органах ВЧК тогда не было, так как с задачами подавления контрреволюционных выступлений вполне справлялись отряды Красной гвардии и рабочей милиции. Рассматриваемый период совпал с наступлением немецких войск. Поэтому 18 марта 1918 года ВЧК обратилась к губернским и уездным Советам с предложением организовать в регионах чрезвычайные комиссии для борьбы с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности. Жесткой централизации не было: чекистские подразделения действовали как исполнительные органы местных Советов. В целях централизации деятельности по защите интересов государственной безопасности, ВЧК рекомендовала губернским Советам создавать однотипные органы, состоящие из следственной комиссии, секретной части и двух отделов по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. 11–14 июня 1918 года ВЧК провела в Москве 1-ю Всероссийскую конференцию чрезвычайных комиссий, в которой приняли участие делегаты от 40 губернских и 365 уездных ЧК. Делегаты приняли два обязательных для исполнения документа: «Основные положения организации чрезвычайных комиссий» и «Положение о чрезвычайных комиссиях на местах». Положения вводили принцип централизации и единую структуру местных ЧК, определяли их состав, функции и права.

В структуру ВЧК в этот период входили: Президиум ВЧК; отделы Иностранный, Контрреволюционный, Спекулятивный, Преступления по должности; Военный штаб; вспомогательные отделы: Хозяйственный (денежное и провиантское довольствие), Комендантский (охрана зданий ВЧК, справочное бюро для населения) и Автомобильный. 28 октября 1918 года утвердил ВЦИК «Положение о ВЧК и местных чрезвычайных комиссиях», расширяющее штат органов ВЧК. Новое положение, вводившее единство организационных и правовых принципов, обсудили делегаты 2-й Всероссийской конференции чрезвычайных комиссий 26–30 ноября в Москве. ВЧК объявлялась центральным органом, объединявшим деятельность местных чрезвычайных комиссий и ведущим непосредственную борьбу с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности на всей территории РСФСР. Свою работу она должна согласовывать с Наркоматом внутренних дел и Наркоматом юстиции. 28 октября 1918 года на базе отдела по борьбе с контрреволюцией был образован Секретно-оперативный отдел ВЧК. 23 декабря 1918 года он был разделен на Секретный и Оперативный отделы ВЧК. Они по заявкам других отделов производили обыски, аресты, устраивали засады. В январе 1919 года Иногородний отдел ВЧК был реорганизован в Инструкторский отдел ВЧК. Он обеспечивал связь с местными ЧК. Для борьбы с контрреволюцией в промышленности и обработки экономической информации 30 сентября Коллегия ВЧК приняла решение о создании Специального отдела ВЧК. Им руководил Тер-Габриелян, бывший председатель ЧК Бакинской коммуны.

9 апреля 1918 года президиум ВЧК поручил отделу борьбы с контрреволюцией проведение контрразведывательной работы в Красной Армии. Попытка командующего Восточным фронтом левым эсером Муравьевым поднять мятеж ускорила процесс создания контрразведки в армии. 6 апреля 1919 года ВЦИК утвердил положение о создании «Специального отдела ВЧК и его местных органов» Бюро ЦК РКП(б). С лета 1919 года ВЧК стал координировать оперативную охрану государственных границ РСФСР. 20 декабря 1920 года создается Иностранный отдел ВЧК. Временно исполняющим обязанности начальника ИНО был назначен первый секретарь представительства РСФСР в Эстонии Я. Х. Давыдов (Давтян), а 20 января начальником ИНО стал Р. П. Катанян. 10 мая 1919 года на базе Железнодорожного отдела создается Транспортный отдел, который находился в прямом подчинении ВЧК. Первоначально ВЧК не располагала собственными военизированными подразделениями, но 7 марта 1918 года ей было разрешено формировать собственные боевые отряды сопровождения чекистских операций.

1-я Всероссийская конференция чрезвычайных комиссий приняла решение о формировании особого корпуса войск ВЧК, Командиром корпуса являлся Ф. Э. Дзержинский. К лету 1918 года корпус уже включал в свой состав 35 батальонов, размещенных в шести военных округах — Московском, Ярославском, Орловском, Беломорском, Уральским и Приволжским. Деятельностью корпуса руководил Военный штаб ВЧК.

С момента создания ВЧК формировалась как военная организация, сплоченная строгой дисциплиной и персональной ответственностью. Организаторы ВЧК уделяли особое внимание не только идеологической обработке сотрудников, но и внешним символам — форме одежды, знакам различия, документам, удостоверяющим принадлежность к секретному ведомству, оружию. По постановлению Совнаркома от 26 июня 1918 года чекисты стали приравниваться по нормам довольствия к военнослужащим. Постепенно в процессе освоения разведывательной, контрразведывательной и оперативно-розыскной работы чекисты стали принимать на вооружение традиционные методы работы спецслужб. Решением ВЧК от 18 марта 1918 года была образована наружная разведка ВЧК. Декретом Совнаркома от 3 апреля 1918 года судебным и следственным органам, в том числе и ВЧК, было предоставлено право просмотра корреспонденции при обязательном согласовании с Народным комиссариатом почт и телеграфа. Одновременно перлюстрацией занимался Военный почтово-телеграфный контроль при Наркомате по военным делам, который направлял в ВЧК представлявшую оперативный интерес корреспонденцию.

В Москве ВЧК стала практиковать прослушивание телефонных переговоров сотрудников иностранных представительств. Поначалу вопрос об агентурной работе вызвал резкое неприятие в чекистской среде. Руководство ВЧК вообще пыталось обойтись без секретных сотрудников и использовать только «идейное содействие советских элементов». В апреле 1918 года коллегия поручила оперативным отделам приступить к разработке положения об агентурной работе. Несмотря на возражения части делегатов, выступавших против создания агентурного аппарата, большинство чекистов выступили за создание секретной службы как основного средства борьбы с контрреволюцией. В «Кратких указаниях ЧК для ведения разведки», принятых конференцией, указывались способы вербовки агентов, рекомендовались конкретные методы (убеждение или принуждение). Предлагались формы вербовки — от прямого предложения до постепенного привлечения к секретному сотрудничеству. В местах заключения инструкция прямо рекомендовала использовать секретных агентов из среды арестованных. В губернских ЧК руководство агентурным аппаратом было возложено на начальников Отделов по борьбе с контрреволюцией, в составе которых учреждались специальные секретные части.

Оперативный учет лиц, уличенных и подозреваемых в контрреволюционной деятельности, осуществлялся оперативными подразделениями центральной и местной ЧК. На учет ставились бывшие кадровые офицеры, владельцы крупной собственности, помещики, бывшие сотрудники царского Министерства внутренних дел, лидеры буржуазных партий. В 1919 года был организован Регистрационно-справочный отдел ВЧК. Сведения на людей, представляющих оперативный интерес для ВЧК, стали заноситься в картотеки. С июля 1919 года отдел возглавлял Я. М. Роцен. С 7 июня 1920 года отдел был переименован в Регистрационно-статистический отдел ВЧК.

21 июня 1919 года следствие было сосредоточено в одном отделе, который стал называться Следственной частью, в ее состав вошло Юридическое бюро, ведавшее систематизацией нормативных актов о ВЧК и выдачей справок по запросам. 13 сентября 1920 года в структуре ВЧК появился новый орган — Управление делами, его начальником стал член Коллегии ВЧК Г. Г. Ягода.

21 сентября 1920 года под руководством Л. М. Брагинского стал действовать Административный отдел, преобразованный позднее в Управление, начальником которого стал бывший начальник особого отдела Западного фронта И. А. Апетер. Управление занималось разработкой структуры органов ЧК, подбором и расстановкой кадров, учетом личного состава, проверкой работы местных ЧК. 29 июля 1920 года Совнарком ввел в состав Коллегии ВЧК новых членов: В. Н. Манцева — Начальника Центрального управления ЧК Украины, В. Р. Менжинского — нового начальника Особого отдела ВЧК, управделами ВЧК Г. Г. Ягоду, начальника Транспортного отдела ВЧК Н. Н. Зимина, заместителя председателя МЧК С. А. Мессенга и заместителя наркома внутренних дел, начальника войск внутренней охраны В. С. Корнева.

26 ноября 1920 года при Президиуме ВЧК создается Специальное отделение по охране партийных и государственных деятелей и правительственных объектов, которое возглавил сотрудник ВЧК, начальник охраны Ленина А. Я. Беленький. Весной 1921 года, одновременно с проведением в России экономической реформы, началась перестройка работы советского государственного аппарата, которая привела к очередным изменениям в системе органов государственной безопасности. Приказом ВЧК от 14 января 1921 года было образовано Секретно- оперативное управление, которое возглавил В. Р. Менжинский. Его заместителем стал Г. Г. Ягода, помощником начальника был назначен А. Х. Артузов.

В Особых отделах ВЧК находилась служба военной цензуры. Инструкция содержала подробное изложение методов перлюстрации и требовала соблюдения строжайшей конспирации. 13 августа 1921 года военная цензура была возложена на Информационный отдел. На Секретный отдел Управления возлагались выявление и борьба с антисоветской деятельностью монархистов, кадетов, меньшевиков, эсеров, оппозиционно настроенного духовенства. Отдел включал работу 9 отделений по различным направлениям. С конца 1920 года, согласно приказу ВЧК, в Секретном отделе постановке на постоянный учет подлежали все выявленные члены небольшевистских партий и других организаций.

Оперативный отдел управления осуществлял ведение наружной разведки и установки. В отдел входили секретариат, оперативное отделение, техническое отделение, активная часть Оперода, отделение обработки материалов, бюро обработки, бюро печати, регистрационно-статистическое отделение, справочное бюро, бюро розыска, бюро статистики, архив. В управление был включен и Иностранный отдел. В течение 1921 года легальные резидентуры были созданы в Англии, Франции и Германии, одновременно осуществлялось развертывание нелегальной разведки. Во внешнюю разведку направлялись опытные члены партии, а основные линии разведывательной работы определялись ЦК РКП(б). Параллельно внешнюю разведку осуществляло Разведывательное управление Штаба Красной Армии. Для координации деятельности двух независимых разведок предусматривался ввод в состав Коллегии ВЧК начальника Разведуправления.

28 марта 1921 года в Секретно-оперативное управление вошел Информационный отдел. На него возлагались задачи организации и обеспечения партийного и советского руководства информацией о политическом и экономическом положении страны и отдельных регионов. Позднее в инструкции для местных органов ВЧК стали указываться источники информации: доклады осведомителей в учреждениях и на предприятиях, уполномоченных ВЧК на местах, сведения о различных происшествиях, следственный и агентурный материал, периодическая печать, народная молва (слухи).

25 января 1921 года было создано Экономическое управление, а на местах — отделы по борьбе с саботажем, спекуляцией и преступлениями по должности. Экономическое управление насчитывало по штату около 400 человек и состояло из Отдела надзора и публичного обвинения, статистико-экономического отдела, 15 следователей, которые курировали деятельность наркоматов и другие центральные учреждения. 28 марта 1921 года при ВЧК был создан Специальный отдел, на который были возложены функции координации и контроля ведомственных шифровальных служб и централизованной организации в государственных учреждениях секретного делопроизводства. 5 мая 1921 года правительство приняло постановление об обязательном исполнении государственными учреждениями распоряжений и циркуляров Спецотдела по вопросам шифровального дела. В 1920 году в отделе были сформированы отделения радиоперехвата, изготовления документов, химическая лаборатория. В августе 1921 года была создана и начала работать Следственная часть Президиума ВЧК. Ей предоставлялось право возбуждения и проведения следствия по преступлениям, совершенными сотрудниками ВЧК, выдачи санкции на высшую меру наказания и конфискацию имущества, надзора за ведением следствия в органах ЧК и содержанием заключенных.

По постановлению Совета труда и обороны от 19 января 1921 года была проведена централизация вооруженных частей и отрядов, состоящих при ВЧК. Они сводились в единые войска ВЧК, на которые возлагалась непосредственная борьба с открытыми антисоветскими выступлениями и бандитизмом. Организационное строительство и руководство войсками осуществляло учрежденное 1 апреля 1921 года Управление войск ВЧК, в которое был включен и Отдел пограничной охраны. К концу 1921 года ВЧК состояла из 7 управлений и отделов. Сложной оказалась организация кадровой работы, так как формировать подразделения ВЧК приходилось «с нуля». Первые трехнедельные курсы по подготовке заведующих отделами, следователей, разведчиков и других специалистов были рассчитаны на 100–120 слушателей. Они открылись в Москве в августе 1918 года. В сентябре 1918 года срок обучения был продлен до двух месяцев, а число слушателей увеличено до 200 человек. Особенностью кадрового состава органов ЧК была многонациональность: русские, украинцы, белорусы, поляки, немцы, финны, чехи, венгры и евреи. К 1919 году ситуация в сфере государственной безопасности несколько стабилизировалась, это вызвало дискуссию о необходимости ограничения прав чрезвычайных комиссий и усиления контроля за их деятельностью.

В середине 1921 года в прессе началось обсуждение вопросов революционной законности. Большинство выступлений сводилось к тому, что должна быть повышена роль традиционных судебных органов в борьбе с контрреволюцией и уголовной преступностью, а практика внесудебного рассмотрения дел чрезвычайными комиссиями прекращена. 23 июня 1921 года ВЦИК издал декрет об объединении всех военных трибуналов республики. Однако, несмотря на окончание гражданской войны и разгром белогвардейских и иностранных армий, внесудебные полномочия чекистских органов фактически остались, хотя они и регулировались в правовом отношении актами высших органов государственной власти (ВЦИК, СНК, СТО). С момента создания ВЧК руководство РСФСР постепенно сформировало систему мер, направленных на введение деятельности органов государственной безопасности в правовое русло, ограничение произвола в деятельности спецслужб.

Однако поток жалоб и обращений о самоуправстве и незаконных действиях центральных и местных органов государственной безопасности не ослабевал. Особой жестокостью отличались чрезвычайные комиссии на Украине. Правительство было вынужденно назначить председателем Всеукраинской ЧК М. Я. Лациса. Однако спустя два месяца Лацис сообщил председателю Совнаркома, что «чистка» невозможна, поскольку заменить «малоспособных и малонадежных» некем. Многие чекисты открыто демонстрировали нарушения правовых норм, демагогически прикрываясь принципом классовой целесообразности в деятельности ВЧК. Грубейшие нарушения законности органы ВЧК допускали в сфере борьбы с буржуазными и мелкобуржуазными партиями и течениями. Деятельность спецслужб тормозила проведение политических и экономических преобразований в стране, а перед руководством РСФСР остро встал вопрос о необходимости реорганизации ВЧК. 1 декабря 1921 года Политбюро ЦК ВКП(б) постановило преобразовать Всероссийскую Чрезвычайную Комиссию. Выступивший на IX Съезде Советов В. И. Ленин сказал о необходимости подвергнуть ВЧК реформе, «определить ее функции и компетенцию и ограничить ее работу задачами политическими». 6 февраля 1922 года был принят декрет об упразднении ВЧК и создании политических отделов (ГПУ) при ЦИК РСФСР. Название спецслужбы — ГПУ продержалось недолго. 2 ноября 1923 года ЦИК учредил при Совнаркоме СССР Объединенное государственное политическое управление (ОГПУ), а 15 ноября утвердил «Положение об ОГПУ и его органах». Председатель ОГПУ был введен в состав советского правительства и, в соответствии с Конституцией 1924 года, ОГПУ приобрело статус союзного наркомата.

Широнин Борис Александрович

Полковник. Закончил Алтайский политехнический институт, факультет повышения квалификации руководящего состава и специалистов при высшей Краснознамённой школе КГБ СССР им. Ф. Э. Дзержинского. В качестве советника выезжал в республику Афганистан в 1980–1981 годах.

Награжден медалями КГБ СССР «За безупречную службу» и правительства Афганистана «За верность долгу и Отечеству».

Питерские чекисты на защите экономической политики советского государства

© Б. А. Широнин, 2017

В 20-е годы прошлого столетия экономика страны перестраивалась с военного на мирный лад. Этот процесс контролировался ВЧК и ее органами на местах.

8 января 1921 года Ф. Э. Дзержинский подписал приказ ВЧК «О карательной политике органов ЧК». В нем говорилось о деятельности чекистов в новых условиях. В частности, предлагалось немедленно освободить лиц, арестованных за незначительные преступления. В новых условиях потребовалось изменить и методы борьбы. «Грубые признаки различения на своего или не своего по классовому признаку — кулак, бывший офицер, дворянин и прочее — можно было применять, когда Советская власть была слабее… — говорилось в приказе. — Теперь нужно точно и конкретно знать, чем в действительности занимается “бывший”, чтобы его арест имел смысл».

В этом приказе указывалось также на опасность экономического шпионажа и «технической контрреволюции».

С провозглашением новой экономической политики (НЭП) на Х съезде РКП(б) в марте 1921 года, изменением тактики борьбы с внутренним и внешним противником, для решения новых задач потребовались структурные преобразования чекистских органов.

Президиум ВЧК, учитывая коренные преобразования в экономической политике страны, начал упразднять параллельные звенья чекистского аппарата, объединяя однородные отделы в оперативные подразделения, сосредотачивая усилия местных аппаратов на основных направлениях работы. По инициативе Дзержинского были созданы новые оперативные подразделения, в том числе на базе экономического отдела ВЧК: экономическое управление находилось в центре, а его отделы на местах боролись со шпионажем, контрреволюцией и саботажем в различных отраслях народного хозяйства.

В декабре 1921 года центральный аппарат ВЧК состоял из пяти управлений (Секретно-оперативного, Экономического, Административно-организационного, Управления войск ВЧК и Управления делами) и несколько самостоятельных отделов (Транспортного, Шифровального, Следственной части и Специального).

Одновременно с перестройкой центрального аппарата ВЧК была, соответственно, изменена организационная структура ее местных органов. Система местных чекистских органов в 1921 году включала в себя губернские чрезвычайные комиссии (губчека), транспортные ЧК (ТЧК) и особые отделы фронтов и армий.

Губернские чрезвычайные комиссии организовывались при губисполкомах и представляли собой самостоятельные отделы. В частности, Петроградская губернская ЧК функционировала на правах отдела при Петроградском Совете. Структура отдела строилась примерно по образцу ВЧК: отдел состоял из административной части, которая ведала организационными вопросами и поддерживала связь с уездными политбюро (при уездной милиции); секретно-оперативной части, которая проводила непосредственную борьбу с контрреволюцией; а также экономического отдела. Возглавлял губчека председатель при нём состоял совещательный орган — коллегия из пяти членов.

Транспортные чрезвычайные комиссии состояли из районных транспортных ЧК (РТЧК) и создавались при управлениях железных дорог и водных систем. Они направляли оперативную деятельность подчиненных им участковых транспортных ЧК (УТЧК). Последние функционировали при наиболее важных железнодорожных узлах и станциях (крупных пристанях) и вели борьбу со всеми преступлениями на железнодорожных и водных путях.

Политбюро являлось подсобным органом губчека в уезде, работало под ее руководством и исполняло все ее задания. В начале 1922 года Приказом ВЧК № 35 от 17 января 1922 года уездные политбюро были упразднены. Вместо них были созданы информационные пункты, возглавлявшиеся уполномоченными Петроградской Губернской ЧК.

Особые отделы делились на фронтовые, окружные и армейские. В Петрограде действовал Особый отдел Петроградского Военного округа, который тесно взаимодействовал с Петроградской губернской ЧК. Он был образован 28 мая 1921 года на базе двух упраздненных Особых отделов по охране границы с Финляндией и по охране границы с Эстонией и Латвией.

В июле 1921 года, по решению ВЧК, для координации и руководства всей чекистской работы в Петрограде и Петроградском военном округе было образовано Полномочное Представительство ВЧК в Петроградском военном округе (ПП ВЧК в ПВО). Оно состояло из двух подразделений: секретариата и инспекторско-организационной части. Начальник последнего являлся одновременно заместителем Полномочного Представителя.

На аппарат Полномочного Представителя ВЧК были возложены функции по организации, руководству и контролю за деятельностью чекистских органов и войск округа. Ему подчинялись чекистские аппараты, расположенные на территории Петроградской, Новгородской, Псковской, Череповецкой, Мурманской, Карельской губерний, а также Особый отдел ВЧК Петроградского военного округа, войск ВЧК, дислоцировавшиеся в округе, и транспортные ЧК, функционировавшие на Николаевской (ныне Октябрьской), Финляндской, Мурманской, Варшавской, Виндавской (ныне Витебской), Рыбинской, Архангельской железных дорогах, и Отдел ЧК Северо-Западного водного бассейна.

В результате проведенной перестройки под непосредственным руководством Ф. Э. Дзержинского структура чекистского аппарата стала более стройной, отвечавшей возложенным на органы госбезопасности задачам с учетом перехода страны от войны к миру.

ВЧК по-прежнему возглавлялась Ф. Э. Дзержинским. Заместителем председателя ВЧК был член ВЦИК И. К. Ксенофонтов, а с апреля 1921 года — член ВЦИК И. С. Уншлихт (до этого он являлся членом Реввоенсовета Западного фронта). При председателе ВЧК работала Коллегия, состоявшая из 12 человек. В состав Коллегии ВЧК в первой половине 1921 года, кроме Ф. Э. Дзержинского и И. С. Уншлихта, входили В. Р. Менжинский, С. М. Кедров, Г. И. Бокий, М. Я. Лацис, В. Н. Манцев, И. К. Ксенофонтов, Я. Х. Петерс и другие.

Петроградскую губернскую чрезвычайную комиссию до 12 апреля 1921 года возглавлял Николай Павлович Комаров. С 12 апреля до 13 ноября того же года председателем Петроградской ЧК являлся Борис Александрович Семенов. Ему, уроженцу Иркутской губернии, едва исполнилось в то время 30 лет. В юности он плавал юнгой на судах коммерческого флота. Затем стал горнорабочим на золотых приисках. Выдержал экзамен за высшее начальное училище в г. Томске. В партию вступил в 1907 году. За принадлежность к большевикам и работу в подпольной типографии был арестован, отсидел 2 года в тюрьме, шесть с половиной лет находился в ссылке и на поселении, откуда его освободила Февральская революция. После февраля 1917 года стал секретарем профессионального союза торговых рабочих и служащих.

В Октябрьские дни Б. А. Семенов работал в Смольном, затем в течение двух лет возглавлял исполком Спасского районного Совета Петрограда. В период наступления Юденича являлся комиссаром бригады и дивизии, позднее членом реввоенсовета 7-й армии. После гражданской войны стал организатором Петроградского районного Комитета партии. С этой должности он и был направлен на работу в ЧК.

Однако возглавлял питерских чекистов Б. А. Семенов недолго. Он, к сожалению, не смог стать достойным преемником Н. П. Комарова. Эта непростая должность оказалась не по нему. Сказались неумение сплотить вокруг себя подчиненных, чему мешали недостатки характера, а также отсутствие оперативного опыта.

Серьезной критике питерские чекисты были подвергнуты и со стороны В. И. Ленина, который 15 октября 1921 года, на следующий день после доклада на Политбюро И. С. Уншлихта о неудовлетворительности данного состава Петрогубчека, на выписке из протокола заседания Политбюро написал секретарю Петроградского Губкома партии Н. А. Угланову и секретарю губисполкома Н. П. Комарову: «Петрогубчека негодна, не на высоте задачи, не умна. Надо найти лучших».

По решению Политбюро ЦК ВКП(б) 13 ноября 1921 года председателем Петроградской ЧК и полномочным представителем ВЧК в Петроградском военном округе был назначен Станислав Адамович Мессинг. Новый руководитель Петроградских чекистов родился в 1890 году в семье музыканта-капельмейстера и учительницы. Не закончив гимназию из-за тяжелых материальных условий, наступивших после смерти отца, он поступил на работу в типографию.

В 18-летнем возрасте вступил в социал-демократическую партию Польши и Литвы. В том же 1908 году был арестован. После года заключения в Варшавской крепости, был выслан в административном порядке, затем жил в Бельгии, где входил в группу социал-демократов. В начале 1911 года вернулся в Варшаву, за революционную деятельность был арестован и просидел 3 месяца в тюрьме. В 1913 году его призвали на военную службу и направили в Туркестан. Во время Первой мировой войны находился на Кавказском фронте. После Февральской революции был избран солдатами членом полкового комитета. В октябрьские дни Станислав Адамович находился в Москве и являлся одним из организаторов Сокольнического районного Совета. Избирался сначала секретарем исполкома, а затем председателем Сокольнической районной чрезвычайной комиссии. В декабре 1918 года был назначен членом коллегии Московской ЧК (МЧК) и заведующим секретно-оперативного отдела. В июне 1920 года назначается заместителем председателя МЧК, спустя месяц — членом Коллегии ВЧК, а с января 1921 года он становится председателем МЧК и включается в составы исполкома Моссовета и Московского Комитета РКП(б).

К началу 1921 года в стране сложилась напряженная политическая и экономическая обстановка. Необходимо было на смену политике военного коммунизма выработать и реализовать новый курс, отвечавший условиям мирного времени.

На фабриках и заводах Петрограда возникали волнения, вызванные разрухой, голодом, закрытием предприятий и угрозой безработицы. В этой связи Петросовет объявил в городе военное положение, создал Совет обороны и районные тройки. Бюро губкома РКП(б) предложило Петрогубчека арестовывать активистов из числа эсеров и меньшевиков.

Информация о волнениях среди питерских рабочих просочилась в Кронштадт, где на митинге 1 марта 1921 года была принята резолюция, ставшая политической платформой выступления.

Выдвинутые лозунги на Якорной площади в Кронштадте — переизбрать Советы, дать свободу действий «левым социалистическим партиям», упразднить институт комиссаров и политотделы, ввести свободу торговли и пр., вовсе не были направлены против системы Советов. Они выражали массовое недовольство системой управления хозяйством внеэкономическими методами и диктатом одной партии, ее стремлением обеспечить себе беспрекословное повиновение.

Это выступление в Кронштадте руководящие круги однозначно расценили как контрреволюционное и приняли энергичные меры к ликвидации волнений на главной базе Балтийского флота. На основе указаний партийных и советских органов чекисты установили охрану побережья. Делегаты, посылавшиеся кронштадтцами в Петроград, арестовывались как «контрреволюционные агитаторы».

К Кронштадту были подтянуты части Красной Армии. К полудню 18 марта восстание было подавлено и военное положение отменено. Чекисты освободили задержанных, не причастных к кронштадским событиям. В течение продолжительного времени шла чистка личного состава Кронштадтской крепости и Балтийского флота специальной комиссией Петроградского губкома РКП(б), в которую входили и сотрудники Чрезвычайной комиссии.

Подавление внутренних угроз не отвлекло чекистов Петрограда от работы по пресечению враждебных происков иностранных разведок.

Так, в январе 1921 года чекисты арестовали румынского шпиона Рейнбергера (по кличке «Мелентович»), прибывшего с группой венгерских военнопленных в нашу страну. Ему было дано задание — выяснить политическое и военное положение Республики, состояние Красной Армии и т. д. В процессе следствия он сообщил о деятельности румынской разведки при Генеральном штабе, подробно рассказал о том, что вслед за ним прибудет шпионская группа для создания в Советской России своей резидентуры. Однако этому не довелось случиться благодаря бдительности сотрудников ЧК.

В мае 1921 года чекисты Петергофа арестовали шпиона Черникова, выполнявшего задание военно-политического характера франко-польской разведки. Ее филиал находился в Ревеле. По данному делу было выявлено 10 лиц, враждебная деятельность которых была своевременно пресечена.

В начале февраля 1922 года чекисты задержали нелегально прибывшего в Петроград из Польши Ф. Я. Иванова. В процессе следствия было установлено, что он состоит в контрреволюционной организации Савинкова, именуемой «Всероссийским народным союзом защиты родины и свободы» и одновременно является сотрудником французской разведки. Во время его нахождения в лагерях для интернированных белогвардейцев, расположенных в Польше, Иванов выявил и ликвидировал по своей инициативе подпольную революционную ячейку. Будучи видным агентом указанной Савинковской организации, он занимался вербовкой новых членов в эту организацию и участвовал в формировании бандитских отрядов, засылаемых в Советскую республику. В одном из таких отрядов под командованием царского полковника Васильева он находился с июня по август 1921 года. Этот отряд в количестве 35 человек занимался диверсионно-бандитской деятельностью на территории РСФСР в Витебской и Псковской губерниях. Бандиты расстреливали семьи, выражавшие симпатии к коммунистам. Они грабили личное имущество граждан, громили советские учреждения и кооперативы; убили сотрудника Себежского политбюро. Совершив ряд злодеяний, в которых принимал активное участие Иванов, бандиты в конце лета 1921 года вернулись в Польшу. В ноябре 1921 года Иванов, выполняя шпионское задание французской миссии, нелегально прибыл в Петроград. Согласно заданию, он должен был явиться на конспиративную квартиру французской разведки, и там встретиться с военнослужащим, работавшим в штабе Петроградского Военного Округа. От него он должен был получить секретные документы о расположении воинских частей, распоряжения Советского правительства о Красной Армии и другие. При этом Иванов знал, что указанный выше советский военнослужащий ранее передавал подобные сведения помощникам Савинкова — капитану Латутину и полковнику Павловскому. В свою очередь, эти шпионские материалы в Варшаве организация Савинкова передавала французской разведке, в частности, ее представителю капитану Деражу.

В ходе допроса Иванов признался, что он, кроме того, должен был организовать в Петрограде прием савинковских агентов, прибывавших из Финляндии; его задача заключалась также в установлении надежной связи через финский сектор с центральной организацией Савинкова.

Одновременно с арестом Федора Иванова был задержан его помощник — Александр Иванов по прозвищу «Марк рыжий», служивший в Петергофском уездном военкомате.

Поимке этих шпионов предшествовала совместная оперативная работа с чекистами Пскова, которые своевременно проинформировали Особый отдел Петроградского Военного округа, в результате чего были обезврежены опасные шпионы и террористы, вскрыты шпионские каналы французской разведки и предотвращена утечка секретной военной информации.

Помимо пресечения враждебной деятельности иностранных разведок и связанных с ними контрреволюционных организаций, значительное место в деятельности чекистских органов после окончания гражданской войны стала занимать борьба с экономическими преступлениями. В циркулярном письме Председателя ВЧК от 26 сентября 1921 года подчеркивалось: «Экономические отделы, создаваемые в настоящий момент при каждой ЧК… должны отчетливо усвоить себе откуда грозит опасность, в каких формах она может вылиться, каковы средства ее предупреждения… Органы ЧК не могут забывать, что новая экономическая обстановка в первую голову будет использована для своих целей деятелями антисоветских партий».

К началу 1921 года хозяйственное и политическое положение Советского государства, истощенного разорительной гражданской войной и иностранной военной интервенцией, было крайне тяжелым. В связи с этим органы ВЧК, наряду с решением возложенных на них основных задач по обеспечению государственной безопасности, присущими им средствами и методами оказывали содействие в ликвидации тяжелых последствий войны.

Одной из труднейших проблем в этот период была проблема топлива. Из-за отсутствия топлива железные дороги и водный транспорт работали с большими перебоями. Городское население не получало продовольствия, заводы и фабрики — сырья. Дома не отапливались.

В тяжелом положении находился Петроград. Нехватка топлива прежде всего коснулась промышленных предприятий. Его расход фабриками и заводами Петрограда и губернии сократился более чем в 4 раза по сравнению с 1914 годом. В начале 1921 года, в связи с обострением топливного кризиса, в городе закрыли несколько десятков промышленных предприятий. В критическом положении оказались железнодорожный и морской транспорт, коммунальное хозяйство. Необходимо было принять срочные меры по решению топливной проблемы.

В борьбу за топливо со всей решительностью включились чекисты Петрограда. Еще 1 февраля 1921 года по инициативе Губкома партии исполнительный комитет Петрогубсовета образовал чрезвычайную «пятерку» по топливу во главе с председателем Петрогубчека Н. П. Комарова, которая руководила всей работой по заготовке дров в 70-верстной полосе под Петроградом. Н. П. Комаров — руководитель «пятерки» — отчитывался на заседании Губкома партии и Петрогубсовета о положении с топливом, а также в местной прессе в рубрике «На топливном фронте». Принимавшие активное участие в борьбе с топливным кризисом чекисты разоблачали мешавших заготовке дров саботажников, охраняли дрова от расхитителей, содействовали быстрейшей доставке топлива по назначению.

Важным направлением в деятельности органов ВЧК того периода стала борьба с экономической контрреволюцией. Одной из форм ее проявления были различного рода вредительские акты в народном хозяйстве, причинявшие огромные убытки Советскому государству. В 1921 году чекисты вскрыли факты грубейших служебных злоупотреблений и бесхозяйственности со стороны администрации на Свирьстрое.

В ноябре 1920 года заместитель председателя ВСНХ В. П. Милютин сообщил Дзержинскому о том, что на Свирьстрое якобы существует контрреволюционная организация. Проверить данный сигнал Дзержинский поручил начальнику секретно-оперативного отдела ВЧК Т. П. Самсонову совместно с Петроградской ЧК.

Проведенной проверкой административного и технического персонала строительства Свирьской ГЭС было установлено наличие в его составе большого количества бывших буржуазных специалистов, царских чиновников и офицеров, получены сведения о связи некоторых руководящих работников строительства с лицами, проживавшими за границей. В частности, о связях главного инженера В. П. Шаверновского с враждебно настроенными лицами, находившимися на территории буржуазных Латвии, Эстонии и Польши. Материалов о существовании контрреволюционной подпольной организации на строительстве получено не было. Однако чекисты вскрыли там многочисленные факты служебных злоупотреблений и бесхозяйственности.

Деятельность Свирьстроя протекала вне надлежащего руководства со стороны вышестоящих хозяйственных органов, организационные формы строительства не соответствовали элементарным требованиям рациональной постановки дела и экономного расходования финансовых и материальных ресурсов, штаты были непомерно раздуты. При этом администрация сплошь и рядом принимала на строительство лиц по протекции (приятелей, родственников). Ответственные работники создавали для себя наиболее благоприятные бытовые и иные условия, в то время как рабочие порой не имели нормального жилья, плохо снабжались продовольствием. Администрация шла на явные нарушения, приписки и незаконные действия. Сотрудники умышленно направлялись в командировки в Ташкент, где они выменивали спецодежду и соль на рис и другие продукты, которые затем высылались в адрес руководителей стройки.

В марте 1921 года чекисты арестовали некоторых ответственных работников управления Свирьстроя.

6 мая 1921 года Ленин писал своему секретарю следующее:

По делу арестованных строителей гидростанций на Свири надо узнать:

1) в чьих руках и в какой стадии; 2) освобождены ли те, к которым не предъявлено до сих пор конкретного обвинения; 3) тоже: те, кого можно освободить условно; 4) солидно ли поставлена техническая экспертиза обвинения?

В тот же день заместитель председателя ВЧК И. С. Уншлихт направил Ленину копию заключения особоуполномоченного Экономического отдела ВЧК от 8 апреля с обвинением руководящих работников Свирьстроя в должностных преступлениях и свой доклад с выводом о необходимости доследования дела на месте специальной комиссией.

Указанная комиссия была создана. Она вынесла заключение о необходимости временно приостановить строительство на Свирьстрое.

В конце мая 1921 года Л. Б. Красин в письме к Ленину сообщал, что, будучи проездом через Петроград, ему пришлось познакомиться с делом Свирского строительства, по которому арестовали несколько десятков лиц инженерно-технического персонала. Несмотря на то, что большая часть арестованных была освобождена, он просил отпустить на поруки инженеров В. А. Погоржельского и А. И. Грабовского, которых хорошо знал. В заключение письма Красин высказал мнение, что это дело не представляет контрреволюционного характера, и что большую часть задержанных придется вернуть на свою работу.

В связи с данным обращением Ленин направил запрос Уншлихту, в котором просил срочно сообщить ему отзыв на письмо Красина.

Запрошенные Лениным сведения ВЧК выслала 23 августа 1921 года: главный инженер строительства В. П. Шаверновский, его помощник В. Ф. Погоржельский и ряд других лиц были осуждены к различным срокам лишения свободы. Большинство арестованных освободили за недоказанностью обвинения.

Выявленные в ходе следствия по делу Свирьстроя организационно-производственные и иные нарушения и недостатки были учтены на других строительных объектах, в том числе на строительстве Волховстроя.

Лица, совершавшие должностные преступления, нередко состояли в антисоветских организациях или были с ними связаны. В августе 1921 года сотрудники Петрогубчека закончили следствие по делу, возбужденному на группу лиц, работавших в Петротопе, которые обвинялись в дезорганизации работы Уральской и Сибирской экспедиций, занимавшихся заготовкой топлива, и в распространении анархистских листовок и документов. На их след вышли сотрудники отделения дорожно-транспортной ЧК станции Егоршино Пермской железной дороги.

Так, во время проведения обыска в поезде, в котором ехали Э. К. Айе, уполномоченный по погрузке и отправке угля для Петрограда, Н. П. Егоров, комендант маршрутных поездов, слесарь В. И. Иванов и канцелярский работник И. П. Степанов, за обшивкой вагона чекисты обнаружили листовки антисоветского содержания, чистые бланки документов с печатями, поддельные паспорта и удостоверения. Указанные лица были задержаны и препровождены в Петроградскую губчека, поскольку они являлись работниками заготовительной организации Петрограда. В процессе следствия выяснилось, что указанные граждане, используя свое служебное положение и фиктивные документы на чужие фамилии, занимались хищением и спекуляцией солью, являвшейся тогда дефицитным продуктом, а также провозили с собой прокламации «Позор» и «Предательская провокация», принадлежавшие группе «Непримиримых анархистов», с которыми они поддерживали контакты. Сведения, полученные в ходе следствия по данному делу, позволили пермским чекистам в августе 1921 года прямо на собрании арестовать группу анархистов. В числе задержанных оказался ряд лиц, работавших в Петротопе. С их помощью были установлены и другие работники Петротопа, связанные с деятелями этой антисоветской организации. Все арестованные, вина которых была доказана, понесли заслуженное наказание.

Чекисты участвовали в мероприятиях по пресечению спекуляции в сфере торговли. В начале августа 1921 года представителей Петрогубчека включили в специальную комиссию по борьбе с «незаконной торговлей», созданную при Петрогубсовете. В уже упоминавшемся циркулярном письме президиума ВЧК от 26 сентября 1921 года отмечалось: «…хищения в условиях свободного товарооборота являются уже не просто уголовщиной, а приобретают характер сознательного нанесения удара новой экономической политике».

За упущения в борьбе с расхитителями в Петрограде острой критике подверглись органы милиции. Поэтому не случайно в конце июля 1921 года была создана особая комиссия «по очистке и оздоровлению» милиции Петрограда и губернии, в нее вошли представители ПК РКП(б), Петрогубчека и Рабоче-крестьянской инспекции.

На собрании коммунистов-чекистов в сентябре 1921 года с докладом о работе губернской милиции выступил ее начальник. Собрание записало в своем постановлении: «Долг каждого честного партийного и беспартийного товарища прийти на помощь в деле оздоровления милиции путем личного наблюдения, подачей соответствующих заявлений на неблаговидные поступки кого-либо из членов милиции, а также быть всегда и везде коллегами по проведению в жизнь всяких мероприятий, ведущих к упорядочению дела Рабоче-крестьянской милиции».

Укрепление аппарата советской милиции диктовалось также необходимостью решительной борьбы с бандитскими шайками, терроризировавшими городское и сельское население. В начале 1921 года была образована Межведомственная комиссия по борьбе с бандитизмом. В работе этой комиссии принимали участие представители Реввоенсовета, ВЧК, НКВД и других ведомств.

По примеру центра в Петрограде, по инициативе Губкома партии была создана в конце 1921 года комиссия по борьбе с бандитизмом. Бюро Губкома рекомендовало президиуму Губисполкома включить в указанную комиссию, наряду с работниками Губюста и отдела Управления Петросовета, представителей ЧК. 10 января 1922 года «Петроградская правда» сообщала о создании данной комиссии и о необходимости всех граждан своевременно информировать ее о подозрительных лицах и фактах халатного отношения должностных лиц к сохранности государственного имущества.

Борьба чекистов с вредительством в народном хозяйстве, спекуляцией, должностными преступлениями и другими формами экономической преступности имела большое значение для укрепления экономической основы Советского государства.

Переход к новой экономической политике, постепенное упрочение внешнего и внутреннего положения Советской республики обусловили, в свою очередь, необходимость изменить методы осуществления властных функций социалистического государства, приспособить к новым условиям советское законодательство и органы государственного управления.

В первые годы НЭПа борьба с преступлениями в сфере экономики выдвигалась в качестве одной из основных задач органов ГПУ. Формы и методы работы отличались разнообразием и требовали квалифицированных действий. В связи с этим в губотделах создаются экономические отделы (ЭКО), подчинявшиеся экономическому управлению Госполитуправления.

Большую роль в подрывной деятельности в области экономики играло фальшивомонетничество. Наводнение рынка поддельными денежными знаками дестабилизировало кредитно-денежную систему. Президиум ЦИК СССР предоставил ОГПУ особые полномочия в пресечении этого вида преступлений. Весной 1923 года при попытке сбыть 310 фальшивых царских пятирублевиков сотрудники Петроградского губотдела ГПУ задержали Торопыгина, который на допросе сразу назвал инициатора и чеканщика. По другому делу оперативным путем были установлены, а затем арестованы пять сбытчиков фальшивых финских марок. В псковском уезде была раскрыта мастерская по фабрикации серебряных монет. Усилия чекистов привели к тому, что уже к середине 20-х годов фальшивомонетничество стало редким явлением.

В условиях НЭПа одним из самых распространенных должностных преступлений служащих являлось получение взяток от предпринимателей. Эта тема не сходила с газетных полос. Достаточно сказать, что Прокуратура Петроградской губернии только в январе 1922 года расследовала 81 дело, а в сентябре в производстве находились уже 364 дела о даче и получении взяток.

Для борьбы с этим явлением была создана Петроградская губернская комиссия по борьбе со взяточничеством, в ее состав вошли и работники Петро-губчека. Следует отметить, что вскрытые преступления в сфере экономики в середине 20-х годов еще трактовались не как экономическая контрреволюция, имевшая умысел нанести ущерб государству, а как уголовные преступления.

Важным и неотложным направлением в деятельности питерских чекистов стала и борьба с уголовной преступностью. Милиция не справлялась с разгулом расплодившихся после войны бандитских групп, наводивших ужас на население.

Напряженное положение сложилось в Петрограде. В январе 1922 года президиум губисполкома создал комиссию по ликвидации бандитизма под председательством руководителя петроградских чекистов С. А. Мессинга. 17 января, через неделю после обращения комиссии к населению города с просьбой о содействии, «Петроградская правда» сообщила о начале слушания в трибунале «серии дел» крупных налетчиков.

Среди оголтелых питерских уголовников особый ужас на граждан своими зверствами наводил Л. Пантелеев («Ленька Фартовый»), совершивший десятки убийств и налетов. В результате умелых действий сотрудников ударной группы ГПУ Пантелеев был окружен в одном из притонов. При попытке задержать его завязалась ожесточенная перестрелка, в которой Пантелеев был убит. Другая группа сотрудников ГПУ и уголовного розыска в ту же ночь арестовала до двух десятков человек из банды Пантелеева.

Ощутимый удар по организованной преступности был нанесен в ночь на 6 февраля 1924 года. Вследствие умело проведенных оперативных мероприятий Губотделом ОГПУ были выявлены и взяты на учет наиболее известные лица преступного мира. По заранее разработанному плану, почти одновременно, состоялись их аресты: арестовано было 270 уголовников.

К концу 20-х годов в Петрограде и на Северо-Западе России практически не осталось внутренних врагов, которые обладали бы реальными политическими и иными возможностями для ведения борьбы с советской властью. Представители бывших имущих слоев деклассировались. Отсутствовали сведения, позволявшие предположить существование классового организованного противостояния со стороны зажиточной части деревни и нэпманской буржуазии. Классовая борьба, в марксистском понимании этого термина, прекратилась в первое десятилетие существования советской власти. Но в то же время за рубежом находились крупные антисоветские центры, которые вынашивали антисоветские планы и осуществляли враждебные акции против СССР. С 1930 по 1940 это направление стало приоритетным в деятельности органов ОГПУ.

Рац Сергей Васильевич

Исследователь истории органов государственной безопасности России, писатель. Автор книг: «Пикник над пропастью», «Морская бездна», «Третий кандидат», «НКВД СССР в Испании. 1936–1939» и других художественных произведения. Известен как составитель историко-документальных сборников по участию спецслужб СССР в гражданских войнах в Испании 1936–1939 гг. и Афганистане 1979–1989 гг. В настоящее время является доцентом кафедры конфликтологии института философии СПбГУ, кандидат политических наук, ветеран органов госбезопасности.

Забытая война (1936–1939)

© С. В. Рац, 2017

Обращаясь к истокам военно-политического конфликта на Пиренеях, напомним, что в 1931 году произошла буржуазно-демократическая революция, под давлением протеста масс конституционная монархия в Испании пала. Из числа представителей буржуазных политических партий и социалистов было сформировано демократическое правительство. С 1931 по 1933 год в Испании проведена аграрная реформа, направленная на ограничение власти помещиков. В 1933 году реакционные силы одержали победу на парламентских выборах и приступили к политике контрреформ. В январе 1936 года левые партии и организации завершили создание Народного антифашистского фронта. В феврале 1936 года Народный фронт одержал победу на досрочных выборах в парламент и обеспечил себе большинство мест.

Однако программа преобразований, продолженная правительством левых сил, вызвала сопротивление наиболее реакционных кругов и в первую очередь военной элиты Испании. 17 июля 1936 года вспыхнул военный мятеж, за которым последовала кровопролитная гражданская война, унесшая по разным данным до двух миллионов жизней. Только с 1939 по 1942 год трибуналы путчистов приговорили к расстрелу 40 тысяч солдат и офицеров республиканской армии.

Уже в июле 1936 года делегация правительства республики Испании прибыла в Москву с целью получить военную и экономическую помощь, а в начале октября первый корабль с военным и гуманитарным грузом прибыл в Картахену. В рамках, утвержденной Политбюро ЦК ВКП(б) операции «Х» в сентябре 1936 года в республиканскую Испанию были поставлены тысячи тонн продовольствия, горючего, стрелкового оружия, сотни самолетов, танков. «За период октября 1936 по январь 1939 года республика получила из СССР 648 самолетов, 547 танков, 60 бронеавтомобилей, 1186 орудий, свыше 20 тысяч пулеметов, около 500 тысяч винтовок, а также боеприпасы и военное снаряжение»[1]. От всех видов вооруженных сил в Испанию были направлены добровольцы. «Вместе с советскими военными советниками участие в боевых действиях по защите республики принимали 772 летчика, 351 танкист. В боевых действиях участвовали также: артиллеристы (около 100 человек), моряки (77), связисты, радисты и шифровальщики (166), военные инженеры и техники (141), переводчики (204)»[2]. Самые крупные и успешные операции республиканской армии против мятежников — Теруэльская, Брунетская, Харамская — были спланированы и проводились военными советниками: Г. М. Штерном, Д. Г. Павловым, Я. В. Смушкевичем, И. О. Ратнером, Р. Я Малиновским. «СССР направил в разное время в Испанию около 3 тысяч военных и гражданских специалистов: летчиков, танкистов, инструкторов, военных советников, инженеров организаторов производства военных материалов и ремонта боевой техники[3].

Уровень контроля со стороны советских и партийных органов за действиями представителей СССР был крайне высоким. По отдельным мероприятиям, например, таким как вывоз золотого запаса Испании, ежедневно докладывали секретарю ВКП(б) И. В. Сталину. Операцией «X» по поставкам вооружений в Испанию, гуманитарной помощи и переброске добровольцев и советников руководил лично нарком обороны К. Е. Ворошилов.

Представители НКВД СССР и военной разведки РККА фактически создали структуру разведки и контрразведки республики, подготовили кадры для эффективной борьбы с агентурой франкистов, сформировали 14-й партизанский корпус.

Диверсанты-разведчики, прошедшие специальную подготовку в школах корпуса с весны 1937 года, ежедневно совершали диверсии на коммуникациях противника. По линии внешней разведки старшим советникам корпуса с 1936 по 1938 год являлся майор НКВД Г. С. Сыроежкин, по линии военной разведки — старший советник майор наркомата обороны Х. Д. Мамсуров (1937).

На далеком Пиренейском полуострове самое активное участие в борьбе с фашизмом принимала советская творческая интеллигенция. Ярчайшим представителем, рупором советской внешней политики являлся специальный корреспондент газеты «Правда» Моисей Ефимович Кольцов, настоящая фамилия Фридлянд (1898–1940). Его репортажами, наполненными гневом и горечью, зачитывалась вся страна. Писатель и общественный деятель И. Г. Эренбург на протяжении двух лет являлся собственным корреспондентом газеты «Известия» в Испании. В творческой командировке летом 1937 года, как участники международного съезда писателей, побывали в Испании А. А. Фадеев, А. Н. Толстой, А. Л. Барто.

Огромный вклад в разоблачение двуличной политики Запада, в первую очередь Великобритании, Франции, США, в отношении республики Испании, внес полномочный посол СССР в Англии И. М. Майский, который регулярно с 1936 по 1938 год под псевдонимом «Дженкинс» публиковал на страницах ведущих газет СССР острые, объективные статьи о положении в Испании. Под псевдонимом И. М. Майского работал Ян Ляховецкий (1884–1975) и, по прошествии многих лет, его можно смело назвать выдающимся дипломатом, политическим деятелем, мастером документальной прозы, ученым.

В романе Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол» перед взором читателя проходят десятки исторических имен, но так или иначе они все являлись представителями советских секретных и политических служб. Хемингуэй упоминает специального корреспондента Каркова (он же М. Е Кольцов), руководителя операции по подрыву моста Гольца (он же военный атташе В. Е. Горев) и других узнаваемых персонажей.

В апреле 1938 года, по решению руководства республики, Испанию покинули бригады добровольцев-интернационалистов, в том числе советники из СССР. До января 1939 года СССР продолжал поставку вооружения и гуманитарную помощь. В марте 1939 года в результате предательства высшего военного руководства и мятежа анархистов сопротивление путчистам прекратилось. Подразделения франкистов вошли в Мадрид 1 апреля 1939 года.

Последняя группа советников в составе: С. А. Ваупшасова, М. С. Шилова (Шумилова), А. И. Иванова, Ф. Я. Зиборова, М. Е. Журавского и других — всего 9 человек, чудом покинули Испанию 10 марта 1939 года[4].

На стороне республики сражались добровольцы из стран Европы, Латинской Америки, США и Канады, которые объединялись в интернациональные бригады общей численностью до 35 тысяч человек[5]. За 23 месяца боев 5 тысяч добровольцев погибло.

В тоже время на стороне восставших сражались крупные соединения вооруженных сил Италии (150-тысячный корпус), Германии (7-тысячный корпус «Кондор») и Португалии (20-тысячный корпус). Италия и Германия, кроме воинских контингентов, так называемых добровольцев, поставляли путчистам современную военную технику, гуманитарную и финансовую помощь.

На стороне франкистов воевала так называемая «африканская армия» (45 тысяч человек), которой руководил Ф. Франко. В нее входили 14 тысяч этнических марокканцев и 11-тысячный корпус наемников иностранного легиона[6], а также 20 тысяч испанцев. Кроме того, в рядах путчистов сражались добровольцы, фашисты из Финляндии, Венгрии, Румынии, русские белогвардейцы. Всего на стороне мятежников в Испании сражалось более 300 тысяч иностранцев.

В конце августа 1936 года 26 стран Европы (в том числе СССР) выразили свое согласие на проведение в отношении Испании политики невмешательства, и создали в Лондоне специальный комитет. Испанское правительство осталось лицом к лицу с путчистами и прямой интервенцией со стороны фашистской Италии и Германии. В знак протеста против акта агрессии со стороны Италии и Германии СССР в начале октября 1936 года заявил, что считает себя свободным от обязательств, вытекающих из соглашения о невмешательстве, и предоставляет всестороннюю помощь республиканской Испании.

США соглашение не подписали и в комитет не вошли, что не помешало им активно проводить в отношении Испании политику эмбарго, закрывшую для республики поставки американского оружия.

В то же время из США на протяжении всей войны мятежникам поступала нефть и нефтепродукты. Американские фирмы продали путчистам 12 тысяч грузовиков, снаряды, стрелковое оружие.

Красной нитью в деятельности представителей НКВД проходила борьба с некоммунистическими партиями и организациями. Членов партии анархистов и ПОУМ через агентуру влияния компрометировали, лидеров изолировали или физически уничтожали. Так, например, весной 1937 года, после попытки путча в Барселоне, в котором приняли участие подразделения анархистов и партии ПОУМ, был похищен из тюрьмы и убит лидер ПОУМ Андре Нин. Операцией лично руководил резидент НКВД А. М. Орлов. Были организованы отряды «ЧК», которые использовали для зачисток и расстрелов противников республики.

Из числа воинов-интернационалистов сотрудники резидентуры выбирали наиболее перспективных кандидатов для агентурной работы в странах, представляющих интерес для разведки СССР. Как правило, кандидатами являлись хорошо образованные молодые люди, увлеченные марксистской идеологией, прибывшие в Испанию для борьбы с фашизмом.

Таких кандидатов отправляли для подготовки в особо секретную школу под кодовым названием «Строительство». Ее деятельность лично контролировал резидент НКВД СССР А. М. Орлов, настоящее имя Лейба Лазаревич Фельдбин (1895–1973), в 1937 году — старший майор НКВД.

Сегодня пришло время назвать несколько имен агентов внешней разведки НКВД, вписавших свои имена золотыми буквами в историю отечественной безопасности: Мария де Лас Эрас Гавилон (1909–1988), Иосиф Ромуальдович Григулевич (1913–1988), Давид Альфаро Сикейрос (1896–1974), Морис Коен (1910–1995), Рамон Меркадер (1914–1978).

В газете «Известия» за 1 января 1937 года был опубликован список из 17 офицеров летчиков и танкистов РККА, которым был присвоено звание Героя Советского Союза за выполнение особо важного правительственного задания.

Более 770 советских летчиков получили закалку и отточили мастерство в небе Испании, из их числа 72 офицера погибли. Эти же слова можно сказать в адрес танкистов, артиллеристов, связистов, саперов. Советники, представители разных родов вооруженных сил РККА, как правило, старшие офицеры, получили уникальный опыт в подготовке и планировании крупных военных операций. Многие из них в годы Отечественной войны стали выдающимися военачальниками, например: П. И. Батов, Н. Г. Кузнецов, К. А. Мерецков, Р. Я. Малиновский, Х. У. Мамсуров.

Внешняя разведка НКВД и военная разведка РККА пополнила свои штаты агентурой с уникальными разведывательными возможностями и опытом в диверсионных и разведывательных операциях.

Советские инструкторы 14-го партизанского корпуса С. А. Ваупшасов, В. З. Корж, К. П. Орловский, Н. С. Прокопюк, А. М. Рабцевич в годы Отечественной войны использовали испанский опыт, успешно выполняли специальные задания НКВД в тылу фашистов. Им всем было присвоено звание Героя Советского Союза.

Золотой запас СССР пополнился на 510 тонн, что в преддверии войны с фашистской Германией было крайне актуально. Уже через несколько лет на испанское золото СССР закупал в США, Великобритании самолеты и танки.

Формально правительство испанской республики передало золотой запас на хранение в СССР, в связи с опасностью его захвата путчистами в ноябре 1936 года. Операцией по вывозу золота в СССР руководил резидент НКВД А. М. Орлов. В счет переданного драгоценного металла СССР осуществлял до января 1939 года поставки в Испанию современного оружия и стратегических материалов. До конца 1991 года СССР отрицал сам факт передачи на хранение золотого запаса Испанской республики. Дипломатические отношения СССР с Испанией были восстановлены только после смерти Ф. Франко в 1975 году.

Хотя бы несколько слов необходимо сказать о трагической судьбе советников, прошедших огонь гражданской войны в Испании, но закончивших свою жизнь в подвалах НКВД обесчещенными и униженными в глазах миллионов советских граждан. Были приговорены к высшей мере наказания — расстрелу: сотрудники военной разведки РККА А. Х. Артузов, Я. К. Берзин, Х. И. Салнынь, Г. М. Штерн; сотрудники внешней разведки НКВД Г. С. Сыроежкин, Л. И. Озолин, М. С. Шпигельглаз; Герои Советского Союза П. Рычагов, Я. В. Смушкевич, И. И. Проскуров; посол СССР в Испании М. И. Розенберг; корреспондент газеты «Правда» М. Е. Кольцов. Все выше перечисленные герои были реабилитированы в 1956 году.

Одной и, пожалуй, главной причиной поражения испанских республиканцев стало, конечно, и изменение во внешнеполитическом курсе СССР и, как следствие, прекращение экономической и военной помощи республиканскому правительству, отдаленность театра гражданской войны в Испании от наших границ, а также совокупная военная и экономическая помощь фашистской коалиции, участвовавшей в прямой интервенции на Пиренейский полуостров.

Подводя итоги, делаем вывод, что в преддверии Второй мировой войны гражданская война в Испании оказалась крупнейшим военно-политическим конфликтом середины 30-х годов XX века. Субъектами исследуемого конфликта стали, с одной стороны, Испанская республика, с другой — объединенные силы путчистов и их союзников, а объектом конфликта — вся полнота политической власти.

Мы полагаем, что за период с августа 1936 по март 1939 года СССР, оказав республики Испании военную и экономическую помощь, явно продемонстрировал свои приоритеты во внешнеполитической сфере — борьба с интернациональным фашизмом и троцкизмом, милитаризмом и прямой агрессии против республики. Военные советники приобрели опыт в планировании и участии в крупных стратегических операциях в условиях современной войны. Во время реальных военных действиях была испытана современная советская техника (самолеты И-15, И-16, танк Т-26, артиллерия). Военная и внешняя разведка СССР приобрела агентуру, которую секретные службы нашей страны использовали многие десятилетия и после конфликта, в целях получения упреждающей информации о странах главного противника. Около 3 тысяч советских военных специалистов получили уникальный военный опыт, который был использован в годы Отечественной войны в борьбе с нацистской Германией. 15 тысяч диверсантов-разведчиков, интернационалистов, были подготовлены советскими инструкторами на базе 14-го партизанского корпуса. После падения республики и начала Второй мировой войны они стали ядром десятка партизанских отрядов на территории Франции, СССР, Югославии, Польши, Болгарии, Греции, Кубы.

Литература

1. Василевский Л. П. Испанская хроника Григория Гранде. М.: Молодая гвардия, 1985.

2. Ваупшасов С. А. На тревожных перекрестках. М.: Политиздат, 1988.

3. Данилов С. Ю. Гражданская война в Испании. М.: Вече, 2004.

4. Зданович А. А. Спецслужбы. Интриги разведки. М.: Олма-Пресс, 2005.

5. Кузнецов Н. Г. На далеком меридиане. М.: Наука, 1966.

6. Листер Э. Наша война. Мемуары. М.: Изд-во политической литературы,1969.

7. Орлов А. М. Тайная история сталинских преступлений. М.: Всемирное слово, 1991.

8. Оруэлл Д. Памяти Каталонии. М.: АСТ, 1998.

9. Рац С. В. Сотрудники НКВД СССР в Испании. 1936–1939. СПб.: Лики России, 2013.

10. Рыбалкин Ю. Е. Операция «Х». Советская военная помощь республиканской Испании. М.: АИРО-ХХ, 2000.

Приложения

© Все фотодокументы предоставлены архивом Государственного музея политической истории России (ул. Гороховая, 2)

Выписка из протокола СНК № 21 от 7 декабря 1917 г. о создании ВЧК. Декабрь 1917 г.

Ф. Э. Дзержинский. Москва. 1919 г.

Дом № 2 по улице Дзержинского (бывшая Гороховая), где с декабря 1917 г. по март 1918 г. находилась ВЧК. Петроград. 1917–1918 гг.

«Исторический архив» № 1, 1958 г.

ИНСТРУКЦИЯ ДЛЯ ПРОИЗВОДЯЩИХ ОБЫСК И ЗАПИСКА О ВТОРЖЕНИИ В ЧАСТНЫЕ КВАРТИРЫ И СОДЕРЖАНИИ ПОД СТРАЖЕЙ[7]

Вторжение вооруженных людей на частную квартиру и лишение свободы повинных людей есть зло, к которому и в настоящее время необходимо еще прибегать, чтобы восторжествовало добро и правда. Но всегда нужно помнить, что это зло, что нашей задачей, пользуясь злом, — искоренить необходимость прибегать к этому средству в будущем. А потому пусть все те, которым поручено произвести обыск, лишить человека свободы и держать его в тюрьме, относятся бережно к людям, арестуемым и обыскиваемым, пусть будут с ними гораздо вежливее, чем даже с близким человеком, помня, что лишенный свободы не может защищаться и что он в нашей власти. Каждый должен помнить, что он представитель Советской власти — рабочих и крестьян, и что всякий его окрик, грубость, нескромность, невежливость — пятно, которое ложится на эту власть.

1. Инструкция для производящих обыск и дознание

2. Оружие вынимается только в случае, если угрожает опасность.

3. Обращение с арестованными и семьями их должно быть самое вежливое, никакие нравоучения и окрики недопустимы.

4. Ответственность за обыск и поведение падает на всех из наряда.

5. Угрозы револьвером и вообще каким бы то ни было оружием недопустимы.

6. Виновные в нарушении данной инструкции подвергаются аресту до 3 месяцев, удалению из Комиссии и высылке из Москвы.

Ф. Дзержинский

ЦГЛОР. Коллекция документов по истории ВЧК, д. 1. Копия

ИЗ ПАМЯТКИ СОТРУДНИКАМ ЧК

Июль 1918 г.

Что должен помнить каждый комиссар, следователь, разведчик, работая по розыску.

Быть всегда корректным, вежливым, скромным, находчивым.

Не кричать, быть мягким, но, однако, нужно знать, где проявлять твердость.

Прежде чем говорить, нужно подумать.

На обысках быть предусмотрительным, умело предостерегать несчастья, быть вежливым, точным до пунктуальности.

Быть всегда в обращении с публикой вежливым, а при случае уметь проявить твердость…

Каждый сотрудник должен помнить, что он призван охранять советский революционный порядок и не допускать нарушения его, если он сам это делает, то он никуда не годный человек и должен быть исторгнут из рядов Комиссии. Быть чистым и неподкупным, потому что корыстные влечения есть измена рабоче-крестьянскому государству и вообще народу.

Быть выдержанным, стойким, уметь быстро ориентироваться, принимать мудрые меры.

Если ты узнаешь где о небрежности и злоупотреблении, не бей во все колокола, так как этим испортишь дело, а похвально будет, если ты их тихо накроешь с поличным, а затем — к позорному столбу перед всеми.

Храни, как зеницу ока, данные тебе поручения.

Документ. Служебное письмо в Следственную комиссию при Революционном трибунале из Всероссийской чрезвычайной комиссии. (Из дела «Союза защиты Учредительного собрания»). Петроград. 27 декабря 1917 г.

Удостоверение М. С. Урицкого — председателя Чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией. Петроград. 1917 г.

Ордер за подписью председателя ВЧК Ф. Э. Дзержинского об аресте участников саботажа в Петрограде. Петроград. Декабрь 1917 г.

Обложка дела «Союза защиты Учредительного собрания», начатого ВЧК в декабре 1917 г. Петроград. Декабрь 1917 г. — январь 1918 г.

Яков Христофорович Петерс. 1918–1919 гг.

Демонстрация с требованием объявить красный террор против контрреволюции (после покушения на В. И. Ленина). 1918 г.

Яков Христофорович Петерс. 1918–1919 гг.

Ф. Э. Дзержинский с группой чекистов и работников ВСНХ. Ленинград. 16 июня 1926 г.

Часть 2

Государственная безопасность СССР в годы Отечественной войны

Стародубцев Альберт Федорович (1937–2015)

Родился 22 ноября 1937 года в г. Иркутске. В 1955 году, поступив в Ленинградский институт иностранных языков КГБ СССР, Альберт Федорович принял важное и ответственное решение посвятить свою судьбу делу обеспечения государственной безопасности. По окончании института он начал свою службу в органах военной контрразведки, и с тех пор на долгие годы его жизнь была связана с благородным делом служения Отечеству.

Свыше 33 лет чекистской биографии вместили в себя плодотворную работу на оперативных и руководящих должностях во 2 Службе и Смольнинском районном отделе. На всех участках и постах, которые поручало ему руководство, он проявлял принципиальность, компетентность, инициативу и творческое отношение к работе, требовательность к себе и подчиненным, которую сочетал с доброжелательным и внимательным отношением к людям. Альберта Федоровича всегда отличали высокий профессионализм, глубокие разносторонние знания, большой организаторский талант, умение оперативно, грамотно и нестандартно решать поставленные задачи.

После окончания военной службы Альберт Федорович не потерял связи с Управлением и активно работал в Совете ветеранов, являлся инициатором многих программ, направленных на патриотическое воспитание молодежи и формирование объективного общественного мнения о деятельности органов безопасности. Его работа по изучению истории зафронтовой деятельности сотрудников Управления, выразившаяся в издании двух монографий, многих статей и выступлений в электронных и печатных средствах массовой информации, получила высокую оценку научной общественности Северо-Западного Федерального округа и широкого круга читателей, интересующихся историей отечественных спецслужб.

Его заслуги перед Родиной были отмечены неоднократно, в том числе знаком ФСБ России «За подготовку кадров» и высшей ведомственной наградой — знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

Умер 12 июля 2015 года, похоронен на Серафимовском кладбище Санкт-Петербурга.

Фронт за линией фронта. Первые месяцы

© А. Ф. Стародубцев, 2017

В противоборстве с немецкими спецслужбами, которые, поскольку немцы так и не взяли Ленинграда, всю свою энергию вложили в работу на оккупированной территории Ленинградской области, основная тяжесть легла на фронтовые особые отделы и Ленинградское управление НКВД. Однако, если особисты занимались почти исключительно контрразведкой (и даже если вели разведывательную работу, то в интересах опять-таки контрразведки), то работа Управления включала развертывание разведывательно-диверсионной деятельности в тылу противника, а также (на первом этапе — до 18 февраля 1942 года) формирование в Ленинграде партизанских отрядов, переброску их в немецкий тыл и, до создания Ленинградского штаба партизанского движения в сентябре 1941 года, руководство ими, в том числе через включенных в их состав оперативных работников.

В начале августа Управление отчитывалось перед НКВД о том, какие меры были приняты для подготовки к работе в условиях немецкой оккупации как в области, так, возможно, и в самом Ленинграде.

Из сообщения УНКВД ЛО № 16524 в НКВД СССР. 5 августа 1941 г.

«В связи с создавшейся для ряда районов Ленинградской области угрозой занятия их войсками противника разведывательным отделом Управления НКВД по Ленинградской области была развернута работа по организации в районах области разведывательной и диверсионной агентуры с задачей остаться в тылу противника в случае занятия района немецкими войсками и проведения там разведывательной и диверсионной работы.

В зависимости от местных условий завербованная агентура либо сводилась в резидентуры, либо, если не было возможности подобрать на месте или прислать резидента, агентуре давались индивидуальные задания, и с каждым в отдельности обусловливалась техника связи.

Связь, как правило, устанавливалась двусторонняя, то есть путем присылки связников из районов, занятых немцами, на нашу территорию и от нас на территорию, занятую противником.

Как показала практика работы, в настоящее время эта техника связи полностью себя оправдала, так как знание местных условий, лесов и троп связниками и специфичность расположения немецких войск по основным дорогам и населенным пунктам дают возможность осуществить почти бесперебойную связь с районами, занятыми немецкими войсками.

К настоящему времени по 33 районам Ленинградской области завербовано 285 агентов, они проинструктированы и им даны задания разведывательного характера.

Из этого числа осталось на территории районов, занятых противником, 62 агента.

По 16 районам области, находящимся в непосредственной близости к фронту, разведывательная агентура сведена в резидентуры. Всего по этим районам организована 41 разведывательная резидентура.

Помимо разведывательных резидентур в районах области созданы также диверсионные ячейки. Всего по 33 районам завербовано и проинструктировано 168 агентов, которым даны диверсионные задания.

Через линию финского фронта переброшена группа диверсантов в количестве 6 человек. Группа специально обучена, снабжена оружием и взрывчатыми веществами. Задачи группы в тылу противника выработаны совместно с военным командованием.

В настоящее время обучена, полностью снабжена и по согласованию с военным командованием перебрасывается группа в количестве 8 человек.

Для установления постоянной радиосвязи с районами области, занятыми противником, оборудованы и переброшены две рации: одна — в Кингисеппском направлении и одна — в Лужском направлении. Третья рация подготовлена и будет переброшена в Старорусском направлении.

В г. Ленинграде создано 4 разведывательные резидентуры, в которые входит 90 проверенных и специально проинструктированных агентов. Резидентуры разбиты на ряд групп, во главе которых находятся старшие групп. Резидентурам будут переданы рации со специально обученными радистами.

В связи с указаниями ЦК ВКП(б) и лично товарища Сталина о развертывании партизанского движения и создании подпольных организаций, местные органы НКВД в районах Ленинградской области принимали непосредственное участие в работе партийных организаций по созданию партизанских отрядов.

К организации подпольных ячеек, подбору их руководителей, выработке практических мероприятий по их деятельности в условиях подполья областным комитетом ВКП(б) был привлечен начальник разведывательного отдела УНКВД по Ленинградской области, который в настоящее время введен в тройку по руководству партизанским движением и нелегальной работой на территории, занятой противником, созданную решением бюро обкома ВКП(б) по указанию секретаря ЦК ВКП(б) и Ленинградского обкома ВКП(б) тов. Жданова.

В состав тройки входят: секретарь обкома ВКП(б) член Военного совета тов. Бумагин, зав. военным отделом обкома ВКП(б) и начальник разведотдела УНКВД по Ленинградской области.

В соответствии с решением бюро обкома ВКП(б) и задачами, стоявшими перед разведотделом УНКВД по Ленинградской области, Управлением НКВД по Ленинградской области были созданы в прифронтовой полосе 4 оперативные группы из работников разведотдела УНКВД по Ленинградской области.

Оперативные группы расположены по линии фронта, проходящей по территории Ленинградской области в пунктах Кингисепп, Луга, Шимск, Старая Русса.

Каждая оперативная группа имеет свой район действий по территории, занятой противником, и проводит все свои мероприятия в полном контакте с уполномоченным обкома ВКП (б) и военным командованием прифронтовой полосы, которое имеет специальные указания военного совета.

Задачами оперативных групп являются:

1. Осуществление связи с партизанскими отрядами, действующими на территории противника. Получение от них данных о боевых операциях партизанских отрядов и передача указаний обкома ВКП(б) и военного командования о направлении их деятельности.

2. Осуществление связи с подпольными организациями и передача им указаний обкома ВКП(б).

3. Получение данных о положении в занятых районах.

4. Сбор разведывательных данных военного характера.

5. Выявление предателей и провокаторов из числа оставшегося населения. Полученные разведывательные данные, касающиеся непосредственно фронта, оперативные группы передают на месте военному командованию.

Оперативные группы имеют в своем распоряжении проверенных связников, хорошо знающих местные условия, которые по заранее обусловленным паролям и отзывам устанавливают связь с командованием партизанских отрядов и нашей разведывательной агентурой и получают от них донесения.

К настоящему времени через связников установлена связь с партизанскими отрядами и нашей агентурой, находящимися в Солецком, Гдовском, Осьминском, Полновском, Лядском, Струго-Красненском, Уторгошском, Шимском и Новосельском районах, занятых противником.

В районы Островский, Псковский, Палкинский, Середкинский, Карамышевский, Порховский, отдаленные от линии фронта, направлены наши связники. В ближайшие дни связь будет установлена.

Полученные через связников материалы подробно характеризуют положение населения и отношение немцев к населению, а также деятельность партизанских отрядов в районах, занятых противником.

Эти данные в ближайшие дни будут сообщены Вам специальными докладными записками».

Не следует обольщаться перечислением мероприятий — это сообщение было составлено тогда, когда оккупация Ленинградской области только начиналась, и в Управлении еще не представляли себе, с каким опытным и жестоким противником придется столкнуться зафронтовым работникам. Часть мероприятий была скомкана по причине стремительности немецкого наступления и осталась только на бумаге, многие из агентов оказались слишком неопытны и были раскрыты немецкой контрразведкой, другие так и не дождались связи. Но, вне всякого сомнения, возникали стихийные, не связанные с Ленинградом партизанские отряды, случайно оказавшиеся в немецком тылу сотрудники НКВД вели самостоятельную работу, о которой и сегодня, спустя 70 лет, известно далеко не все.

Как выглядела реальная обстановка на только что оккупированных территориях, видно из отчета следователя следственной части Н. И. Иванова, который, будучи отправлен в немецкий тыл для сбора информации об обстановке в Гдовском районе, вошел в состав партизанского отряда.

«17 июля около деревни Сельцы (в 8-ми километрах от Гдова) батальон второго полка (командир т. Тушкин) был брошен в бой с немецкими частями. Бой шел три часа: начался в 12 часов, закончился в три часа дня. Противник был отогнан от деревни и его гнали по лесу по направлению к шоссе — Чернево — Гдов.

Обстановка этого дня была неясной ни командованию батальона, ни командованию полка. Какие были силы у противника — известно не было. Сообщали, что действует два танка и сто человек пехоты.

Был захвачен миномет, несколько пулеметов. Немецкие войска бросали мундиры, бежали в рубашках. Гнали противника 3,5–4 километра вглубь леса.

У убитого немецкого лейтенанта мною была изъята карта. Когда ее рассмотрели, выяснилась следующая обстановка: в район Сельцы немцы бросили два минометных взвода, роту пехоты и пулеметный взвод; в район Гдова бросили большую танковую часть; в район Плюссы — большую танковую часть; мотомеханизированную часть бросили в район по направлению к Кингисеппу.

Из этого выяснилось, что наш батальон оказался в окружении. После выяснения этой обстановки, Тушкин принял решение: уничтожить батарею противника, действовавшую недалеко в лесу. Мы это его распоряжение ставим ему в вину, т. к. это было сделано без разведки. Нас было около 30 человек. Был жаркий день, люди были усталые, не было воды. Три часа длился бой в деревне, затем гнали противника по лесу. Некоторые были раненые, например т. Хвощ. Я был оглушен минометным снарядом.

Без разведки мы пошли вперед. Неожиданно наткнулись на засаду противника. Пропустили они нас метров на 15 и открыли из автомата огонь.

Последняя команда была такая — двухминутный шквальный огонь и отходить. Я был в таком состоянии, что плохо соображал. Немцы сильно наседали. По огню и крикам можно было догадаться, что их было не менее роты. Я немного отстреливался. Я был цел. Подождав некоторое время, я стал тоже отползать. Затем я заметил командира батальона Тушкина и спросил куда идти. Он махнул рукой вправо. Я пополз туда. Подполз к болоту и залег между двумя камнями, думая, что кого-нибудь увижу из своих и прикрою своим огнем. Пролежал часа полтора, но никто не вышел. Я слышал крики наших раненых, добиваемых немцами. Я остался один. Принял такое решение: в случае окружения, покончить с собой. Часов в восемь вечера решил ползти в сторону, в лес. Часов в 10 вечера заметил идущих по лесной тропинке двух мужчин. Думаю, если немцы, то с автоматом я легко справлюсь с двумя. Стал ждать. Когда подошли ближе я увидел, что они в ватниках, а немцы ватников не носят. Бойцы наши тоже в защитной форме. Я решил, что это партизаны. Поднимаюсь и иду навстречу им, а они сразу — “руки вверх!”, спрашивают — кто, что? Объяснил, оказывается это разведка партизанского отряда. Один говорит: “Чего вы полезли, тут мото-мех. дивизия. Мы видели, что вы пошли в бой, но ничего не могли сделать”. Они привели меня к командиру. Оказывается в этом районе (деревня Волховщина) два партизанских отряда: часть Гдовского и 15-й партизанский отряд под командованием лейтенанта Кивишика. Лейтенант Кивишик гдовских партизан взял к себе, взял также и 11 полновских партизан. Шесть гдовских (командир отделения Дмитриев), гдовский взвод и полновский отряд 11 человек. Из ответственных работников не было никого. Командир гдовского отделения Дмитриев — бухгалтер леспромхоза.

Командованием партизанского отряда было принято решение: выяснить обстановку и найти базы питания продуктами и боеприпасами, которые были расположены на территории этого района и организованы гдовскими партизанами. Оказалось, что базы есть, закопаны, но где — никто не знал. Знал один старшина гдовского отряда, которого в Гдове убили. Слыхали, что базы находятся в районе Чернева, Крутое, но конкретно не знали.

Нужно было добыть питание. Из местных жителей для разведки были привлечены коммунисты и колхозники. Скот из Гдовского района не эвакуирован, а загнан в леса. Он был оставлен там, как база питания для партизан.

Отрядом лейтенанта Кивишика был на Черневском аэродроме уничтожен один бомбардировщик и две цистерны с горючим, две машины с боеприпасами и одна штабная машина подожжена на шоссе. Более крупных операций произведено не было.

У местного населения удавалось доставать молоко и мясо, но хлеба достать было трудно. Доставали буханку-две, но на 50 человек этого было мало.

Когда немцы стали проводить разведку в самой деревне, совсем близко к Гдо-ву, когда стали прочесывать леса, было принято решение идти в Полновский район. Полновские партизаны сказали, что у них имеются базы в районе Мишиной горы, что там можно обосноваться и начать действовать. 24 июля весь этот объединенный отряд двинулся в район Мишиной горы. Часть партизан, в основном все коммунисты, решили осесть в деревне Подполье. Командир гдовских партизан остался в одной деревне (название не помню), несколько человек остались в других деревнях. Остальные двинулись по маршруту — Волховщина, Заборовье, Малинники, Мишина гора. В Мишиной горе выделился полновский отряд и пошел в Мишиногорский сельсовет. Там они будут действовать самостоятельно. (Фамилии командира не знаю.) Решили, что всем оставаться нельзя, так как у них всего две базы, в которых была мука и немного табаку.

Пошли дальше: Страж, Заклинье, Медведево, Погорелово, Пелеши, Катыши. В Пелешах и Катышах тоже осталось несколько человек из местных коммунистов.

В этих деревнях фактически существует советская власть. Имеется председатель сельсовета, все на своих местах. Во многих деревнях немцы еще не бывали.

Тяжелораненых мы оставляли в деревнях, в глухих местах. Легкораненые шли вместе с нами. Крестьяне раненых брали с удовольствием. Было два случая прямой продажи. (?) Сами партизаны устраивают суды над такими лицами и расстреливают их. При мне был суд над одной женщиной эстонкой 40 лет и стариком 60-ти лет. Это было в районе колхоза Койт. Они стали говорить, что коммунистам крышка и другие гнусные антисоветские вещи. Их убрали.

Население к немцам относится не доброжелательно. В деревнях у партизан имеются свои люди, которые сообщают о настроениях, толках и т. д. Во многих деревнях работают колхозами, хотя немцы выбрали своих старост. Есть деревни, где имеется и староста, и председатель сельсовета. Немцы старостой, обычно, выбирают безобидного старика с большой бородой. Он, конечно, находится под влиянием председателя сельсовета. Существует, так сказать, двоевластие. Основная власть у председателя сельсовета.

В отношении уборки урожая. Там много толков. Основное мнение — молотить хлеб для себя, а уборку остального хлеба и сена саботировать. Начинают жать небольшими полосками. Но будут и жечь. При мне этого не было, хлеб был еще недозрелый. Но рожь прекрасная, выше человеческого роста.

Наиболее серьезный момент — это поведение эстонского населения. Поведение эстонского населения было резко враждебным по отношению к советской сласти. Сперва они были чрезвычайно рады приходу немцев. Партизаны их бойкотировали, даже в деревню не заходили. У них большое стадо скота. Немцы сделали реквизицию. Один эстонец стал говорить против, они его расстреляли. После этого эстонцы хлопнули одного немца. Немцы сожгли всю деревню дотла. Это было 28 июля. После этого часть эстонцев организовались в партизанский отряд. Но наши партизаны относятся недоверчиво к этому отряду, но они все-таки действуют. Живут в лесу, так как деревни уже нет. Эстонцы стали говорить по-другому.

Были и такие случаи, кулацкие, когда говорили — вот заведу хозяйство. Взяли из колхоза двух-трех коров, а немцы отобрали и у них — сразу разочарование.

По данным партизанской разведки немцы провели перепись населения и выдали ему свои документы. Немцы заставляют носить кресты, крест является, как бы, пропуском, документом. Этим пользуются партизаны.

Пошли дальше через деревни: Савичи, Лучки, Опалов, Житковичи. Деревня Житковичи Лядского района — это последняя деревня, в которой побывали немцы. Когда мы шли в эту деревню, в ней было три броневика, но они успели уйти, пока мы обходили деревню по лесу. Дальше уже идти — нейтральная зона — деревня Пашино, Живая горка, Ведрово. Здесь остался партизанский отряд лейтенанта Кивишика для отдыха и пополнения.

По пути мы встретили Лядский партизанский отряд под командованием зам. председателя райисполкома или райуполкомзага т. Дмитриева. Отряд очень большой и провел большую деятельность. 29 июля они сделали нападение на Ляды, сожгли штаб и больницу с немецкими ранеными, сожгли школу и другие наиболее крупные постройки. Взорвали несколько мостов около Ляд, напали на немецкую зенитную батарею, уничтожили около взвода мотоциклистов. После этого немцы заминировали Ляды и дальше 3-х километров из Ляд не отходят. Но партизанская разведка проникла и за минное поле. Отряд имеет прекрасные базы, численность отряда очень большая, точно не знаю, но около 500 человек. К ним присоединилось несколько отрядов. В деревнях им хозяйки выпекают хлеб. У них имеются и пешие и конные связисты, держат связь и с воинскими частями. Основной недостаток: нет пулеметов, остальное вооружение есть. Где расположен отряд — я не знаю и не говорят. Я знаю, что к ним присоединился отряд капитана Иванова. Кто такой Иванов и сколько у него людей — не знаю. Присоединился начальник гдовских партизан — старший лейтенант Литвинов, который имел большой отряд, но растерял его.

Действуют, примерно, две механизированные дивизии, вооруженные до зубов. Питание и боеприпасы сбрасываются им с транспортных самолетов, но основное питание берут при помощи реквизиции скота, свиней у населения. Говорят, доставайте питание для немцев, а у них у самих ничего нет. Я беседовал с некоторыми крестьянами, они говорят, что немцы все перерыли — узел, в который мы сами лет 10 не заглядывали, и тот разрыли.

Отбирают советские деньги, для какой цели не знаю. Был такой случай: купили петуха немцы у одной старухи и предлагают советские и немецкие деньги. Она берет советские, а ее за это револьвером по голове, зачем не те деньги взяла. Не помню, в какой деревне это было.

Говорят, якобы в Гдове открыто несколько немецких магазинов, где продаются товары на советские и на немецкие деньги. 10 рублей равняются пфеннигу. Крестьяне не ходят в эти магазины.

Партизаны проводят еще одну большую работу: по гдовским и полновским лесам шатается много красноармейцев, отбившихся от своих частей, ходят даже взводами и ротами. Партизаны выводят их в расположение наших частей.

Есть случаи, когда красноармейцы идут добровольно сдаваться немцу в плен, якобы для того, чтобы не умереть с голоду, но немцы все равно пленных не кормят. Это не массовое явление, а единичные случаи, о которых рассказывают крестьяне.

Крестьяне говорили, что на станции Ям, в лесу несколько тысяч мотоциклов и автомобилей без горючего и там расположен какой-то штаб. Есть штаб в Лядах, в Гдове и в Ям. Район Чернова и Гдова наши самолеты ночью несколько раз бомбардировали, и, может быть, эти штабы перестали существовать.

В лесах партизаны находят массу немецких самолетов и поджигают их, а летчиков забирают в плен или расстреливают. Я сам видел два немецких самолета в глухом лесу.

Сейчас отряд будет действовать в Лядском, Осьминском и Лужском районах. Воинские части дают мины, запалы, патроны, бронебойные и зажигательные. Значит, боеприпасами отряд снабжен. Обещали дать столько, сколько нужно.

От лейтенанта Литвинова привез письмо. Передал генерал-лейтенанту Степанову.

Забыл еще вот что сказать: особенно остро ощущается отсутствие медикаментов. Перевязочный материал расходуется выше всякой нормы потому, что немцы стреляют разрывными пулями. Если пуля попадает в центральную часть тела, то получается очень большая рана. Это первое. Второе: многие болеют дизентерией, так как приходится пить болотную гнилую воду. 70 % из нашего отряда болеют дизентерией. Затем необходимы противопростудные средства.

Весь запас медикаментов израсходовали в течение недели. Индивидуальных пакетов у партизан нет».

В последующие три года как штаб партизанского движения, так и УНКВД будут упорядочивать описанный хаос и сумеют, в конце концов, создать из разрозненных отрядов и групп мощные и боеспособные партизанские бригады, сыгравшие значительную роль в освобождении Ленинградской области от немецких оккупантов.

«Первые ласточки» тайной войны

На третий день войны, 24 июня 1941 года, вышло Постановление СНК СССР о борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой зоне. Постановлением Ленинградского обкома ВКП(б), датированным 25 июня, партийные организации на местах обязаны были включиться в новый для них вид организаторской деятельности. В тот же день, 25 июня, был издан и соответствующий приказ УНКВД ЛО во исполнение приказа НКВД СССР.

Уже 5 июля немцы вступили на территорию Ленинградской области. Их разведывательные органы, и прежде всего разведка штаба 18-й армии, активизировали свою подрывную деятельность, в массовом порядке направляя в наш ближний и дальний тыл разведывательно-диверсионные группы. В одних случаях группы выдвигались на небольшие расстояния на подвижных транспортных средствах, в других — забрасывались самолетами. Агентура снабжалась портативными радиопередатчиками, фиктивными документами, оружием, боеприпасами, продовольствием и крупными суммами советских денег.

Приказом предписывалось создать оперативные группы, в 24 часа организовать при городских и районных отделах-отделениях НКВД истребительные батальоны, численностью 100–200 человек каждый, и об исполнении донести телеграфом.

Начальниками истребительных батальонов следовало назначать надежных и боевых оперативных работников НКВД, преимущественно из пограничных и внутренних войск, и оперативных работников милиции, комплектовать батальоны проверенными, смелыми и владеющими оружием коммунистами, комсомольцами, советскими активистами без отрыва их от постоянной работы.

В колхозах, совхозах и на предприятиях в районе деятельности батальона создавались группы содействия, которые должны были информировать командиров, а иногда, в зависимости от конкретной обстановки, и отдельных бойцов о появлении парашютных десантов и диверсантов противника в районе деятельности истребительного батальона. Группы содействия постоянно проходили инструктаж, чтобы быть в курсе обстановки, а также знать о всяком вновь появившемся разыскиваемом диверсанте.

Кроме специальных групп содействия, начальникам батальонов, а также бойцам следовало установить связь с населением, с партийными, комсомольскими и пионерскими организациями. В качестве наблюдателей использовались пастухи, лесники, путеобходчики железных дорог, ремонтные рабочие шоссейных дорог и др., которых надлежало соответствующим образом проинструктировать — в этой работе батальоны опирались на сотрудников сельской милиции.

В районе деятельности батальона выделялись наиболее важные промышленные предприятия, железнодорожные сооружения, электростанции, мосты и другие объекты, которые могли представлять особый интерес для диверсантов, соответственно, принимались и особые меры для усиления охраны и наблюдения за этими объектами.

В случае возможной высадки многочисленного десанта или диверсионных групп начальникам истребительных батальонов следовало прибегнуть к помощи близко расположенных воинских частей НКВД и Красной Армии. Они должны были также поддерживать постоянную связь с органами НКВД, обеспечивая их своевременной информацией о ходе операций по уничтожению противника. При необходимости им предоставлялось право использовать любые виды местного транспорта и связи (автомашины, мотоциклы, велосипеды, лошадей, подводы, телефон, телеграф, радио и пр.).

Весь этот огромный пласт работы ложился на областные подразделения Управления. Ее надо было провести в исключительно сжатые сроки. Уже к 1 июля 1941 года в области действовало 168 истребительных батальонов, общей численностью около 2 тысяч человек штатного состава, а вместе с помощниками — более 35 тысяч человек. За время военных действий Ленинградского фронта на территории Ленинграда и области в общей сложности были задержаны 113 немецких разведчиков-парашютистов[8].

В архивных материалах отсутствуют конкретные данные, которые подтверждали бы эти цифры, по существу, не было и примеров, отражающих деятельность диверсантов. Однако совсем недавно, 25 февраля 2010 года, жена ветерана- че-киста, участника войны, доктора химических наук Кропачева рассказала о гибели своего брата, который был курсантом военно-морского училища им. Фрунзе. 27 июня 1941 года, когда курсанты находились на летней базе училища под Гдовом, на лагерь внезапно напал отряд диверсантов. Не имевшие никакого оружия, кроме кортиков, почти все курсанты погибли.

Кроме решения главной задачи, истребительные батальоны при вступлении немецких войск на территорию Ленинградской области вместе с частями Красной Армии приняли участие в боевых действиях. Их бойцы, а особенно начальники и командиры низшего звена, получили боевую закалку. Впоследствии некоторые из командиров были зачислены в штаты разведывательного отдела, другие стали руководителями разведывательно-диверсионных групп, а рядовые бойцы входили в их состав.

2 июля при участии начальника 4-го (разведывательного) отдела Управления НКВД ЛО Кожевникова закончилось формирование двух отрядов особого назначения — 55-го в Балтийском морском пароходстве и 56-го — на Канонерском заводе. Это были, по существу, истребительные батальоны с диверсионным уклоном.

Как формировались эти отряды, какие перед ними ставились задачи и как они решались, видно из рассказа А. Н. Пенкина[9], одного из бойцов отряда, сформированного в период с 27 июня по 2 июля 1941 года в Балтийском морском пароходстве.

В 1941 году он ходил в загранплавание на сухогрузе в качестве механика и одновременно учился на 2-м курсе вечернего отделения мореходного училища на Васильевском острове. Поскольку длительное отсутствие, связанное с плаванием, отрицательно сказывалось на учебе, он перешел на береговую работу в качестве электрика. Несмотря на то, что в соответствии с приказом № 04 ММФ СССР плавсостав, служащие и рабочие порта освобождались от призыва в действующую армию, добровольное вступление в ее ряды не запрещалось и было весьма распространенным.

27 июня в здании пароходства на Двинской улице выступил представитель УНКВД ЛО Сахаровский. Он призвал служащих и рабочих порта к добровольному вступлению в формируемые отряды сопротивления. Отдел кадров порта сформировал из добровольцев отряд в 50 человек. Они прошли стрелковую подготовку в открытом тире под Стрельной, а теоретические азы минирования получили на специальных курсах, расположенных на 8-й линии Васильевского острова, там же их научили пользоваться картой, компасом. Местом общего сбора была школа у Кировского завода, куда для инструктажа отобранных бойцов приезжали начальник 4-го отдела Кожевников и его сотрудник Липовский. Именно отсюда рано утром 3 июля все 50 человек, получившие накануне предписания, на двух автомашинах, груженных оружием, боеприпасами и продовольствием, выехали к месту назначения — деревне Черная между Кингисеппом и Лугой, еще не занятой немцами. Руководителем отряда был Херхесов, также вместе с отрядом выехали четыре или пять сотрудников Кировского райкома ВКП(б).

По прибытии они развернули временную базу, распределили оружие и боеприпасы. Продовольствия хватило только на первое время, так что пришлось добывать его у населения, а затем нападая на небольшие немецкие обозы. Вступать в столкновение с превосходящими силами противника — было запрещено.

До подхода немцев, разбившись на несколько групп, бойцы проводили прочесывание местности. Задержанных подозрительных лиц передавали командиру отряда, который уже сам определял, как с ними поступить. Пенкин привел случай, когда на бойцов отряда вышел летчик в звании лейтенанта. Командиру он сказал, что его самолет сбили немцы. По заданию Херхесова Пенкин в числе других бойцов отправился к указанному месту приземления летчика. Там они нашли парашют, но не обнаружили остатков самолета. Лейтенанта передали нашему командованию.

Оказавшись в немецком тылу, бойцы отряда занимались диверсионной деятельностью, а также собирали в лесах красноармейцев, отставших при отступлении от своих частей. Имел место случай, когда они вывели за линию фронта на нашу территорию около 150 военнослужащих. В состав отряда был включен радист, благодаря чему, почти до самого выхода к своим, отряд поддерживал радиосвязь с командованием Ленинградского фронта, передавал собранную разведывательную информацию и получал очередные задания.

Пенкин привел несколько примеров операций отряда на Лужском направлении, в которых он лично участвовал. В первом случае они ночью заминировали шоссейную дорогу на участке в 15 метров. Рано утром по ней прошла немецкая танковая колонна. В результате взрыва было повреждено несколько танков. Во втором случае они заминировали грунтовую дорогу, по которой не было интенсивного движения, так что бойцы, дожидаясь результата, просидели в укрытии несколько часов. Зато потом их ожидала завидная добыча. На дороге появилась легковая автомашина с двумя мотоциклистами впереди. Все они — мотоциклисты, водитель и ехавший в машине немецкий офицер — были уничтожены. При осмотре места взрыва бойцы обнаружили пришедший в негодность баул, содержавший плотно упакованные листы с машинописным текстом, которые при взрыве разлетелись, их собрали и доставили командиру отряда. Херхесов переправил документы командованию Ленинградского фронта.

Пенкин рассказал также об уничтожении их группой штаба гарнизона недалеко от деревни Стеглицы. Трое бойцов сняли охрану из двух человек, а остальные забросали здание бутылками с зажигательной смесью.

В этих операциях принимали участие Г. С. Харин (работавший в конце 60-х — начале 70-х годов в БМП начальником «Инфлота» — организации по обслуживанию иностранных теплоходов), Константинов, Добряков, Кондратов, Мельник и радист Липунов.

В начале сентября 1941 года отряд в полном составе, имея всего несколько раненых, вышел в наш тыл на участке Северо-Западного фронта.

Некоторые бойцы отряда были оставлены для разведывательной работы на оперативном пункте 4-го отдела в Малой Вишере. Это были Пенкин, Кондратов, Мельник и Липунов. Всех четверых направили на отдых, а затем на учебу в разведывательную школу в Лисий Нос. По ее окончании они были переправлены через Ладогу в Малую Вишеру, в оперативную группу Хорсуна, для отправки в немецкий тыл. Пенкин впоследствии был зачислен в штаты УНКВД, работал по линии внешней разведки в Австрии.

Один из истребительных батальонов — сводный отряд из 6-го истребительного полка особого назначения под командованием В. Б. Савченко, был сформирован при участии чекистов Смольнинским РК ВКП(б). Отряд действовал на дальних подступах к Ленинграду, сражаясь против наступавшей 18-й армии, и остался в немецком тылу как особый партизанский отряд, действовавший самостоятельно, не присоединяясь к другим партизанским формированиям.

Непосредственно к боевым действиям отряд приступил 25 июля 1941 года в районе станции Дно. Выходя на задание небольшими диверсионными группами, бойцы уничтожали конную разведку немцев, боевую технику, отдельные группы карателей. Кроме того, отряд помогал создавать другие отряды на оккупированной территории, делясь с партизанами захваченным оружием и продовольствием, объединялся с ними для совместных действий против карателей, которые целенаправленно преследовали отряд Савченко, считая его наиболее боеспособным. Неся потери, отряд несколько раз выходил в наш тыл для пополнения личного состава, боеприпасов, оружия и обмундирования. Но Савченко все-таки погиб. Случилось это в сентябре 1942 года. Похоронен он в деревне Новая Маревского района Новгородской области, шефство над его могилой несут учащиеся школы № 335 Невского района.

Значительная часть бойцов истребительных батальонов с началом блокады Ленинграда была передана в ряды Красной Армии. Из числа начальников истребительных батальонов большой вклад в изгнание немецких оккупантов с ленинградской земли внесли Никатанов и многие другие, фамилии которых не нашли отражения в архивных материалах Управления.

В должности начальника батальона начинал свой боевой путь такой легендарный человек, как К. Д. Карицкий, в будущем командир 5-й партизанской бригады.

После оккупации немцами территории Ленинградской области в тылу противника оказалась часть сотрудников УНКВД, которые добровольно вошли в состав дивизий народного ополчения и на дальних подступах принимали участие в защите Ленинграда. Оказавшись в немецком тылу, одни выходили к своим, а другие, поодиночке, или, возглавив группы ополченцев, уходили к партизанам, а иногда и сами формировали партизанские отряды.

Так, старший оперуполномоченный 4-го отдела, старший лейтенант ГБ А. А. Михайлов (1917 г. р.) в июле 1941 года добровольно вступил в ряды народного ополчения. Оказавшись в тылу противника, вместе с группой бойцов он вошел в состав 5-го партизанского полка.

Под его руководством в ноябре 1941 года была проведена операция по разгрому немецкого штаба в деревне Метаморочка Новгородского района, в результате чего удалось уничтожить более 20 немцев и автотранспорт. За эту операцию командование партизанского батальона и полка сочло возможным представить его к правительственной награде — ордену Красного Знамени. Однако представление почему-то не было реализовано[10].

После возвращения в наш тыл, с конца декабря 1941 по январь 1943 года Михайлов работал старшим оперуполномоченным 2-го (контрразведывательного) отдела на прежнем участке, по оперативному обслуживанию гостиницы «Астория». 15 января 1943 года Михайлов после подготовки в разведшколе 4-го отдела был вторично направлен в немецкий тыл в составе Лужского межрайонного подпольного партийного центра из 9 человек. На территории Оредежского района, расположившись в семи километрах от ст. Чаща, группа приступила к выполнению поставленной задачи. Михайлов обеспечивал партийный центр разведывательной информацией, готовил диверсионные акты на железнодорожных путях и шоссейных дорогах, выявлял предателей и немецких пособников среди местных жителей.

По сообщению бывшего заместителя руководителя партцентра И. Д. Дмитриева, 26 февраля 1943 года Михайлов находился в разведке вблизи Островенского сельсовета Лужского района, где был обнаружен карателями. В завязавшемся бою он погиб в трех километрах от деревни Загорье.

Имеются данные о расправе немцев над другим добровольцем армии народного ополчения, старшим следователем следственной части, капитаном госбезопасности И. В. Решетниковым (1909 г. р.), который в августе 1941 года, вступив вместе с другими сотрудниками Управления в народное ополчение, участвовал в боях на Кингисеппском направлении. Затем до декабря 1944 года о нем не было никаких известий. 16 декабря 1944 года его жена, Клавдия Петровна Решетникова, работавшая во время войны в Красногвардейском райотделе Управления, получила по почте открытку от гвардии лейтенанта Е. Ф. Доильницына, в которой тот сообщил, что один из солдат его воинской части обнаружил в пос. Волосово табурет, на внутренней стороне которого содержалось три надписи. Вот одна из них: «Здесь сидел осужденный немцами 15/3–43 г. Решетников Иван Васильевич из Ленинграда, Загородный пр., 12, кв. 20, расстрелян в Волосове. Сообщите по указанному адресу Решетниковой Клавдии Петровне. Прощайте…»

Вторая надпись гласила: «Здесь сидел осужденный немцами 15.3.43 года Ковалев Владимир Устинович, 1915 года рождения, из Новосибирской области, село Колывань, Пролетарская улица, 2. После войны сообщить Ковалевой Надежде». В результате проведенной графической экспертизы было получено заключение, что почерк первых двух надписей соответствует почерку Решетникова. Родственников Ковалева найти не удалось. Остались также невыясненными обстоятельства пленения и гибели Решетникова. Можно с большой долей достоверности предположить, что он и его товарищ принимали участие в подпольной или партизанской борьбе в какой-либо из групп или отрядов, не связанных с Центром, были арестованы и расстреляны немцами.

Точно так же, как Михайлов и Решетников, оказался в немецком тылу сотрудник УНКВД ЛО, оперуполномоченный, капитан госбезопасности А. А. Лаптев (1903 г. р.). С началом Отечественной войны в составе частей народного ополчения он принял участие в боях по защите Ленинграда, а оказавшись с группой бойцов в немецком тылу, 1 июля вошел в особый партизанский отряд Савченко, где был назначен на должность помощника командира отделения. 5 октября 1941 года, находясь временно на нашей территории, Лаптев был отозван в распоряжение 4-го отдела, и после отдыха 18 декабря приступил к работе в оперативной группе Хорсуна в пос. Ефимовское. Впоследствии был включен в разведывательно-диверсионную группу.

Задание — остаться у немцев

Быстрое продвижение немецких войск в глубь территории области не позволило областным подразделениям УНКВД полностью развернуть работу в соответствии с мобилизационными планами. Однако раздел, которым предусматривалось оставление в тылу противника большинства межрайотделов и райотделов, а также отдельных сотрудников, был выполнен — нередко в силу стечения обстоятельств. На них возлагалась задача — совместно с оставшимися на оккупированной территории партактивом и руководителями советской исполнительной власти проводить разъяснительную работу среди населения, организовывать подложную и партизанскую работу. К чести сотрудников органов НКВД, большая часть тех, кто остался в тылу врага случайно, без задания, без связи, делали то же самое.

Стремительное продвижение немецких войск застало врасплох не только партийные и советские органы, но и органы НКВД. Одни руководители областных поразделений сумели сохранить порядок, другие — нет. К сожалению, достаточно типичную картину отразил в своем отчете старший оперуполномоченный Островского межрайотдела В. И. Власов. Не подлежат сомнению его искренность и правдивость в описании событий, пусть и не всегда к чести тех, о ком идет речь.

«22 июня 1941 года отдельные аппараты Управления оказались в полной неподготовленности, растерянности, незнании, что делать, при отсутствии всяких средств связи с Управлением. К таким аппаратам принадлежал и Островский межрайотдел УГБ УНКВД ЛО, в котором я тогда работал.

При извещении об объявлении войны утром ничего конкретного предпринято не было. Вся работа шла самотеком, делали то, что подвернется под руку. Большую часть времени за период с 22 июня по 3 июля оперативный состав проводил в беготне и разъездах по районам, отлавливая мнимых шпионов и парашютистов.

Одним из основных недостатков оказалось отсутствие связи с Управлением НКВД. В результате этого большое количество лиц в районах межрайотдела, подлежавших аресту, остались на свободе, а те которые были арестованы, не подверглись тщательной обработке и остались в Островской тюрьме.

Более того, за несколько дней до занятия немцами города Острова, туда были доставлены из Латвии арестованные сопротивленцы в количестве более 100 человек, которые также остались в Островской тюрьме, и совершенно очевидно, что впоследствии они были использованы немцами против нас.

Немецкие войска подошли к г. Остров со стороны ст. Бренчаниново, что в 12 километрах от города, 3 июля 1941 года около 15 часов дня. Мы, сотрудники межрайотдела, узнали об этом около 16 часов того же дня от железнодорожников этой станции, которые прибежали в межрайотдел сильно взволнованные и сообщили, что на нашей станции немцы. Мы им даже не поверили, полагая, что они или занимаются лжеинформацией, или просто сеют панику. В действительности же оказалось, что это правда.

Сообщение о нахождении неприятеля в зоне города Острова было настолько неожиданным, что ни руководители районных организаций, ни военное командование, ни тем более наши сотрудники не знали, что делать.

Армии в городе не было, если не считать отдельных командиров, не имевших при себе частей. На борьбу с немцами был выслан истребительный батальон, который сразу же был серьезно потрепан и рассеян, а вечером, около 21 часа на город уже полетели снаряды противника.

В ночь на 4 июля 1941 года из г. Острова началась массовая беспорядочная эвакуация населения, а днем 4 июля город был оставлен также сотрудниками меж- райотдела, которые обратно в город уже попасть не смогли.

Так начался отход сотрудников Островского межрайотдела, который продолжался до 11 июля, когда мы прибыли в г. Старая Русса, поступили в распоряжение Старорусского межрайотдела и стали работать на разных участках».

В тылу противника в полном составе остались Гдовский райотдел НКВД под руководством Пашкина, Плюсский под руководством Ефремова, Стругокрасненский под руководством Хвоина, большая часть оперсостава Псковского и Новгородского райотделов, Старорусского и Островского межрайотделов, Залучского, Лядского и Поддорского райотделений.

Так, сотрудники Гдовского райотдела, оставшиеся в немецком тылу, вместе с партактивом провели большую пропагандистскую работу среди местного населения, благодаря чему им удалось сформировать два партизанских отряда, в боевой деятельности которых они приняли личное участие.

Начальник Гдовского райотдела Пашкин возглавлял один из этих отрядов, который действовал в немецком тылу с 16 июля по 3 декабря 1941 года. За это время отряд совершил 8 крушений неприятельских поездов, взорвал 3 моста, уничтожил склад боеприпасов, разрушил железнодорожное полотно и линии связи.

В составе этого же отряда успешно действовал старший оперуполномоченный Лядского райотделения Н. В. Новожилов (1916 г. р.), зачисленный на работу лишь в апреле 1941 года. С началом оккупации он вместе с другими сотрудниками Лядского райотделения остался в немецком тылу и 16 июля 1941 г. вошел в состав 2-го Гдовского партизанского отряда. В отряде он вел разведку по немецким военным объектам и коммуникациям, готовил с использованием полученных разведданных диверсионные операции и принимал участие в их проведении. Так, в ночь с 7 на 8 августа 1941 года он с группой партизан подорвал немецкий эшелон с живой силой и техникой на участке железной дороги Псков — Сланцы.

15 ноября 1941 года Новожилов вместе с партизанским отрядом вышел в наш тыл и продолжил работу в Ленинградском управлении в составе опергруппы 4-го отдела в Малой Вишере. В начале 1942 года он был вновь отправлен в немецкий тыл, в партизанский отряд. В апреле 1942 года, находясь в разведке, подорвался на мине вблизи ст. Роговка Новгородского района.

Отменно действовал партизанский отряд, сформированный начальником Плюсского райотделения Н. И. Ефремовым. За период с июля по декабрь 1941 года отряд уничтожил более 200 немецких солдат и офицеров, а также разгромил штаб немецкой воинской части, в ходе этой операции был убит фашистский генерал.

Не сумев поначалу организовать эффективную работу, впоследствие большой вклад в развитие партизанского движения внес начальник Островского межрайотдела, майор госбезопасности А. И. Варицев (1900 г. р., в органах ОГПУ с 1930 г.).

Когда немцы подошли к Островскому району, он был оставлен в тылу противника вместе с партийно-советским активом. Принимал непосредственное участие в формировании партизанских отрядов, на базе которых вскоре была создана 1-я партизанская бригада. В марте 1942 года он был назначен начальником Особого отдела бригады. Отличительной стороной Варицева было умение организовать оперативное и боевое взаимодействие с командованием бригады, что было не так просто.

Во время осенней карательной экспедиции 1942 года, чтобы сохранить личный состав, 1-я партизанская бригада разделилась на несколько отрядов, действовавших самостоятельно. Варицев вошел в состав отряда, командиром которого являлся И. Д. Дмитриев. Он и тут сумел наладить взаимодействие с командиром, благодаря чему отряд действовал результативно. Партизаны совершали многочисленные диверсии на железной дороге, взорвали несколько складов с боеприпасами и баз горючего. Отряд постоянно вел бои с карателями. В одном из таких боев 1 декабря 1943 года Варицев погиб в районе деревни Стаи Лядского района, о чем стало известно только после окончания войны от Дмитриева и партизана Петрова, жителя Луги.

Примером стойкости, мужества и отваги служит начальник Лядского райотдела, капитан госбезопасности Е. А. Балдин (1913 г. р.), оставленный в немецком тылу в составе Дедовичского межрайонного партийно-подпольного центра. Он много внимания уделял работе с местным населением. Собранные им разведданные о дислокации немецких воинских частей, комендатур, баз и складов с боеприпасами, техникой, горючим передавались нашему военному командованию. В апреле 1942 года Балдин повторно был выведен в немецкий тыл, и в качестве старшего оперуполномоченного вошел в состав Особого отдела 2-й партизанской бригады.

Помимо контрразведывательной работы в 4-м полку бригады, за которым он был закреплен, Балдин вместе с другими сотрудниками готовил и проводил диверсии на немецких объектах, железнодорожных магистралях и шоссейных дорогах, телефонных линиях связи. Так, за август 1942 года бойцами полка при его участии пущено под откос 22 эшелона с живой силой и техникой противника.

Совместными усилиями сотрудников Особого отдела выявлены 15 предателей, внедренных в партизанскую бригаду. Полк постоянно вел тяжелые бои с карателями, но в результате правильно организованной Балдиным разведки удавалось избегать больших потерь.

23 июня 1943 года Балдин с группой партизан из 16 человек находился в деревне Кузнецово Дедовичского района, выполняя задание разведывательно-диверсионного характера. Отряд карателей численностью около 150 человек организовал засаду и окружил партизан. Те вступили в неравный бой. Они уничтожили 13 карателей и 8 ранили, но в бою погибли четверо наших бойцов, и среди них Балдин. Указом Президиума ВС СССР от 2 мая 1944 года он посмертно награжден орденом Красной Звезды с формулировкой «За выдающиеся успехи в организации партизанского движения, за доблесть и мужество, проявленные в партизанской борьбе, и оказание активной помощи Красной Армии в борьбе за освобождение Ленинградской области от немецко-фашистских захватчиков». Его имя занесено на мемориальную доску, установленную в здании Управления, и в Книгу Памяти сотрудников, погибших в тылу противника при выполнении специальных заданий.

Из других областных подразделений в немецком тылу были оставлены отдельные сотрудники, которые еще до прихода немцев разработали мероприятия по развертыванию партизанских отрядов согласно заранее подготовленным пофамильным спискам.

В частности, в Красногвардейском райотделе (ныне Гатчинский горотдел) организацией партизанского отряда занимался старший оперуполномоченный, капитан госбезопасности A. M. Копылов (1919 г. р.). Он заблаговременно, еще до занятия немцами Гатчины, последовавшего 5 августа 1941 года, определил списочный состав партизанского отряда. Отобранные им командиры и бойцы были заранее уведомлены о месте сбора по обусловленному сигналу. Однако уже сам сбор отряда оказался значительно более сложным делом, чем предполагалось поначалу.

Во время наступления немцев почти все местные жители ушли в леса, спасаясь от артиллерийских обстрелов и беспричинных расправ со стороны оккупантов. Оповещать оказалось некого. Кроме того, в намеченных местах сбора расположились немецкие воинские подразделения, что само по себе исключало проведение там каких-либо организационных мероприятий. Немцы, чтобы вывести людей из леса и провести их фильтрацию, распространили приказ о поголовной регистрации населения. Тех, кто уклонялся от регистрации, отлавливали и помещали в гражданские лагеря для выяснения личности. С задержанными не церемонились. Партийных активистов и тех, кто казался немцам подозрительным по части принадлежности к партизанам, расстреливали или вешали, причем для устрашения казни проводились публично. В Гатчине на базарной площади (в настоящее время там парк) ежедневно по утрам появлялись тела повешенных с табличками: «За связь с партизанами», «За сопротивление немецким властям» и т. д.

С этими трудностями столкнулся не только Копылов, но и другие организаторы партизанских отрядов. Ни у кого из них не было времени на раздумье. К тому же надо было удержать людей от регистрации — в противном случае исчезновение зарегистрированного лица грозило расстрелом для его родственников.

К счастью, немецкое наступление не имело единой линии фронта, в ней были километровые разрывы не только по ширине, но и по глубине продвижения войск. На свободных от немцев участках можно было попытаться устроить сбор местных жителей и подобрать места базирования отрядов.

Для начала требовалось провести разведку, чтобы выявить такие свободные места. Кроме того, перед Копыловым изначально были поставлены разведывательные задачи — собирать данные о местах дислокации немецких воинских подразделений, их назначении, вооружении. Однако при отсутствии средств и способов связи толку от такой разведки оказалось мало.

Копылов, собрав партизанский отряд в количестве 38 человек, произвел перестановки в командном звене, отказавшись от заранее назначенных партийными органами командиров и руководствуясь исключительно личными и деловыми качествами имевшихся в его распоряжении кандидатур. Он отчислил из отряда больных и людей со слабым здоровьем, а также паникеров и «нытиков», тем самым сделав его сплоченным, боеспособным коллективом. Благодаря этому только за период с 12 августа по 20 сентября 1941 года отрядом были уничтожены 176 немецких солдат и офицеров, 6 танкеток, 2 бронемашины, 13 автомашин. Это был единственный результативно действующий отряд в Гатчинском районе.

С наступлением зимних холодов и в связи с отсутствием продовольствия, боеприпасов и обмундирования партизанский отряд Копылова, как и многие другие отряды первого периода войны, к концу 1941 года вышел в советский тыл. Отряд был расформирован, личный состав передан в ряды Красной Армии, а сам Копылов, пройдя курс лечения, зачислен в 4-й отдел Управления на должность старшего оперуполномоченного и направлен в Малую Вишеру, в опергруппу Хорсуна. Он погиб 11 мая 1943 года на линии Волховского фронта при возвращении с боевого задания.

За боевые действия в тылу противника и мужество, проявленное в борьбе с немецко-фашистскими оккупантами, Копылов был удостоен ордена Красного Знамени.

Большой вклад в развитие партизанского сопротивления внесли старший оперуполномоченный Поддорского райотделения, сержант госбезопасности П. А. Берсенев (1908 г. р.) и оперуполномоченный Залучского райотделения, сержант госбезопасности А. С. Шильцев (1912 г. р.).

При оккупации немцами Поддорского района в июле 1941 года они вместе с партийно-советским активом были оставлены в немецком тылу. Приняли участие в формировании партизанского отряда «Боевой». В составе отряда участвовали в боевых действиях против немецких карателей, готовили и проводили диверсии. Берсенев погиб в бою 25 октября 1941 года при проведении диверсионной операции в Поддорском районе. Шильцев же продолжал сражаться в отряде, осуществлял его контрразведывательное обеспечение. Отряд отличался внезапными дерзкими нападениями на немецкие гарнизоны, комендатуры, воинские части. 20 января 1942 года Шильцев также погиб в бою с карателями.

Иной раз война до неузнаваемости меняла людей. Имеются примеры, когда оперработники, к которым в мирное время предъявлялись претензии по службе и поведению в быту, в боевых условиях проявляли себя наилучшим образом. Это произошло, например, с оперуполномоченным Шимского райотделения, лейтенантом ГБ И. И. Ереминым. До войны он сменил множество мест учебы, являясь работником НКВД, имел постоянные нарекания по части исполнительской дисциплины. Спасаясь от воспитательной работы, которую проводило с ним начальство, за год с небольшим успел поработать в трех райотделениях. Война буквально переродила этого человека. Вместе с партийно-советским активом он был оставлен в тылу противника в составе Новгородского межрайонного партийно-подпольного центра. Наряду с другими участниками центра он проводил большую работу с местным населением, что способствовало вовлечению местных жителей в партизанские отряды, собирал разведданные о дислокации немецких воинских частей и объектов, занимался выявлением агентуры противника и немецких пособников.

В сентябре 1942 года, находясь в разведке вблизи деревни Менюша Шимского района, Еремин был обнаружен карателями и с задания не вернулся. Есть основания считать, что он погиб. По крайней мере, о его предполагаемой гибели сообщил после выхода в наш тыл сотрудник Шимского райотделения Марушков, с апреля по декабрь 1942 года находившийся в составе того же партийно-подпольного центра[11].

Немецкие спецслужбы — противник УНКВД

Как германская разведка, так и контрразведка, готовилась к войне с Советским Союзом заблаговременно, за много лет до нападения на нашу страну. Подготовка разведчиков и диверсантов для действий в советском тылу велась в немецких разведшколах, в частности, в Гамбурге, под Кёнигсбергом и Варшавой. Кандидаты на учебу подбирались из числа жителей Польши и Прибалтики, владевших русским языком и знавших привычки, нравы и манеры поведения русских в условиях армейской службы, на работе и в быту. Каждую группу разведчиков готовили под определенную задачу. Подбор кандидатов осуществлялся с использованием созданной гитлеровскими спецслужбами широко разветвленной осведомительской сети, которая охватывала все сферы немецкого общества.

В качестве иллюстрации того, как подбирались и готовились немецкие разведчики, можно привести показания арестованного 6 ноября 1941 года под Тихвином Ханса Урагана, 1902 года рождения, уроженца Польши. В 1937 году он переехал в Пруссию и устроился на завод «Ронс Мери». Однажды его вызвал хозяин предприятия и почти в обязывающей форме предложил улучшить знание русского языка, пройдя дополнительное обучение на курсах. Ураган согласился. Через несколько дней он был вновь вызван в кабинет к хозяину, где уже находились около 23–25 рабочих. Всех поместили в автомашину, привезли в пригород Гамбурга и разместили на первом этаже пятиэтажного здания в полной изоляции от лиц, проживавших на других четырех этажах.

«Курсы» оказались весьма своеобразными. Занятия действительно включали изучение разговорного русского языка, а, кроме того, умение ориентироваться на местности, пользоваться компасом, читать топографическую карту, осуществлять световую сигнализацию. Особенно трудно Урагану давалась сигнализация, за что преподаватель избивал его. Не выдержав режима, он, улучив момент, самовольно покинул школу и вернулся на завод «Ронс Мери», где был восстановлен на работе. Напомним, все это происходило еще в 1937 году.

С началом войны владелец завода вновь вызвал Урагана и, по существу, обязал его добровольно вступить в вермахт, пообещав выплачивать по 500 немецких марок ежемесячно. В противном случае он подлежал увольнению.

С места сбора группу, в которую включили Урагана, доставили сначала в Ригу, а оттуда в Урицк (Стрельна) под Ленинградом. 1 ноября 1941 года их вывезли на автомашинах к линии фронта под Тихвин, в деревню Заречье, наполовину занятую немцами. 5 ноября Ураган вместе с напарником, следуя разными маршрутами, перешел линию фронта с заданием сбора разведывательной информации по Тихвину, а 6 ноября был арестован.

В поверженных странах Европы немецкая контрразведка отработала мероприятия по организации оперативных игр и радиоигр. В этих целях были созданы подразделения радиоконтрразведки «OKW», которые на оккупированной территории Северо-Запада нашей страны были зашифрованы под войска связи вермахта. Одно из таких подразделений «OKW» разместилось в г. Тарту, где развернуло работу по поддержанию связи со своей агентурой в нашем ближнем тылу.

Еще до вступления на территорию Советского Союза немецкие спецслужбы, располагая вербовочной русскоговорящей базой, создали основу для формирования агентурных групп. Их резидентами зачастую становились бывшие белоэмигранты. В качестве переводчиков, как правило, использовались выходцы из прибалтийских государств. По мере продвижения 18-й немецкой армии к Ленинграду состав резидентур пополнялся за счет предателей из числа военнослужащих Красной Армии, перешедших на сторону противника.

В первые два месяца войны немцы имели психологическое преимущество, поскольку вели наступательные действия на нашей территории и, считая ее уже своей, устанавливали свой порядок. На полную мощь работала геббельсовская пропагандистская машина. Массированная обработка местного населения способствовала тому, что значительная его часть поддержала оккупационный режим или, по крайней мере, подчинилась ему. Враждебно настроенная часть жителей, особенно те, что были ранее репрессированы советской властью или потеряли собственность и рассчитывали получить ее обратно, инициативно пошли на сотрудничество с немецкими властями.

Проведенный немцами комплекс военно-административных мер, в том числе регистрация местного населения и фильтрация жителей прифронтовых районов Ленинградской области через созданные гражданские лагеря, позволил немецкой контрразведке выявить тех, кто активно участвовал в работе партийных и советских органов. Публично расправляясь с ними, немцы запугивали народ, тем самым создавая условия, обеспечивающие их спецслужбам проведение разведывательной и контрразведывательной работы. Однако в первые два месяца оккупации Ленинградской области разворачивать ее по полной программе они не торопились, надеясь на быстрое взятие Ленинграда.

Вместе с 18-й немецкой армией, 5 июля пересекшей границу Ленинградской области, вошли и разместились на оккупированной территории разведывательные и контрразведывательные органы противника. Надо сказать, что немцы были чемпионами по созданию параллельных структур, выполняющих одни и те же функции, поэтому неудивительно, что число «разведок и контрразведок» на оккупированной территории перевалило за десяток. Перечислим их:

1. Абверкоманды и абвер группы — фронтовые структуры военной разведки. Абверкоманды действовали при штабах групп армий, абвергруппы — при штабах армий. Группы армий именовались также «А», «Б» и «Ц», и в соответствии с этим до 1942 года наименования подчиненных им разведывательных, диверсионных и контрразведывательных абверкоманд группы «Север» выглядели как 1А, 2А, 3А или же 1 Норд, 2 Норд, 3 Норд. Осенью 1941 года на ленинградском направлении действовали 3 абверкоманды, включавшие в себя абвергруппы: разведывательные 104, 111, 112; диверсионно-разведывательные 204, 211, 212; контрразведывательные 304, 311, 312, 313, 317, 319.

Поскольку Ленинградская область все время оккупации не переставала быть прифронтовой полосой, именно абвергруппы являлись одним из основных противников разведотдела УНКВД.

2. Зондеркоманды германской службы безопасности СД, конкретно VI управления РСХА. В рамках этой структуры был создан орган под кодовым названием «Цеппелин», предназначенный для широкомасштабной операции по разложению советского тыла. «Цеппелин» проводил контрразведывательную работу среди населения, а также занимался разведкой. Штабы команд находились в Пскове, Порхове, Луге, Плюссе, Стругах Красных и филиал в Гатчине.

3. Органы немецкой тайной полевой полиции «ГФП», которые, помимо разведывательной и контрразведывательной работы, выполняли следственные и судебные функции. Штабы ГФП располагались в городах Остров, Луга и М. Воронцово (группы: 501, 520, 702, 714, 728).

4. В расположении немецких частей выявлением советских разведчиков занимались разведывательные отделы (1Ц), действовавшие при штабах армий, корпусов и дивизий немецкой группы армий «Север». Отдел 1Ц штаба 18-й армии расположился в дер. Лампово.

5. На оккупированной территории области действовали три охранные дивизии, сведенные в марте 1942 года в корпус под командованием генерал-лейтенанта Рока.

6–9. Охотились за партизанами и советскими разведчиками созданные в крупных населенных пунктах немецкие комендатуры, полевая жандармерия, силы гражданской полиции (те самые известные всем «полицаи») в каждом населенном пункте, укомплектованные местными жителями, и подразделения «Ваффен СС ягдфербанд».

10. Разведывательную и контрразведывательную работу вели, кроме того, отделы пропаганды, которые использовали для этой цели свой аппарат из числа русских граждан, ставших их агентами или осведомителями. Получая от них «наводку», отделы пропаганды вербовали агентуру из местных жителей, проживавших вблизи немецких военных объектов или привлеченных к работам по найму.

11. Несколько особняком стояли подчинявшиеся высшим чинам СС специальные подвижные подразделения — айнзатцгруппы, которые в советской художественной литературе ошибочно именуются зондеркомандами. После начала Великой Отечественной войны в находившихся под армейской юрисдикцией районах СССР были образованы оперативные области во главе с высшими руководителями СС и полиции, подчинявшимися лично рейхсфюреру СС Гиммлеру. В их подчинении находились такие структуры, как полиция безопасности, охранная полиция и команды айнзатцгрупп СС «А» (Прибалтика), «В» (район Смоленска), «С» (киевское направление) и «D» (юг Украины). Айнзатцгруппам подчинялись зондеркоманды, действовавшие на фронте, и айнзатцкоманды — в армейском тылу. По численности айнзатцгруппа приравнивалась к батальону, т. е. состояла из 800–1000 человек, а айнзатцкоманда — 120–170 человек.

Задачами этих структур являлось то, что сейчас назвали бы зачисткой территории: захват зданий партийных и административных органов, учреждений РККА и НКВД; изъятие архивов и секретных документов; розыск, арест и ликвидация советских и партийных работников, командиров и комиссаров Красной Армии, евреев; выявление коммунистов и подпольщиков, борьба с враждебными проявлениями и информирование вышестоящих органов об обстановке на местах. Они также вербовали агентуру, однако обычно не перебрасывали ее через линию фронта, а использовали на месте.

Штаб айнзатцгруппы, действовавшей под Ленинградом, разместился в пос. Дружноселье Гатчинского района. Во главе ее стоял бригаденфюрер СС генерал-майор полиции доктор Штеллекер, который подчинялся лично обер-группенфюреру СС Райнхарду Хайдриху.

Штеллекер в марте 1942 года был убит под Гатчиной патриотами, так и оставшимися неизвестными. После него айнзатцгруппой руководил Хайн Йотс, впоследствии осужденный Международным трибуналом в Нюрнберге к пожизненному тюремному заключению[12]. В составе АЗГ были две айнзатцкоманда и три зондеркоманды, которые следовали за 18-й и 16-й армиями и проводили карательные операции.

Результатами их злодеяний с августа 1941 по март 1944 года, то есть за 33 месяца, было:

• расстреляно 6 265 человек, повешено 876 человек, умерло после истязаний и пыток 23 899 человек, 254 230 человек угнано в Германию;

• частично или полностью разрушены 16 городов, 2 032 села и деревни;

• сожжено, разрушено, повреждено свыше 81 тыс. домов общественного или частного фонда; свыше 114 тысяч хозпостроек, 3 тысячи промышленных предприятий, 982 школы, 193 лечебных учреждения;

• уничтожено 94 тысячи гектаров леса.

Общий ущерб составил 19 332 млн рублей в денежном исчислении 1946 года.

Для охраны тыла 18-й армии, проведения карательных операций против населения и партизан, задержания бежавших из лагерей советских военнопленных и дезертиров из немецкой армии и РОА только на территории нынешней Ленобласти было создано 6 военных комендатур, размещены 12 отрядов полевой жандармерии, две группы тайной полевой полиции (ГФП), пять зондерко-манд, охранный полк «Бранденбург» и охранная дивизия. Все эти подразделения подчинялись отделу «1Ц» штаба 18-й армии.

Всей разведывательной и контрразведывательной работой отдела «1Ц» руководил майор фон Ваккербард[13]. Его заместителем по контрразведке был зондерфюрер, доктор Борис Майснер, уроженец Пскова, житель Прибалтики, с хорошим знанием русского языка, который с начала 1941 года служил на различных должностях в отделе «1Ц» штаба абвера.

Майснер на оккупированной территории Ленинградской области сформировал 15 специализированных агентурных групп-резидентур, которые занимались вербовкой агентов из числа местного населения, военнопленных Красной Армии, задержанных разведчиков, членов разведывательно-диверсионных и боевых групп, забрасывавшихся в немецкий тыл разведывательными структурами Ленинградского, Волховского и Северо-Западного фронтов, Краснознаменного Балтийского флота, Ленинградского штаба партизанского движения, а также Управлением НКВД ЛО.

Под непосредственным руководством Майснера работали агентурные группы, призванные создать в прифронтовой зоне благоприятные условия для боевых действий 18-й немецкой армии:

Шварца — Клочкова — Алексеевой (дер. Лампово);

Крюкова-Соколова по кличке «Борода» — Зимберга (Гатчина);

Андреевой (пос. Сиверский);

Тумановой-Шмелинг (Трубниковый Бор).

Он же руководил созданием лжерпартизанских (антипартизанских) отрядов для уничтожения партизан и лжегрупп для выявления подпольщиков. Майснер принял непосредственное участие в создании специального карательного отряда из предателей и бывших уголовников, рассчитывая на их жестокость при расправах над патриотами.

Одним из методов работы антипартизанских отрядов и групп являлась провокация. Их участники одевались в форму военнопленных Красной Армии и небольшими группами направлялись в места возможного пребывания партизан. При обнаружении вступали с ними в контакт, а затем вызывали подкрепление. Именно таким образом в Гатчинском районе был разгромлен партизанский отряд Прялкина.

При вступлении в Ленинградскую область абвер для решения разведывательных задач, прежде всего по Ленинграду, разместил в Пскове и пос. Сиверский Гатчинского района разведпункты, которые тесно взаимодействовали, отправляя в наш тыл как постоянно находившихся в Сиверском разведпункте разведчиков, так и подготовленных на скорую руку агентов из числа сдавшихся в немецкий плен офицеров среднего и младшего командного состава Красной Армии.

Пытаясь создать себе авторитет и обеспечить влияние на местное население, немецкое командование через спецслужбы сформировало в оккупированных районах филиалы антисоветских организаций и обществ, которыми непосредственно руководили «СД» и «ГФП» и которые тоже не брезговали контрразведывательной работой.

К ним относятся:

«Русское общество помощи германской армии», задачей которого являлось оказание всемерной помощи немецким властям в проведении экономических мероприятий на оккупированной территории;

«Национально-трудовой союз нового поколения», занимавшийся распространением среди населения антисоветской литературы, пропагандировавший идеи «национального движения в России» и вербовавший местных жителей к вооруженной борьбе по низвержению органов государственной власти в СССР;

«Русский комитет», в члены которого входили люди, имеющие доход от частной торговли и коммерческой деятельности. Оккупационные власти делали им поблажки, а они, в свою очередь, оказывали «Комитету» материальную помощь. В задачи «Комитета» входило с помощью РОА содействовать немцам в установлении «нового порядка» и превратить филиалы «Комитета» в органы местного самоуправления;

«Русская национал-социалистическая партия», ставившая задачу воспитания местного населения в фашистском духе и поддержания «нового порядка» на оккупированной территории;

«Православная миссия в освобожденных районах России», в которую наряду с церковными деятелями, перешедшими на сторону немцев и оказывавшими активное содействие немецкой администрации в сборе сведений о настроениях населения, вошло немало священников, сотрудничавших с партизанами, и выполнявших по их заданию разведывательные и наблюдательные функции.

Однако, прикармливая своих потенциальных сторонников, с остальным населением и пленными красноармейцами немцы обращались совсем иначе. УНКВД получало информацию об этом от разведчиков и агентов за линией фронта.

Из спецсообщения Кубаткина. Декабрь 1941 г.

«30 ноября с. г. из концентрационного лагеря, организованного немецким военным командованием в Красногвардейске, возвратился наш агент.

О положении в лагере и условиях содержания заключенных агент доложил следующее:

1. Лагерь размещен на окраине города в здании так называемых красных казарм. В настоящее время в лагере содержится около 1500 человек военнопленных и 500 человек мужского населения из близлежащих населенных пунктов. Возрастной состав заключенных из гражданского населения от 15 до 50 лет.

Во главе лагеря стоит комендант, русский по национальности, его заместитель быв. ст. лейтенант РККА, тоже русский.

Внутренний распорядок в казарме поддерживают так называемые “полицейские”, назначенные из числа заключенных 1 на 100 человек. “Полицейские” по требованию начальства зверски избивают заключенных, бьют палками, поддерживают и культивируют драку и разбой между заключенными.

Перекличек заключенных в лагере не бывает. Вновь поступающих нигде не регистрируют, записывают лишь количество, например, прибыло 2, 5, 10 человек и т. д. 20.XI. — произвели учет всех украинцев, финнов, эстонцев и латышей, находящихся в лагере, им заявили, что их отправят на родину, но пока еще это не сделано. До 15.XI — в лагерь поступали пленные и местное население из окружающих деревень и городов — Пушкин, Слуцк, после 15.XI — новых заключенных не поступало.

2. Положение заключенных исключительно тяжелое. Большинство считает себя обреченными на медленную и мучительную смерть.

Заключенные ежедневно летом и осенью работали на поле, убирали хлеб, сено, картофель и овощи, сейчас работают на аэродроме, на заготовке дров в лесу и обслуживают немецкие казармы.

Продолжительность рабочего дня до 14 часов. Руководят работами на поле и в лесу финны и эстонцы. Обращение с заключенными зверское, за малейшую провинность избивают до смерти (отстал от строя, не во время вышел из казармы и т. д.), например 50-летнего старика Щеголева заставили выгружать тяжелые снаряды, когда он начал отставать, то был избит палками.

Более слабых заключенных, которые уже неспособны работать, на глазах у всех расстреливают, например 22.XI — в лесу недалеко от аэродрома были расстреляны 3 человека, 24.XI — там же расстрелян 1 человек.

В последнее время работы для всех заключенных не хватало, ту часть заключенных, которая остается, выгоняют из казармы и заставляют целый день бегать по кругу во дворе, отставших избивают палками.

В результате бесчеловечного обращения, тяжелых условий работы и плохого питания, в лагере ежедневно умирают до 30 человек. 25.XI — только утром из казармы вынесли 7 трупов. Больным никакой медицинской помощи не оказывается.

Заключенным один раз в день утром дают небольшой кусок хлеба-суррогата и после окончания работы воду.

В помещении, где содержатся заключенные, отсутствует какое-либо оборудование. Спят на голом полу при разбитых стеклах. Питаются прямо на полу или на улице. Воды в помещении нет.

3. Настроения у большинства заключенных озлобленное. Постоянные издевательства, избиения и голод доводят людей до исступления. По всяким незначительным поводам возникают между собой драки, поощряемые администрацией лагеря. Даже те красноармейцы, которые сами сдались в плен, сейчас сожалеют об этом и ждут прихода Красной Армии.

Один красноармеец, не выдержав издевательств, спросил у немца: “Почему Вы нас избиваете и издеваетесь над нами, ведь мы пришли сами поверив вашим листовкам?“

Вместо ответа пленный красноармеец был избит до полусмерти.

Небольшая часть заключенных, из бывших людей и кулаков, занимающих “административные” должности, распространяет среди заключенных слухи, что положение значительно улучшится, когда немцам удастся взять Ленинград».

Второе сообщение, отправленное в Ленинградский обком, касалось условий жизни местного населения.

Из спецсообщения Кубаткина. 20 января 1942 г.

«Данными нашей агентуры, находившейся в январе с. г. в Кингисепп-ском р-не Ленинградской области выявлены новые факты, характеризующие ухудшение положения местного населения, усиление репрессий, карательных мероприятий со стороны немецкого командования.

Жители ряда деревень рассказывали нашей агентуре о невыносимых условиях жизни, издевательствах, грабежах, насилии и каторжном труде, узаконенных немцами.

Почти во всех деревнях района немецкие оккупанты насильно отобрали у населения все теплые вещи, вплоть до женской одежды. Голодных, полураздетых крестьян немцы выгоняют на работы. Население деревень Бабино и Криково и др. населенных пунктов, лишенные крова и доведенные немцами до нищенского состояния, ходят группами по уцелевшим деревням в поисках хлеба. Одну из таких групп в 20 человек немцы в конце декабря арестовали в дер. Семейская и отправили на работы.

В Котлах организовано волостное управление, которое объединяет все близлежащие деревни. Вход населения в здание волостного управления свободен, однако каждый, кто входит туда, подвергается обыску…

Немецкие власти установили особый порядок приветствия советскими гражданами проходящих мимо немцев. В г. Кингисеппе и в целом ряде деревень, находящихся вблизи города, власти обязывают население при встрече с немцами останавливаться, поворачиваться лицом к идущему немцу, снимать головной убор и кланяться. Этот порядок обязателен как для мужчин, так и для женщин.

Из бесед нашей агентуры с местным населением установлено, что политико- моральное состояние частей немецкой армии, находившейся на этом участке фронта, еще более ухудшилось.

Колхозник деревни Семейская Дмитриев Федор в беседе с нашим агентом рассказал:

Находившиеся в декабре м-це на отдыхе немецкие солдаты в дер. Семейская жаловались местным жителям на их тяжелое положение, заявляли, что война им надоела, и они хотят скорее вернуться в Германию.

Те же солдаты рассказывали об имевших место случаях дезертирства. Из роты, находившейся на отдыхе в дер. Семейская, бежало 5 австрийцев. Позже, некоторые солдаты той же роты при отправке на фронт, не веря в возможность вернуться обратно невредимыми, буквально плакали.

Наличие подобных настроений подтверждается и показаниями взятого 10.142 г. в плен ефрейтора велосипедного эскадрона 217 пехотной немецкой дивизии, расположенной в районе Копорье — Март Вилли.

По его показаниям, большинство немецких солдат желают прекращения войны и возвращения в Германию.

Немецкое командование держит солдат в неведении о положении на фронтах. Об успехах Красной Армии солдатам ничего неизвестно».

Как видим, положение на оккупированных территориях далеко не такое простое и однозначное, как принято думать. Особенно в первые месяцы оккупации, пока еще вермахт не начал терпеть поражения, немцы опирались на достаточно многочисленный местный актив. Особым их доверием пользовались финны и прибалтийские народы, хотя оккупанты не брезговали и русскими помощниками. Так, карательные и антипартизанские отряды большей частью состояли не из немцев, а из эстонцев, финнов, а также местных полицаев. Одни переходили на сторону оккупантов по идейным соображениям или из мести, другие — из чувства самосохранения или по чисто шкурным мотивам. Надо сказать, что и немцы были разными — далеко не все сочувствовали национал-социализму.

Отношение местного населения к партизанам тоже было неоднозначным. Многие хотели бы помочь, но боялись оккупантов, а еще больше — полицаев, из которых немцы формировали лжепартизанские отряды. В начале 1943 года немецкая контрразведка прибегла к другой тактике. Она распускала полицаев по домам на отсидку, как якобы не желающих более служить немецким властям, а затем под такой легендой они пытались проникнуть в партизанские отряды. Отметим, что партизаны тоже бывали разными, а среди прятавшихся в лесах формирований немало встречалось откровенно бандитских шаек, занимавшихся не борьбой с оккупантами, а насилием и грабежом местного населения.

В такой непростой обстановке Штабу партизанского движения и УНКВД приходилось разворачивать партизанскую борьбу.

Тихвинский оперативный пункт

На случай возможной сдачи Ленинграда, на не оккупированной восточной территории Ленинградской области, относящейся к району действий Волховского фронта, еще в конце августа 1941 года был сформирован дублирующий аппарат УНКВД ЛО, включающий оперативные, следственное и вспомогательные подразделения. Расположился аппарат в Тихвине, на запасном пункте УНКВД, а следственная часть — в пос. Ефимовский. После того, как 8 ноября 1941 года наши войска оставили город, в поселок был перенесен весь пункт, который, впрочем, через месяц снова вернулся в отбитый у немцев Тихвин. Организация работы по формированию аппарата, его передислокации и выделению участков первоочередной деятельности была поручена майору ГБ М. П. Макарову, назначенному в августе 1941 года заместителем начальника Управления, который имел к началу войны многосторонний опыт чекистской работы.

По прибытии в Тихвин аппарат запасного пункта совместно с областными подразделениями развернул на не оккупированной территории области агентурно-оперативную работу. В число его задач входили борьба с разведкой противника, обеспечение бесперебойной работы промышленных предприятий, предотвращение немецких диверсионных актов на объектах и коммуникациях, выявление распространителей ложных слухов и панических настроений и пресечение их деятельности, обеспечение порядка и спокойствия среди населения.

Поставленные перед Макаровым задачи требовали жесткого кадрового отбора. Он максимально сократил аппарат вспомогательных служб. В течение сентября — октября 1941 года в эвакуацию в Уфу были отправлены 107 человек, не пригодных для работы в этих сложных условиях (около половины из них — женщины), уволены и переданы в РККА 84 сотрудника. В партизанские отряды направлены 42 человека, в истребительные батальоны, которые продолжали действовать на не оккупированной территории, — 60 человек.

Вместе с тем Макаров принял жесткие меры в отношении некоторых руководителей, не обеспечивших выполнения поставленных задач. Так, были сняты с работы и понижены в должности начальники Мстинского и Мгинского райот-делений Савуляк и Марушков[14]. За несоответствие задачам военного времени были сняты с работы начальники районных отделов милиции: Крестецкого — Филатов, Хвойнинского — Михайлов, Окуловского — Цветков, Лычковского — Ефимов, Чудовского — Кутуков. В оперативных подразделениях выдвинуты на руководящие должности 16 сотрудников.

Благодаря принятым Макаровым мерам организационного, кадрового и дисциплинарного характера, удалось сформировать сильный и работоспособный коллектив, распределить оперативные силы и средства таким образом, чтобы при небольшой численности оперсостава вести работу достаточно результативно. Даже внезапное оставление Тихвина и переезд аппарата в пос. Ефимовское не нарушили четко организованной деятельности оперативных подразделений.

Близость Тихвинского пункта к линии фронта и расположение вне кольца блокады делали его чрезвычайно удобным для организации и руководства работой УНКВД в тылу врага. Этим предстояло заняться оперативной группе 4-го отдела в Тихвине под руководством С. Т. Хорсуна.

Еще до прибытия в Тихвин аппарата Макарова, в прифронтовой полосе уже функционировали четыре стационарные оперативные группы — те самые, что упоминаются в сообщении УНКВД от 5 августа. Они создавались для формирования истребительных батальонов, затем взяли на себя функцию создания партизанских отрядов. Вместе с тем каждая из них проводила контрразведывательную работу среди населения. В соответствии с приказом от 25 августа 1941 года они должны были влиться в состав сформированного 4-го отдела, однако, за исключением группы Алмазова, продолжали существовать вне его, совмещая решение многих чекистских задач. Так, группа Ермилова, расположившаяся южнее Тихвина, замкнула на себя восточные областные подразделения, а сам Ермилов получил статус заместителя Макарова. Группа Устинова размещалась в Чудовском районе, и ее функции были аналогичны ермиловской, со смещением акцента на западные предфронтовые, не оккупированные районы.

Оперативная группа Якушева (последний до того являлся начальником секретно-политического отдела Управления) размещалась южнее озера Ильмень в Новгородском районе и именовалась «опергруппой Старорусского направления». Она осуществляла руководство межрайотделами, райотделами и отделениями, оставшимися на оккупированной территории Ленинградской области, касательно их участия в формировании и деятельности партизанских отрядов (хотя на практике это оказалось трудно реализуемым).

Группа Якушева продолжала свою деятельность до конца 1942 года, когда сотрудники областных подразделений на оккупированной территории приказом начальника Управления были прикомандированы к 4-му отделу (оставаясь при этом в штатах того или иного межрайотдела или райотдела. Эти штаты формально не только существовали, но и корректировались: в случае гибели сотрудника, его должность в штатном расписании сразу же заполнялась). След группы Устинова как-то затерялся. Не исключено, что именно к нему относятся данные, касающиеся одного из участников диверсионной группы — Ф. А. Устинова, который со своим напарником Н. Бурлаковым 4 сентября 1943 года был заброшен в Лужский район с заданием уничтожения Власова[15]. Группа Алмазова, являвшегося ранее начальником 2-го (контрразведывательного) отдела УНКВД, с самого начала была сформирована как подразделение 4-го отдела и выполняла «истребительные» и «партизанские» функции. Неслучайно уже в июне 1942 года он числился одним из заместителей Кожевникова.

Все четыре группы, наряду с проведением контрразведывательной работы среди населения, изучали настроения жителей районов, осуществляли проверку людей, из которых формировались партизанские отряды. После появления Тихвинского аппарата они в течение сентября — октября 1941 года имели двойное подчинение: по месту дислокации — Макарову, а структурно по-прежнему подчинялись Управлению. Такая практика существовала до гибели в мае 1942 года Макарова, когда при сохранении группы Якушева на не оккупированной территории были созданы оперативные отделы, в том числе контрразведывательный отдел области, а на их базе — Управление НКВД области, существовавшее параллельно УНКВД города под общим руководством Кубаткина. Областным Управлением руководил Н. К. Иванов.

Появление аппарата Управления в Тихвине позволяло развернуть одновременно в Ленинграде и в восточном районе области совместно с партийными органами масштабную работу по формированию партизанских отрядов (до начала 1942 года УНКВД, наряду со штабом партизанского движения, отвечало за эту работу) и обеспечить их вывод на оккупированную территорию.

Вместе с аппаратом Макарова в Тихвин прибыла часть оперативного состава 4-го отдела во главе с заместителем начальника отдела Хорсуном, который до конца октября 1941 года находился в подчинении Макарова. Небольшой по численности штат этой группы, порядка 30–35 человек, по аналогии с 4-м отделом Управления, был структурно распределен по семи отделениям, и, кроме того, были выделены две группы сотрудников по 3–4 человека для организации работы на создаваемых прифронтовых оперативных пунктах, в функции которых входили подбор и обучение разведчиков, вывод их с разведывательными заданиями в немецкий тыл и прием обратно. В сферу деятельности оперативных пунктов входило также обеспечение вывода оперативных работников с партизанскими отрядами для проведения боевых действий в тылу противника. Там же, в Тихвине, в составе группы Хорсуна находились начальники 2-го и 3-го отделений 4-го отдела УНКВД М. Ф. Лаврентьев и Райхель, а также заместитель начальника 4-го отделения Л. С. Трухин.

Непосредственно у линии фронта группой Хорсуна были организованы сначала два оперативных пункта по переправке наших разведчиков-маршрутников и партизанских отрядов в немецкий тыл, а затем, с выходом в конце октября группы Хорсуна из подчинения Макарову и ее перебазированием в расположенную ближе к фронту Малую Вишеру, — пять пунктов, которые полностью взяли на себя переброску разведчиков и групп по коридорам, образованным при содействии командования частей Северо-Западного фронта. В этих же целях использовался аэродром в пос. Хвойное, где организацией взаимодействия с командованием Северо-Западного, а затем и Волховского фронтов занимался сотрудник 4-го отдела Пинес.

Первый оперпункт Мгинского направления (Шлиссельбург — Тосно) был создан в конце августа 1941 года, второй, Маловишерский (Старая Русса — Новгород) начал действовать несколько позже — в середине сентября. Руководили ими И. В. Авдзейко и Л. С. Трухин.

Сотрудники опергруппы, входившие в состав отделений, а также выделенные для организации работы на оперпунктах, начали с поиска смельчаков из числа подростков и юношей допризывного возраста, а также лиц, имевших по разным причинам отсрочки от призыва в Красную Армию, которые могли быть использованы в качестве разведчиков за линией фронта. При этом обращали особое внимание на такие качества, как сообразительность, умение маскироваться и ориентироваться в новой, незнакомой обстановке.

Одним из таких людей был П. И. Успенский. Свою деятельность разведчика он начал прямо со школьной скамьи. Голодный, плохо одетый подросток с первых дней оккупации неоднократно ходил в одиночном порядке через линию фронта, выполняя сложные разведывательные задания, показав себя стойким, храбрым, инициативным разведчиком. В 1944 году он был зачислен в штаты УНКВД. Напарником Успенского по ходкам в немецкий тыл был В. В. Гаврилов[16], вдумчивый, умный разведчик.

Братья Головенок, Алексей и Александр, как правило, ходили в немецкий тыл в паре. Один из них, Александр, погиб 20 февраля 1942 года в бою при переходе через линию фронта, находясь в составе разведывательной группы, в которую, помимо него, входили его брат Алексей, Гаврилов и Кругов. Их наставником был А. Д. Иванов. Будучи старше по возрасту, он помогал молодым разведчикам советом и личным примером, написал своего рода пособие по разведывательному делу, которое использовалось оперативными работниками при подготовке начинающих разведчиков. Более десяти раз он ходил в немецкий тыл в одиночку и в составе групп, позже использовался в качестве проводника. За проявленное мужество был награжден орденом Красного Знамени. А. Д. Иванов погиб смертью храбрых 4 марта 1943 года в составе разведывательно-диверсионной группы «Боевики».

Е. О. Анч погиб 28 октября 1942 года при выходе в наш тыл после выполнения задания в составе группы из 5 человек, которой командовал А. Д. Иванов.

Все они, несмотря на отсутствие опыта, рискуя жизнью, начиная с 1941 года, ходили в ближние тылы противника и добывали важные разведывательные сведения о дислокации и перемещениях немецких воинских частей в зоне Шлиссельбург — Шапки — Тосно, получавшие высокую оценку командования 4-й и 54-й армий Северо-Западного фронта.

Разведывательную подготовку на Мгинском и Маловишерском оперпунктах прошли многие разведчики, некоторые из них стали в последующем командирами разведывательно-диверсионных групп.

Важной составной частью работы оперпунктов было проводимое в тесном контакте с командованием близлежащих воинских частей изучение обстановки на участках фронта, выделение тех из них, которые наиболее подходили для вывода разведчиков в тыл противника. Поначалу разведчиков, а также участников групп готовили непосредственно на переправочных пунктах. Для них отрабатывались задания, намечались маршруты движения после заброски в немецкий тыл, определялись сроки выполнения заданий и пути возвращения обратно. Переброска разведчиков, характер заданий и маршруты согласовывались с Управлением НКВД и с командованием Северо-Западного фронта.

Круг решавшихся на оперпунктах вопросов виден из оперативного отчета, направленного в адрес Хорсуна начальником расположенного в г. Валдай переправочного пункта № 5, капитаном ГБ Боличевым, хотя он и относится к более позднему периоду, — отчет был написан 3 сентября 1942 года.

«По линии диверсионно-разведывательной работы в тылу противника созданы две боевые группы в количестве 22 человек. Обе полностью укомплектованы, вооружены, прошли необходимую для них подготовку и готовы к выполнению боевых операций.

Выброска групп может на некоторое время задержаться из-за отсутствия радистов, которые на данное время еще проходят подготовку.

Для одной боевой диверсионно-разведывательной группы составлен примерный план действий в тылу противника, который разрабатывался в контакте с разведотделом СЗФ, имея своей целью оказать помощь фронту. Группа должна действовать в тылу противника на железной дороге г. Псков — Струги — Красные и на шоссе г. Псков — Луга.

Намечено, что вторая боевая группа будет действовать на участке железной дороги ст. Дно — Старая Русса.

Указанный участок представляет первостепенный интерес для командования Северо-Западного Фронта. Но с учетом того, что нахождение боевой группы в данном участке сопряжено с трудностями маскировки (недостаточно лесных массивов, густота населенных пунктов и насыщенность немецкими войсками), окончательное решение о плане действий второй группы пока не принято.

Подготовлены к выброске в тыл противника два агента — “Костя“ и “Быстрый“, которые в данное время заканчивают необходимую подготовку (конспирация, изучение режима в тылу, вербовка, связь и другое). Выброска намечена на 10–12 сентября с. г.

Указанные агенты войдут в состав радиофицированной резидентуры, которая создается совместно с разведотделом Сев. Зап. Фронта, имея целью освещение участка — Карамышево, Славковичи, Сошихино, Чихачево и Дедовичи.

В районе Славковичи, уже находятся три агента разведотдела СЗФ — это девушки, которые хорошо легализовались, но ввиду затруднений со связью и отсутствия руководства плохо работают. Поэтому имеется в виду послать наших 2-х агентов. При этом агент “Костя“ готовится как резидент. После удачной выброски устанавливает с девушками связь и возглавит всю резидентуру. Для связи им придается одна рация.

Кроме этих двух агентов, проходит подготовку в качестве резидента агент “Учитель“, который будет переброшен в Середкинский район, северо-западнее гор. Пскова.

Кроме указанной агентуры, в Пестовском районе подготовлены к вербовке еще два человека. Возможности их использования в агентурной работе еще не известны, ввиду того что они на пункт еще не прибыли. Кроме этой работы проводится подбор людей для боевых групп, из коих двое уже прибыли.

Возможности дальнейшей работы и контакт с командованием Северо-Западного Фронта:

В настоящее время с Военным Советом и Разведотделом Северо-Западного Фронта установлен хороший контакт. Член Военного совета дивизионный комиссар ПРОНИН нашим просьбам уделяет достаточное внимание. Дал указание Нач. разведотдела фронта контактировать всю работу с нами и помогать в необходимых случаях.

По его указанию для нашей агентуры, боевых групп от командования фронта получено следующее: медикаменты, оружие, боеприпасы, взрывчатка и обмундирование.

Кроме всего указанного, командование идет на встречу по выброске людей с парашютами на самолетах. Данный вопрос затруднен лишь для выброски больших групп, ввиду того что самолета “Дуглас“ у них в данное время нет, а самолет “ТБ-3“ не приспособлен, т. к. нет больших кабин. Командование фронта дало распоряжение на получение двух кабин для ТБ-3 и одного “Дугласа“, за ними выехали представители. Получение их ожидается 15 сентября.

После поставки указанной техники эти самолеты будут работать специально для доставки людей в тыл противника.

На сегодняшний день остается нерешенным лишь один вопрос. Это питание людей. Военный совет и продовольственный отдел фронта не берут на себя ответственность за питание людей за счет отпуска по их лимитам. Для того, чтобы питать людей, просят предоставить отношение из Прод. Отдела Волховского Фронта об отпуске необходимого количества пайков в счет лимита Волховского Фронта.

При выполнении указанного, питание людей при Северо-Западном Фронте будет обеспечено.

Принимая во внимание, что по всем вопросам, касающимся нашей работы, командование Северо-Западного Фронта идет нам навстречу, и имея в виду стра-тегичность направления Северо-Западного Фронта, считаю целесообразным на этом участке расширить действенность нашей работы и иметь еще более тесный контакт с командованием Северо-Западного Фронта».

В октябре 1941 года оперативная группа Хорсуна приступила к подбору разведчиков-женщин, которые, находясь в немецком тылу, не так бросались в глаза, и поэтому являлись менее уязвимыми. Оперсоставом и лично Хорсуном были подготовлены несколько молодых разведчиц, которые поодиночке или в паре ходили в немецкий тыл.

К их числу относятся подруги П. И. Болотина (1918 г. р.) и А. А. Бузник (1915 г. р.), обе уроженки Новгородского района. С началом оккупации Ленинградской области они вошли в состав 3-го Новгородского партизанского отряда, где сразу начали выполнять разведывательные задания, проявляя при этом смелость и находчивость, чем и обратили на себя внимание сотрудников 4-го отдела. 16 октября 1941 года они были отозваны в распоряжение группы Хорсуна, и, пройдя специальную подготовку, стали использоваться в разведывательных мероприятиях. Отважные женщины совершили шесть ходок в немецкий тыл. Наиболее значимая разведывательная информация принесена ими из оккупированного немцами Тихвина, куда они были отправлены 12 ноября 1941 года. За два дня женщины сумели собрать достаточно полные разведданные о немецких войсках и местах их размещения с привязкой к конкретным адресам, что было использовано командованием Северо-Западного фронта при освобождении города.

После окончания Отечественной войны стала широко известна деятельность в немецком тылу разведчицы Косткиной, которая более десяти раз выходила на оккупированную территорию Ленинградской области. Однако, в конце концов, ее выследили немцы, арестовали и после допросов, сопровождавшихся жестокими пытками, расстреляли.

На начальном этапе работы Мгинского оперпункга много усилий в его организацию вложили заместитель начальника отделения 4-го отдела Л. С. Трухин и начальник отделения Тихвинского горотдела Алехин (в 1944 году переведен в УНКГБ Хабаровского края).

На 1 ноября 1941 года оперработниками Мгинского оперпункта подготовлены и направлены в немецкий тыл пять разведчиков-маршрутников. Ими же приняты из Ленинграда и направлены на оккупированную территорию в сопровождении проводников пять групп в составе:

1. Опергруппа во главе с начальником Дновского райотделения Краюхиным в количестве 10 человек.

2. Опергруппа Нестерова в количестве 7 человек.

3. Боевая группа Шварца в количестве 15 человек.

4. Боевая группа Смыслова в количестве 10 человек.

5. Боевая группа Лебедева в количестве 15 человек.

Не всем из этих групп удавалось в полном объеме выполнить задания. В частности, не до конца справились с поставленными задачами опергруппа Нестерова и боевая группа Шварца. Из доклада Нестерова по возвращении на базу следовало, что, выйдя в тыл противника, они достигли реки Тигода, где в районе дер. Дубровы обнаружили оцепление противника, после чего возвратились обратно. Однако уже сам факт обнаружения немецких оборонительных порядков заслуживал внимания.

По объяснению Шварца, его группа, направленная в район дер. Шапки для разгрома разместившегося там штаба немецкой воинской части, была обстреляна немецким дозором и, боясь преследования, вернулась 6 ноября в Тихвин.

После провала задания в отношении обеих групп были приняты меры организационного характера. В частности, Нестерова по причине слабого здоровья направили в распоряжение штаба обороны Тихвина, бойцов и радиста вывели в резерв и временно использовали в истребительном батальоне, куда по указанию Военного совета 4-й армии была также влита группа Шварца.

В действиях групп в тылу противника, особенно в первый месяц разведывательных ходок, когда по причине отсутствия опыта подготовка была слабой, многое зависело от смелости и решительности самих командиров.

Так, боевая группа Смыслова, обнаружив у деревни Карбусель передовое немецкое охранение из двух батальонов, не повернула назад, а, наоборот, внезапным нападением разгромила их, уничтожив при этом около 45 солдат. Кроме того, были добыты важные сведения, в частности, об использовании противником железнодорожной линии Будогощь — Мга, а также обнаружена не показанная на карте шоссейная дорога между деревней Карбусель и станцией Малукса, выявлен ряд артиллерийских установок противника в районе дер. Карбусель.

В первой декаде ноября 1941 года Мгинский оперпункт не располагал данными о местонахождении в тылу противника оперативной группы Краюхина и боевой группы Лебедева. Впоследствии стало известно, что первая вышла к месту расположения 2-й партизанской бригады и соединилась с ней. Краюхин включился в работу действовавшего при ней Особого отдела во главе с Н. М. Ивановым. О судьбе же второй группы ничего не известно.

Важное место в деятельности 4-го отдела занимала работа Валдайского оперпункта, опиравшегося на помощь Валдайского, Крестецкого и Мстинского райотделов. Благодаря хорошо налаженному взаимодействию в короткие сроки были подобраны и отправлены в тыл противника 40 разведчиков-маршрутников, из которых обратно возвратились около половины. Объясняется это несколькими причинами. Разведчики подбирались в сжатые, как того требовала обстановка, сроки и без достаточно глубокого обучения. Некоторые из тех, кто имел родственников или семьи в немецком тылу, перейдя линию фронта, разошлись по домам. Другие оказывались в гражданских лагерях — немцы в соответствии с установленным режимом оставляли в прифронтовой зоне только коренных жителей, а всех пришлых задерживали и направляли в более глубокий тыл, размещая их для проверки в лагерях. Связь с такими разведчиками утрачивалась.

Зато сведения, поступавшие от возвратившихся, имели важное значение, так как помогали составить правильный прогноз намерений немецкого командования и позволяли проводить точечные операции по разгрому немецких воинских частей и вспомогательных объектов. Такую информацию Ленинградского управления обком ВКП(б), командование Ленинградского и Северо-Западного фронтов получали по несколько раз в сутки.

В конце октября 1941 года опергруппа 4-го отдела пополнилась оперативными работниками из областных подразделений, благодаря чему на восточной, не оккупированной территории было организовано еще три оперпункта: Дрегельский с направлением деятельности Чудово — Кириши, Тихвинский с направлением Кириши — правый берег реки Волхов и Оятский с направлением Лодейное Поле — Подпорожье — Вознесенье.

Дрегельским оперпунктом подготовлены и направлены в тыл противника, в район Будогощь — Оскуй — Кукуй, 6 разведчиков-маршрутников. Этим же оперпунктом в район Будогощь — Оскуй выведена прибывшая из Ленинграда боевая группа Шлома.

За сентябрь — октябрь 1941 года Тихвинским пунктом подготовлены и переправлены в тыл противника, в район станций Черепанино, Ругуй, Хандера, 8 разведчиков-маршрутников. Боевая группа А. Иванова в количестве 15 человек, снабженная продовольствием и оружием, была направлена на более длительный срок для проведения боевых операций в районе Черенцово — Чемыхино.

Однако группе Хорсуна не удавалось из Тихвина обеспечить слаженное взаимодействие с Оятским и Валдайским оперпунктами по причине их отдаленности и отсутствия радиосвязи с ними. Управление не имело в наличии нужного количества радиостанций. Особенно тяжело это сказывалось на работе разведывательно-диверсионных групп в тылу противника. Собранная ими информация «зависала», а будучи переданной позже, теряла свою актуальность. Поэтому на начальном этапе названные оперпункты действовали в основном самостоятельно, и результаты их работы выпали из поля зрения руководителей 4-го отдела.

Кроме работы, которую проводили оперпункты, непосредственно в Тихвине разведотделом были подготовлены для решения разноплановых задач 11 разведчиков-маршрутников.

Четверо из них, в число которых вошли три связника из группы Нестерова, были направлены в тыл противника для установления и поддержания регулярной радиосвязи с Киришским партизанским отрядом, который в то время перешел с левого берега реки Волхов на правый для проведения боевых операций в районе Кукуйской дачи — дороги Пчевжа — Ругуй, Пчевжа — Мотохово. В задачу четвертого разведчика входило, помимо поддержания связи с отрядом, создание разведывательной резидентуры в немецком тылу, способной следовать за линией фронта по мере продвижения противника в глубь области.

В связи с углублением немецких войск в Чудовский район и захватом станции Чудово, в группу Хорсуна поступило пополнение, включавшее сотрудников Чудовского райотдела НКВД и отдела милиции. Из их числа были созданы три боевые группы под командованием начальника райотдела А. И. Шведчикова, старшего оперуполномоченного Иванова и начальника отдела милиции Андреева. Две последние группы, исходя из непосредственной угрозы Тихвину, были переданы в распоряжение штаба обороны города, а в последующем отправлены за линию фронта, где занимались созданием партизанских отрядов.

Группа Шведчикова была направлена в тыл противника через Будогощь для проведения операций в районе Оскуй — Грузино. В ее задачу также входило восстановление связи с нашей агентурой, оставленной на оседание, создание резидентуры для ведения разведывательной и диверсионной работы. В последующем он как командир отряда вошел в состав 2-й партизанской бригады[17].

Кроме вышеназванной деятельности, уже на начальном этапе работы опергруппой 4-го отдела в Тихвине отрабатывалось взаимодействие с обкомом ВКП(б) по включению оперативных сотрудников в состав партийных групп.

Первые итоги

Сама обстановка выделяла из среды чекистов сотрудников, в большей степени пригодных для работы в тылу врага, и в этом отношении важное значение приобретала каждая ходка в тыл противника. Есть много примеров, когда опер- работники, не имея специальной подготовки, успешно справлялись с заданием.

Мы уже приводили отчет следователя следственной части Н. И. Иванова, который оставил емкое и красноречивое описание первых недель борьбы за линией фронта. Во второй раз Николай Иванович был направлен в немецкий тыл в составе партийной группы Ленинградского обкома ВКП(б) во главе с Тарасовым, которая действовала в Красногвардейском, Оредежском и Слуцком районах в период с 14 января по 15 марта 1943 года[18]. Тяжелораненый, он оказался одним из двоих членов группы, вышедших в наш тыл.

Однако расчет на то, что направленный в тыл противника оперработник сразу проникнет в интересующую нас среду и сможет решить на месте поставленные задачи, оправдывался далеко не всегда. В этом сотрудники 4-го отдела убедились довольно быстро. Именно в результате ошибочного решения погиб старший оперуполномоченный Плюсского райотдела, лейтенант госбезопасности И. Г. Гаренко (1906 г. р.). 15 августа 1941 года он в составе разведывательной группы из трех человек был отправлен в немецкий тыл для налаживания связи с партизанским отрядом, действовавшим в Струго-Красненском районе. В сентябре 1941 года Гаренко, поскольку рация вышла из строя, отправил приданного ему радиста в Ленинград, а сам остался в Плюсском районе, ожидая его возвращения, и в результате погиб, так и не выполнив задания. Другие разведчики в подобных случаях создавали из бродивших в лесах солдат Красной Армии боевые группы, находили оружие и боролись с оккупантами, в дальнейшем присоединяясь к партизанским отрядам.

Несмотря на самые замечательные личные качества, подготовку (или, грубо говоря, наработанные штампы для применения в конкретных ситуациях) ничем заменить не возможно. А они появляются только по ходу обобщения практики деятельности в тылу противника и потерь в ходе этой деятельности.

В этом отношении несомненный интерес и особую ценность представляли отчеты оперативных работников о проведенных операциях и содержащиеся в них рекомендации, по существу, наставления по разведывательной деятельности в немецком тылу. Наиболее содержательные и поучительные отчеты в тот период были представлены сотрудниками 4-го отдела В. И. Власовым и И. Н. Никуличевым, принимавшими участие в работе на оперпунктах и в тылу противника, начиная с июля 1941 года, то есть в самый сложный начальный период противоборства с германскими спецслужбами.

Например, Власов, исходя из своего личного первоначального опыта, отмечал, что борьба разведывательно-диверсионных групп, разведчиков-одиночек, партизанская борьба в целом — это такой вид противоборства,

«в котором от каждого командира, бойца и особенно чекиста требуются такие качества, которые необязательны для военнослужащих Красной Армии. Каждый должен иметь прежде всего хорошее зрение, особый слух, здоровые ноги и находчивость. Особое внимание при подготовке лиц, идущих в тыл врага, должно быть обращено на умение командира и бойца, и особенно чекиста, пользоваться компасом и умение читать карту. Это настолько необходимо в партизанских условиях — как питание или боеприпасы.

Чекист при себе должен иметь автомат и пистолет, желательно русский, одного калибра, компас, карты всей зоны действий.

В ранце сотрудника должно быть питание, по возможности одна пара белья, полотенце, запасные носки или портянки, бритва или прибор, мыло, два- три носовых платка, табак, средства добывания огня, ложка, кружка, карманный нож или финка, нитки, иголка, обязательно масленка с маслом для оружия».

Никуличев, до войны работавший в МГБ Эстонии в гор. Пярну, имел опыт борьбы с эстонскими бандформированиями, благодаря чему был лучше подготовлен к разведывательно-диверсионной деятельности, чем другие сотрудники 4-го отдела. Именно по этой причине, как он отмечает, по прибытии из Таллинна в Ленинград его сразу стали использовать на переправах боевых, диверсионных и разведывательных групп, а также разведчиков-одиночек в тыл противника.

В качестве примера он приводит разработанную им операцию по переправе удачно подобранной группы из трех человек с правильно отработанной легендой.

«Числа 8 октября 1941 года у железнодорожного моста, ниже Невской Дубровки, мне нужно было переправить через Неву трех разведчиков с задачей установления немецких объектов на ст. Мга. Были смелые две девушки и один одноглазый парень. Но перебраться через Неву, с ее бурным течением, когда противоположный берег занимался немцами, с их сильной огневой обороной, когда каждые 10 минут взлетали в воздух ракеты, освещавшие поверхность Невы, было невозможно без соответствующего риска.

Двое суток я с этими разведчиками сидел в траншеях на нашем берегу и изучал, где установлены немецкие пулеметы, где стоят посты, что и когда делают солдаты. И только на третью ночь, более темную и ветреную, чем другие, мы подтащили лодку к воде, привязали к ней телефонный провод с тем, что если лодка будет разбита на середине реки, мы вытащим тонущих обратно на свой берег, а если она достигнет немецкого берега, то конец провода будет отвязан, и мы уберем его к себе. В полночь, усадив разведчиков в лодку, я отправил их через реку. Когда лодка достигла середины реки, от немцев взвилась ракета, потом вторая и третья. По лодке в сторону нашего берега били все немецкие пулеметы, установленные на этом участке обороны. Из лодки слышны были душераздирающие крики, но там еще не тонули и продолжали грести вперед. Наконец, немцы прекратили огонь. Лодка подходила к берегу. Одна девушка плакала, парень кричал: “Спасите. Мы к вам!“ (Так было отработано.) Немцы, встречая лодку, кричали: “Хальт, хальт!“ Я вытащил на свой берег телефонный провод.

Правильная легенда помогла разведчикам через два дня освободиться от немецкого допроса, и они ушли выполнять задание на ст. Мгу».

Вскоре после этой операции Никуличева перевели из основного состава 4-го отдела, оставшегося в блокадном Ленинграде, в Малую Вишеру, в оперативную группу Хорсуна, и он приступил к работе на оперпункте в Киришах.

Мы уже упоминали про краткое пособие, которое составил А. Д. Иванов, суммируя опыт первых ходок в тыл врага. Теперь настало время его представить.

«Передвижение в тылу противника

Направляющий, ведя группу, наблюдает вперед на случай встречи с противником; ему в помощь выделяются 2 бойца — один наблюдает вправо по движению, другой — влево; замыкающий наблюдает за тылом.

Командир группы может вести группу или наблюдать за правильностью движения по маршруту.

Движение одиночек и малочисленных групп может быть по тропам, не оставляя следов. Где сухие места, надо идти около троп.

Переход дорог осуществлять рассредоточено в обратном направлении, а если не отпечатываются следы, то и по направлению движения.

При переходе дорог нужно предварительно высылать разведку на расстояние зрительной связи.

Выбор места для базы в тылу врага

Выбранное место для базы не должно отличаться от всей местности; на болотистых местах — кромка болота; на сухом месте — с частыми зарослями (при подходах посторонних создают шум, что дает возможность приготовиться к возможному бою) подальше от троп.

Подход к базе нужно осуществлять рассредоточено, чтобы не проминать землю и не оставлять следов, подходить к базе с сухого места.

Костры жечь вечером с наступлением сумерек (можно и ночью при наличии палатки, прикрывающей огонь) и утром до наступления полного рассвета.

Заготовка дров должна быть перед наступлением темноты за 10–15 минут, на целые сутки, чтобы в дальнейшем не делать шума.

На базе разговаривать полушепотом, кашлять, прижав руку ко рту или закрыв рот шапкой.

Если нет надобности двигаться ночью, то останавливаться на ночлег перед наступлением темноты, чтобы заготовить дров, воды.

Сразу же выставить на все четыре стороны на расстоянии от места ночлега 200–300 метров дозоры и установить порядок их смены.

Если ночь темна и поблизости нет населенных пунктов или расположения противника и к тому же не разжигается костер, то дозор не выставляется, ограничившись одним дневальным на месте.

Переход линии фронта из тыла противника

Изучив по карте место предполагаемого выхода из тыла противника и не доходя до линии фронта 2–3-х километров, группа в лесистой или болотистой местности располагается на целый день для наблюдения.

С наступлением сумерек — подходить к линии обороны, определить по выстрелам воюющих сторон расстояние между нашими и вражескими частями (нейтральную зону), продвинуться в середину нейтральной зоны. При обстрелах — стрельбой не отвечать.

Стараться по нейтральной зоне продвигаться кустарниками, по воде или сырыми местами, т. е. местами, где меньше всего можно встретить минные поля.

У проволочного заграждения, при отсутствии стрельбы или когда противником ведется неприцельный огонь, один из бойцов нагибается, на него встает второй боец и пролезает заграждение на колах-столбах, затем другие бойцы. Первые, преодолевшие заграждение, готовят проход оставшемуся за заграждением бойцу. После перехода заграждения и приблизившись к нашей обороне — выслать одного или двух разведчиков вперед (чтобы избежать внезапных ненужных потерь), которые голосами предупреждают, чтобы не стреляли.

В случае если там окажутся немцы — разведчики отходят, а группа, оттянув-шись, ожидает их приближения.

Ночь для выхода из тыла противника должна быть не очень темной, но лучше всего ветреной — в таких случаях не слышно передвижения бойцов к линии фронта.

Направляющий, ведя группу, наблюдает вперед на случай встречи с противником; ему в помощь выделяются 2 бойца — один вправо по движению, другой влево, замыкающий наблюдает за тылами.

Командир группы может вести группу или наблюдать за правильностью движения по маршруту».

Конечно, эта «памятка диверсанта» недостаточна для по-настоящему серьезной работы в тылу врага, но она, по крайней мере, показывает типичные ошибки, которые делали неопытные и неподготовленные участники разведывательно-диверсионных групп.

Как обстановка в немецком тылу, так и накопленный опыт разведывательной и диверсионной деятельности 4-го отдела настоятельно требовали организации по-настоящему серьезной подготовки разведчиков, которая осуществлялась бы с учетом оперативной обстановки на предполагаемой территории их заброски.

Первая разведшкола 4-го отдела, благодаря личным усилиям Кожевникова, была открыта в сентябре 1941 года на побережье Финского залива, в Лисьем Носу. Годом позже, в ноябре 1942 года, когда первая школа уже не могла обеспечить потребность в кадрах, была открыта вторая — в пос. Боровичи, недалеко от Малой Вишеры.

С началом войны на Малой Охте работала школа 2-го спецотдела по переподготовке радистов. С сентября 1941 года на 16-й линии Васильевского острова готовила разведчиков для заброски в немецкий тыл еще одна школа, созданная по линии контрразведки. В этот же период в Выборгском районе находилась школа УНКВД по подготовке радистов, зашифрованная под военно-морскую.

Ретроспективно видно, что Ленинградскому управлению, в интересах соблюдения конспирации обучающихся разведчиков, следовало бы иметь еще одну, а то и две школы. Там можно было бы отдельно готовить разведчиков из ненадежного контингента: тех, кто побывал в плену у немцев, из числа выходцев из Прибалтики и, в отдельных случаях, из числа явившихся с повинной немецких разведчиков. Для этого требовался хорошо подготовленный преподавательский состав, которого в то время просто не было. До появления школ подготовкой разведчиков занимались сотрудники 4-го отдела непосредственно на оперпунктах, на основе опыта, приобретенного в немецком тылу.

Среди многих сотрудников областных подразделений Управления, которые внесли существенный личный вклад в развитие партизанского движения, заслуживает особого упоминания старший оперуполномоченный Островского межрайотдела В. И. Власов (1905 г. р.) — тот самый, который дал такую яркую картину первых дней войны в городе Остров. После эвакуации из занятого немцами Острова в Старую Руссу он, как знающий шифровальное дело, был назначен шифровальщиком межрайотдела и пробыл на этой работе до 28 июля 1941 года. 1 августа он был зачислен уполномоченным УНКВД ЛО в партизанский отряд «Пламя», в котором пробыл до ноября 1941 года. Отряд был организован в поселке Поддорье Славковичского района, что недалеко от границы с Калининской областью. На тот период это была свободная зона советской власти, где немцев не было, так как они устремились в сторону Ленинграда. Первоначальная численность отряда составляла 40 человек. В него вошли секретари райкома, председатель исполкома, его заместители, колхозники.

«Сбор проходил следующим образом. Весь личный состав применял всевозможные приемы по своей маскировке: надевали крестьянскую одежду, оставляя все то, что в какой-то степени давало повод к опознанию, перестали бриться, в отдельных случаях срезали даже пуговицы с карманов, если они указывали на воинскую принадлежность. Делалось это с целью замаскироваться даже от населения, чтобы никто не мог распознать в нас партизан.

Окончательно сборы отряда “Пламя“ были завершены 10 августа, а 12 августа 1941 года нас на автомашинах доставили в дер. Вязовка Дедовичского района для переброски уже через линию фронта.

Армейское командование в Поддорье выделило нам старшего лейтенанта — разведчика, который должен был перевести нас через линию фронта. Но за 10–12 км до нее он показал направление и сказал: “Вот этим лесом пойдете, а там дальше сами увидите“. На этом его миссия была закончена, он сел в машину и уехал обратно в Поддорье».

Этот случай в практике партизанских отрядов и разведывательно-диверсионных групп, выходивших в немецкий тыл в сопровождении проводника, к сожалению, не является единичным. Командиры воспринимали такую ситуацию как должное и не высказывали недовольства, удовлетворяясь тем, что их подвели за несколько километров к линии фронта и показали направление дальнейшего движения.

Перед отправкой в немецкий тыл на оперпункте Власова инструктировал начальник отделения Тихвинского горотдела Алехин, прикомандированный к 4-му отделу. Напутствуя, Алехин говорил, что «по прибытии на место к нам будут приходить связные, от них мы получим новые указания, они заберут у нас материалы, чего в действительности не было. Никакие связные к нам не приходили, да и быть этого не могло, так как условия, в которые мы попали в Славковическом районе, никак не способствовали этому».

Конечно же, не вина Алехина, что данные им установки не были реализованы. Сотрудники 4-го отдела искренне хотели бы наладить устойчивую связь с оперативными работниками, действовавшими в немецком тылу, но не было отработанных схем поддержания такой связи, всему приходилось учиться на ходу, расплачиваясь неудачами операций и жизнями людей.

Даже переброска отряда в немецкий тыл, начавшись со сбоя, так же и продолжилась.

«12 августа 1941 года, пробыв в дер. Вязовка двое суток, двинулись в путь. Перейдя реку Полисть около дер. Серболово (это был один из опорных пунктов в защите партизанского края. — Авт.), сразу же вышли на неверный путь, ходили по лесу целый день. Пришлось вернуться обратно на исходные позиции.

Люди сильно устали, это сразу заставило многих партизан пересмотреть свои сумки и кое-что выбросить. Первый партизанский ночлег был в лесу, около бараков Серболовского лесопункта. В это время в зоне Серболовских лесов находилась одна из кавалерийских частей Красной Армии, которую усиленно бомбили немецкие самолеты.

На следующее утро мы увидели первые жертвы войны: трупы убитых людей, лошадей, ломаные и разбитые тачанки и повозки. Все это, бесспорно, отразилось на настроении партизан. Отряд далее пробирался очень осторожно, предполагая каждую минуту встретить врага. Однако прошло двое суток, а немца встретить так и не удалось.

На третий день, примерно15 августа, в зоне дер. Зеленый Клин Дедовичского района встретили особый партизанский отряд легендарного командира Савченко, который, ознакомившись с нашими планами, ввел нас в курс боевой обстановки, рассказал подробно, где находятся немцы. Оказалось, что мы уже в тылу врага. С его слов, в том направлении, где нам надо идти, немецких гарнизонов нет, а есть только отдельные группы, контролирующие дороги и сопровождающие обозы.

Таким образом, побеседовав с Савченко около часа, мы вошли в курс боевой обстановки значительно больше, чем нам растолковывали несколько дней у нас в тылу. После беседы с Савченко мы успели пройти не более двух километров, как услышали шум мотора мотоцикла, а через несколько минут впереди нас за 300400 метров показались две немецкие автомашины и несколько мотоциклов, с которыми бойцы отряда Савченко уже начали перестрелку и убили несколько немецких мотоциклистов. Затем, встретившись с нами, рассказали о только что проведенной операции. С собой они несли одного раненого партизана. Наша медсестра сделала ему перевязку. Под впечатлением первого боевого крещения мы остановились на дневку. На следующую ночь отряд усиленно стал продвигаться к месту боевого назначения в Славковичский район, куда прибыли 23 августа, остановились у совхоза “Ломы“. За время последующего продвижения никаких особых происшествий не было».

С дисциплиной тоже были проблемы — те самые, которых старался избежать Копылов, подбирая руководителей, исходя не из партийных постов, а из личных и деловых качеств. Тем более что народ оказался не готов к истинному уровню жестокости оккупантов.

«В партизанском отряде “Пламя“, возглавлявшимся командиром — вторым секретарем Славковичского райкома ВКП(б) и комиссаром — первым секретарем, кадровых военных специалистов не было. Многие из отряда имели семьи, оставшиеся в районе, занятом немцами, что отрицательно влияло на ход боевых операций. Нередки были случаи, когда намечалась операция на каком-то участке, и обязательно находился кто-нибудь из партизан, у которого там или поблизости проживали родственники. Он начинал переживать, что если мы проведем операцию, то его родственников немцы уничтожат. Таким образом, операции срывались. К тому времени в каждой деревне района были вывешены приказы и приказания немецкого командования с угрозами расстрела за содействие в укрытии проходящих красноармейцев или партизан.

Немцы за короткий срок успели запугать население, которое стало настороженно относиться к лицам, появляющимся в деревнях.

Ввиду того, что в это время по немецкому тылу проходило много всевозможных окруженцев, военнопленных, тех, кто в этой местности был неизвестен, нам удавалось выдавать себя за разных лиц, тем самым скрывать свою партизанскую принадлежность. В таких условиях мы доставали себе питание, встречали нужных людей, восстанавливали с ними связь.

Имел место случай, когда я пришел к одному из агентов в колхозе “1-й Май“ Сошихинского района, он не только не согласился со мной работать, а вообще не стал разговаривать и ушел в дом. В таких случаях возможно предательство».

В июне — июле 1941 года в Новгородском районе Ленинградской области, куда следовал отряд «Пламя», создавался партизанский край. Важно было знать настроения местных жителей, чтобы правильно построить работу с ними. Это также входило в обязанности как Власова, так и всех других оперативных работников в партизанских отрядах-бригадах.

Касаясь своей работы среди местного населения, Власов подмечает ряд нюансов, которые, безусловно, следовало учитывать, исходя даже из интересов личной безопасности. Немаловажным обстоятельством являлось то, что

«население партизанского края боялось вести разговоры с незнакомыми людьми на виду у односельчан. Следовательно, если необходимо встретиться и завербовать того или иного человека, нужно организовать встречу с ним так, чтобы никому не было известно о ней. В большинстве случаев человек соглашался работать.

Завербовать агента в тылу врага (речь идет о глубинных районах, таких как Уторгошский, Дновский, Порховский, Островский и других южных районах. — Авт.) — это довольно сложное дело. Во-первых, потому, что не имеешь возможности намеченного человека хорошо проверить. Во-вторых, где гарантия, что он не работает на немцев. В-третьих, есть большое опасение, что он может на вербовку не пойти и сообщить о вербовочном подходе немцам.

На вербовку лучше всего шли люди, которые по ряду причин имели возможность перемещаться на более или менее дальние расстояния. Такими в районе могли быть любители всевозможных менок, переселенцы, побирашки, отдельные старосты и т. д. Мною использовались также лица преклонного возраста и молодежь по той причине, что все население от 12 до 65 лет по приказам немцев должно находиться на трудовых работах, и если появлялся незнакомый человек трудоспособного возраста, он сразу же вызывал подозрение, а, следовательно, была большая опасность провала. Из таких категорий у меня были агенты в Белебелковском районе; в Гусево — зимой 1941–1942 года он часто ездил во Псков за солью, а потом ее менял по деревням на хлеб; староста в дер. Еремкино; один молодой парень в дер. Фокино.

С учетом того, что отряд “Пламя“ был немногочисленный (всего 40 человек) и с большой партийной прослойкой, не требовалось его углубленное агентурное обслуживание, то есть выявлять, возможно, проникшую в него агентуру противника. Поэтому основное внимание было уделено вербовке агентуры из местных жителей и немецкой администрации, а также восстановлению связи с оставленной на оседание агентурой.

Как только отряд прибыл в район дислокации, командование стало направлять бойцов в разные сельские советы для ознакомления с обстановкой, я же этих партизан использовал, чтобы узнать, проживают ли в тех сельских советах интересующие меня лица (агентура), и я, таким образом, восстанавливал связь.

Вообще же, чтобы связаться с агентом, использовался следующий прием: внешне подделываешься под безобидного крестьянина, с котомкой за плечами или какой-нибудь сумочкой в руках идешь по нужной деревне, у одних просишь хлеба, у других напиться воды, а в нужном доме под каким-либо благовидным предлогом постараешься задержаться и дождаться нужного человека. После нескольких слов в большинстве случаев друг друга узнавали, с этого момента восстанавливалась связь. За время пребывания в районе я связался с ранее мне знакомой агентурой в деревнях Стволово, Климово, Сонино, Смыкалово, в колхозе “1-ый Май“ Сошихинского района, в Козловичах, в Жуково и т. д.

Последующие встречи с агентурой приходилось проводить большей частью в лесу. Договаривались так, что агент в назначенный день под предлогом поездки за дровами, выезжает в условное место и там передает собранные данные.

После того, как мною была восстановлена связь с рядом лиц из числа знакомой мне агентуры, я сразу же последнюю стал ориентировать на добывание нужной мне военной информации. Агентов посылал в города Псков, Остров, Славковичи, откуда они приносили довольно интересные данные о дислокации воинских частей, особенно о наличии и месторасположении всевозможных складов и аэродромов. Получаемые сведения передавал в штаб 2-й партизанской бригады.

Особенностью выявления предателей было то, что я не имел возможности их лично уничтожать. Кроме того, опасался носить при себе их список, поэтому агентура ориентировалась на учет всех подозрительных на предательство лиц, а при встрече забирал у агентов эту информацию».

Конечно, не только Власов, но и другие оперативные работники, находившиеся в партизанских отрядах, полках, бригадах, решали широкий круг задач, но в его отчете с наибольшей полнотой отражены методы проводимой контрразведывательной работы. К примеру, он пишет:

«Как я получал требуемые сведения, будучи в Славковичском районе. Немцы, как правило, первое время своего пребывания в большинстве случаев на должности старост ставили бывших председателей колхозов. Я и командование отряда стали использовать это обстоятельство, так как большинство старост нам были ранее знакомы. Как только немцы собирались проводить в жизнь то или иное мероприятие, от этих старост мы уже имели информацию и, соответственно, намечали, что нам предпринять.

Таким образом, многие немецкие старосты, по существу, были нашими агентами. В ряде колхозов и деревень и по настоящее время старостами или какими-либо другими руководителями у немцев остались бывшие председатели колхозов. Поэтому осторожно, но некоторых из них можно использовать, как мы это делали в Дновском районе. Ряд старост этого района работали с нами до последнего времени. Следует при этом учитывать, что в последнее время особенно в деревнях и районах, близлежащих к Партизанскому краю, старост как предателей часто убивали партизаны, а если они помогали партизанам, то их снимали или расстреливали немцы. Следовательно, в этих деревнях к старостам надо относиться особенно осторожно, даже в тех случаях, если с ними был знаком раньше.

В практике работы часто приходилось использовать получение интересных сведений от случайно проходивших жителей или военнопленных, которые подчас давали очень ценные материалы».

В 20-х числах октября отряд ушел из Сошихинского и Славковичского районов в партизанский край. Там он был реорганизован и объединился с более крупным отрядом, а Власова назначили на оперативную работу на сборном пункте № 1 в пос. Белебелка. Там был организован отряд «Ворошиловец», сформированный из военнопленных, бежавших из немецких лагерей, и Власов принял его в оперативное обслуживание. Работа сразу стала на порядок сложнее, поскольку среди беглецов могли и даже должны были быть немецкие агенты, завербованные и заброшенные к партизанам.

«В отряде “Ворошиловец“ возникли новые задачи, так как контингент партизан был из военнопленных, то есть лиц, побывавших уже в лапах немцев.

Особое внимание было обращено на усиление агентурного обеспечения отряда. За время пребывания в “Ворошиловце“ мною завершено дело на 2-х человек по бандитизму, которые ночью сбежали из отряда и ограбили одну крестьянскую семью. Вскрыто агентурой несколько случаев намечавшегося дезертирства».

Однако обязанности оперативного работника далеко не ограничивались внутренней контрразведкой. Они были гораздо обширнее.

«В зоне партизанского края вербовку агентуры среди населения было проводить гораздо легче, чем в тылу врага (имеются в виду вышеназванные районы. — Авт.). Здесь просто знакомишься с человеком, обрабатываешь его, получаешь о нем сведения от колхозного актива и другим путем, и если считаешь, что человек подходит, его вербуешь.

Оперативный работник отряда, полка и бригады, по существу, является равноправным членом штаба подразделения, в обязанности которого, кроме агентурной работы, входит и участие в разработке плана подготовляемых операций. Поэтому он должен всегда хорошо изучать участок предполагаемых оперативных действий отряда, знать его не только через агентуру, но желательно изучить самому лично, что это за объект, какие к нему подходы и отходы, рельеф местности и т. д.

Это нужно смотреть лично. Тем самым помогаешь командиру лучше разработать план, а, следовательно, способствуешь успеху операции. Ведь были случаи, когда операции готовились всего за три-четыре часа, без воинской агентурной разведки. Как правило, такие операции заканчивались плачевно, как это было у деревни Станки и Тарасово в Станковском и Дедовичском районах.

Только заблаговременно хорошо разработанная агентурой и войсковой разведкой разведывательная операция может быть хорошо проведена и иметь перспективу на успех.

В силу того, что в условиях вражеского тыла слово чекиста подчас бывает решающим, поэтому крайне желательно, чтобы прежде, чем посылать сотрудника в тот или другой отряд, надо познакомиться, что там за командование, исходя из этого, посылать соответствующего сотрудника, который бы не просто занимал место, а мог действительно помогать командованию в работе.

Только тогда, когда оперработник в подразделении будет соответствующим — не попадет под влияние командира или комиссара, он сможет хорошо выполнять порученное дело и пользоваться надлежащим авторитетом».

В практике имели место случаи, когда командиры игнорировали оперативный состав, не обращали внимания на их замечания и не считались с их мнением. Завершая изложение работы, проведенной в немецком тылу, Власов отметил достижения партизанского сопротивления, но вместе с тем рассказал и о печальных последствиях первой немецкой карательной экспедиции.

«В конце 1941 года в зоне Поддорского, Белебелковского, Дедовичского и Ашевского районов, в зоне партизанского края немецких гарнизонов не было. Там были организованы оргтройки советской власти, которые стали проводить мероприятия по советским законам.

Партизанские силы росли с каждым днем, поэтому жизнь вообще и агентурная работа, в частности, шли нормальным чередом, но это продолжалось недолго. 30.11.1941 года в зону партизанского края со всех сторон одновременно — от Поддорья, Белебелки, Болота, Славковичей, Чихаево — пошли немецкие танки, танкетки, автомашины, конница, пехота и самолеты.

Так началась первая экспедиция немцев по борьбе с партизанским краем.

Партизаны были не в силах оказать немцам какое-либо серьезное сопротивление. Они ушли в глубокие леса и болота, где находились около 15 дней.

За эти 15 дней немцы сожгли 39 деревень. Большое число людей расстреляли или повесили.

Хотя немцы пробыли в крае всего несколько дней, они успели насадить и оставить своих людей в отдельных деревнях и колхозах, поэтому, когда партизаны вернулись в край, они столкнулись с предателями и бандитами.

Так, мною была вскрыта бандитская группировка из трех человек в дер. Ерзовка Белебелковского района. Это семья Николаевых, которая поймана и уничтожена. Вскрыт предатель Голубев. Всего за время пребывания в партизанском отряде “Ворошиловец“ было вскрыто и уничтожено 6 предателей.

За период партизанской деятельности мною проведено следствие на 9 человек, это были в основном дезертиры. Из числа местных жителей вскрыто и уничтожено около 30 предателей и пособников, расстреляно без суда и следствия около 50 лиц, в основном бандиты, захваченные входе операции. Из них два немца».

Итоги деятельности партизан с июля по декабрь 1941 года выглядят довольно внушительно. Ими были уничтожены свыше 11 тысяч немецких солдат и офицеров; совершено крушение 64 эшелонов с живой силой и техникой; взорвано 116 складов боеприпасов и продовольствия, 294 железнодорожных и шоссейных моста; подорвано 1492 грузовых и легковых автомашины, 67 танков, 25 бронемашин, 35 орудий, пулеметов и минометов; подожжено 72 самолета; разгромлено 8 штабов немецких гарнизонов. Урон был настолько большой, что немцы в декабре 1941 года предприняли против партизан мощнейшую карательную экспедицию с использованием войсковых частей, с применением легкой и тяжелой техники, артиллерии и авиации. В результате находившиеся на оккупированной территории партизанские отряды общей численностью порядка 12 тысяч человек были рассеяны, а созданные к тому времени первые четыре партизанские бригады оттеснены вглубь и в стороны от партизанского края, к болотам, куда немцы не рискнули пойти. Зато они попытались лишить партизан поддержки со стороны местного населения, ударив, в нарушение всех международных конвенций, по мирным жителям.

К концу 1941 года обстановка для ведения партизанской борьбы крайне усложнилась: личный состав отрядов ощущал недостаток в продовольствии, боеприпасах, обмундировании. Связь с местным населением затруднялась тем, что к зиме в населенных пунктах в большом количестве стали располагаться немецкие войска, были усилены гарнизоны, ужесточился режим для местного населения. 3-я и 4-я партизанские бригады ушли в глубокий немецкий тыл и частично были рассеяны. Партизанские отряды, не имевшие заранее подготовленных продовольственных баз, боеприпасов, зимней одежды, были вынуждены выйти в советский тыл, после чего они прикомандировывались, как правило, к Маловишерской оперативной группе 4-го отдела. Оставшиеся в немецком тылу партизанские формирования нуждались в пополнении численного состава, обеспечении оружием, боеприпасами и продовольствием. Назрела необходимость пересмотра и доктрины партизанского движения, а в этой связи места и роли в нем Ленинградского управления.

Аксёнов Олег Петрович

Первый заместитель председателя Совета ветеранов Управления ФСБ России по г. Санкт- Петербургу и Ленинградской области, полковник в отставке. Обладает большим опытом работы в Ленинградской организации КПСС в советское время и оперативно-служебной деятельности в органах безопасности новой России. Имеет государственные и ведомственные награды. Удостоен знака отличия Российского Комитета ветеранов войны и военной службы «За заслуги в ветеранском движении». Автор книги «Доверием испытан. Заметки партийного работника и чекиста», ряда публикаций по вопросам патриотического воспитания молодежи.

Подвиг Карицкого: чтобы помнили

© О. П. Аксёнов, 2017

В Зале истории Петербургского управления ФСБ России находится большой и очень выразительный портрет выдающегося партизанского комбрига К. Д. Карицкого, переданный музею его семьей. Это художественное полотно является ключевой доминантой экспозиции, посвященной борьбе ленинградских чекистов с немецко-фашистскими захватчиками в годы Великой Отечественной войны.

Будущий Герой Советского Союза предстает перед посетителями в партизанской папахе-кубанке с алой лентой наискосок и овчинном полушубке, плотно затянутым ремнем, на котором закреплены боевая шашка и кинжал. Мы видим мужественное и волевое лицо нашего героического коллеги, чувствуем его решительность и гордую осанку. Органично с этим образом Кариц-кого — старшего офицера-чекиста, командира 5-й Ленинградской партизанской бригады, воспринимаются сведения, находящиеся в музейном архиве, о том, как в тяжелое военное время его бригада нанесла огромный урон фашистским захватчикам в живой силе и технике.

На портрете во всем облике Карицкий предстает как воспитанный годами военной службы герой-командир, и, несмотря на все тяготы лесной партизанской жизни, ощущается его внутренняя интеллигентность. Дав нам возможность заметить эти качества Константина Дионисьевича, художник ничуть не погрешил, ибо комбриг принадлежал к новому поколению советских офицеров в органах наркомата внутренних дел, поколению более образованному, предан ному военной присяге, воинскому долгу и своей Родине. Такие офицеры вызывали подлинное уважение в обществе.

К руководству партизанской бригадой Карицкий пришел, имея за плечами боевой опыт войны с белофиннами, оперативный опыт начального, самого жестокого, этапа битвы за Ленинград, опыт тяжелейшего становления партизанского движения в Ленинградской области в противоборстве с матерым агрессором. Этот опыт, соединенный с основательной профессиональной подготовкой, полученной в Высшей школе НКВД, позволял комбригу в организации борьбы народных мстителей с врагом проявлять незаурядное военное искусство, эффективно взаимодействовать с территориальными партийными органами и военным командованием.

Герой Советского Союза К. Д. Карицкий

Неоценимой для успешной деятельности бригады была постоянная органичная связь Карицкого и оперативной группы вверенного ему партизанского соединения с разведывательным отделом Управления НКВД по Ленинградской области. Именно через это чекистское подразделение проходили многие основные оперативные, организационные и кадровые нити ведения партизанской войны на территории области.

Видный исследователь героической битвы за Ленинград, доктор исторических наук Н. А. Ломагин, много лет работавший в отечественных и зарубежных архивах, с документами военного периода нашего Управления, делает в своем основательном труде «Неизвестная блокада» однозначный и очень важный для нас вывод: «Чем тяжелее становилось положение на фронте вокруг Ленинграда и чем реальнее была угроза сдачи города, тем большее значение отводилось органам государственной безопасности». С уверенностью можно сказать, что к практическому исполнению такой ответственной роли чекист Карицкий был готов.

В личном деле Константина Дионисьевича, находящемся в архиве Управления, есть выцветшие от времени листы его боевой характеристики, подписанной в апреле 1944 года начальником Ленинградского штаба партизанского движения, секретарем обкома ВКП(б) М. Н. Никитиным. В этом официальном документе видна антология героических свершений комбрига, значение которых, конечно же, неподвластно времени:

«Тов. Карицкий, находясь в тылу немецких армий более двух с половиной лет, вырос в сложных тяжелых условиях в крупного и талантливого организатора народной вооруженной борьбы против иноземных захватчиков. Под руководством тов. Карицкого партизаны 5-й партизанской бригады провели огромную организационную и политическую работу среди трудящихся крестьян Лужского, Батецкого, Уторгошского, Плюсского, Солецкого, Стругокрасненского, Дновского, Порховского районов по срыву приказа немецкого командования от 22.09.1943 г. об угоне населения в Германию, подняли крестьян на восстание против немцев и успешно организовали вооруженную борьбу с немецкими карательными экспедициями».

Далее приводятся результаты этой борьбы и, как главный из них, — спасение от угона в немецкое рабство 40 тысяч советских жителей. Естественно, даются цифры нанесенного фашистам большого урона в живой силе и технике. Говорится и о разгроме десятков немецких районных и волостных управлений, вместо которых в тылу противника были восстановлены советские органы власти, охватившие своим влиянием до 400 населенных пунктов. А еще с участием населения был учрежден народный суд для воздания справедливой кары предателям Родины. Все сказанное стало определяющим фактором в представлении командира 5-й партизанской бригады К. Д. Карицкого к присвоению высокого звания Героя Советского Союза.

Документ убедительный. Но не создается ли от этих строк впечатления о некоторой легкости и простоте? В чем же подвиг: ну подняли партизаны народ на восстание, ну уничтожили энное количество карателей, ну помогли наступающим частям Красной Армии?.. Да еще и с таким странным уточнением: «в сложных тяжелых условиях»?! А ведь и среди специалистов-историков прозвучало как-то мнение, что Карицкому в 1943–1944 годах было гораздо легче воевать в крупном партизанском соединении, нежели разрозненным партизанским отрядам в начале войны. К этому времени уже состоялись прорыв блокады Ленинграда и разгром немецко-фашистских войск под Сталинградом, окрепло партийное подполье, стало меняться настроение населения на оккупированной территории области. В определенной степени это действительно так. Хотя и многие из ленинградских партизанских бригад не раз попадали под карательный «каток» фашистов и несли серьезные потери. Вопрос в другом: как смог комбриг К. Д. Карицкий вместе с комиссаром бригады И. И. Сергуниным и начальником ее оперативной группы И. В. Авдзейко переломить негативные последствия первого этапа войны? Как сумел склонить на сторону народных мстителей подавляющую часть жителей в районе боевых действий своей бригады и менее чем за полгода увеличить численность соединения в десятки раз?

Ответ на эти вопросы дает в своих исследованиях наш товарищ по ветеранской работе в Управлении, историк А. Ф. Стародубцев. Он отмечает, что летом 1943 года, когда численность истощенной в боевых действиях 5-й бригады достигла критической черты — чуть более 200 бойцов, Ленинградский штаб партизанского движения поставил Карицкому первоочередную задачу: установить тесную связь с местным населением. Требовалось решительным образом улучшить массово-политическую работу в деревнях, поселках и обеспечить рост бригады в первую очередь за счет местных жителей. При этом Штаб оказал и практическую помощь бригаде, направив в нее своих специалистов, политработников. Позднее, через несколько десятилетий, Константин Дионисьевич говорил, что та партизанская война была особой. Она представляла собой не только прямое противостояние противников, но прежде всего напряженную борьбу за доверие людей.

Поставленная задача при всей ее лаконичности вовсе не была легко достижимой. Ни на какой другой из оккупированных советских территорий не было такого количества вражеских войск, как в Ленинградской области. Кругом каратели, и любая «прогулка» партизан до близлежащих деревень грозила им серьезной опасностью. Кроме того, из современной военно-исторической литературы мы знаем, что жители области, как, впрочем, и все население страны, в тот период не были полностью консолидированы в борьбе с немецко-фашистскими захватчиками. На основании всесторонней исследовательской работы историки утверждают, например, что около 25 процентов общества перед войной были действительно не довольны Советами. На них немцы и ориентировались в своей оккупационной политике и карательной деятельности, при открытии в захваченных районах «народных» начальных школ, церквей, при раздаче по принципу единоличных хозяйств колхозных земель, скота, инвентаря, пытаясь привлечь лояльных к Германии жителей на свою сторону.

Кто относился к этой категории людей? Прежде всего те, кто в той или иной степени был ущемлен при недавней коллективизации, кто имел отношение к раскулаченным родственникам, пострадал от доносов и репрессий. Активное содействие захватчикам, в том числе в выявлении партизан, оказывало население из финнов и эстонцев. Значительное количество предателей и пособников немцев оказалось среди духовенства, которое являлось немалой силой, влиявшей на настроение проживавших в оккупированных районах. Ведь уже в 1942 году здесь при участии немецкого командования, как свидетельствует Н. А. Ломагин, было открыто более 150 церквей. Установленный же гитлеровцами для нелояльной к ним части жителей режим террора, насилия и грабежа, угрозы смерти за связь с партизанами, у очень многих парализовал волю к сопротивлению из-за боязни предательства и расстрелов.

Следует учесть и тот факт, что в первый год войны большое влияние на настроение населения оказывала нацистская пропаганда. Она была мощной и разносторонней. Захватив около трех четвертей территории Ленинградской области с числом жителей более миллиона человек, немцы обрушили на населенные пункты, часто находящиеся на больших расстояниях друг от друга, в глухих лесистых и болотистых местах, массированную и наглую дезинформацию о непобедимости германской армии, ее военных успехах и о преимуществах фашистской идеологии. Так рождались слухи то о падении Ленинграда, то о капитуляции Москвы, то о форсировании гитлеровцами Волги и подходу немецких войск к Уралу, то об измене руководителей нашей страны. При определенной слабости в данный период советской контрпропагандистской деятельности в оккупированных районах такой идеологический натиск противника имел ощутимое негативное воздействие на настроение людей и мотивацию их поступков.

А как же быть с фактором «морально-политического единства советского общества», который был важнейшей составляющей Великой Победы? Он, бесспорно, имел место. Свидетельством тому биографии наших отцов и дедов, прошедших войну, правдивые произведения многих представителей советской творческой интеллигенции, представляющие неподдельный интерес и для нынешних поколений. Просто этот фактор единства советских людей не был какой-то данностью. За утверждение его надо было постоянно бороться и прилагать для этого немало сил до самого конца войны.

И все же на захваченной гитлеровцами территории Ленинградской области было место, где то самое морально-политическое единство партизан, населения и партийных работников существовало уже в первый период войны и представляло собой сплоченный боевой лагерь. Речь идет о Партизанском крае, в который входили Белебелковский, частично Дедовичский, Дновский и Порховский районы области. Он протянулся на 120 км с севера на юг, и на 90 км с запада на восток. На этой территории, освобожденной в сентябре — октябре 1941 года от немцев партизанами при поддержке местных жителей, проживало 20 тыс. человек. Здесь, в тылу врага, был ликвидирован гитлеровский режим, восстановлена деятельность советской власти, работали школы, выполняли государственные поставки колхозы. Отсюда в марте 1942 года ушел в Ленинград легендарный партизанский обоз с продовольствием для жителей блокадного города. Партизанские силы, в том числе и диверсионный батальон К. Д. Карицкого, которым он тогда командовал, почти год мужественно обороняли Партизанский край, но в сентябре 1942 года под давлением значительно превосходящего их противника были вынуждены с тяжелыми боями и потерями уйти из него, рассредоточиться, и развернуть борьбу в других районах области. После ухода народных мстителей, как пишет Константин Дионисьевич в своей книге «Ленинградские партизаны», гитлеровцы в результате карательной операции превратили территорию края в «зону пустыни». Очень скоро судьба предоставит возможность партизанскому комбригу, чекисту, коммунисту Карицкому самому активно участвовать в создании нового Партизанского края в Ленинградской области, и бороться за ее полное освобождение от иноземных захватчиков.

Но до этих дней еще далеко, и Карицкому и его товарищам по борьбе пришлось испытать немало лиха и горечи утрат. Назначение руководством Управления НКВД в мае 1942 года Константина Дионисьевича командиром диверсионного батальона имело большое значение для становления его как крупного организатора партизанской борьбы в Ленинградской области. Это был далеко не лучший период для народных мстителей. Карательные экспедиции фашистов рассеяли и обескровили силы партизан, которые не могли пока рассчитывать на должную поддержку крестьянского населения. Любое их появление в деревнях становилось чрезвычайно рискованным из-за возможных доносов карателям. Многие партизанские части оказались без соответствующего обмундирования, снаряжения и, что самое страшное, без продовольствия. И все же в это наиболее трудное для партизан время батальон отлично справился с выполнением порученных задач по обороне рубежей Партизанского края. Сам же Карицкий утвердился не только как непреклонный и умелый борец с гитлеровскими карателями, но и как авторитетный и стойкий командир. Достаточно сказать, что батальоном, кроме разведывательной и диверсионной работы, было многое сделано для выявления и уничтожения бандитских групп, бесчинствовавших в деревнях под видом партизан. Это позволило внести столь необходимый вклад в локализацию негативного отношения к советской власти существенной части крестьянского населения, находившегося под влиянием немецкой пропаганды. Кроме того, командованием батальона принимались самые строгие меры к мародерам и распространителям панических слухов. В частности, были приведены в исполнение приговоры о расстреле трех бойцов батальона за систематическое мародерство и подстрекательство к сдаче в плен.

В ноябре 1942 года диверсионный батальон Карицкого после тяжелых боев, понеся серьезные потери, вышел на соединение с 3-й Ленинградской партизанской бригадой во главе с А. В. Германом. Эта встреча и совместная в составе бригады — пусть и в течение всего лишь около трех месяцев — борьба с гитлеровскими захватчиками оказали на Константина Дионисьевича исключительно положительное воздействие. Александр Викторович Герман был молод, ему исполнилось только 27 лет (он был на два года младше Карицкого), но стал к тому времени уже одной из крупных фигур в партизанском движении. Он обладал высоким воинским мастерством, его горячо любили партизаны за личную отвагу, умение командовать, он легко сходился с людьми, был отзывчивым. Мы можем утверждать, что Герман — кадровый военный, закончивший в предвоенные годы с отличием танковое училище и курсы при Академии Генерального штаба РККА, также принадлежал к новому поколению советского офицерского корпуса, предопределившего победный исход той жестокой войны. Символично, что звание Героя Советского Союза и Герману и Карицко-му за исключительные заслуги в руководстве партизанским движением было присвоено в апреле 1944 года одним Указом Президиума Верховного Совета СССР. Но, к нашему глубокому сожалению, Герману оно присвоено посмертно. Александр Викторович геройски погиб в сентябре 1943 года.

В чем же состояло позитивное воздействие Германа на только еще начинавшего восхождение к вершине партизанской славы Карицкого?

Во-первых, оно заключалось, в осознании эффективности блестяще применяемой Германом тактики рейдирования партизанских сил, и Константин Дионисьевич стал впоследствии ее талантливым и творческим последователем. В декабре 1943 года сотрудники кадрового аппарата Управления НКВД запишут в представлении Карицкого к присвоению внеочередного воинского звания: «Воюет не числом, а умением».

Во-вторых, встреча с Германом дала Карицкому убеждение в необходимости добиваться от местного населения всесторонней поддержки партизан. В октябре 1942 года обескровленная в боях 3-я партизанская бригада, находясь практически без боеприпасов и продовольствия, только благодаря контакту с жителями окрестных деревень, смогла выйти из окружения карателей.

В-третьих, в бригаде Германа Карицкий хорошо прочувствовал, что для командования бригады важно опираться на данные ее оперативной группы (в 3-й партизанской бригаде ее возглавлял А. Ф. Кадачигов), сформированной разведывательным отделом Управления НКВД. Именно в этот период опергруппой успешно решались основополагающие для партизанского соединения задачи. Прежде всего — это и пополнение личного состава бригады и его контрразведывательная защита от немецкой агентуры и предателей, это и создание нового агентурного аппарата вне бригады в интересах развития разведывательной и диверсионной работы в тылу противника. Естественно, этих целей нельзя было добиться без помощи населения, без разъяснительной и информационной подпитки местных жителей в ходе встреч с ними партизан. А группа Кадачигова умела находить контакт с людьми, которые, в свою очередь, яснее понимали важность включения в партизанскую борьбу.

Полученный боевой опыт, помощь партийных организаций позволили Карицкому и его команде успешно решить поставленную Ленинградским штабом партизанского движения задачу — при опоре на массово-политическую работу в населенных пунктах добиться резкого увеличения численности бригады, подготовить людей к восстанию в тылу противника. Лучшие кадры направлялись в деревни, чтобы донести до жителей правду о положении на фронтах, об успехах Красной Армии и партизан, чтобы тронуть сердце и душу тех, кто сомневался в победе нашей страны. Набрала свою силу агитационно-пропагандистская деятельность: сотни тысяч листовок и газет, отпечатанных в партизанской типографии и присланных из Центра, доставлялись населению, в подразделения Русской освободительной армии, призывали включаться в вооруженную народную борьбу против захватчиков советской земли. В результате 5-я партизанская бригада стала самой крупной из тринадцати подобных соединений, действовавших на территории Ленинградской области, и своими боевыми действиями при активной поддержке населения добилась образования нового, самого большого Партизанского края в тылу противника, сравнимого по территории с рядом европейских государств. Бригада взяла под свою защиту более 100 тысяч жителей повстанческого края, стала вооруженной опорой восставшего народа.

В архиве Управления есть подшивка ведомственной газеты «Наркомвнуделец», в номере которой от 1 мая 1944 года опубликована статья К. Д. Карицкого «Мой боевой путь». В ней комбриг, только что удостоенный «Золотой Звезды» Героя, говорит: «Тяжелый и сложный путь прошел я в тылу врага, прежде чем стал командиром партизанской бригады, которая самоотверженно выполняла свой долг перед Родиной, перед городом Ленина». Сказано емко, достойно. И удивительно скромно. А ведь речь идет о Подвиге. О подвиге человека, имя которого золотом высечено на мраморной мемориальной доске Героев в Памятном зале Монумента героическим защитникам Ленинграда на площади Победы. Поэтому мы приведем слова С. Краснова из работы «Комбриг Карицкий», встретившиеся в интернете в ходе подготовки этой статьи: «Подвиг Героя Советского Союза Константина Дионисьевича Карицкого — не мгновенная вспышка молнии, не удачное преодоление критической минуты. Героизм Карицкого рождался постепенно, крепчал в упорной длительной борьбе, проверялся терпением и временем, пройдя путь от неудач до успехов, до вершины партизанской славы. Подвиг Карицкого неразрывно связан с 5-й партизанской бригадой, венец ее боевой деятельности».

Такое определение подвига Константина Дионисьевича гораздо для нас важнее. Его героизм — не сиюминутен, а подготовлен всей жизнью, борьбой с захватчиками Родины, воспитан — хоть это и не популярно сегодня звучит — советской системой. В 1944 году, после завершения партизанской войны, он откровенно, с неподдельной искренностью говорил: «Хорошо было приобщиться к участию в великом социалистическом строительстве. Комсомол, партия помогли формироваться большевистскому сознанию». И это сознание, тяга к лучшему будущему проявились у Карицкого не в стремлении к каким-то выгодным для себя условиям, а в первую очередь в желании выполнить свой гражданский и офицерский долг.

Из вышеприведенной статьи Краснова и личного дела Карицкого стало очевидно, что в 1932 году его «потянуло» на границу, и он пошел добровольцем в пограничные войска ОГПУ. В 1939 году, в «зимнюю войну», он «попросился в действующую армию». В декабре 1941 года, в самую студеную военную ленинградскую зиму, у него «созрела мысль уйти в партизаны», причем, будучи офицером, он стал рядовым бойцом партизанского отряда. В высокой мотивации этих поступков Константина Дионисьевича не чувствуется давления обстоятельств, приказа, тем более это случилось не по воле жребия, как это иногда бывает сегодня. Все делалось им совершенно осознанно и, в итоге, в суровое военное время он проявил себя как честный и верный боевой товарищ и по отношению к своим сослуживцам, и по отношению к своему народу, своей стране.

Почему мы так подробно рассматриваем жизнь и подвиг Карицкого? Прежде всего потому, что суть ставшей крылатой фразы «Есть такая профессия — Родину защищать» из любимого всеми советского кинофильма «Офицеры» остается востребованной. Для России мир не стал спокойнее, несмотря на дружественные, казалось бы, «встречи без галстуков» наших лидеров с руководителями западных государств. Да и политику заокеанского господства в мире еще никто не отменял. Ее наиболее агрессивные проводники не оставляют намерений сохранения раздробленности геополитического пространства Советского Союза, децентрализации и даже расчленения самой России, освоения Западом ее территории. Угрозы безопасности нашей страны объективны сейчас и возможны в будущем. Поэтому требуется бережное сохранение памяти о героическом прошлом, о подвигах соотечественников, остающихся нравственной опорой для новых поколений россиян в отстаивании исконных интересов Отечества.

Здесь, однако, есть серьезный повод для беспокойства. Исследования российских социологов свидетельствуют, что значительная часть наших молодых сограждан не знает об основных событиях Великой Отечественной войны, о героической блокаде Ленинграда, забыла и имена советских маршалов-победителей. Профессор Н. Д. Козлов, выступавший в Красном зале Управления на Исторических чтениях, посвященных 70-летию Тихвинской наступательной операции Красной Армии, сделал в своем докладе неутешительный и однозначный вывод: «Историческая память населения России, и особенно молодежи, о Великой Отечественной войне становится все более безликой».

В этой связи вспоминается анекдот, напечатанный не так давно в газете «Комсомольская правда». К большому сожалению, он о патриотизме: «Самое приятное и доступное из высоких человеческих чувств — патриотизм. Ничего не надо делать, кроме как гордиться делами соотечественников». После прочтения его показалось, что прозвучал явный «звонок» всему нашему обществу. Ясно, что до понимания патриотизма как преданности своему Отечеству и готовности к его защите, вплоть до самопожертвования, — еще очень далеко. И если процессы, связанные с деградацией исторической памяти, в обществе сохранятся, то и сами субъекты и объекты отечественной гордости, дела и подвиги наших прадедов станут вскоре для современной молодежи неведомы. Правда, такое умозаключение входит в определенный диссонанс с тезисом Государственной программы патриотического воспитания граждан Российской Федерации на 2011–2015 годы, который гласит, что система этой важнейшей работы в стране «в основном создана».

Думается, не случайно в последнее время президент России В. В. Путин предпринял ряд конструктивных мер для утверждения в нашем обществе понятий «патриотизм» и «любовь к Родине». Представляет интерес встреча президента с общественным деятелем, руководителем Фонда Солженицына, Н. Д. Солженицыной. Разговор на встрече шел о непростых процессах, происходящих в сфере образования, о снижении качества преподавания литературы, истории. Наталия Дмитриевна высказала соображения о необходимости исправления этой негативной тенденции, «если мы хотим быть Россией, а не просто какой-то территорией, которая включается в общий технологический процесс». Особенно актуальным для обеспечения единства нации представляется сделанный Солженицыной вывод о том, что «беспамятство — это болезнь слабого человека, слабого общества и слабого государства. Помнить нужно и хорошее и плохое — обязательно. Иначе мы будем хромать».

Эта встреча логически подтвердила значимость намерений В. В. Путина по кардинальному улучшению патриотического воспитания молодежи в стране как нравственной основы жизни общества. В своей программной речи в Краснодаре 12 сентября 2012 года президент, по сути, констатировал, что за умы россиян, их мировоззрение ведется война иностранных государств, по важности последствий сравнимая с глобальной борьбой за минеральные ресурсы. Глава государства наметил узловые контуры будущей национальной идеологии (в том числе и воспитания будущих российских офицеров), которая могла бы эффективно противостоять внешнему информационному и пропагандистскому воздействию. Он заявил: «Мы должны строить свое будущее на прочном фундаменте. И такой фундамент — это патриотизм». Вскоре в электронных средствах массовой информации появилось сообщение о том, что по личной инициативе Путина в администрации президента создано управление, призванное отвечать за развитие патриотического воспитания и укрепление духовно-нравственных основ общества.

Ветераны-чекисты полностью разделяют и поддерживают государственную политику, направленную на сплочение нации, использование в патриотической работе лучшего опыта советского периода. И пусть некоторые политики и журналисты увидели здесь некую связь с консерватизмом, высказанные президентом в Краснодаре идеи — правильны и исключительно своевременны. Ибо они базируются на уважении граждан к истории и традициям своей страны, к ее многовековой культуре.

Для старшего поколения, родившегося еще в первой половине прошлого века, сбережение воспоминаний о мужественных и смелых коллегах военного времени, о героях, выстрадавших Великую Победу, является естественной потребностью. Поэтому самое пристальное внимание уделено исследованию и популяризации боевого пути партизанского комбрига К. Д. Карицкого. Константин Дионисьевич — единственный из наших сотрудников периода Великой Отечественной войны, кто был удостоен высокого звания Героя Советского Союза, находясь в штате Управления.

Командир 5-й ЛПБ К. Д. Карицкий. 1943 г. Лен. область. Автор снимка А. А. Блинков. ЦГАКФФД СПб. Ар 76238

К сожалению, кардинальные изменения, произошедшие в стране в 1990-е годы, многочисленные реформирования органов безопасности тоже внесли в эту работу свой негативный отпечаток. На торжественных мероприятиях в Управлении фамилия Карицкого продолжала звучать, но без глубокого анализа сути его подвига и боевых побед 5-й партизанской бригады. Возможно, считалось, что о герое-партизане все известно: в послевоенные 1940–1960-е годы о нем было издано немало книг. Возможно, появился иной взгляд на некоторые страницы его биографии, не относящиеся к военному времени. Понесли потери и музеи военно-патриотической направленности в школах города: многие экспозиции о партизанской борьбе, в том числе о Карицком и его бригаде, оказались утраченными. Произошел определенный разрыв и в преемственности ветеранских поколений. Целые пласты информации, очевидной для ветеранов даже 1980-х годов, в настоящее время приходится добывать иногда путем упорной поисковой работы. Благодаря Интернету, например, мы только недавно восстановили и уточнили сведения о присвоении К. Д. Карицкому звания «Почетный гражданин г. Луга» и о том, что его имя носит Городковская средняя школа Луги. Каким-то образом и этим знаменательным фактам, связанным с жизнью героя, в последние годы перестало уделяться должное внимание в патриотическом воспитании подрастающего поколения.

С таких позиций вновь избранный в 2007 году Совет ветеранов Управления начал подготовку к 95-летию со дня рождения Константина Дионисьевича Карицкого. Аналитическая работа с рассекреченными документами в ведомственном архиве позволила более полно представить боевой путь 5-й Ленинградской партизанской бригады, ее командира и оперативной группы. Эти материалы наполнили новым содержанием все связанные с Карицким юбилейные торжественно-памятные мероприятия, которые Совет проводил в сентябре 2008 года в Управлении и в городе.

Пожалуй, самым запоминающимся событием тогда стали встречи ветеранов-чекистов, боевых соратников героя с учителями и учащимися гимназии № 652 Выборгского района, где уже более сорока лет действует музей 5-й партизанской бригады. К тому времени мы уже возобновили активное взаимодействие с коллективом этого элитного учебного заведения и хорошо понимали, что только благодаря энтузиазму и преданности своей профессии руководства гимназии, здесь удалось сохранить уникальный очаг исторических документов, фотоматериалов, редких экспонатов, свидетельствующих о героической борьбе партизан под командованием К. Д. Карицкого. Директор Екатерина Ивановна Телятникова, завуч Виолетта Семеновна Алексеева, заведующая музеем Вера Михайловна Солдатова сделали все возможное, чтобы память о мужественных народных мстителях пронести через десятилетия и оставить ее в сердце каждого из выпускников гимназии.

Встреча с ветеранами — трогательная и незабываемая — прошла в актовом зале гимназии. На экран при компьютерном сопровождении учениками выводились фотографии и тексты, иллюстрирующие биографию Карицкого. Нас приятно удивил самый первый кадр, который был выведен на экран: четверо молодых людей в полевой военной форме стояли рядом с памятником на лесной поляне. Это были сотрудники Отдела в Выборгском районе Управления. По просьбе Совета ветеранов они выехали на границу Ленинградской и Псковской областей, в район бывшей деревни Оклюжье, выжженной немцами в годы войны, и отреставрировали памятник на братском захоронении бойцов 5-й партизанской бригады. Волнующий момент состоял в том, что когда-то, еще в 60-е годы, этот обелиск был изготовлен по инициативе и при активном участии учеников гимназии (тогда — школы). Даже сложилась традиция приема школьников в пионеры у деревни Оклюжье. Но горбачевская «перестройка» нарушила эту традицию, канули в лету школьные шефы с промышленных предприятий, заросла бурьяном и непростая дорога к памятнику. И вот он восстановлен, что доставило большую радость коллективу гимназии.

Потом состоялись выступления представителей гимназии, ветеранских организаций, подразделений Управления. Заведующей музеем В. М. Солдатовой была вручена благодарность начальника Управления за бережное сохранение памяти о чекисте-партизане, Герое Советского Союза К. Д. Карицком. Далее произошло то, что без волнения нельзя вспоминать. Учащиеся и преподаватели — целый зал — встали и с воодушевлением, с большим подъемом исполнили гимн 5-й Ленинградской партизанской бригады, есть в нем и такие слова:

…Путь по тылам

Был суров и труден,

Но сквозь огни

Прошли наши полки.

Нас в бой вели

Карицкий и Сергунин,

Нас в бой вели

Орлы-большевики.

Да, вот такие исторические параллели еще бывают иногда в нашей нынешней жизни, и это обнадеживает.

Центральным событием юбилейных мероприятий, посвященных К. Д. Карицкому, стал торжественно-памятный митинг на захоронении Героя на Южном кладбище с участием руководства Управления, действующих сотрудников и ветеранов Большого дома, широкого круга общественности и, конечно, дочери Константина Дионисьевича — Ирины Константиновны. Здесь были представители нашего отдела в Василеостровском районе, который в 19441946 годах возглавлял Карицкий. Прибыла делегация гимназии № 652. При этом накануне школьники посетили Зал истории Управления и осмотрели экспозицию, посвященную Карицкому. Примечательным стало участие в митинге руководителя городского Совета ветеранов партизанского движения в Ленинградской области В. П. Зиновьева — боевого соратника легендарного комбрига. Приехал на митинг, несмотря на проблемы со здоровьем, писатель-историк, почетный сотрудник контрразведки М. М. Фрейдзон — автор книги «Репортаж из-за линии фронта» о борьбе народных мстителей на территории нашей области. Все говорили о Карицком очень искренно и тепло. А в конце юная школьница с большим вдохновением прочитала стихи К. Симонова — любимые стихи комбрига.

Тогда же, в сентябрьские дни 2008 года, началось творческое сотрудничество ветеранов Управления с писателем-историком Е. А. Прудниковой, которая подготовила и опубликовала в газете «Наша Версия на Неве» статью «Война и судьба Константина Карицкого». А «наговаривал» материал для статьи Елене Анатольевне лидер ветеранов-чекистов Центрального района Санкт-Петербурга, почетный сотрудник госбезопасности А. Ф. Стародубцев, сам ставший за истекшие годы писателем и главным летописцем военной истории Управления.

С тех пор Совет ветеранов стремится более последовательно и комплексно вести свою работу по сохранению памяти о подвиге К. Д. Карицкого. Цель — передать молодым офицерам победный дух знамен, под которыми комбриг и его 5-я партизанская бригада вступили в Ленинград, с честью выполнив свой долг по защите Великого Города. Имя Карицкого, как и имена других наших героев- чекистов, всегда звучит при приведении вновь зачисляемых сотрудников к Военной присяге на верность Родине в фойе у Комнаты боевой славы Управления.

И обязательно в День Победы рассказываем личному составу о военных достижениях Константина Дионисьевича. В апреле 2010 года на научно-практической конференции в Управлении по теме: «Ленинградские чекисты: вклад в Великую Победу» ветераны подробно анализировали боевые успехи партизан Карицкого, а самому легендарному комбригу посвятили отдельный доклад. О ратных подвигах героя и 5-й партизанской бригады обстоятельно рассказано в вышедшей в свет в 2010 году книге А. Ф. Стародубцева «Дважды невидимый фронт» и в последующих его трудах. Здесь уместно будет сказать и об общественном ветеранском сопровождении третьего издания книги М. М. Фрейдзона «Репортаж из-за линии фронта». Это произведение, в центре которого — боевой путь 5-й партизанской бригады и ее командира, благодаря усилиям ветеранов и помощи губернатора Санкт-Петербурга, вышло из типографии своевременно — к 65-летию Великой Победы.

В истекший период Совет ветеранов немало сделал для увековечения памяти тех, кто в той или иной степени соприкасался в партизанской борьбе с К. Д. Карицким. В 2008 году было реализовано давнее намерение почетного председателя нашего Совета В. Д. Ермакова об установке в Сестрорецке достойного памятника начальнику оперативной группы 3-й Ленинградской партизанской бригады А. Ф. Кадачигову. Во время нахождения в бригаде А. В. Германа Константин Дионисьевич оперативно подчинялся Кадачигову и, как он говорил позднее, «набирался партизанского ума». В 2009 году на Псковщине под Порховом, также по инициативе В. Д. Ермакова, на средства ветеранов и сотрудников Управления был установлен памятник В. И. Леонардову — радисту легендарной разведывательно-диверсионной группы (далее — РДГ) «Лужане», находившейся в 1943–1944 годах в непосредственном оперативном подчинении 5-й партизанской бригады Карицкого. Открытие памятника состоялось при участии делегаций Петербургского и Псковского управлений ФСБ России.

О группе «Лужане» хотелось бы несколько слов добавить. Около трех лет назад мы получили запрос от своих коллег из Псковской области с просьбой помочь выяснить обстоятельства установки в 1967 году обелиска с надписью: «Советским разведчикам от ленинградских чекистов» в Стругокрасненском районе этой области. Версий было несколько, а живых свидетелей практически не осталось. Казалось бы, событие это было недавно, но уже потребовалась кропотливая исследовательская и поисковая работа, чтобы доказать, что обелиск создан по замыслу членов РДГ «Лужане» В. И. Леонардова и А. В. Бриллиантова, работавших тогда в Ленинградском управлении КГБ. Посвящен он местным патриотам-разведчикам, помогавшим «Лужанам» в их боевой деятельности и погибшим от рук оккупантов. В ведомственном архиве был обнаружен приказ начальника Управления от 3 августа 1967 года «О награждении жителей Псковской области грамотой УКГБ Ленобласти». Этим приказом за активную помощь разведывательно-диверсионной группе «Лужане», выполнявшей специальные задания органов государственной безопасности в годы Великой Отечественной войны в тылу противника на временно оккупированной немецко-фашистскими захватчиками территории Псковской области, грамотами награждены десять человек, из них два — посмертно. А последнюю точку в этом вопросе поставила наша встреча, возможно, с единственным на сегодняшний день дееспособным участником торжественно-памятных мероприятий по установке обелиска полковником в отставке И. Е. Морозовым. Иван Егорович рассказал, что он по партийной линии отвечал за доставку обелиска к месту его установки в Стругокрасненском районе. Это произошло в ходе поездки делегации Управления по местам боевых действий РДГ «Лужане» в связи с 50-летием Великой Октябрьской социалистической революции. Тогда же местным жителям были вручены и грамоты Управления. Таким образом, получены еще одни убедительные свидетельства опоры бойцов 5-й партизанской бригады под командованием К. Д. Карицкого во всех своих ратных делах на поддержку населения. В 2010 году делегация Совета ветеранов Управления побывала на старом деревенском кладбище, где стоит обелиск помощникам РДГ «Лужане», и возложила к его подножию цветы в память о героической борьбе чекистов и местных жителей с оккупантами.

Начавшаяся подготовка к 100-летию К. Д. Карицкого позволила обратить более пристальное внимание на этап его боевого пути, связанный с городом Луга и Лужским районом Ленинградской области. Здесь Константин Дионисьевич воевал, и 5-я партизанская бригада многое сделала для скорейшего освобождения Луги от гитлеровских захватчиков. Здесь он ежегодно, пока позволяло здоровье, бывал 9 мая, участвовал в торжествах, посвященных Дню Победы, встречался с ветеранами партизанского движения. Здесь проявилась и ответная благодарность местных жителей Карицкому, по воле которых ему было присвоено звание Почетного гражданина города Луга, а Городковская средняя школа с 2003 года носит имя знаменитого партизанского комбрига. Поэтому естественным было желание ветеранов Управления побывать в этих местах и еще раз прикоснуться к памяти героя.

Но вот что насторожило при подготовке нашей поездки в Лугу. Чиновники администрации этого города — города воинской славы России, к которым мы обратились для получения информации о Карицком, не смогли подтвердить, что Константин Дионисьевич является Почетным гражданином Луги и что одной из школ города присвоено его имя. Пришлось выехать на место без особой подготовки, благо координаты Городковской школы на ее сайте в Интернете имелись, а попасть в администрацию города трудов не составляло. К тому же к этому времени мы установили связь с замечательным человеком, известным общественным деятелем, тоже Почетным гражданином города Луга, Героем Социалистического Труда В. М. Гребневым. В годы войны Валентин Михайлович здесь, на лужской земле, сражался с врагом в составе 6-й Ленинградской партизанской бригады, а позднее работал первым секретарем Лужского горкома КПСС. Его опыт и сохранившийся до сих пор большой авторитет в районе очень помогли делегации Совета ветеранов Управления правильно расставить акценты в интересующих нас вопросах.

Городковская школа нас приятно удивила. Ее здание в прекрасном состоянии. Одним спортивным залом она даст фору многим специализированным спортивным школам. А главное ее достояние — великолепный коллектив преданных своему делу учителей-профессионалов, продолжающих самоотверженно и эффективно трудиться в условиях бесконечного реформирования школьного образования. Свидетельством тому — школьный краеведческий музей, ставший одним из центров патриотического воспитания молодежи Лужского района. Есть здесь и целый зал, посвященный К. Д. Карицкому. В ходе беседы делегации Совета ветеранов Управления с дирекцией школы был затронут вопрос о том, почему далеко не все в Луге знают, что такая известная в городе школа носит имя прославленного партизанского комбрига. Оказалось, этот вопрос требует юридического подтверждения. Исторически так сложилось, что протокол районного собрания депутатов, которое приняло это решение, отсутствует в школе. Имени Героя нет в служебной переписке — на официальном бланке, печатях и штампах учебного заведения. Все это снижает общественное звучание достижений школьного коллектива. К чести администрации города Луга следует сказать, что уже на следующий день после визита ветеранов Управления тот самый протокол был найден в архиве и передан в школу. А вскоре Совет ветеранов получил уведомление о решении властных структур Луги установить на здании этого учебного заведения памятную доску о присвоении ему имени Героя Советского Союза К. Д. Карицкого. Думается, данный шаг стал важным вкладом в подготовку к празднованию 100-летия героя в сентябре 2013 года.

Впрочем, не менее важно полностью восстановить Константина Дионисьевича «в правах» Почетного гражданина города Луга. Сам факт присвоения комбригу этого звания известен. Но, ни в администрации города, ни у родственников Карицкого не удалось обнаружить подтверждающих его документов. А между тем имя героя постепенно, начиная с 90-х годов, несправедливо перестало упоминаться в числе почетных граждан Луги, исчез и портрет Константина Дионисьевича из галереи знатных людей города, якобы по причине того, что Карицкий не являлся его жителем. На встрече с ветеранами-чекистами глава администрации Луги Ю. С. Хиль с пониманием отнесся к данной информации. Совместно с В. М. Гребневым был намечен ряд практических мер по восстановлению в Луге памяти о К. Д. Карицком как о Почетном гражданине города. В настоящее время Советом ветеранов Управления уже получены документы, подтверждающие это почетное звание Константина Дионисьевича.

Можно привести еще целый ряд примеров работы ветеранской организации Управления по сохранению памяти о чекистах-партизанах, воевавших в тех же районах, где действовали подразделения Карицкого. Нам удалось установить место захоронения в Санкт-Петербурге командира одного из первых на оккупированной территории Ленинградской области партизанских отрядов В. А. Пашкина, бывшего начальника Гдовского горотдела Управления. В 20112012 годах состоялось несколько ярких торжественно-памятных мероприятий, посвященных Василию Андреевичу, с участием ветеранов, действующих сотрудников, школьников и его родственников. В 2010 году наши ветераны вместе с псковскими коллегами участвовали в Стругах Красных в траурной церемонии предания земле обнаруженных поисковиками останков сотрудника контрразведывательного отдела Управления В. Л. Тихановского, члена оперативной группы 5-го партизанского полка под командованием К. Н. Воловича, сформированного на базе народного ополчения Ленинграда. А в мае 2012 года в центре Пскова была открыта памятная мемориальная доска прославленному начальнику оперативной группы 1-й Ленинградской партизанской бригады Г. И. Пяткину — это результат совместных усилий ветеранов Псковского и Петербургского управлений ФСБ России, поддержанных местными органами власти. Величайшая заслуга Георгия Ивановича состоит в том, что под его руководством была разработана уникальная для советской разведки периода войны операция по оперативному внедрению в немецкую разведывательно-диверсионную школу в деревне Печки Печорского района и развалу ее без единого выстрела. Эта яркая партизанская история отражена в известных художественных произведениях — книгах «Операция “С Новым годом”» и «Крах Цеппелина», а также в фильме «Проверка на дорогах».

Вся патриотическая работа ветеранской организации Управления в настоящее время во многом осуществляется в русле тематического проекта «Чекистам — самоотверженным защитникам Ленинграда — вечная память и почести поколений», который предусматривает создание в подразделениях Управления «Уголков Памяти» к 70-летию полного освобождения города от вражеской блокады. Они будут посвящены и Карицкому, и его боевым соратникам, всем нашим сотрудникам, внесшим свой вклад в победное завершение стратегической для исхода Великой Отечественной войны Ленинградской битвы. Расширяем охват влияния и на школы Санкт-Петербурга.

И все же, если быть честным перед читателем, нет-нет, да и возникает где-то подспудно мысль об эффективности нашей ветеранской деятельности в патриотическом воспитании. Пришел, например, однажды в Совет ветеранов молодой контрразведчик с обходным листом — увольняется, не прослужив и пяти лет. Почему? Офицер с каким-то странным достоинством на лице ответил: «Нашел работу получше!» Даже не захотелось его спросить: «А как же — Родину защищать?» Прагматизм молодого человека был понятен, диалог, к сожалению, не состоялся.

Но богатейшая история коллектива Управления, в том числе послевоенная, постсоветская, дает множество других примеров — примеров ответственного выполнения офицерского долга, проявления при этом профессионализма, мужества, чести и подлинного достоинства. Именно так действовали 64 наших сотрудника, успешно выполнивших свой интернациональный долг в Демократической Республике Афганистан и без потерь вернувшихся на Родину. Именно так проявили себя в «горячих точках» десятки молодых офицеров — кавалеров государственных наград России за боевые заслуги. Именно так отстаивал интересы Отечества, совершив свой подвиг, Герой России майор С. Н. Власов. Вдумаешься в эти иллюстрации преемственности поколений ленинградских- петербургских чекистов, и, как писал Булат Окуджава, «боль, что скворчонком стучала в виске, стихает, стихает». Сохраняется все же связь времен — времен подвига Карицкого и подвига Власова. Об этом же говорится и в песне о Большом доме на слова члена Совета ветеранов Управления, почетного сотрудника госбезопасности К. В. Голубкова:

Героям высечены в сердце обелиски:

Карицкий, Лягин, Власов, Горчаков.

Вас тысячи — далеких нам и близких,

Вы живы Зорге, Абель, Кузнецов.

Константин Дионисьевич Карицкий вспоминал, как однажды после боя за освобождение одной из деревень в Партизанском крае седой старик, встав перед ним и партизанами на колени, от души произнес: «Спасибо вам, сынки! Народ вас не забудет…» Ветеранская организация Управления будет делать все возможное, чтобы эти слова оставались правдой на долгие годы. Правдой — во имя будущего Отечества!

Литература

1. Архив УФСБ России по г. Санкт-Петербургу и Ленинградской области. Личное дело Карицкого К. Д., арх. № 7904.

2. Встреча В. В. Путина с Н. Д. Солженицыной 5 ноября 2012 г. — URL: www.президент. рф/news/16754

3. Зенин П. Комбриг Карицкий. Ветеран. Вып. 2 / Сост. К. К. Грищинский. Л.: Лениздат, 1980. С. 208–211.

4. Карицкий К. Д. Ленинградские партизаны. Л., 1962.

5. Карицкий К. Д. Мой боевой путь // Наркомвнуделец. 01.05.1944; «Комсомольская правда» в Санкт-Петербурге. 2012, 15 августа. № 119 (119/25932).

6. Концепция патриотического воспитания граждан Российской Федерации (протокол Правительственной комиссии по социальным вопросам военнослужащих, граждан, уволенных с военной службы, и их членов семей № 2 (12) — П4 от 21 мая 2003 года).

7. Краснов С. «Комбриг Карицкий» // Сайт «Молодая гвардия». Люди легенд. Выпуск первый. — URL: http: //www.molodguard.ru/heroes199.htm

8. Ломагин Н. А. Неизвестная блокада. Кн. 1. СПб.: Издательский дом «Нева». М.: ОЛМАПРЕСС, 2002.

9. Никитенко Н. В. Партизанские комбриги: люди и судьбы. Великие Луки: Великолукская городская типография, 2010.

10. Прудникова Е. А. Война и судьба Константина Карицкого. Человек-легенда из Ленинградского НКВД // Наша Версия на Неве. 2008, 29.09–05.10.

11. Путин В. В. Выступление в г. Краснодаре по вопросам патриотизма 12 сентября 2012 г. — URL: www.obretenie.info/events/russia/putin/putin8.htm

12. Путин В. В. создал управление по укреплению духовно-нравственных основ общества и патриотическому воспитанию. — URL: www.dp.ru/a/2012/10/22/Putin_sozdal_upravlenie_p/

13. Стародубцев А. Ф. Дважды невидимый фронт. Ленинградские чекисты в тылу врага. М.: Вече, 2010.

14. Стародубцев А. Ф. Интервью // Наша Версия на Неве. 2012, 22–28.10. № 41 (249).

Ленинградские чекисты в блокаде Ленинграда. 1941–1944

Седов Владимир Федорович, Степанов Олег Николаевич

© В. Ф. Седов, О. Н. Степанов, 2017

По прошествии времени мы все отчетливее сознаем величие подвига, совершенного нашим народом в борьбе против гитлеровского фашизма, бросившего на нашу страну 22 июня 1941 года одну из самых совершенных в мире армий. И несмотря на сегодняшнее непростое время День Победы — общий праздник для всех народов бывшего СССР, какие бы противоречия ныне нас не разделяли. Каждый народ внес свою лепту в эту Победу, каждый народ отдал за нее жизни лучших своих сыновей и дочерей.

В летопись Великой Отечественной войны многие страницы были вписаны не только армией, но и сотрудниками внешней разведки, военной контрразведки и территориальных органов государственной безопасности. Значителен вклад в битву за Ленинград сотрудников Ленинградского управления госбезопасности, особых отделов Ленинградского и Волховского фронтов, Балтийского флота, пограничных и внутренних войск.

Деятельность ленинградских чекистов в годы войны можно разделить на три периода:

• доблокадный период — от начала военных действий до стабилизации линии фронта под Ленинградом;

• блокадный период — с 8 сентября 1941 года по 27 января 1944 года;

• период после полного снятия блокады — с 27 января 1944 года до разгрома фашистской Германии.

Каждый из них имел свои особенности, которые определялись характером решаемых задач, вытекавших из военной, политической и оперативной обстановки.

Уже ранним утром 22 июня 1941 года чекисты Ленинграда по сигналу тревоги были вызваны на службу для ознакомления с только что полученной из Москвы телеграммой-директивой НКГБ СССР «О мероприятиях органов госбезопасности в связи с начавшимися военными действиями с Германией 22 июня 1941 года». С этого момента личный состав органов государственной безопасности был переведен на казарменное положение. Чекистские подразделения начали перестраивать свою работу на военный лад.

22 июня 1941 года для координации мероприятий в Ленинграде и области по обеспечению государственной безопасности и охране общественного порядка создается оперативный штаб. В него вошли заместитель начальника УНКГБ Огольцов, заместитель начальника УНКВД Грушко, начальник Управления пожарной охраны Сериков и начальник Управления пограничных войск Степанов. На следующий день штаб приступил к работе.

Развитие событий на фронте обуславливало характер и направленность деятельности чекистских органов. Исходя из военно-политической и оперативной обстановки и в целях слияния усилий органов государственной безопасности и внутренних дел, Указом Президиума Верховного Совета СССР от 20 июля 1941 года НКВД и НКГБ были объединены в единый наркомат внутренних дел CCCP. Для организации контрразведывательной работы на оборонных и промышленных объектах, железнодорожном и водном транспорте в НКВД СССР в июле 1941 года были вновь образованы упраздненные в феврале 1941 года экономическое и транспортное управления и их органы на местах. Создание единого централизованного органа государственной безопасности и внутренних дел позволило органам НКВД в тяжелый начальный период войны объединить свои усилия, установить более тесный контакт между территориальными органами и особыми отделами НКВД, выработать единую систему организации контрразведывательных мероприятий.

Расскажем коротко о руководителях Ленинградского управления госбезопасности в годы войны. До 24 августа 1941 года начальником Управления был Виктор Тихонович Куприн (1908–1942). Он находился на этой должности с 26 февраля 1941 года, имея за плечами трехлетний опыт руководства Читинским областным Управлением НКВД и Управлением НКВД по Хабаровскому краю. Спустя два месяца после начала войны 33-летний Куприн был назначен начальником Особого отдела только что образованного Ленинградского фронта. С 1942 года он работал в Москве, сначала руководителем Особого отдела, а затем — 3-го Управления НКВД СССР. 10 ноября 1942 года Виктор Тихонович возвращался из служебной командировки в город Тихвин. Над Ладогой самолет был подбит и рухнул в воду в 300 метрах от берега, из находившихся в самолете удалось спастись только бортмеханику.

С 24 августа 1941 года и до окончания войны начальником Управления НКВД по городу Ленинграду и Ленинградской области был генерал-лейтенант Петр Николаевич Кубаткин (1907–1950). До приезда в Ленинград он работал в центральном аппарате наркомата госбезопасности, а до этого был начальником Московского управления НКВД. П. Н. Кубаткин стал шестнадцатым руководителем чекистского аппарата в нашем городе. С 15 июня 1946 года он был переведен на работу в Москву на должность начальника ПГУ МГБ СССР. 27 октября 1950 года Кубаткин был осужден по «Ленинградскому делу» и приговорен к высшей мере наказания. Реабилитирован посмертно в 1956 году.

К августу 1941 года враг прорвался в пределы Ленинградской области, и первыми, кому пришлось отражать атаки противника, стали чекисты-пограничники. 10 суток пограничники 102-го погранотряда вели непрерывные бои с противником, удерживая город Кексгольм (Приозерск) и станцию Карлахти, на которой находились армейские склады снабжения с миллионными запасами снарядов и других видов вооружения. Пограничники дали возможность вывезти все это в тыл. Тяжелые бои вели бойцы 6-го погранотряда на Кингисеппском направлении, а на подступах к Выборгу свыше полугора месяцев оборонялся 5-й погранотряд, прочно удерживая линию государственной границы. Это дало возможность отойти войскам 142-й и 198-й дивизий, а бойцы 265-й стрелковой дивизии смогли выйти из окружения. За проявленное в эти дни мужество 266 пограничников были награждены орденами и медалями.

Ярким примером героизма служит подвиг майора А. Д. Гарькавого и его семьи. В начале июля 1941 года сводный полк пограничников 102-го погранотряда попал в окружение и 8 суток отражал яростные атаки фашистов. Среди сражавшихся были семнадцатилетний сын майора и его жена. Мужественная женщина сумела переправить в Ленинград двух маленьких дочерей и, вернувшись в отряд, приняла активное участие в боях. 7 июля отряд вырвался из окружения. А. Д. Гарькавый погиб 29 октября 1941 года, командуя полком в боях за Ленинград. Его именем названа улица города и 9-я застава 102-го погранотряда, оно увековечено на мемориальной доске в здании Управления.

Враг продолжал рваться к городу. Бороться с ним каждый считал своим святым долгом. В короткий срок в действующую армию из Ленинграда было отправлено 300 тыс. человек в составе 10 дивизий народного ополчения. Уже 4 июля 1941 года в формировавшиеся первые три дивизии было откомандировано 52 сотрудника Управления госбезопасности. Всего в состав дивизий народного ополчения чекисты направили 200 добровольцев. Оперативные работники составили ядро Особых отделов и командного состава дивизий народного ополчения, а часть их в дальнейшем была направлена в Особые отделы действующей армии. Кроме этого, только летом 1941 года Ленинградское управление госбезопасности откомандировало на фронт свыше 600 сотрудников.

К началу Великой Отечественной войны 65 % сотрудников Ленинградского управления не имело трехлетнего стажа работы, в то время как мобилизационные мероприятия по развертыванию соединений фронта вызывали острую потребность в чекистских кадрах (в начале войны Ленинградский военный округ был преобразован в Северный фронт, который 23 августа 1941 года разделился на Ленинградский и Карельский фронты, 17 декабря 1941 года из Волховской группы войск Ленинградского фронта выделился Волховский фронт). С прибывающими частями в состав Особого отдела Северного фронта поступило 1500 человек из территориальных органов госбезопасности Ленинграда и других регионов, из специальных школ и запаса. Свыше 700 коммунистов были направлены в органы госбезопасности областной и городской комитеты ВКП(б). Немало сотрудников было переведено в Особые отделы со строевой и политической работы из действующей армии.

Всего во время войны в Особых отделах Ленинградского фронта работало около 2500 человек, Балтфлота — 400 и в Ленинградском Управлении госбезопасности — более 3000. Тогда же, в первые дни войны, было сформировано 15 специальных боевых отрядов, куда на командные должности были поставлены руководящие работники органов госбезопасности Ленинграда (Алмазов, Захаров и другие).

О том, как боролся с фашистами отряд Николая Алексеевича Алмазова, работавшего до этого начальником отдела Управления, писала в 1941 году газета «Наркомвнуделец»:

«Славные боевые дни… памятны будут надолго бойцам отряда… В районе его действий создалась серьезная обстановка. Две дивизии были отрезаны от основных частей. Получив задание оказать им помощь, полк Алмазова форсированным маршем выдвинулся на исходный рубеж, сходу атаковал немецко-фашистскую часть и добился успеха. Участвовавшие впервые в боях чекисты Лаврентьев, Желтяков, Лапин, Гаврилов, Лукин, медицинская сестра Фаворская показали себя стойкими в борьбе за Родину. Вскоре командование фронта поставило перед полком задачи — пройти в тыл противника и перерезать его главнейшие коммуникации. На рассвете в тылу врага полк обнаружил финский егерский батальон и решительным броском атаковал его. Была полностью уничтожена техника и истреблено 300 солдат противника».

Неоценимые услуги армии оказывали оперработники разведывательного отдела Управления. Ими была организована разведывательная работа на передовой линии фронта, давшая возможность собрать ряд ценных сведений, позволивших военному командованию принять решения по нанесению фашистам наибольшего урона. Деятельность разведывательно-боевых групп была высоко оценена в приказе Начальника Управления НКВД по Ленинградской области от 27 января 1942 года. Многие оперативные работники, в частности Белоцерковский, Кадачигов, Тимофеев, Соболев, Бучнев, Слонецкий, Свинцов, Бруков, Попруженко, Кутузов, а также водители автобазы Шепелевский и Алании, были поощрены в этом приказе.

В воспоминаниях об этом бывший оперуполномоченный Управления Александр Филиппович Кадачигов писал:

«На Пулковских высотах мы вместе с бойцами первого батальона 72-го полка 13-й дивизии… занимались разведывательной работой. Установить огневые точки противника в районе дер. Кузмино… по просьбе командира дивизии генерал-майора Зайцева взялись я и сотрудник разведотдела Виктор Корольков, присланный мне на помощь из Управления. По моей просьбе в спецотделе к трофейному аппарату “Минокс” был приспособлен бинокль. Мы пробыли более двух суток в нейтральной зоне, …произвели фотографирование и детально разведали все».

Многогранной была деятельность чекистов и по борьбе с разведывательными и диверсионными группами противника, которые забрасывались в ближайшие тылы советских войск. Также необходимо было разоблачать вражеских агентов как заблаговременно подготовленных, так и завербованных в ходе войны. Следует иметь в виду, что до начала войны в Ленинграде находились генеральное консульство Германии и представительства различных немецких торгово-промышленных фирм. Многие из сотрудников этих учреждений были кадровыми разведчиками. Некоторые из дипломатических и торговых представителей (советник консульства Холль, иностранные специалисты Мерц, Аше и ряд других) были изобличены в активной вербовочной работе и выдворены за пределы Советского Союза еще до войны. Остававшиеся связи германских разведчиков в Ленинграде, наличие в пригородах значительной немецкой колонии, часть населения которой до войны имела тесные связи с консульством, обязывали чекистов предупредить их возможную враждебную деятельность. По решению Военного Совета Ленинградского фронта от 26 августа 1941 года была проведена операция по выселению из города и прифронтовой полосы свыше 120 тысяч граждан немецкой и финской национальностей, уголовных элементов и лиц, отбывавших наказание за особо опасные государственные преступления. Эта операция осуществлялась поэтапно с конца августа 1941 года по октябрь 1942 года.

Еще в предвоенные годы, опираясь на помощь советских людей, ленинградские чекисты выявили немало шпионов и диверсантов, действовавших по заданиям фашистской разведки. В течение 1940–1941 годов пограничники задержали сотни германских агентов, пытавшихся проникнуть на территорию СССР через северо-западные рубежи. За неделю до начала войны нарядом 5-го погранотряда были обнаружены два нарушителя границы. Во время преследования один из них был убит, а второй задержан. Он оказался сотрудником финской разведки Вайно Никконеном. Выяснилось, что шпионы имели задание разведать дислокацию воинских частей и систем оборонительных сооружений в приграничных с Финляндией районах.

С началом войны положение усложнилось. Вторгшиеся в пределы нашей страны гитлеровцы активно забрасывали в тылы советских войск заранее подготовленных шпионов, диверсантов, террористов. Об этом свидетельствуют архивные документы, сообщения Особых отделов 8-й армии, с ожесточенными боями отступавшей из Прибалтики, и 23-й армии, сдерживавшей противника на Карельском перешейке. Вот примеры сообщений, поступавших из оборонявшихся частей:

«22 июня в районе Шауляя немецкий агент-террорист выстрелом из-за угла убил командира Красной армии и скрылся…

В ночь на 24 июня близ Ребелы выброшен парашютный десант в количестве 45 человек, обмундированных в красноармейскую форму…

29 июня в районе Куоканиеми в расположение 142-й стрелковой дивизии проникла диверсионная группа из шести человек, одетых в милицейскую форму. В тот же день диверсанты обстреляли автомашину с нашими бойцами. 30 июня они убили трех красноармейцев и, захватив их документы, скрылись…

1 июля у станции Ихаля вражеские диверсанты разобрали около 100 метров железной дороги, задержать лазутчиков не удалось…

2 июля в 3-х километрах от станции Тапа в результате взрыва мины произошло крушение поезда с грузом взрывчатых веществ. Паровоз и три вагона сошли с рельс.

6 июля в расположении частей 50-го стрелкового корпуса при попытке уйти на сторону противника убит вражеский агент. В одежде шпиона обнаружены карты местности с обозначенными на них боевыми порядками наших частей…»

Руководитель абвера адмирал Канарис в докладной записке от 4 июля 1941 года так писал о тактике немецкой разведки в первые дни войны: «В распоряжение штабов немецких армий направлялись многочисленные группы агентов из коренного населения, т. е. из русских, поляков, украинцев, грузин, финнов, эстонцев и т. п. Каждая группа насчитывала 25 и более человек. Во главе этих групп стояли немецкие офицеры. Группы использовали трофейное русское обмундирование, военные грузовики и мотоциклы. Они должны были проникнуть в тыл на глубину 50–300 километров перед фронтами наступающих немецких армий с тем, чтобы сообщить по радио результаты своих наблюдений, обращая особое внимание на сбор сведений о русских резервах, о состоянии железных и прочих дорог, а также о всех мероприятиях, проводимых противником».

Тщательно и скрупулезно вели чекисты расследования по каждому задержанному немецкому агенту. Это давало возможность не только устанавливать города и пункты, где располагались шпионские «гнезда», но вскрывать и обезвреживать уже действующую в нашем тылу агентуру.

Например, 6 ноября 1941 года вблизи расположения воинской части Красной Армии под Тихвином был задержан неизвестный, назвавшийся местным жителем. Оперативными мерами чекисты установили, что это немецкий разведчик Ганс Ураган. Еще в 1938 году он окончил шпионско-диверсионную школу в Гамбурге, где, изучая русский язык, специально готовился для работы в СССР. Он был заброшен в составе группы разведчиков, экипированных в красноармейскую форму. Ганс Ураган, ранее проникавший в тылы наших частей под Ригой и Урицком, на этот раз имел спецзадание. С полученными данными его ждали назад до 8 ноября. Именно на этот день был назначен фашистами штурм Тихвина.

В конце июля 1941 года чекисты Особого отдела Лужской оперативной группы арестовали фашистских агентов Исмаилова, Тихоту и Пуанкару. На допросах они показали, что должны были передавать в абвергруппу-III разведсведения о состоянии наших войск.

Следует отметить, что гитлеровские спецслужбы также вербовали агентов из числа бывших уголовников. В сентябре 1941 года абверовцами был направлен в Ленинград завербованный в Гдове Алексей Иванов. Ранее проживавший в Ленинграде, в 1939 году он был судим за мошенничество. Потом пьянствовал и бродяжничал, за что и был выслан из города органами милиции. В августе 1941 года Иванов, оказавшись в оккупированном Гдове, был задержан патрулем и предъявил документ о пребывании в 1915–1921 годах в плену в Германии. Это информация очень заинтересовала гитлеровцев, и на следующий день он был вызван в комендатуру, где дал подписку о сотрудничестве. 14 сентября 1941 года его перебросили через линию фронта с заданием проводить диверсионные акции в Ленинграде. 8 октября он был задержан органами госбезопасности.

По мере возрастания эффективности противодействия фашистским спецслужбам, гитлеровцы усиливали внимание к качеству подготовки своей агентуры. В тылу германских армий начали действовать спецшколы гитлеровской разведки, которые каждые 2–3 месяца готовили до 1500 шпионов и диверсантов.

Перед ними ставились задачи по добыванию следующих сведений:

• с каких вокзалов в Ленинград поступают войска, рода войск, количество, в какое время;

• какой транспорт идет через Ладожское озеро, какие учреждения находятся в районе озера;

• какие корабли и где стоят на Неве, их вооружение, количество экипажа;

• сколько в Ленинграде войск, их род, количество и местонахождение, кто командиры, где находятся штабы;

• где и что минировано в Ленинграде, в каких местах находятся минные поля;

• где и сколько находится зенитных установок.

Направлялись шпионы и диверсанты в блокированный город по суше или через Ладогу, Неву, Финский залив. Значительное количество агентуры забрасывалось самолетами в районы Волхова, Тихвина, Череповца, Вологды. Несмотря на то, что большая часть из них задерживалась органами госбезопасности при переходе через линию фронта и в районах приземления, некоторым удавалось проникнуть в город и в расположение наших войска.

Например, в сентябре 1941 года отрядом чекистов были задержаны сразу после приземления три агента из группы майора Гофмайера. По результатам допросов было арестовано еще 9 вражеских разведчиков. При дальнейшем расследовании дела, были получены сведения еще о 44 агентах, переброшенных или готовых для переброски в советский тыл.

В приказе начальника УНКВД ЛО от 1 марта 1942 года отмечалось, что германская разведка усилила заброску в наши тылы специально обученной в разведшколах агентуры. Особую активность при этом проявляли разведорганы противника, действовавшие при штабе 16-й армии и в городах Красногвардейске, Тосно, Стрельне, Чудове, Пскове, Нарве, Гдове.

28 апреля 1942 года германской разведкой была заслана в тыл наших войск на территорию Тихвинского района группа в составе трех человек с рацией. Немецкий агент Голованов был задержан на следующий день в Тихвине. На допросе он указал, что с ним было еще два человека, вскоре был задержан агент Захаров. В процессе следствия установлено, что эти агенты после обучения в Варшаве были доставлены в Псков в апреле 1942 года. В их задание входил сбор сведений, способных облегчить немецким войскам штурм Тихвина, назначенный на 10 июня 1942 года. Из показаний арестованных стало известно о второй разведгруппе, заброшенной в Волховский район в то же время. Двое из них (командир и радист) были задержаны 7 мая 1942 года.

Группа немецких агентов в составе Емельянова, Больрушевича и Ушакова была переброшена в Ленинград по льду Финского залива 4 апреля 1942 года. Ушаков застрелил Емельянова и Больрушевича, а сам явился с повинной на нашу погранзаставу. На допросах он дал подробные показания о заданиях группы, о деятельности немецкого разведывательного пункта на станции Сиверская, готовившего шпионов и диверсантов. Было установлено, что Емельянов уже направлялся немецкой разведкой в Ленинград в феврале 1942 года с заданием достать образцы советских документов, бланков хлебных карточек и подобрать квартиру для размещения рации. Были установлены и понесли заслуженное наказание лица, помогавшие Емельянову выполнить это задание.

Имеется много других примеров выявления и пресечения деятельности гитлеровской агентуры в период полной блокады города. Достаточно сказать, что в 1942 году работниками Управления было арестовано около 300 шпионов и диверсантов. За энергичное и умелое выполнение специальных заданий Военного Совета Ленинградского фронта и руководства УНКВД ЛО, и за проявленные при этом смелость и настойчивость, 82 оперативных работника были поощрены только в первом полугодии 1942 года.

Большой вклад в борьбу с гитлеровскими «гнездами» шпионажа и диверсий внесли сотрудники дешифровально-разведывательной службы Управления, которые в 1942–1943 годах раскрыли целый ряд шифрсистем немецкой разведки. Это позволило заранее узнать многие намерения противника. За успехи в этой работе были поощрены майор госбезопасности В. Т. Архипов, капитаны В. Г. Кропко и В. М. Садиков, лейтенанты А. А. Коугия и М. М. Якубенко.

Спецподразделения Управления принимали деятельное участие в разработке и изготовлении специальных аппаратов оборонного назначения. За эту работу 15 февраля 1943 года было поощрено 15 инженеров и техников Управления.

Важным участком деятельности ленинградских чекистов стала радиоконтрразведка, позволившая добыть немало интересных сведений. В 1943 году чекисты перехватили и дешифровали радиограмму абвергруппы-312, размещавшейся в Красногвардейске (ныне Гатчине). Из радиограммы следовало, что противник намерен забросить в наш тыл своего агента под кличкой «Виланд». Агент был схвачен при попытке перейти линию фронта. Им оказался изменник Родины, сдавшийся немцам в плен. С помощью радиоперехвата удалось разоблачить и других агентов.

Ленинградские чекисты успешно осуществляли радиоигры. Они велись с использованием захваченных в плен или явившихся с повинной немецких агентов, но, в первую очередь, при участии специально подготовленных Управлением агентов и разведчиков. Радиоигры чекистов вводили противника в заблуждение и вынуждали его направлять на нашу территорию своих агентов, которых тут же арестовывали. Кроме того, радиоигры позволяли изучать формы и методы деятельности вражеской разведки, чем оказывали существенную помощь командованию.

Задачей огромной важности дня сотрудников Управления стала работа по облегчению положения блокированного Ленинграда, участию в организации снабжения города продовольствием, боеприпасами, энергетическими ресурсами.

Чекисты занимались обеспечением порядка и пресечением преступлений, в том числе хищений продовольствия и социалистической собственности, борьбой с паникерами и распространителями ложных слухов, поджигателями домов, ракетчиками, они помогали налаживать своевременную отправку грузов по «Дороге Жизни».

Одной из самых насущных задач для города была борьба с пожарами. Наиболее крупные из них произошли на Бадаевских складах и масложиркомбинате, в торговом порту и военном госпитале, на заводе N 370 и фабрике им. 1 Мая. Это нанесло городу невосполнимый ущерб, только за полгода с начала войны в Ленинграде возник 641 пожар.

Для оказания помощи Управлению пожарной охраны в УНКВД ЛО была создана специальная группа по борьбе с пожарами, состоявшая из опытных оперативных сотрудников. Задача этой группы заключалась в тщательном расследовании причин пожаров. В результате было установлено, что некоторые пожары возникали по таким причинам, как:

• умышленные поджоги жилых домов во время бомбежек и обстрелов с целью воспользоваться вещами находившихся в эвакуации жильцов;

• широкое использование печей-буржуек;

• попытки сокрытия хищений.

В некоторых случаях лица, обязанные сохранять материальные ценности, сами совершали поджоги. Так, управхоз дома № 107 по Литовскому проспекту Платонов похищал ценные вещи из квартир эвакуированных и мобилизованных жильцов. С целью сокрытия преступления 19 января 1942 года он совершил поджог семиэтажного дома, который сгорел. 14 января того же года пожаром уничтожен ряд торговых помещений Гостиного двора. В этом случае поджог совершила заведующая магазином «Снабосоавиахим» Ользберг, с целью сокрытия недостачи на сумму 60 тыс. рублей. Сгорели магазины обоих этажей правой части главного корпуса.

Трудная обстановка сложилась в городе с выработкой электроэнергии для промышленных предприятий. После четырех месяцев блокады выработка электроэнергии упала в 21 раз. В течение первой декады января 1942 года промышленность города, за исключением нескольких предприятий, была парализована из-за отсутствия электроэнергии и тепла. Нехватка топлива повлекла за собой остановку турбин электростанций.

Чекисты экономического отдела провели тщательное расследование положения дел и установили, что несвоевременная и недостаточная подача торфа и дров в Ленинград стала результатом плохой работы железнодорожного транспорта. На торфоразработках имели место неорганизованность, а в некоторых случаях саботаж. Принятыми мерами положение с доставкой топлива в Ленинград было выправлено.

В дни блокады, когда нормы выдачи хлеба снижались пять раз, когда люди умирали от голода, особую опасность представляли расхитители продовольствия и спекулянты.

В борьбе с ними принимали активное участие работники Управления госбезопасности. С их помощью вскрывались и своевременно пресекались чрезвычайно опасные действия многих преступников. Только за 9 месяцев с начала войны чекистами было изъято у них 28,8 кг золота в слитках и изделиях, золотых монет царской чеканки 19,5 тыс. рублей, 870 золотых часов, 1260 бриллиантов, наличных денег более 5 миллионов рублей, облигаций займов на 2 миллиона рублей, значительные суммы иностранной валюты, большое количество продуктов питания и промтоваров.

Например, группа работников магазина № 42 Смольнинского райпищеторга в декабре 1941 года расхитила столько продуктов, что их бы хватило для обеспечения 300 человек по карточкам рабочей категории в течение месяца.

В феврале 1942 года Управление раскрыло группу расхитителей продовольствия из 11 человек. Ее возглавлял некто Кошарный, бежавший из заключения. Организации было дано претенциозное название «ЗИГ-ЗАГ» (Защита интересов Германии — знамя Адольфа Гитлера). Члены организации сумели путем изготовления фальшивых продуктовых карточек с ноября 1941 по февраль 1942 года расхитить 16 тонн различных нормированных продуктов и хлеба. Все обвиняемые по делу были приговорены к расстрелу.

Профашистская бандитская группа, возглавляемая тремя дезертирами — Чернявским, Чуркиным и Подрядчиковым, разоблачена чекистами в июне 1943 года. Эта группа из 10 человек использовала в своей деятельности грузовую и легковую автомашины, мотоциклы. Члены банды грабили квартиры, убивали людей, и похитили по фиктивным документам из воинских частей около 8 тонн различных продуктов. Главари группы были приговорены к расстрелу.

В конце 1942 года сотрудниками Ленинского райотдела совместно с 5-м отделением ЭКО Управления были разоблачены три группы расхитителей продовольственных товаров. По делу было осуждено 40 человек. На квартирах организаторов обнаружено два типографских станка, изготовленные на них продовольственные карточки и талоны, большое количество продуктов питания и драгоценностей. За успешное проведение оперативных и следственных мероприятий приказом № 0043 от 18 марта 1943 года были поощрены 10 чекистов.

Огромную по объему и важности работу провели чекисты при налаживании связи между блокированным городом и «Большой Землей» по Ладожскому озеру. Оперативные работники транспортного отдела Управления, препятствуя проникновению фашистской агентуры в осажденный город по трассе, одновременно оказывали большую помощь командованию в соблюдении надлежащей организации и порядка в перевозках людей и грузов в обоих направлениях.

В процессе оперативной деятельности чекистам поступали тревожные сигналы о сосредоточении больших запасов продовольствия и боеприпасов, доставляемых к причалам Кобоны с «Большой Земли», о скоплении там многих сотен людей, эвакуированных из Ленинграда, из-за перебоев в подаче железнодорожных составов и автотранспорта. В городе в это время особенно напряженным было положение с продовольствием. Кроме муки никакие другие продукты питания не поступали.

Чекисты оказывали существенную помощь военному командованию в наведении порядка на всех видах транспорта, обеспечивали надлежащую безопасность коммуникаций. Достаточно сказать, что только на участок дороги от Ладоги до Тихвина абверкоманда-204 забросила 12 диверсионных групп с заданием выведения его из строя. В их состав входило 54 хорошо обученных и снабженных всем необходимым диверсанта. Ни одной из этих групп не удалось выполнить задание, все он были задержаны и разоблачены. Немалая заслуга работников НКВД есть и в том, что 15 января 1942 года была увеличена норма выдачи продуктов питания населению.

С конца мая 1942 года возобновились водные перевозки по Ладожскому озеру, которые потребовали от людей не меньше мужества, чем ледовые. За навигацию было доставлено около 800 тыс. тонн различных грузов. В июне 1942 года вступил в строй проложенный по дну озера трубопровод для горючего, а еще через два месяца по проведенному через озеро кабелю город получил энергию Волховской ГЭС. Учитывая возрастающую значимость коммуникаций через Ладогу, руководство Управления в августе 1942 года откомандировало в помощь чекистам-транспортникам дополнительно 45 опытных сотрудников из других подразделений УНКВД.

Наряду с оперативной работой по обслуживанию объектов военной промышленности была усилена работа на предприятиях пищевой промышленности города. Для этого была создана специальная группа для оперативного обслуживания торговых учреждений, организаций и предприятий пищевой промышленности.

В связи с нехваткой топлива чекисты, как и другие жители города, направлялись на лесозаготовки. К зиме 1943–1944 годов было заготовлено 4 тыс. кубометров дров для отопления здания Управления и для обеспечения ими семей погибших сотрудников, фронтовиков и чекистов, работавших в тылу врага.

Зимой 1941 года в Ленинграде проводился сбор пожертвований и денег в фонд обороны. К 1 января 1942 года работники Управления внесли денег и облигаций госзаймов на 1 миллион 173 тыс. 800 рублей, а также передали 250 золотых и серебряных вещей.

Командование Ленинградского фронта и блокированный город ежедневно и ежечасно нуждались в точных сведениях о силах врага и его замыслах. Эту задачу наряду с армейской разведкой решали оперативные сотрудники контрразведки Ленинградского, Волховского фронтов и Ленинградского управления госбезопасности. Только люди большой силы воли и психологической выдержки могли совершать переходы через линию фронта в тыл противника, вести разведку в условиях, при которых малейшая неосторожность могла привести к гибели.

Осенью 1941 года к моменту стабилизации линии фронта под Ленинградом из 72-х районов области 44 были оккупированы полностью и 13 частично. Оперативная обстановка в оккупированной зоне Ленинградской области была одной из самых сложных среди захваченных противником территорий. Фашисты создали здесь широкую сеть разведывательных и контрразведывательных органов. Здесь базировался штаб абвера при Северной группировке войск, имевший на участке 16-й и 18-й армий свои абвергруппы (разведывательные: 104, 111, 112; диверсионно-разведывательные: 204, 211, 212; контрразведывательные: 304, 311, 312, 313, 317, 319). Кроме того, в области обосновались зондеркоманды германской службы безопасности, проводившие контрразведывательную работу среди населения и разведывательную — через свой орган «Цеппелин» (штабы команд находились в Пскове, Порхове, Луге, Плюссе, Стругах Красных, Красногвардейске).

Развернули свою деятельность на оккупированных территориях нашей области и органы тайной полиции ГФП, которые помимо разведывательной и контрразведывательной работы выполняли следственные и судебные функции. Разведывательную и контрразведывательную работу осуществляли также комендатуры, жандармерия, отделы пропаганды. Эти структуры набирали своих сотрудников из местных жителей и приобретали свою агентурно-осведомительную сеть.

В этих исключительно трудных условиях приходилось работать чекистам, подпольщикам, партизанам, разведчикам. Огромная заслуга в проведении боевой и разведывательной работы принадлежит партизанским отрядам. Для ее ведения с августа по октябрь 1941 года было сформировано и направлено в тыл противника129 партизанских отрядов численностью 6344 человека. Одновременно в районах, еще не занятых противником, было сформировано 158 партизанских отрядов численностью 5 339 человек. В партизанской борьбе на ленинградской земле непосредственное участие принимали многие чекисты, некоторые из них возглавляли партизанские отряды.

Сотрудники Гдовского райотдела УНКВД в полном составе вступили в партизанский отряд, когда район оккупировали гитлеровские войска. Возглавил отряд начальник райотдела Василий Андреевич Пашкин. С 16 июля по 3 декабря 1941 года отряд подорвал 8 воинских эшелонов противника, взорвал 3 моста, уничтожил склад боеприпасов.

Отряд под командованием чекиста Николая Ивановича Ефремова за 1941 год уничтожил свыше 200 немецких солдат и офицеров, разгромил штаб немецкой части, во время этой операции был убит фашистский генерал.

Не менее активно действовал партизанский отряд под командованием Александра Матвеевича Копылова, за отвагу и успешное выполнение боевых заданий награжденного впоследствии орденом Красного Знамени. В августе 1942 года он возглавил разведывательно-диверсионную группу, которая выполняла задания в тылу противника в Гатчинском районе Ленинградской области. 11 мая 1943 года при возвращении из тыла противника А. М. Копылов погиб.

18 августа 1941 года в Середкинский район была направлена партизанская группа из 13 сотрудников местных аппаратов УНКВД ЛО во главе с Гирбасовым. Полностью остался в тылу противника для ведения партизанской войны Стругокрасненский райотдел УНКВД ЛО во главе с его начальником Хвойным.

С января 1942 года деятельность партизан возглавил Ленинградский штаб партизанского движения под руководством секретаря обкома ВКП(б) М. Н. Никитина. В работе штаба, созданного 27 сентября 1941 года, принимали участие начальники УНКВД ЛО и разведотдела УНКВД ЛО.

Разведывательный (позднее четвертый) отдел УНКВД ЛО возглавлял полковник Леонид Иванович Кожевников. Его отдел проводил разведывательно-диверсионную работу в тылу противника. Оперативные группы отдела создавались в непосредственной близости от линии фронта. Широкой разведывательной и диверсионной деятельностью в тылу врага чекисты оказывали большую помощь советским войскам.

Например, когда наши войска готовились к освобождению Тихвина, в тыл противника были направлены разведчицы Антонина Александровна Бузник и Полина Ивановна Болотина. Они под видом местных жительниц проникли в Тихвин, уточнили количество войск, танков и артиллерии врага и благополучно вернулись, доставив ценнейшие сведения. Обе разведчицы Управления были награждены орденами Красного Знамени.

Ленинградские чекисты приняли самое деятельное участие в выводе из окружения бойцов и командиров 2-й ударной армии, принимавшей непосредственное участие в Любаньской операции. Специальные разведывательные группы под командованием Степанова, Киннаря, Тимофеева и других совершали успешные рейды в тылы врага и выводили из окружения наших солдат и командиров. Одновременно они сообщали в Ленинград разведывательные данные о противнике.

В 1942 году партизанские отряды, действовавшие в тылу фашистов, стали объединяться для проведения совместных операций. Сформировались партизанские бригады. При них были созданы оперативные группы, состоявшие из 5–6 чекистов. В августе — сентябре 1942 года они были переброшены самолетами в тыл противника и начали действовать в составе 1, 2, 3 и 4 партизанских бригад. В 1943 году в связи с расширением партизанского движения было создано еще 5 оперативных групп из числа чекистов.

Оперативные группы при партизанских отрядах проводили разведывательную, контрразведывательную и диверсионную работу. Также эти группы уделяли большое внимание контрразведывательной работе внутри партизанских подразделений по выявлению и разоблачению попыток проникновения в них агентуры противника. Начальниками оперативных групп назначались опытные, испытанные в боях чекисты — Александр Филиппович Кадачигов, Игорь Владимирович Авдзейко, Григорий Иванович Репин, Георгий Иванович Пяткин и другие.

В памяти чекистов долго будет жить дерзкая операция, проведенная Г. И. Пяткиным. В ходе этой операции был захвачен в плен заместитель начальника разведывательно-диверсионной школы разведоргана «Цеппелин» Лашков- Гурьянов. Операция осуществлялась следующим образом. Бежавшего из созданного немцами подразделения РОА и примкнувшего к партизанам Александра Ивановича Лазарева Пяткин сумел внедрить в охрану фашистской разведшколы. Согласно заданию Лазарев образцово нес службу и сумел преуспеть — он был назначен заместителем начальника охраны. Георгий Иванович поддерживал с Лазаревым регулярную связь, давал ему задания.

В назначенную ночь под Новый 1944-й год разведчики Пяткина подъехали на двух подводах к немецкой разведшколе. Заместитель начальника школы Лашков-Гурьянов был пьян и спал. Без единого выстрела фашист был захвачен и вместе с ценными документами доставлен на базу оперативной группы. Через несколько дней немецкий офицер Лашков-Гурьянов был переправлен в Ленинград на специально прилетевшем самолете. На допросах он дал подробные показания о своей деятельности, назвал немецкую агентуру, уже направленную и готовящуюся к заброске в наш тыл. А отважный разведчик А. И. Лазарев вместе с Г. И. Пяткиным вернулся на партизанскую базу и продолжил сражаться. 29 января 1944 года Лазарев героически погиб при проведении операции по подрыву железной дороги.

Высокую оценку получили действовавшие в тылу противника ленинградские чекисты. Вот что писал на имя руководства УНКВД ЛО начальник штаба партизанского движения М. Н. Никитин о бойце оперативной группы при 3-й партизанской бригаде Петре Ивановиче Бессчастнове: «Им проделана большая работа по насаждению агентуры в немецкие органы управления и в крупные гарнизоны на основных коммуникациях противника. Через агентурную сеть бригада и фронт получали необходимые сведения о расположении и численности противника и его передвижениях. Кроме этого, по его заданию разведчики взорвали большое количество ремонтных мастерских, маслозаводы и другие предприятия, работавшие на немцев. За личные боевые заслуги… награжден орденом Красного Знамени, медалями “Партизан Отечественной войны 1 степени”, “За оборону Ленинграда”… Достоин присвоения очередного звания».

Длительное время с П. И. Бессчастновым была связана разведчица Мария Васильева из деревни Лаврово Сошихинского района Ленинградской (ныне Псковской) области. По доносу провокатора Мария была схвачена фашистами и брошена в тюрьму. Нельзя без волнения читать строки письма, которое ей удалось переправить оттуда через связных:

«Здравствуйте, дорогой Петр Иванович! Шлет вам привет из тюрьмы Мария…

Я с каждым утром жду смерти, но, по правде сказать, не боюсь ее, а только стыдно умирать, так ничего и не сделано, а сейчас нет возможности ничего сделать… Привели меня в гестапо, обыскали, ну и начали лыковый допрос с плетками в руках. Но… мы — советская молодежь, нас не напугать плетками врага.

Я им говорю: “Я не знаю другой власти, я люблю нашу власть и защищала интересы ее”… Основное, что спрашивали: кто работает по связи с партизанами и кто вообще сочувствует советской власти. Я ответила, что не знаю, может все, у кого есть ум, а знаю, что помогала я одна… Конечно, умереть я готова, но жаль, что бесполезно, хочется за всю поруганную честь, за отнятую жизнь мстить врагу… Дорогой Петр Иванович, отомстите врагу, я знаю, что скоро умру, но вшивая немчура не увидит моих слез, не услышит просьб, а услышит проклятья и увидит мщение от моих друзей… 1 декабря 1943 года».

В 6 часов утра 11 декабря 1943 года Мария Васильева была расстреляна.

Беспримерную стойкость и героизм проявили в этой войне женщины. Они входили в состав многих разведывательно-диверсионных групп Управления.

Десять раз ходила в разведку в тыл противника комсомолка Анна Костина. За добытые важные сведения она была представлена к награждению орденом Ленина, которое состоялось уже посмертно. При выполнении очередного задания 27 февраля 1942 года Анна была схвачена и после жестоких пыток расстреляна гестаповцами.

Сотрудница УНКВД ЛО Сильвия Воскова, дочь известного революционера Семена Воскова (его именем названа улица на Петроградской стороне и инструментальный завод в Сестрорецке), в феврале 1944 года героически погибла при выполнении задания в тылу противника на территории Эстонии. Посмертно она была награждена орденом Отечественной войны II степени.

Любовь Колмакова после окончания средней школы в городе Петергофе с первых дней войны выполняла задания органов госбезопасности в тылу врага. Смелая девушка четырежды направлялась в тыл противника. За несколько дней до Нового 1944-го года Люба Колмакова вместе с диверсионной группой ушла на задание по подрыву железнодорожного моста. В деревне Понизовская разведчиков окружили фашистские каратели. В перестрелке Люба была тяжело ранена. Деревня горела, и каратели, схватив девушку, бросили ее в горящий дом. Подоспевшие бойцы оперативной группы сумели разбить фашистов и вынесли останки погибшей разведчицы. Она была похоронена с воинскими почестями возле деревни Кубасово, что на Псковщине. На ее могиле воздвигнут скромный обелиск с красной звездочкой и табличкой:

КОЛМАКОВА ЛЮБОВЬ СЕМЕНОВНА

февраль 1924 — декабрь 1943

партизанка

Люба Колмакова посмертно награждена орденом Отечественной войны II степени.

Для нашего народа эта война была освободительной. В разгроме фашизма участвовало свыше ста наций и народностей, населявших СССР, а также бойцы-интернационалисты из других стран. В чекистских опергруппах и отрядах сражались немцы, австрийцы, чехи, поляки, финны.

Так, в 1941–1942 годах на территории Усть-Луги, Нарвы, Таллинна действовала подпольная антифашистская организация, созданная солдатом 301-го строительного военно-морского батальона вермахта Фрицем Бееном, членом коммунистической партии Германии с 1922 года. В нее входили 10 солдат — его единомышленники. Группа имела контакты с В. Г. Титовым, уполномоченным Ленинградского обкома ВКП(б). Беен и его товарищи собирали и передавали нашему командованию сведения о силах, укреплениях и размещении фашистских частей вдоль побережья Финского залива, вели антифашистскую агитацию, осуществляли диверсии.

В конце 1943 года гестапо удалось раскрыть группу. Три немецких товарища — Фриц Беен, Карл Грос и Фриц Ваммахер, были расстреляны 6 января 1944 года в Таллинне. Памятники Беену установлены в Таллинне и на острове Узедом.

Мужественным бойцом оперативно-чекистского отряда проявил себя бывший ефрейтор вермахта Вилли Кант. В декабре 1943 года в неравном бою (семь против шестидесяти) он заменил пулеметчика, а когда настал критический момент, немец Вилли Кант и русский боец отряда Евстафьев подорвали себя гранатами.

Геройскими подвигами в составе этого отряда, а затем в специальном рейде в тылу врага в апреле 1944 прославил себя разведчик Управления капитан М. И. Ассельборн, немец по национальности. Преследуемый превосходящими силами врага, он был смертельно ранен, но сумел обеспечить отход своей группы. М. И. Ассельборн представлен к награждению медалями «За боевые заслуги» и «За оборону Ленинграда».

При выполнении боевого задания в тылу врага в марте 1943 года геройски погиб командир разведывательно-диверсионной группы Управления финн И. Г. Киннарь.

Успехи советских вооруженных сил на фронте положительно отразились на деятельности органов госбезопасности. В 1941–1942 годах, в связи с отступлением нашей армии и временной оккупацией части советской территории, органы госбезопасности и внутренних дел были вынуждены вести работу преимущественно в частях действующей армии и в тылу и лишь в незначительных масштабах за линией фронта. В 1943 году в результате наступательных операций и освобождения от врага оккупированной территории расширились возможности для организации контрразведывательной работы за линией фронта, в освобождаемых районах.

Изменившаяся обстановка и новые задачи обусловили необходимость перестройки работы органов государственной безопасности. В связи с этим решением ГКО Совнаркома СССР от 14 апреля 1943 года был образован Народный комиссариат государственной безопасности СССР. В республиках, краях и областях на базе оперативных подразделений создавались наркоматы и управления госбезопасности.

Постановлением Совнаркома СССР от 19 апреля 1943 года Управление Особых отделов НКВД СССР было передано в Народный комиссариат обороны СССР, где на его основе образовано Главное управление контрразведки НКО СССР «Смерш» («Смерть шпионам»).

Отдел Управления Особых отделов НКВД СССР по обслуживанию Военно- Морского флота был передан в НК ВМФ СССР. На базе этого отдела образовано Управление контрразведки «Смерш» НК ВМФ. Постановлением ГКО Совнаркома СССР от 21 апреля 1943 года утверждены положения об этих двух управлениях. На фронтах и в военных округах создавались Управления контрразведки «Смерш», а в армиях, корпусах и дивизиях — отделы.

На Наркомат государственной безопасности СССР возлагались следующие задачи:

• ведение разведывательной работы за границей;

• борьба со шпионской, диверсионной, террористической и иной подрывной деятельностью иностранных разведок внутри СССР (за исключением Вооруженных Сил СССР и войск НКВД, где эту задачу выполняло ГУКР НКО СССР «Смерш»);

• борьба с деятельностью антисоветских элементов и враждебными проявлениями в промышленности и сельском хозяйстве, на транспорте, в учреждениях связи;

• охрана руководящих кадров партии и правительства.

Таким образом, органы государственной безопасности освобождались от другой работы, не связанной с выполнением перечисленных задач.

После побед под Москвой и Сталинградом Ставка Верховного главнокомандования подготовила операцию по прорыву блокады Ленинграда. 12 января 1943 года началась операция «Искра» и на шестой день упорных боев войска Ленинградского и Волховского фронтов соединились в районе Синявино. 18 января 1943 года блокада была прорвана. Но продолжая находиться еще целый год в тисках вражеского окружения, подвергаясь усиленным обстрелам и бомбардировкам, ленинградцы продолжали самоотверженно трудиться, выковывая грозное оружие возмездия.

И вот настал долгожданный час. 14 января 1944 года войска Ленинградского фронта в районе Пулково прорвали оборону противника и к 27 января 1944 года полностью освободили город от вражеской блокады. Ленинград салютовал этой победе 24 залпами из 324 орудий.

Вместе с войсками в подготовке и проведении этого решающего победного наступления участвовали партизанские соединения, в рядах которых сражались ленинградские чекисты. В период наступательных операций наших войск сотрудники 4-го отдела (разведотдела) передали Военному Совету Ленинградского фронта подробную схему укреплений Нарвского и Псковского оборонительных узлов противника, направили свыше 400 специальных разведывательных сообщений.

С начала 1942 года Ленинградским Управлением госбезопасности было подготовлено и направлено в тыл противника 50 оперативных работников, 186 разведывательно-диверсионных групп общим количеством 1090 человек. Всего за годы войны разведывательно-диверсионные группы совершили 300 диверсионных актов. Они подорвали 71 эшелон, уничтожив при этом 65 паровозов, 768 вагонов и платформ, 1 бронепоезд, 30 мостов, подожгли и взорвали 101 склад, в том числе 9 баз с горючим, расстреляли 1160 предателей и изменников Родины, уничтожили десятки тысяч солдат и офицеров противника. В результате агитационной работы среди личного состава сформированных фашистами воинских частей в партизанские бригады перешло свыше пяти тысяч человек.

После полного снятия вражеской блокады Ленинграда сотрудники военной контрразведки продолжали вести агентурно-оперативную работу в наступавших частях Ленинградского фронта. Они занимались выявлением и разоблачением агентов противника и его пособников, оставшихся на освобожденной территории. Основная тяжесть работы по розыску вражеских агентов легла на оперативный состав Ленинградского Управления госбезопасности. Только с января 1944 по май 1945 года ленинградские чекисты выявили и арестовали несколько сот агентов фашистских спецслужб.

С выходом Финляндии из войны часть чекистов Ленинграда была направлена на работу в Союзную контрольную комиссию по Финляндии, где они решали задачи, связанные с обеспечением государственной безопасности Советского Союза. Немало офицеров Ленинградского Управления госбезопасности и контрразведки фронта принимало участие в боевых действиях на территории фашистской Германии, некоторые закончили войну в Берлине.

После прорыва блокады необходимо было привести в порядок любимый город. Практически все сотрудники включились в работу по разбору завалов, ремонту крыш домов, откачиванию воды из подвалов. За каждым подразделением Управления были закреплены дома на улицах Воинова, Каляева, Чайковского. Их усилиями были восстановлены водопровод и канализация в 49 домах, оказана помощь по отоплению 66 домов. Помощь была оказана семьям фронтовиков.

Отступая от стен Ленинграда, захватчики оставили после себе чудовищные разрушения. По разрешению Правительства СССР 22 корреспондента американских и английских газет прибыли из Москвы в Ленинград, побывали на местах боев. Как очевидцы они очень ярко и эмоционально передали телеграфным текстом свое впечатление от открывшейся им картины фашистского варварства. Корреспондент журнала «Тайм» Ричард Лоутербах: «…Вчера и сегодня я видел Петергоф, Гатчину, Царское Село, Пушкин. Никто из тех, кто видел это ужасное дело рук Гитлера, не будет чувствовать жалости к Берлину или Гамбургу. Всюду, отступая, немцы оставляют грязные следы нацистской культуры, руины, разрушения, запустение.

Я видел деревни, уничтоженные нацистами, немыслимые железобетонные сооружения, которые немцы никогда не думали покинуть, тысячи трофейных оружий, танков, мортир, самоходных пушек, которые били в сердце Ленинграда…»

Корреспондент чикагской газеты «Сан» Эдвард Энгли: «…В своем форсированном отступлении из северной земли немцы оставляют позади себя такое безжалостное разорение, какого эта война не видела ранее…»

Корреспондент газеты «Рейтер» Дункан Купер: «…Битва за Сталинград превратила город в руины, битва за Ленинград создала огромный участок сельской местности, которая не имеет сегодня ни одного жилого дома или обработанного поля…»

Корреспондент газеты «Нью-Йорк Таймс» Уильям Лоуренс: «…Мы прибыли в Ленинград в то время, когда враг отогнан на 150–200 километров дальше, так что мы не подвергались непосредственной угрозе артобстрелов. Через минные поля мы продвигались весьма осторожно, прощупывая пути. Основная отличительная черта — это разорение и опустошение на каждом шагу. Пригород Ленинграда составляет не менее 75 % строений разрушенных и полуразрушенных. Это результаты немецких бомбардировок и артобстрелов».

Что еще могли встретить на своем пути журналисты, если немецкий генерал-фельдмаршал фон Рейхенау в своем приказе «О поведении войск на Востоке» писал: «Войска заинтересованы в ликвидации пожаров только тех зданий, которые должны быть использованы для стоянки воинских частей. Все остальные здания, являющиеся символом бывшего господства большевиков, должны быть уничтожены. Никакие исторические и художественные ценности на Востоке не имеют значения».

С первых дней после освобождения невской земли от оккупантов сотрудники Управления госбезопасности включились в работу по выявлению и документированию преступлений фашистов в районах Ленинградской области.

Уже в феврале 1944 года сначала опергруппа Гатчинского райотдела, а затем и Следственный отдел Управления приступили к расследованию страшного злодеяния фашистов, совершенного в 1941 году. В Ленинградской психиатрической больнице им. Кащенко в поселке Скворицы Гатчинского района к моменту оккупации 20 августа 1941 года находилось более 1200 больных. Их не успели эвакуировать. Больница являлась крупным лечебным центром, ее павильоны были оборудованы современной медтехникой. В процессе проведенного расследования установлено, что гитлеровцы варварски сожгли прекрасную медицинскую библиотеку, растащили аптеку, рентгеновскую аппаратуру, разграбили трехмесячные запасы продовольствия. Лучшие лечебные корпуса больницы немцы заняли для своих нужд, всех больных поместили в одном корпусе, рассчитанном на 200 человек. В этом корпусе для больных создались невыносимые санитарные условия.

До октября 1941 года немцы выдавали больным по 100 граммов хлеба в день. С октября выдача хлеба была прекращена. Давали неочищенный мелкий картофель. Голодные больные вынуждены были искать пропитание на помойках, рыться в отбросах. Началась массовая смертность от голода. В течение октября и первой половины ноября умерло около 200 человек. В это время в больницу прибыл немецкий генерал-инспектор по медицинской части. С жалобой на условия содержания больных к нему обратилась администрация больницы. Ответ был таков: «Отправьте ваших больных на скотный двор… Разве германская армия пришла проливать свою кровь для того, чтобы кормить русских сумасшедших?»

Вскоре был дан приказ разделить всех больных на две части. В первую для отправки в колонии записали всех трудоспособных, а во вторую — нетрудоспособных, социально-опасных и лиц еврейской национальности. 20 ноября 1941 года записанные во вторую группу были убиты. По 15–20 человек их заводили в один из кабинетов, где делали отравляющий укол. Через 5–10 минут больные умирали в судорогах. Трупы убитых были отвезены к деревне Ручьи и зарыты в противотанковый ров. Предварительно все жители деревни были на один день выселены.

Осенью 1943 года перед отступлением фашисты решили замести следы преступления. 20 привезенных советских военнопленных вырыли трупы, облили какой-то жидкостью и сожгли. Затем, по рассказам очевидцев, военнопленных заперли в сарай и сожгли заживо. Больные, отправленные в трудовые колонии, через некоторое время умерли от истощения. В результате проведенного расследования были установлены лица, принимавшие активное участие в этом преступлении. По приговору военного трибунала Ленинградского фронта от 9 апреля 1944 года они понесли заслуженное наказание.

Чрезвычайная комиссия по расследованию злодеяний фашистов в 1945 году подготовила докладную записку о злодеяниях и ущербе, причиненных немецко- фашистскими захватчиками и их сообщниками на территории Ленинградской области. Приведенные комиссией факты потрясают, приводят в негодование.

Ленинградские чекисты отдали свои жизни для того, чтобы этого не случилось и не могло повториться. Уже в самый первый день войны они понесли потери. Группа сотрудников Управления возвращалась поездом из командировки на Западную Украину. На белорусской станции Лида эшелон попал под массированный налет фашистской авиации. Девять человек погибли, многие получили ранения. Сейчас на станции Лида есть обелиск с текстом: «Никто не забыт и ничто не забыто. Здесь похоронены ленинградские чекисты: Василий Федорович Черкасов, Михаил Гаврилович Малушков, Леонид Федорович Петров, Николай Семенович Тихонов, Абрам Моисеевич Кашер, Павел Сергеевич Парфенов, Александр Петрович Ромашев, Иван Петрович Дружинин, Николай Михайлович Тупицин. Люди, будьте бдительны».

Надо отметить, что «Большой дом» был далеко не спокойным местом. Он находился в зоне интенсивных авиабомбежек и артобстрелов. На полетной карте фашистского пилота (его самолет был подбит в 1941 году тараном прославленного летчика Севастьянова и упал на территорию Таврического сада) в качестве первоочередных целей бомбометания были отмечены Смольный, водопроводная станция на улице Воинова и здание Управления госбезопасности на Литейном проспекте. В течение 1942 года это здание получило ряд повреждений в результате артобстрелов, были выбиты стекла и оконные переплеты, испорчена стена фасада здания. Были жертвы. 2 апреля 1942 года бомба попала во двор «Большого дома». От ее взрыва пострадали несколько сотрудников, а работник Особого отдела Балтфлота капитан 3-го ранга Михаил Михайлович Черногоров погиб за рабочим столом в служебном кабинете.

Личный состав Управления госбезопасности питался в столовых по талонам второй категории. В январе 1942 года суточная норма была 250 граммов хлеба, 28 — мяса, 5 — масла, 10 — сахара. В результате истощения и заболеваний осенью 1941 — зимой 1942 годов умерли 73 сотрудника Управления. Случалось, что дистрофией заболевали целые подразделения. Для поддержания ослабевших от голода и болезней работников и для скорейшего возвращения их в строй были созданы три стационара, один из которых находился в Управлении.

В дивизиях народного ополчения и специальных отрядах погибло 169 чекистов, при выполнении боевых заданий в тылу противника — 48, при артиллерийских обстрелах и бомбежках Ленинграда — 50, умерло от голода более 80. В боях на Ленинградском фронте погибло свыше 350 оперативных работников особых отделов.

Документы свидетельствуют, что в борьбе с сильным и хорошо подготовленным врагом чекисты демонстрировали силу духа и преданность делу защиты Отечества. За весь период войны в их рядах не было ни одного факта предательства или перехода на сторону врага.

К пятидесятилетию органов ВЧК-КГБ в здании Управления КГБ СССР по Ленинградской области на средства, собранные сотрудниками Управления и чекистами-пенсионерами, был создан мемориальный комплекс, в который вошли мемориальная доска, установленная в вестибюле четвертого этажа, и памятная книга в комнате боевой славы. На мемориальной доске и в памятной книге имена тех, кто не щадил сил и самой жизни во имя чести, независимости, государственной безопасности нашей Родины.

27 января 1994 года в Красном зале Управления встретились ветераны- чекисты и сотрудники УФСК РФ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области в связи с пятидесятилетием полного снятия блокады Ленинграда. Давно не было такой теплой и праздничной встречи в этом зале. С трибуны звучали голоса чекистов-воинов, отстоявших Родину и одержавших Победу, и нынешних защитников Российского государства. В те дни была обновлена Книга памяти: в нее занесены фамилии 300 сотрудников, погибших при защите Родины. К пятидесятилетию Победы уточнены и дополнены списки участников Великой Отечественной войны, об их ратных делах рассказывает тематическая выставка.

СЛАВА ЖИВЫМ И ВЕЧНАЯ ПАМЯТЬ ПОГИБШИМ!

Стародубцев Альберт Федорович (1937–2015)

Родился 22 ноября 1937 года в г. Иркутске. В 1955 году, поступив в Ленинградский институт иностранных языков КГБ СССР, Альберт Федорович принял важное и ответственное решение посвятить свою судьбу делу обеспечения государственной безопасности. По окончании института он начал свою службу в органах военной контрразведки.

Свыше 33 лет чекистской биографии вместили в себя плодотворную работу на оперативных и руководящих должностях во 2 Службе и Смольнинском районном отделе.

После окончания военной службы Альберт Федорович не потерял связи с Управлением и активно работал в Совете ветеранов.

Его заслуги перед Родиной были отмечены неоднократно, в том числе знаком ФСБ России «За подготовку кадров» и высшей ведомственной наградой — знаком «Почетный сотрудник госбезопасности».

От партизанского края до победоносного рапорта Ленинграду

© А. Ф. Стародубцев, 2017

Историки, исследовавшие партизанское сопротивление на оккупированной территории Ленинградской области, вполне справедливо отмечали значимость участия в нем, особенно на первом этапе битвы за Ленинград, представителей пограничного корпуса. Среди целого ряда офицеров-пограничников, с первых дней Великой Отечественной войны включившихся в борьбу с немецко-фашистскими захватчиками в составе партизанских полков (К. Н. Волович, В. Б. Савченко, Н. Т. Шутов), а также пополнивших ряды 4-го (разведывательного) отдела Управления НКВД Ленинградской области (Цикин и Тютин), достойное место занимает Константин Дионисьевич Карицкий, ставший командиром 5-й Ленинградской партизанской бригады.

К. Д. Карицкий родился в многодетной семье, и уже в детские годы из-за материальных затруднений был вынужден заниматься поденным трудом. Окончив в 1928 году семилетнюю школу на станции Лозовая, поступил там же на работу в совхоз «Коммунар» сезонным рабочим. С конца 1928 по октябрь 1932 года прошел трудовую закалку в промышленной сфере: работая сначала в Мариуполе на трубопрокатном заводе чернорабочим, затем в городе Сталино на Донбассе на металлургическом заводе, совершенствуясь по специальности подручного сталевара. Добился хороших показателей в труде, за что был награжден грамотой ВЦСПС. В 1931 году, став комсомольцем, был избран секретарем комсомольской организации мартеновского цеха. В 1932 году комсомольской организацией завода был делегирован на Всеукраинскую конференцию ЛКСМ, а по линии заводской администрации — на 1-й слет молодых металлургов Украины.

Когда подошло время службы в армии, Карицкий попросил направить его в пограничные войска. С августа 1932 года его дальнейшее становление оказалось тесно связанным с 3-м погранотрядом, куда он был направлен после прохождения учебных сборов в поселке Девяткино под Ленинградом и назначен командиром отделения 32-й погранзаставы. Оставшись на сверхсрочной службe, Карицкий должен был выполнять хозяйственные функции, что никак не соответствовало его представлениям о статусе военнослужащего: его назначили начальником продовольственной базы 2-й комендатуры 3-го погранотряда. Позже командование сочло целесообразным перевести его в штаб погранотряда и использовать в качестве шифровальщика при одновременном исполнении обязанностей адъютанта начальника отряда.

Наконец, в середине 1937 года Карицкий был назначен сначала помощником, а затем старшим помощником начальника разведотделения штаба 3-го погранотряда. Проходя службу в этом качестве, он имел возможность на практике заняться сбором разведывательных данных в интересах обеспечения безопасности государственной границы.

В декабре 1939 года, ввиду начала Финской кампании, Карицкий, считая своим долгом участвовать в укреплении северо-западных границ Советского Союза, попросил направить его в действующую армию. Его просьба была удовлетворена. Он был назначен заместителем командира роты по агентурной разведке 4-го сводного пограничного полка, в составе которого принял участие в боевых действиях против финской армии на Петрозаводском направлении. В январе 1940 года в ходе боя за остров Лункулонсари был контужен. Однако от госпитализации отказался. Остался в действующих войсках. С выходом наших частей на новый участок границы с Финляндией был назначен заместителем командира по разведке 80-го погранотряда. За доблесть и мужество, проявленные в боевых действиях, К. Д. Карицкий был награжден орденом Красного Знамени.

В сентябре 1940 года Карицкий был зачислен в штат Управления НКВД Ленинградской области. Этому способствовало то, что он по линии погранвойск был направлен на учебу в Ленинградский филиал Высшей школы НКВД, которую закончил перед самым началом Великой Отечественной войны в июне 1941 года.

Уже с первых дней нападения Германии на Советский Союз Карицкий оказался в Управлении НКВД ЛО одним из тех сотрудников, которые были привлечены к решению задач по противодействию разведывательным и диверсионным устремлениям противника на стратегически важном северо-западном театре военных действий.

Так, 27 июня 1941 года во исполнение приказа НКВД СССР от 25.06.1941 г., изданного на основании Постановления СНК СССР от 24 июня «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе», Карицкий был назначен командиром 54-го истребительного батальона. Всего же Управлением НКВД ЛО было создано пятнадцать истребительных батальонов, и, согласно содержащейся в приказе установке, начальниками истребительных батальонов назначались: «надежные и боевые оперативные работники НКВД, преимущественно из пограничных и внутренних войск, и оперативные работники милиции, батальоны комлектовались проверенными, смелыми и владеющими оружием коммунистами, комсомольцами и советскими активистами…».

Таким образом, Карицкий оказался на переднем крае борьбы с противником, а во время наступательных операций финской армии на Карельском перешейке он с истребительным батальоном принял участие в защите города Выборга. (Выборг был оставлен 26 августа, когда наши войска Выборгской группы из порта Койвисто (в настоящее время — Приморск) были эвакуированы на кораблях Балтийского флота.)

По возвращении в Ленинград Карицкий был назначен заместителем командира мотомеханизированного отряда УНКВД ЛО численностью в 500 человек, в формировании которого он принял непосредственное участие. Задачей отряда было задержание враждебных элементов, пытающихся дестабилизировать обстановку в городе, в том числе путем подачи противнику световых сигналов для бомбардировок объектов жизнеобеспечения, промышленных и оборонных предприятий, а также пунктов хранения продовольствия.

В декабре 1941 года, когда обстановка в городе в целом стабилизировалась и отпала необходимость в дальнейшей деятельности отряда, Карицкого перевели в оперативную группу 4-го (разведывательного) отдела С. Т. Хорсуна, размещавшуюся в Малой Вишере. Как кадрового военного Карицкого ввели в группу Л. В. Каменского, побывавшему к тому времени в немецком тылу с партизанским отрядом, и отличившемуся в борьбе с противником. По представлению начальника ЛШПД М. Н. Никитина от 27 декабря 1941 года Указом ПВС СССР Л. В. Каменский был награжден орденом Красного Знамени. Перед ним была поставлена задача в сжатый срок сформировать специальный отряд и обучить бойцов тактическим действиям в индивидуальной борьбе, а при разбивке на малочисленные группы определить их состав. Перед отправкой отряда в немецкий тыл руководство 4-го отдела приняло решение изменить уже состоявшееся назначение в его командовании. Каменского, как имевшего опыт диверсионной деятельности, назначили командиром отряда. В связи с тем, что все командные должности уже были замещены, Карицкий, будучи офицером в звании старшего лейтенанта, счел возможным просить руководство отдела о зачислении его в отряд на положении рядового бойца. Отряд в ночь с 1 на 2 марта 1942 года перешел линию фронта и проследовал в Лужский район к месту проведения диверсионных операций. Отряд рассредоточился на четыре группы, по 8 человек в каждой, с выделением конкретных объектов диверсий. Итог шестидневной деятельности следующий: группа, в которую входил Карицкий, заминировала в 5 км севернее станции Мшинской железнодорожное полотно, в результате был взорван немецкий военный эшелон и на два дня прекращено железнодорожное движение. Проведенной несколькими днями позже диверсией было приостановлено возведение немцами укреплений на участке от Луги по реке Оредеж до станции Вырица.

В целом бойцами отряда фиксировалось движение железнодорожных составов в сторону Ленинграда порожняком и обратно с ранеными солдатами и разбитой техникой. Была собрана также информация, касающаяся режима использования немцами Лужского шоссе для доставки к фронтам военной техники.

Как было установлено, перемещалась она мотоколонна с 6 часов утра до 10 часов вечера в сопровождении вооруженных автоматами мотоциклистов. В 30 км юго-западнее станции Мшинская зафиксирована взлетно-посадочная полоса, используемая тяжелыми бомбардировщиками противника. Пребывание в немецком тылу завершилось четким выполнением всеми четырьмя группами поставленных задач, и 13 марта отряд с небольшими потерями вернулся в наш тыл.

Для Карицкого выход в тыл противника и проведенные разведывательно-диверсионные операции явились хорошей школой перед выполнением им очередного важного задания, связанного с защитой Партизанского края. Немецкое тыловое командование, не справившись в первой декаде декабря 1941 года с задачей подавления партизанского сопротивления в Партизанском крае, готовило к весенне-летнему периоду очередную крупномасштабную карательную экспедицию. В феврале 1942 года в целях укрепления партизанских сил по заданию руководства Управления 4-й (разведывательный) отдел на базе истребительного батальона приступил к формированию отряда специального назначения. 15 марта отряд во главе с офицером-пограничником старшим лейтенантом А. Н. Ситдиковым был выведен в немецкий тыл и приступил к практической отработке навыков боевых действий в непосредственной близости от Партизанского края. Одновременно отрядом проводились диверсионные акты.

В марте, после возвращения Карицкого из немецкого тыла в составе отряда Каменского, оперативная группа 4-го (разведывательного) отдела под руководством С. Т. Хорсуна приступила к формированию нового батальона специального назначения с теми же задачами, что стояли перед отрядом Ситдикова. Командиром батальона был утвержден Карицкий. В течение апреля и первой половины мая личный состав батальона прошел в Малой Вишере дополнительную стрелковую подготовку и освоил тактику ведения боя с превосходящими силами противника.

Одновременно с батальоном формировался особый диверсионный отряд № 10 из шестидесяти человек под руководством начальника отделения 4-го отдела Михаила Федоровича Лаврентьева. Кроме него в состав отряда вошли: начальник еще одного отделения Райхель, оперативные работники В. Д. Загреба- лов, И. Н. Никуличев, Лукин, Цикин, Тютин, Лапин и радистка Каменкова. Их задачей было проведение диверсионных актов на железной дороге для отвлечения сил противника при проведении карательной операции против партизан.

Личный состав спецбатальона из 140 человек и отряда № 10 был хорошо вооружен, в том числе автоматическим оружием, имел достаточное количество гранат, взрывчатых веществ.

С таким обеспечением батальон, состоявший из трех рот, и отряд Лаврентьева по приказу заместителя начальника Управления НКВД ЛО майора ГБ Сергея Ивановича Огольцова[19] вышли в немецкий тыл и 22 мая прибыли в Партизанский край в Паревичи.

В соответствии с распоряжением начальника оперативной группы Ленинградского ШПД при Военном совете СЗФ А. Н. Асмолова и уполномоченного ЛШПД на СЗФ В. П. Гордина, заместителя заведующего военным отделом обкома ВКП(б) батальон Карицкого вместе с отрядом Ситдикова, войдя в оперативное подчинение 2-й партизанской бригады, занял оборону, расположившись на правом фланге 1-й партизанской бригады за деревнями Броды, Бродки, Углы и Лобаны.

Контрразведывательную работу в отряде и батальоне осуществлял сотрудник 4-го отдела В. Д. Загребалов. Кроме того, ему предписывалось войти во взаимодействие с Особым отделом 1-й Особой партизанской бригады, а также вести учет потерь с немецкой и нашей сторон.

Чтобы читатель ощутил обстановку, в которой находился Карицкий перед началом боевых действий, в ходе них и в последующий период следования батальона в Лядский район, приведу с некоторыми стилистическими правками отчет об агентурно-оперативной деятельности Загребалова, представленный им руководству 4-го отдела в октябре 1942 года после выхода в наш тыл. При этом надо учитывать, что Карицкий и Загребалов являлись оперативными работниками 4-го отдела. Карицкий, правда, имел незначительный оперативный опыт, но зато познаний в военном деле у него было больше, чем у Загребалова. Да и задачи у них были разные, как видно из двух нижеизложенных отчетов.

Вот что пишет Загребалов:

Зам. начальника IV отдела УНКВД ЛО

капитану Госбезопасности

тов. Хорсуну.

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

За время пребывания в тылу противника — июнь, июль, август, сентябрь и октябрь месяцы 1942 года в 1-м партизанском батальоне войск НКВД мною проведена следующая чекистско-оперативная работа:

В период организации и движения батальона из гор. Валдай в Партизанский край в дер. Паревичи среди личного состава батальона насаждалась агентурно-осведоми-тельная сеть, как то: поротно, повзводно и в каждом отделении.

Вся эта работа начальником Отделения тов. Райхель была поручена одному оперра-ботнику, в частности мне.

Работа по обеспечению батальона агентурой в основном была закончена к моменту занятия батальоном линии обороны населенных пунктов Бродки и Углы. Еще до прибытия к линии обороны в дер. Паревичи тов. Райхель и Лаврентьевым из батальона была изъята группа бойцов в количестве 60 человек для диверсионных целей в тылу противника.

В эту группу ушло значительное количество агентов. Таким образом, взамен ушедшей агентуры пришлось на ходу изучать личный состав батальона и восполнять пробел.

В конце мая 1942 года перед выходом батальона на линию обороны указанных выше населенных пунктов т. Райхелем и Лаврентьевым было отдано мне распоряжение следовать с батальоном и заниматься обслуживанием этого батальона и ведением агентурной разведки ближнего тыла противника.

Кроме этого, по прибытии на линию обороны мне было указано связаться с начальником ОО НКВД 1-й партизанской бригады и контактировать с ним всю работу.

Батальон на линию обороны прибыл 2 июня 1942 года и сразу приступил к возведению оборонительных сооружений, как то: отрывка окопов, блиндажей, постройка одного дзота, но противник 3 июня рано утром повел наступление на расположение батальона с большим превосходством сил. Несмотря на то что противник при наступлении применял артиллерию, а также авиацию, батальон сражался храбро и сдавал населенные пункты только после особого распоряжения. Бой длился 11 часов. За это время наши потери составили 11 человек убитыми и ранеными. Противник же потерял до 40 человек убитыми, был разбит танк из противотанкового ружья. Уничтожил его командир 2-й роты Нечаев.

Любопытная деталь. В батальоне противотанкового ружья не было, оно прибыло только во время боя. Пользоваться им никто не умел. Нечаев во время боя взялся овладевать ружьем. Не прошло и 20 минут, как он овладел им, и стал прицеливаться на идущий на нас фашистский средний танк.

С двух выстрелов танк был подбит, наступление фашистов у дер. Броды было приостановлено. Но в этом бою Нечаев был тяжело ранен.

4 июня 1942 года командир 2-й партизанской бригады Васильев отдал приказ отбить у противника потерянные 3 июня населенные пункты.

В операции должны были участвовать несколько отрядов. Начало наступления было предусмотрено в 19.30 4 июня.

Однако приказ об одновременном наступлении не был выполнен. Отдельные отряды не выступили вовсе, а другие выступили с опозданием на 15–20 минут.

Из-за неодновременного выступления отрядов противник из населенных пунктов Бродки и Углы не был выбит. Атака захлебнулась, а батальон потерял до 40 человек убитыми и ранеными. Противник в то же время потерял до 75 человек.

Фактов предательства со стороны бойцов и командиров не было. Однако имели место случаи гибели партизан и бойцов по халатности и беспечности. Так, в деревне Селище Дедовичского района (имеется в виду после выхода батальона из Партизанского края и в ходе следования батальона в Лядский район. — А. Ф.) по распоряжению командира батальона был выставлен заслон из 6 человек во главе с политруком тов. Семеновым, но последний с 18 на 19 августа 1942 года был отозван в расположение батальона в дер. Глазачево. За старшего группы был оставлен боец Митин.

19 августа группа бойцов из дер. Селище должна была сняться и прибыть в распоряжение батальона, для чего были посланы в дер. Селище два бойца. По прибытии в деревню они предупредили Митина, что он должен сняться и прибыть в роту. Митин снимает посты и заходит в один из домов покушать, в это время в деревню вошла группа немцев 15–20 человек. Среди них были и каратели из русских, одетые в красноармейскую форму — гимнастерки, пилотки, сапоги. Заметив группу противника, наша группа стала быстро из деревни уходить в направлении опушки леса, но противник их обнаружил и стал кричать на русском языке: «Стой! Мы такие же, как и вы!», повторяя это неоднократно. Тогда старший группы Митин остановился, а за ним остановились и все остальные, растерявшись, не зная, что делать.

Из группы противника продолжали кричать: «Бросайте оружие и идите к нам, мы свои». После этого боец Петров, 1924 года рождения, уроженец Мошенского района, положил на землю винтовку и направился к группе противника. Подойдя к месту, Петров первому встретившемуся подал руку, тот его старательно осмотрел, отобрал у него гранаты и документы и ударил кулаком в лицо. Всем остальным бойцам стало ясно, что это не свои, а бандиты. Наши бросились бежать в направлении опушки леса. Бандиты открыли сильный оружейный и пулеметный огонь, в результате был ранен один боец-минометчик.

Другой случай. В первых числах июня 1942 года батальон прибыл в Славковический район и расположился в лесу, а одна рота расположилась в дер. Спирово во главе с командиром роты Лазаревым.

Лазарев при занятии деревни выставил посты по окраинам деревни и на дорогах. На одну из них был выставлен заслон из трех человек: Константинова, Николаева и Матвеева, которые разулись и начали сушить портянки. Двое из них легли спать. В это время в дер. Спирино на лошадях въехали бандиты из Горбалецкого немецкого штаба и на окрик часового «Стой!» ответили: «Свои». Они подошли к часовому и двум спавшим, всем им связали руки и повели в штаб. По ним был открыт огонь, но бандиты, пользуясь замешательством, все-таки сумели уйти и увели с собой наших бойцов. Благодаря принятому командованием 2-й бригады решению в эту же ночь разгромить немецкий штаб, было направлено на проведение этой операции 40 бойцов. Штаб был разгромлен. Удалось сбежать только двум бандитам. Но Константинов и Никитин погибли. Матвеев же был освобожден из плена.

Непосредственное руководство и воспитание агентуры внутри батальона, а также агентуры из местного населения, осуществлялось с участием начальника ОО НКВД Варицева. (А. И. Варицев перед началом Великой Отечественной войны был начальником межрайотдела УНКВД ЛО в городе Острове, вместе с подчиненными сотрудниками остался в тылу противника и вошел в состав 1-й Особой партизанской бригады, стоявшей вместе со 2-й партизанской бригадой на защите Партизанского края. — А. Ф.) Агентура из местного населения направлялась на выявление предателей из леса, недовольных советской властью, и на предотвращение проникновения немецких агентов в состав батальона.

В период пребывания батальона в дер. Глазачево Ашевского района был случай, когда одна женщина, именовавшая себя Петровой, но на самом деле, как это было установлено следствием, Захаровой, проживавшей в г. Ленинграде и работавшей в Торговом порту матросом, пыталась проникнуть в расположение батальона, но была задержана.

К моменту ее задержания пришли три человека из местных жителей с заявлением, что Захарова с антисоветскими взглядами, имеет связь с немцами и пришла по заданию немцев. В ходе следствия по делу Захаровой было установлено, что она действительно враждебно относится к советской власти, и она подтвердила, что пришла в расположение батальона по заданию немцев. По причине усложненной обстановки не стали проводить комбинацию с выходом через Захарову на немецкую спецслужбу. Все материалы, протоколы допросов, показания свидетелей, приговоры переданы начальнику ОО УНКВД ЛО Варицеву, с которым работал в тесном контакте, решая совместные вопросы по приобретению и использованию внешней агентуры (имеется виду агентура из местных жителей. — А. Ф.), передавая ему на нее все материалы.

Что касается агентуры, приобретенной во время марша из Партизанского края до Лядского района и обратно, то приобретения исчисляются единицами. Это Васильев Петр Ефимович, в возрасте 40 лет, работает зам. старосты деревни Дьякова Струго-Красненского района. Имеет тесную связь с волостным старостой, через которого он может узнавать о решениях и постановлениях высших органов немецкой власти, добывать необходимые нам документы, с ним установлен пароль. Сообщил о нем Варицеву. Через него может установить наблюдение за движением поездов на линии Ленинград — Псков.

В деревне Муравьи, что в пятидесяти км от завода «Красный Луч», завербована одна девушка по фамилии Кустова Мария, 18 лет, русская, со средним образованием, дочь известного бандита Кустова, но ее мать с отцом жили очень плохо, отношение Кустова к своей дочери тоже плохое. За короткий срок связи с НКВД Кустова, кличка «Людмила», проявила себя с положительной стороны, она давала ценные материалы о противнике, о его концентрации, о вооружении, точно так же сообщала об отдельных лицах, особенно антисоветски настроенных. Для того чтобы передать ценный материал, «Людмила» приходила, не считаясь ни с чем — непогода, болото, лес и т. д. Благодаря ее сообщению, бригада, в том числе и батальон, получили возможность снабдить личный состав продовольствием, перестроить свои оперативные планы.

В деревне Глазачево Ашевского района проживает некий Ленька 13-ти лет, его мать расстреляна партизанами, он является нашим секретным источником, боевой, энергичный парень, неоднократно давал ценные материалы, ходил в разведку и водил наши группы в засаду. Ленька по нашему заданию часто бывал у немцев, выяснял подробно обстановку и докладывал нам. Леньку можно использовать в работе. Он может сообщать о наличии немцев в бывшем Партизанском крае.

За период июль, август, сентябрь и октябрь месяцы мною проведено следствие по 25 человекам. Из них бандитов из местного населения 15 человек, все расстреляны; старост 2 человека, оба расстреляны; один шпион — расстрелян.

8 человек из 12 военнопленных зачислены в отряд. Остальные 4 человека, как подозрительные лица, переданы НКВД 1-й партизанской бригады.

Материалы в отношении расстрелянных бандитов и старост, протоколы допросов, агентурные материалы, справки-характеристики переданы в ОО НКВД 1-й бригады Варицеву.

Кроме того, проведено расследование и в результате расстреляны три бойца батальона — Новиков, Акимов и Григорьев. Новиков за мародерство и неоднократное нарушение дисциплины. Акимов за мародерство и неоднократные сны на посту. Григорьев за призывы сдаться в плен (19 августа дер. Селище) и за двукратное оставление оружия противнику (две винтовки).

Приказ о расстреле указанных выше лиц остался у командира батальона тов. Карицкого.

Поступавшие от агентуры материалы указывали в основном о серьезных недостатках в действиях командиров и политработников, а также о настроениях среди бойцов батальона. Все вопросы, поднимавшиеся агентами, в основном разрешались совместно с командиром батальона Карицким, а те, которые затрагивались руководством батальона, в частности комиссаром батальона и политруками, передавались начальнику ОО НКВД Варицеву.

В частности, агентура указывала на серьезные упущения комиссара батальона, политруков в проведении политико-воспитательной работы, в связи с этим имели место отрицательные выступления бойцов.

О недостатках в политической и воспитательной работе на основании личных наблюдений, мнения командира батальона Карицкого и агентурных материалов специальным сообщением докладывалось начальнику ОО НКВД Варицеву.

Из отчета Загребалова видно, что он меньше внимания уделил командирским качествам и навыкам Карицкого. Поэтому представляется целесообразным привести отчет Лаврентьева в части, касающейся боевых действий Карицкого в борьбе за Партизанский край.

Лаврентьев отмечает, что в период с 24 мая по 3 июня Карицкий использовал для дополнительного обучения личного состава ведению боя применительно к местным условиям с учетом превосходящих сил противника. В Паревичах он сформировал два новых взвода. Один состоял из пулеметчиков, другой — из минометчиков. Выделил несколько расчетов, готовых к стрельбе из противотанковых ружей. По прибытии на линию обороны укрепил оборонительные позиции за счет возведения траншей и строительства дзота. Опасения Карицкого в отношении превосходства сил противника оправдались. На участке обороны батальона противник сосредоточил 3 июня до двух рот пехоты, 4 танка, а также задействовал авиацию. Основным направлением наступательных действий немцы избрали центральную часть обороны защитников Партизанского края, где расположились 1-я Особая партизанская бригада, отряд Ситдикова и батальон Кариц-кого, численность которого перед началом боевых действий составляла 140 человек. Цифра может показаться незначительной, но надо учитывать, что численность 1-й ОПБ на тот период составляла не более 200–250 человек.

А если суммировать численность батальона Карицкого (140 человек) и отряда Ситдикова (порядка 100 человек), то получаем численность, равную численности 1-й ОПБ, и это при хорошей боевой обученности бойцов батальона и отряда. По настоянию начальника оперативной группы ЛШПД при Военном совете СЗФ полкового комиссара А. Н. Асмолова, по существу руководившего действиями всех партизанских сил, диверсионному отряду Лаврентьева, вопреки имевшемуся заданию УНКВД ЛО, также был определен отдельный участок в обороне Партизанского края.

По описанию Лаврентьева, 3 июня неравный бой продолжался 13 часов с большими потерями с обеих сторон. 4 июня основной удар противника принял на себя опять- таки батальон Карицкого из-за разновременного выхода в атаку отрядов 1-й Особой партизанской бригады. Тем не менее противник был отбит, понеся большие потери. В результате боев 3 и 4 июня батальон уничтожил живой силы противника 115 человек, танков — 4 единицы. При этом потери батальона составили убитых —13 человек, раненых — 29 человек. Пропавших без вести — 5 человек.

В отчетных материалах Асмолова и Гордина в Военный совет СЗФ «О состоянии партизанского движения в полосе фронта» от 19 июня 1942 года отмечается, что «наиболее характерной и положительной операцией является бой 3 июня 1942 года на участке 1-й партизанской бригады (командир бригады — майор Буйнов, комиссар — старший батальонный комиссар Кириллов)». Из наступавших трех групп противника «вторая группа — не менее 300 солдат, 4 танка — наступление повела из района Луговастая на Бродки — Углы; на этом же направлении с пяти часов утра 3 самолета противника на бреющем полете обстреливали и бомбили деревни. В начале атаки противнику удалось захватить деревни Парли, Шутки, Колотилово и продвинуться вглубь партизанской территории на 3 км. Пропустив противника в лесной массив, где заранее на дороге были устроены завалы и поставлены мины, отошедшие партизаны небольшими группами засели в засады и из засад в упор расстреливали врага. Тем временем, пока противник сдерживался засадами и заграждениями, три отряда, снятые с разных мест, контратаковали противника во фланг и тыл из района леса села Колотилово. Перед броском в контратаку был открыт по врагу во фланг и тыл сильный пулеметный и минометный огонь. Враг дрогнул, побежал обратно, бросая вооружение, в результате чего партизаны вновь заняли Колотилово, Парли, Шутки и даже деревню Подмошье, где противник находился еще раньше.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 12, д. 153, л. 10–18.

По заключению командования 1-й партизанской бригады, батальон Кариц-кого и отряд Ситдикова, действовавшие на указанном направлении, отлично справились с задачей по защите рубежей Партизанского края.

В связи с участием батальона Карицкого и отряда Ситдикова в отражении немецкой карательной экспедиции нельзя обойти молчанием диверсионный отряд Лаврентьева. К 4 июня он был разделен на 10 диверсионных групп, полностью обеспеченных боеприпасами и питанием, и находился в состоянии готовности к проведению диверсий. Однако 4 июня в связи с тем, что немцы снова предприняли наступление на оборонительные порядки партизанских бригад, командование 2-й бригады с ведома Асмолова приказало отряду Лаврентьева занять оборону у деревни Жилая Волотня.

В целях предотвращения прорыва немцев со стороны деревни Дегжо, группой отряда была подорвана мельничная плотина и переправа через реку Шелонь. Но 5 июня уже в первые часы «боя отряд понес потери, и к середине дня из его состава выбыли 11 тяжелораненых бойцов, еще 11 человек имели ранения средней тяжести и 2 бойца — легкие». Таким образом, из строя было выведено более трети боевиков отряда. Когда бой затих, Лаврентьев все же принял решение снять отряд с линии обороны и приступить к выполнению своего основного задания — диверсий на железной дороге. Он понимал, что командование 2-й партизанской бригады может расценить его действия как волюнтаристские, но взял всю ответственность на себя, не зная к тому же, как отнесется к его решению руководство Управления НКВД.

Сделав своим опорным пунктом деревню Алексино, Лаврентьев начал действовать. Уже 6 июня он направил две группы для проведения диверсии на коммуникациях Дно — Сольцы. Их вели проводники-партизаны из Дновского района. Один из проводников, подойдя к деревне Тетерениха, зашел к своим родственникам. Возвратившись через некоторое время, он сообщил, что в близлежащих деревнях стоят немецкие гарнизоны. Группы двинулись в обход этих деревень, но подверглись обстрелу и были вынуждены, поскольку проводник отказался вести их дальше, возвратиться обратно в Алексино.

Первая неудача заставила провести дополнительную разведку местности и подходов к коммуникациям Дно — Волот и Дно — Сольцы. Выяснилось, что немецкое тыловое командование в ожидании возможных диверсий с нашей стороны перекрыло подходы к железнодорожным линиям и шоссейным дорогам, для чего было привлечено значительное число карательных отрядов. В деревнях обосновались гарнизоны, были выставлены заслоны и засады. Тем не менее оперативная группа во главе с Лаврентьевым настойчиво продолжала изыскивать варианты решения поставленной перед ними задачи, посылая к объектам диверсий одну группу за другой. За период 10 по 19 июня было направлено 10 групп, которым, однако, не удавалось выйти к железнодорожным линиям.

И все же настойчивость взяла верх. Две группы отряда, под командованием Григорьева и Кабанова, удачно вышли на коммуникации Порхов — Дно. Обе они 15 июня проникли в район деревни Лобаны, откуда двинулись по маршруту «деревни Броды, Ручейки, деревня Гороховище, через реку Судома, западнее деревни Патрово, километр в сторону деревни Мокрая, вдоль речки Тишинки через деревню Малая Тишинка, далее Молодошково, Бредно, Сечи, Мох Городенский до деревни Юхариново». Этот сложный путь они прошли самостоятельно, несмотря на имевшуюся договоренность, что группы будут вести проводники из партизанского отряда Храброва. Однако перед самым выходом командир отряда отказался предоставить проводников, сославшись на свои планы боевых действий.

Группе Григорьева предстояло взорвать железнодорожный мост на линии Порхов — Дно, в 3,5 км восточнее разъезда «Роща». В задание группы Кабанова входил подрыв полотна во время движения немецкого эшелона. Она расположилась на 400–500 м западнее группы Григорьева и первой подорвала эшелон, после чего вторая группа взорвала мост. В результате крушения эшелона был уничтожен 41 вагон, из них 2 вагона с живой силой и 39 с боеприпасами. Кроме этого, группе Кабанова удалось произвести еще один взрыв, в результате которого подорвалась проходившая дрезина с вагоном, где находилась ремонтная бригада, высланная немцами к месту первого взрыва. Выполнив задание, отряд Лаврентьева 3 июля возвратился в деревню Серболово, в район расположения 2-й партизанской бригады, пробыв на операции 18 дней.

Между тем командование 2-й партизанской бригады отказалось снабжать отряд Лаврентьева боеприпасами и продовольствием — надо полагать, обидевшись за самовольный уход с линии обороны Партизанского края. В связи с этим 4 июля, по указанию руководства Управления, оперативная группа 4-го отдела в составе Лаврентьева, Райхеля, Никуличева, Лукина, Цикина, Тютева, Лапина вместе с радисткой Каменковой вышла советский тыл, а перед этим 45 бойцов отряда были переданы во 2-ю партизанскую бригаду.

По прибытии в Малую Вишеру Лаврентьев представил отчет о проделанной работе, в котором, как видно выше, также отразил боевые действия батальона Карицкого.

Надо отметить, что руководитель Ленинградского штаба партизанского движения секретарь обкома ВКП(б) по пропаганде Михаил Никитыч Никитин, лично знавший почти всех партизанских вожаков, внимательно отслеживал их боевые дела. Карицкий и Ситдиков также не остались без его внимания, на что указывает назначение Карицкого 12 февраля 1943 года командиром 5-й партизанской бригады, а Ситдикова примерно в это же время командиром 1-го полка в 3-й партизанской бригаде.

Этим знаменательным датам предшествовало после отражения 2-й немецкой карательной экспедиции перемещение многих партизанских сил из Партизанского края в интересах более широкого охвата оккупированных районов области партизанским сопротивлением.

Так, 18 мая 1942 года на заседании ЛШПД в составе М. Н. Никитина, М. Ф. Алексеева, П. Н. Кубаткина, П. П. Евстигнеева был утвержден «план боевой деятельности партизанских отрядов и засылки партийных групп в тыл противника в мае — июне 1942 года».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 8, д. 6, л. 16–18.

Выполнение плана задержалось из-за весенне-летней немецкой карательной экспедиции. После ее срыва партизанскими и чекистскими силами руководство ЛШПД и его представитель в СЗФ вернулись к его реализации, предусмотрев вывод из Партизанского края в Лядский район до 1 июля 1-й Особой партизанской бригады, батальона Карицкого и отряда Ситдикова. Вместе с ними в ночь на 21 июня выходила к месту дислокации в Порховском районе 3-я партизанская бригада. Этим же маршем, но днем позже, двигалась к месту своего назначения в Середкинском районе 4-я партизанская бригада, а с нею три латышских партизанских отряда, которые в дальнейшем должны были отделиться и выйти на территорию Латвии. Можно себе представить, насколько трудным был путь батальона Карицкого и отряда Ситдикова, если они после корректировки их маршрута руководством ЛШПД достигли места дислокации 3-й партизанской бригады лишь в первых числах декабря 1942 года. Выход из Партизанского края в сторону Славковского района, куда предстояло двигаться 4-й партизанской бригаде Глебова — Зубакова, оказался блокирован несколькими карательными отрядами, что привело к необходимости вступить с ними в боевые действия. О том, как развивались события, довольно красочно изложено в «докладной записке командования латышских партизанских отрядов в ЛШПД о деятельности отрядов в период с 19 июня по 18 июля 1942 года», в которой батальон Карицкого и отряд Ситдикова именуются как «отряды, приданные 1-й Особой партизанской бригаде». Из докладной следует, что партизанские силы, двигавшиеся одним маршем, действовали как единое целое и в представленных позже отчетных документах фигурируют под общим названием «мы» или «1-я партизанская бригада». В докладной записке отмечается:

…в ночь с 19 на 20 июня при переходе дороги Чихачево — Старая Русса между деревнями Зуево и Высокое мы были обнаружены немцами, которые открыли пулеметный и минометный огонь. Ночью соединились с 4-й партизанской бригадой, также отправившейся в Славковский район… Вместе с ней перешли железную дорогу Великие Луки — Дно и остановились в лесу при станции Судома. 21 июня нас атаковали немцы численностью 70–80 человек при поддержке одного танка среднего типа.

Атака немцев была отбита, при этом они «потеряли 50 человек, выбитыми из строя». Немецкий танк был подбит. Кроме того, был захвачен один немецкий ручной пулемет, гранаты и другие трофеи.

Вечером с наступлением темноты мы оставили лес и вместе 4-й партизанской бригадой направились в Славковский район. Когда мы ушли из леса около 2 км, по лесу был открыт огонь из немецкого бронепоезда. Та часть нашего отряда (латвийского. — А. Ф.), которая в ночь с 19 на 20 июня не смогла перейти дорогу Чихачево — Старая Русса, перешла дорогу вместе с 1-й партизанской бригадой в ночь с 20 на 21 июня и остигла Славковского района. Они остановились в лесу, севернее озера Лучно. В ночь с 23 на 24 июня 1-й бригаде поступило задание разгромить немецкую комендатуру в деревне Горбово. Как сообщило местное население, в ней находились немецкий комендант, 6–8 немцев и 35 местных шутцманов-полицейских и удравшие из своих деревень старосты и полицейские.

Бой начался на рассвете 24 июня после постановки задач командованием 1-й Особой партизанской бригады. Участвовавшие в штурме партизанские подразделения «довольно быстро достигли школьное здание», где находились главные силы противника, но они не смогли оказать сопротивление, будучи застигнутыми врасплох, и были уничтожены гранатами и автоматами.

Наш правый фланг (латышского отряда. — А. Ф.) и рота русских партизан под пулеметным огнем противника должны были залечь. После длительной перестрелки вражеский пулемет был подавлен и фашисты из окопов выбиты. После этого правое крыло и центр заняли штаб комендатуры, разбили там телефон, захватили документы и т. д.

Этой удачной операцией отчитались все участвовавшие в ней партизанские формирования, в том числе Карицкий.

В следующие сутки, 25 июня, партизанам 1-й ОПБ, батальону Карицкого и отряду Ситдикова предстояло провести новую операцию. Как отмечает командование латышских партизан, «в результате проведенной разведки было установлено, что в деревню Рысцово въехало несколько машин с фашистами. Пополудни этого же дня сильные немецкие части при поддержке нескольких танков заняли деревни Тереховка и Махновка, в которых также находились части 1-й бригады. Противник был вооружен несколькими батальонными минометами». По распоряжению командования 1-й ОПБ часть латышских сил с подошедшим отрядом 4-й бригады заняли оборону на перекрестке трех дорог у деревни Сорокино, чтобы не пропустить немецких карателей, шедших в сторону Махновки на подкрепление своей группы.

Около 16 ч дня по лесной дороге к деревне Сорокино приблизилась группа немецких разведчиков (15 человек с двумя подводами), которые были встречены огнем. Немцы потеряли убитыми 4 человека. Один был взят в плен. Остальные, в том числе несколько раненых, скрылись в лесу. Партизанами были захвачены один чешский пулемет и 5 винтовок. При этом потерь они не имели. В ожидании новых атак противника были укреплены позиции на возвышенности, западнее деревни, и на ее восточной окраине.

В ночь с 25 на 26 июня поступили новые данные разведки о том, что

в деревню Рысцово вновь прибыли автомашины с немцами, что взвод велосипедистов появился в деревнях Рыбья Гора и Погорелка и от деревни Махновка в сторону деревни Сорокино двинулись группы немецких карателей, имея впереди разведчиков». Утром 26 июня произошла перегруппировка партизанских сил. В деревню Сорокино вошли отряды 4-й бригады, которые соединились с латышскими партизанами и частью партизан 1-й бригады. К тому времени были получены данные о том, что немцы организовали между деревнями Муксино и Гусино засаду из 22 человек. Командование партизан «прибегло к обходному маневру, направив скрытно через лес на оба фланга бойцов. По центру был нанесен непродолжительный, но исключительно мощный огневой удар, после чего немцы обратились в бегство в сторону леса, где с обоих флангов по ним был открыт огонь партизанами, которые уничтожили их почти полностью. В этой схватке немцы потеряли убитыми 12 человек, ранеными 4 человека. 6 немцев, отстреливаясь, бежали к деревне Гусино, где пытались организовать засаду, открыв пулеметный и ружейный огонь.

После уничтожения засады партизаны, участвовавшие в операции, вошли в деревню Сорокино, где соединились с отрядами (Карицкого и Ситдикова. — А. Ф.), приданными 1-й партизанской бригаде. Вновь прибывшие партизаны не успели еще расквартироваться, как «поступила информация о приближении вражеских велосипедистов в количестве 40–45 человек по дороге из Рысцево. Со стороны деревни Махновки в то же самое время приближалась колонна немецких карателей численностью в 400 человек с тремя танками и одной бронемашиной». В обороне деревни Сорокино приняли участие все наличные силы. Первой к деревне подошла колонна немецких велосипедистов. Она была подпущена на расстояние 100 м, «после чего по ней был открыт пулеметный и автоматный огонь. Немцы залегли в придорожных канавах. После того как два отряда зашли противнику во фланг и тыл, мощным ударом он был уничтожен. Среди захваченных трофеев были 3 чешских пулемета, винтовки и боеприпасы, три бинокля, документы, список паролей на период с 20 июня по 1 июля. В негодность были приведены многочисленные велосипеды и винтовки, которые ввиду начавшейся атаки больших сил противника, приближавшегося с Махновской дороги, оставлены на месте. Вражеская колонна выбила наши посты из деревни Заболотье и через нее обошла Сорокино. Первая атака немцев была традиционно отбита пулеметным и автоматным огнем. Противотанковой гранатой был подбит немецкий танк. Огнем из танков немцы подожгли деревню, из-за чего ее пришлось оставить. Партизаны отошли в лес, где бой продолжался, при этом немцы попытались отрезать им пути отхода. В этом бою противник потерял 140 человек и один подбитый танк. Весь следующий день, то есть 27 июня, шли упорные бои за деревни Репшино, Курцево, Киселево, Маклашово, Худаново. В этих боях противник потерял около 40 человек пехоты и несколько танков, которые наскочили на мины, накануне заложенные саперами 1-й партизанской бригады на дороге», по которой танки продвигались вместе с пехотой.

Под натиском превосходящих сил противника в ночь с 27 на 28 июня 1-я Особая партизанская бригада вместе с приданными отрядами Карицкого и Ситдикова оставила Славковский район и переместилась в лес, южнее Вибори, что севернее Новоржева.

Из изложенного напрямую не высвечивается роль оперативных работников в получении информации от своих источников из числа местных жителей о перемещении карательных отрядов и о местах дислокации немецких гарнизонов. Упоминается только о своевременности ее поступления. Точно так же не конкретизировано участие батальона Карицкого и отряда Ситдикова в боевых операциях против немецких карателей. При этом нельзя не учитывать того факта, что в 1-й и 4-й партизанских бригадах существовали Особые отделы, возглавлявшие-ся опытными, оперативно грамотными сотрудниками УНКВД ЛО А. М. Варицевым, начальником Островского межрайотдела, и младшим лейтенантом ГБ Т. Д. Маруш-ковым, начальником Шимского РО. Последний вступил в должность начальника Особого отдела 4-й партизанской бригады в феврале 1942 года.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 9, д. 717, л. 78–80.

Кроме Марушкова в составе 4-й партизанской бригады, после ее официального утверждения, находились сержант ГБ Владимир Овсянников и младший лейтенант ГБ Петр Котляров, которые до войны работали в Старорусском РО УНКВД ЛО, а с вступлением немцев на территорию Ленинградской области состояли в особом отделе 2-й партизанской бригады. На период описываемых событий Особый отдел в ней состоял из 17 человек.

Если принять во внимание, что в 4-й партизанской бригаде, помимо названных сотрудников, в должности комиссара бригады состоял старший оперуполномоченный М. К. Зубаков и при нем был радист 2-го спецотдела, то станет понятным, какими большими разведывательными возможностями располагали они вместе с Запрягаловым, который осуществлял контрразведывательную работу в батальоне Карицкого.

Что касается боеспособности батальона Карицкого и отряда Ситдикова, то, помимо высокой обученности их личного состава, следует подчеркнуть достаточно большую на данный период их общую численность (порядка 150 человек). К примеру численность 1-й партизанской бригады в то время составляла не более 170 человек. Уже исходя из такого сопоставления, напрашивается вывод о том, что все боевые действия проходили при непосредственном участии обоих чекистских подразделений. Можно было бы привести также другие личностные сравнения, которые опять-таки окажутся в пользу Карицкого и Ситдикова.

Таким образом, попытка руководства ЛШПД расширить зону партизанского сопротивления за счет вывода 1-й и 4-й партизанских бригад при поддержке батальона Карицкого и отряда Ситдикова из Партизанского края в глубокий немецкий тыл окончилась неудачей. Именно так оценивал сложившуюся ситуацию начальник ПУ СЗФ бригадный комиссар А. Д. Окороков в отчете в ГПУ Красной Армии «О работе 10-го отдела ПУ СЗФ среди партизан и населения оккупированных районов». Он сообщил, что

…период май — август 1942 года характерен усилением диверсионной деятельности со стороны партизанских отрядов, попыткой освоить новые западные районы Ленинградской области для создания новых баз и центров партизанского движения, с одной стороны, и настойчивым, упорным стремлением немецкого командования ликвидировать Партизанский край — основную базу партизанского движения в полосе СЗФ, с другой… Предпринятая в июне попытка двух партизанских бригад № 4 и 1 обосноваться для диверсионной работы в новых районах Ленинградской области (Порхов, Струги Красные) не увенчалась успехом. Обе бригады, пройдя ж. д. Дно — Чихачево, двигались вперед… Встречавшиеся небольшие гарнизоны при комендатурах и полицейские отряды были смяты партизанами. Но по мере приближения партизан к Стругокрасненским лесам немцы стянули войска, преградили путь и заставили партизан, почти израсходовавших боеприпасы, повернуть назад к Партизанскому краю. Весь рейд продолжался свыше трех недель. Вместе с этими бригадами вышли три латышских отряда — 210 человек. Они подошли к латышской границе, где встретили заградительные отряды почти во всех населенных пунктах (из немцев и главным образом латышей). В результате один отряд был рассеян (вернулось 17 человек из 70). О судьбе остальных латышских отрядов не известно…

О фактических людских потерях в 1-й Особой партизанской бригаде 1 сентября 1942 года сообщил в Ленинградский обком ВКП(б) докладной запиской «О боевых действиях бригады с августа 1941 года по 28 августа 1942 года» командир бригады старший батальонный комиссар Кириллов (1-й ОПБ с августа 1941 года командовали А. Никифоров, затем Н. П. Буйнов, а с августа 1942 года — А. К. Кириллов. — А. Ф.).

Наряду с успехами партизан бригады во время похода во Славковский район, одним из эпизодов которого явился разгром немецкой комендатуры в селе Горбово, Кириллов, указывая в своем отчете неудачи, сослался на концентрацию противником сил из Острова, Пскова, Порхова общим количеством до 1000 человек с танками. С ними бригада «в течение четырех дней вела упорные бои, нанеся врагу сильные удары, несмотря на явное превосходство сил и техники на стороне немцев. За все это время (с августа 1941 по август 1942 года. — А. Ф.) бригада потеряла 130 человек убитыми, 251 ранеными и 43 пропавшими без вести». Обращаясь в ЛШПД за помощью, Кириллов пояснял, что

…с мая 1942 года бригада не получает пополнения, ведя напряженные бои с противником, особенно за последнее время. Имеются значительные потери. Только за август бригада потеряла 51 чел., и если не будет получено пополнение, бригада в силу своей малочисленности людей может превратиться в отряд… (на 5.09.1942 г. в бригаде состояло 109 бойцов. — А. Ф.).

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 433, л. 27–37

С точки зрения людских потерь, батальон Карицкого и отряд Ситдикова неявлялись исключением. Если батальон Карицкого перед июньским выходом из Партизанского края имел в своем составе 97 человек, то в декабре 1942 года по прибытии 3-ю партизанскую бригаду, дислоцировавшуюся в Порховском районе, он насчитывал 27 бойцов.

Батальон Карицкого понес потери не только во время июньских боев, но также и в последующие четыре месяца, когда он, как и другие партизанские формирования, попал сначала под 3-ю августовскую, а затем 4-ю сентябрьскую 1942 года немецкие карательные экспедиции.

Последняя из немецких массированных карательных экспедиций и противостояние ей батальона Карицкого и отряда Ситдикова в составе 1-й ОПБ нашли отражение в отчете ее командира Г. А. Рябкова, сменившего Кириллова, «О боевой деятельности за период с 1 сентября 1942 года по 25 марта 1943 года», в котором отмечается, что

а) бригада в составе трех отрядов, одного батальона (Карицкого. — А. Ф.) и спецотряда (Ситдикова. — А. Ф.) в количестве 343 человек (это суммарное число. А. Ф.) в момент боевых действий с карательной экспедицией в Партизанском крае находилась на одном из наиболее ответственных участков и вела беспрерывные бои с 1.09.1942 г. по 7.09.1942 г. с превосходящими силами (в людском составе, в техническом оснащении и вооружении) противника. Формы и методы борьбы выражались в активной обороне, в организации засад, ловушек на дорогах и в лесах и в диверсионной работе на ж. д. Наиболее характерный и напряженный бой с противником бригада держала в районе дер. Ухошино 3.09.1942 г. … и б) марш в новый район боевых действий Ляды — Осьмино.

Под «наиболее ответственным участком» подразумевается полоса обороны Партизанского края, выделенная командованием 2-й партизанской бригады в Пожеревицком районе 1-й ОПБ и вторично в нее вошедших и находящихся у нее в подчинении батальону Карицкого и отряду Ситдикова.

Далее Рябков докладывает:

После тяжелых беспрерывных боев с 1 по 7.09.1942 г., имея значительные потери (до 90 чел. убитыми и ранеными), при отсутствии боеприпасов (на руках у бойцов находилось по 25–30 патронов), без продовольствия, плохо обмундированная, выполняя приказ Ленинградского штаба партизанского движения, бригада в составе трех отрядов и штаба — 127 чел. (вместе с нею Особый отдел во главе с А. И. Варицевым. — А. Ф.) выступила в новый район боевых действий (в Лядский район. — А. Ф.).

Батальону Карицкого через связных и его начальника штаба был отдан приказ двигаться в новый район боевых действий (1-й Особой партизанской бригады. — А. Ф.) самостоятельно, так как соединиться с ним не представлялось возможным.

По пути движения в Лядский район батальон вел бои с карателями. Совершил налет на гарнизон противника в районе дер. Сутыли, уничтожив 11 фрицев и автомашину. До Лядского района дошел примерно 7–8.10.1942 г. Прибыл в район хутора Сопотко, что северо-западнее 3 км хутора Янцево, т. е. нашего месторасположения. В течение двух — трех дней встретили трудности в продовольствии… На базе его батальона и части других отрядов была сформирована 5-я бригада. Командиром назначен Карицкий (но до этого события, как известно, было еще далеко. — А. Ф.).

Отдельным подразделом Рябков в отчете изложил информацию в отношении спецотряда Ситдикова:

Спецотряд под командованием тов. Ситдикова в составе восьми диверсионных групп по приказу тов. Алмазова (начальник 4-го отдела УНКВД по Ленобласти, заменивший в июне 1942 года в составе Ленинградского штаба партизанского движения начальника Управления НКВД ЛО П. Н. Кубаткина в связи с тем, что последний вошел в Военный совет Ленинградского фронта. — А. Ф.) был направлен 31.08.1942 г. (когда бригада находилась в Партизанском крае) в район действий ж. д. Псков — Порхов. Присоединиться к бригаде он никак не мог, так как мы не имели приказа о выходе в новый район боевых действий, и он обязан был после выполнения задания явиться в Партизанский край для соединения. О судьбе Ситдикова я запрашивал радиограммой у тов. Гордина несколько раз. Ответа не получал. Однако тов. Ситдиков находится в 3-й бригаде и командует полком.

Как видно из отчета Рябкова в части, касающейся Ситдикова, отряд последнего, выбыв из бригады, позже не соединился с ней, и, таким образом, Ситдиков выпал из поля зрения Рябкова.

Для того чтобы не потерять нить взаимодействия батальона Карицкого и отряда Ситдикова, следует указать, что оба формирования соединились в Партизанском крае, совершили марш в Лядский район, а оттуда через Стругокрасненский район в начале декабря 1942 года вышли к месту дислоцирования 3-й партизанской бригады в Порховском районе.

Ниже будет изложено, как проходило формирование 5-й партизанской бригады, когда и какие отряды вошли в ее состав, но, забегая вперед, хочу остановиться на личности командира партизанского отряда Шерстнева, которым пополнилась 5-я партизанская бригада, тем более что оценку его личным качествам и боевой деятельности дает в своем отчете командир 1-й ОПБ Рябков за период нахождения отряда в составе бригады. При этом следует учитывать, что Шерстнев был сотрудником Управления НКВД ЛО.

Рябков пишет:

Отряд Шерстнева в составе пяти диверсионных групп действовал на ж. д. Псков — Луга и Витебской ж. д. Много пережил трудностей, лишений… Сам тов. Шерстнев — образец в дисциплине, настойчив, решителен, волевой командир…

Его отряд за отчетный период спустил под откос 6 вражеских эшелонов с военным грузом, техникой, живой силой противника и уничтожил 4 паровоза, 12 платформ, до 70 вагонов и свыше 200 чел. живой силы. В трех местах взорвал ж/д полотно. На его минах взорвалось 8 автомашин с военным грузом. Совершил 2 налета на гарнизоны противника: в деревне Кочино уничтожил 12 фашистов, в деревне Телегина Гора разогнал эскадрон конницы противника, уничтожив 15 фашистов, захвачены 4 верховых лошади, разгромлены 2 волостных управления, захвачены документы…

Отряд провел большую политическую работу среди местного населения. В зимних условиях находился в тяжелом положении без обмундирования и лыж. Однако боевых действий не прекращал.

19.12.1942 г. потеряна связь с бригадой в силу того, что вышло все радио- питание и не было связи до 17.05.1943 г. В феврале Шерстнев вышел в район оз. Радиловское, нашел радио-питание и связался с бригадой. Валдаем направлен в 3-ю бригаду, где и находится в настоящее время (на самом деле в это время Шерстнев с отрядом находился в 5-й партизанской бригаде Карицкого. — А. Ф.).

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 12, д. 459, л. 12–24.

В боях по защите Партизанского края, в походах и многокилометровых маршах по глубокому немецкому тылу, сопровождавшихся ожесточенными схватками с противником, рос и укреплялся авторитет Карицкого как партизанского вожака. В это же время руководство ЛШПД и командование СЗФ приняло решение о формировании 5-й партизанской бригады, что откладывалось по причине необходимости отражения немецких карательных экспедиций. Так, в постановлении Военного совета СЗФ «О задачах партизанского движения в полосе фронта» от 10 сентября 1942 года, за подписью командующего войсками СЗФ генерал-лейтенанта Курочкина, предписывалось: «…3. 2-ю партизанскую бригаду разукрупнить, для чего на базе 1-го, 2-го, 4-го полков сформировать 5-ю партизанскую бригаду, направив ее для боевых действий в р-н Псков — Остров, Чихачево — ст. Подсевы…».

ЦГА ИПД СПб, ф. 116, оп. 12, д. 117, л. 17–20.

В это же время батальону Карицкого и отряду Ситдикова, находившихся в Лядском районе поблизости от 1-й ОПБ, как отмечено выше, поступило указание идти на соединение с 3-й партизанской бригадой, которая, попав во второй половине сентября под немецкую карательную экспедицию, оказалась блокированной на острове Голодай в Карамышевском районе, окруженном со всех сторон болотами, а возможные пути выхода из него были перекрыты карателями. Сложившаяся ситуация нашла отражение в докладной записке батальонного комиссара Н. С. Касьяна в ПУ СЗФ о пребывании в 3-й партизанской бригаде, куда он был направлен для оказания «помощи в боевой и политической работе». 22 сентября Касьян самолетом был доставлен в 3-ю партизанскую бригаду. Вместе с ней он находился 36 суток. В эти же сутки с двух самолетов в расположение бригады была десантирована оперативная группа Управления НКВД ЛО из девяти человек, возглавлявшаяся А. Ф. Кадачиговым. В представленных ими отчетах имеются некоторые расхождения в датах событий, а также их описании, в частности, события, связанного с окружением бригады на острове Голодай и обстоятельствами ухода с него, минуя карателей.

Что же пишет в своем отчете Касьян?

К концу сентября противник организовал крупную экспедицию против 3-й бригады с применением танков, бронеавтомобилей и минометов. Лес, в котором мы находились (у дельты реки Мараморочки), был полностью блокирован. Во всех населенных пунктах, прилегающих к лесу, противник поставил гарнизоны (2030 солдат). На просеках, лесных дорогах и тропинках, а также на окраинах деревень, постоянно действовали вражеские засады. Гарнизоны были связаны полевой телефонной сетью.

27 сентября противник стал углубляться в лес. Пользуясь проезжестью дорог, он потянул с собой танкетки. 26 сентября произошел первый бой бригады с разведкой противника, а 27 сентября — с главными силами экспедиции. Минометным и пулеметным огнем атаки противника были отбиты. Создались невыносимые условия, уже 7 суток питались клюквой и грибами, началась голодовка. Ежедневные стычки с противником приводили к большим потерям. Люди дошли до крайнего предела истощения. Начали пухнуть от голода. 28 сентября было принято решение отвести бригаду южнее ж/д линии Псков — Порхов, тем самым спасти людей от голодной смерти. По дороге на юг остановились на острове среди болот у оз. Великое с целью получить груз продовольствия и боеприпасов с самолета, подкрепить людей. У оз. Великое бригада простояла 7 дней — с 1 по 7 октября. За это время приняли груз с одного самолета с продовольствием, которого хватило на два дня. Людей, еще сохранивших силы, отправили на диверсии. В этих районах активизировали разведку. Установили связи с советскими патриотами ближайших сел и деревень. Обеспечить себя продовольствием за счет населения здесь также было трудно. Противник, обнаружив место нашей стоянки, организовал кругом засады. Голод продолжался. Начались смертные случаи от голода (2 случая). Несмотря на тревожные наши радиограммы, груз не поступал. С 8 на 9 октября перешли ж/д линию Псков — Порхов и вышли в район Пожеревицы — Славковичи — Ясно. Здесь люди избавились от голодовки. Бригаду начали приводить в порядок…

С 9 по 26 октября бригада действовала в пределах волостей Вышегородской, Теретинской, Ясенской, Славковской, Пожеревицкой и др. Порховского района. Основная база — Грамулинские леса…

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 12, д. 169, л 13–17.

Из отчета Кадачигова, который лег в основу очерка журналиста Владимира Дягилева под названием «Александр Кадачигов и другие», вошедшего в сборник «Чекисты» (Л.: Лениздат, 1982. 510 с.), видно, что оперативная группа прибыла в 3-ю бригаду, когда она находилась на острове Голодай, по существу, в окружении карателей, не имея продуктов питания, из-за чего начался голод и действительно были случаи смертельного исхода. В этой ситуации Кадачигов в интересах скрытного выхода и сохранения бригады принял решение провести глубокую разведку сил противника, для чего создал группу из 6 человек, способных преодолеть трудности перехода по болоту. Через несколько дней после соответствующей подготовки они двинулись в путь. Пройдя болото, группа зашла в ближайшую деревеньку, где немцев — они это знали точно — не было. С тем чтобы скоротать время и отдохнуть после утомительного перехода, они зашли в первую попавшуюся избу, где, несмотря на недоверие, получили приют. Вечером Кадачигов встретился с агентом — местным жителем, который дал наводку на мельника, единственного имеющего возможность оказать помощь в переправе через реку и проникновении на курорт, где лечились немецкие военнослужащие. При этом агент указал на ненадежность мельника, пресмыкающегося перед немцами. Когда мельника ночью подняли с постели, тот был готов на все, лишь бы его не расстреляли. С его участием другой деревне был организован сход, на котором Кадачигов рассказал правду о положении на фронтах и о деятельности партизан, чем расположил местных жителей к оказанию помощи, прежде всего продуктами питания. В течение четырех дней группа Кадачигова обошла десять деревень, жители которых обещали всемерную поддержку. На обратном пути на остров с группой партизан следовал обоз с продовольствием. Комбриг Герман на сбор к выходу из окружения выделил одни сутки. На рассвете следующего дня бригада тронулась в путь, рассчитывая за день выбраться из болот. Но продвигались крайне медленно из-за того, что на руках несли раненых. Лишь к вечеру второго дня добрались до деревни Красные Щеки, где расположились по избам. Отдых партизан был непродолжительным. По полученным Кадачиговым данным, немцы стали подтягивать отряды, чтобы уничтожить бригаду. Герман принял решение уходить в Грамулинские леса. Все, кто был в состоянии держать оружие (среди них, разумеется, сотрудники оперативной группы), взяли на себя прикрытие отхода. Бои начались уже вечером, продолжились утром следующего дня. Силы заслона таяли. Боеприпасы кончились. Выручало местное население. Лишь через несколько дней группа прикрытия получила приказ отходить.

Перед выходом бригады с Голодая Кадачигов для отвлечения сил противника спланировал операцию по уничтожению немецких офицеров, отдыхавших на курорте у Красных Щек по ту сторону реки. Руководство операцией он возложил на Я. А. Мальцева, его помощником был Зюков. С ними находился участник оперативной группы Горбунов. Им активно помогали мельник и его жена, а также две девушки — официантки из столовой курорта, которых Кадачигов привлек к сотрудничеству в первый визит к мельнику.

Они втроем, преодолев болото, вышли к железной дороге, встретились с агентом, жившим на разъезде, добрались до мельницы. Совершенно неожиданно почти в упор столкнулись с карателями. Отстреливаясь, они уходили к лесу. Казалось, что удастся скрыться в его чаще, но пули настигли их. Мальцев был убит наповал. Зюков тяжело ранен. С разбегу он упал на мягкий мох, и высокая болотная трава накрыла его. Зюков слышал разговор на русском языке, когда один другого спрашивал: «А где же второй? Может, утащили второго?». Сначала Зюкова нашел Горбунов, который оставил его, так как шел бой. Когда каратели ушли, Кадачигов забрал Зюкова с поля боя. 11 ноября в районе деревни Нижегорки были приняты три самолета У-2. На одном из них отправили Зюкова на лечение в наш тыл, снабдив его многочисленными бланками немецких документов, выдаваемых местным жителям, в частности, для перемещения между населенными пунктами, прохода к местам работы и т. д.

Тот факт, что при подходе группы Мальцева к дому мельника их ожидали каратели, свидетельствует о предательстве. Вопрос, кто его совершил, остался открытым.

Как видим, есть расхождения в этих двух отчетах, и такие случаи не единичны. Возможно, подобного рода случаи встречались бы реже, если бы командиры и комиссары партизанских бригад и отрядов в своих отчетах чаще освещали бы факты из оперативной деятельности сотрудников, способствовавших достижению успехов в борьбе с противником.

С конца октября 3-я партизанская бригада находилась в Порховском районе, где ее застали два директивных документа ЛШПД.

Это приказ ЛШПД опергруппе при штабе СЗФ «О мерах по восстановлению связей, активизации боевых действий и помощи партизанским бригадам, отрядам и группам» от 27 октября, которым предписывалось: «2. Установить связь с командованием 3-й партизанской бригады тов. Германа, перебросить с самолетов на парашютах двух работников для активизации боевых действий бригады; разработать боевое задание, определить р-н действий бригады…»

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 12, д. 133, л. 30–31.

Второй документ — это план ЛШПД «О действиях партизанских отрядов Ленинградской области в зимний период 1942–1943 гг. в полосе СЗФ» от 31 октября 1942 года, в котором записано: «4. 3-й партизанской бригаде т. Германа общей численностью в 246 человек дислоцироваться в Порховском районе. Диверсионную работу проводить в Дновском, Порховском, Карамышевском, Славковском и Новосельском районах». Далее назывались железнодорожные участки диверсионных действий.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 60, л. 45–58.

Тем временем 3-я партизанская бригада оправилась от нанесенных немецкими карателями потерь. Более того, она получила существенное подкрепление, направленное Ленинградским штабом партизанского движения. Так, в отчете командования бригады в ЛШПД «О боевой деятельности за время с 3 ноября по 3 декабря 1942 года» отмечено, что «16 ноября 1942 года на основании Вашей радиограммы в подчинение 3-й партизанской бригады вступили отряды № 1-й, 2-й и 4-й ПБ — отряд Карицкого, Эрен-Прейса, Грозного, Седова. Отряд Карицкого для пользы дела пришлось расформировать и влить его в основном в отряд Эрен-Прейса…».

ЦГА ИПД СПб, ф. 116, оп. 1, д. 505, л. 60–63.

Карицкий был включен в состав оперативной группы Кадачигова и приступил к контрразведывательному обслуживанию одного из отрядов, вероятнее всего отряда Эрен-Прейса. В этот период между ними сложились доверительные отношения, существенно повлиявшие на послевоенную судьбу Эрен-Прейса, когда Псковский обком ВКП(б) на заседании бюро пытался устроить над ним бездоказательный суд по эпизоду из его партизанской деятельности. Карицкий и Кадачигов отказались приехать на заседание бюро Псковского обкома, чем сорвали рассмотрение его персонального дела.

Прибывший вместе с остатками батальона Карицкого (27 человек. — А. Ф.) отряд Ситдикова, за последние 4 месяца понесший немалые потери, также влился в состав бригады, сохранив свою самостоятельность. Он был доукомплектован за счет притока местных жителей.

Для правильного восприятия состояния партизанского сопротивления в конце 1942 года следует указать, что судьба трех других партизанских бригад (1-й Особой, 2-й и 4-й) сложилась крайне неблагополучно. Из-за многократного превосходства сил противника всем партизанским бригадам пришлось оставить Партизанский край со значительными людскими потерями.

Часть полков 2-й партизанской бригады, стремясь избежать их, в сентябре несанкционированно вышла в советский тыл, благодаря чему все-таки уцелела.

1-я ОПБ, преследуемая отрядами карателей, по прибытии в Лядский район была вынуждена рассредоточиться на мелкие группы, которые в последующем присоединились к другим партизанским формированиям, а ее саму пришлось формировать заново на базе одного из полков 2-й партизанской бригады. Начальник Особого отдела 1-й ОПД А. И. Варицев с одной из групп партизан вышел в Лужский район, где присоединился к совмещенному партизанскому отряду, возглавлявшемуся секретарем РК ВКП(б) Иваном Дмитриевичем Дмитриевым. В составе этого отряда Варицев продолжил боевую и оперативную деятельность вплоть до своей гибели в бою с карателями 1 декабря 1943 года у деревни Стаи Лядского района.

Не менее трагичная судьба ожидала 4-ю партизанскую бригаду, которой в составе двух отрядов Чебыкина и Зуева, ее штаба и оперативной группы УНКВД ЛО, предстояло единым маршем проследовать к новому месту боевых действий в Полновский и Середкинский районы. 14 октября 1942 года бригада после 40-дневного перехода прибыла в Полновский район, хотя и подвергалась постоянному нападению со стороны карателей. Получив новую установку, бригада проследовала в Стругокрасненский район, неся в пути значительные потери. Погибли оперативные работники Н. И. Суслов и комиссар бригады М. К. Зубаков. В январе 1943 года около деревни Острая Лука сохранившаяся часть бригады в составе 40 человек попала в окружение карателей. В бою с ними погибли командир бригады Глебов, начальник штаба, а также сотрудник Управления НКВД радист П. Н. Дроздов. Оставшиеся в живых 17 человек выходили в наш тыл самостоятельно. Среди них были начальник оперативной группы М. Ф. Михайлов, до войны начальник Псковского райотдела УНКВД ЛО, и старший оперуполномоченный этого же райотдела Голубков. В апреле 1943 года бригада была воссоздана заново.

Требовалось время для восполнения потерь и восстановления партизанских бригад.

3-я партизанская бригада, действовавшая в Порховском и прилегающих к нему районах, смогла основательно обосноваться. Командование бригады и оперативная группа УНКВД ЛО наладили хорошее взаимодействие с местным населением, благодаря чему получали продовольствие и информировались о перемещении карательных отрядов и размещении гарнизонов в близлежащих населенных пунктах. Отряд Ситдикова был доукомплектован за счет местных резервов и, таким образом, превратился в достаточно крепкий, боеспособный коллектив. Позже, когда в бригаде на базе отрядов создавали полки, Ситдиков был назначен командиром одного из них. Он погиб 15 июня 1943 года в бою с немецкими карателями в Кудеверском районе во время очередной немецкой карательной экспедиции. Потери в этом бою были значительными. Наряду с командиром отряда Малютой, начальником штаба полка Торговановым и другими погиб также заместитель Кадачигова по контрразведывательной работе старший оперуполномоченный Николай Варфоломеевич Тимоненко.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 12, д. 475, л. 4–11.

По прибытии в 3-ю партизанскую бригаду В. Д. Запрягалов, следовавший с батальоном Карицкого, был отозван в наш тыл, где продолжил работу в Малой Вишере в составе оперативной группы С. Т. Хорсуна.

В оперативной группе Кадачигова Карицкий занимался контрразведывательным обеспечением одного из полков в увязке с изучением местных жителей, намеревавшихся войти в состав бригады, что способствовало расширению его представления о направленности контрразведывательной деятельности оперативной группы и более глубокому изучению личного состава бригады в целом.

Не будет преувеличением сказать, что руководство Ленинградского штаба партизанского движения уже после участия Карицкого в июньской 1942 года защите Партизанского края сделало выбор командира 5-й партизанской бригады в его пользу. Сыграли свою роль не только проявленные им в ходе боев 3 и 4 июня командирские качества, но и умение работать во взаимодействии, что проявлялось и позднее. Так, 24 июня при выходе из Партизанского края с участием батальона Карицкого была проведена совместная операция, в результате которой в деревне Махновка были задержаны 15 старост и начальник Славковской уездной управы В. И. Запольский, собравшиеся на совещание. Вслед за этим в Горбово была разгромлена немецкая комендатура и захвачены ее документы.

К тому же все назначения командиров самостоятельных отрядов, полков, а тем более бригад проходили при непосредственном согласовании с начальником Управления НКВД ЛО П. Н. Кубаткиным. Можно утверждать, что бригада создавалась как ударное, наиболее боеспособное партизанское формирование с включением в его состав оперативной группы, состоявшей из опытных, чекистски грамотных оперативных работников, возглавлявшихся начальником отделения 4-го отдела УНКВД ЛО старшим лейтенантом ГБ И. В. Авдзейко, имевшим богатый опыт зафронтовой работы.

21 января 1943 года оперативная группа ЛШПД при СЗФ издала приказ № 018-а о создании 5-й партизанской бригады из пяти отрядов. Но к 12 февраля на месте ее формирования у деревни Ровняк Порховского района находились только 2 отряда — № 66 И. И. Грозного и № 86 А. Н. Нестерова. К тому же отряд Грозного после 9 февраля имел столкновения с немецкими карательными отрядами в деревнях Кахново и Юдино и понес потери в боях с превосходящими силами противника (до 20 человек убитыми и пропавшими без вести и 8 человек раненых).

12 февраля приказом № 01 Карицкий подчинил себе отряды Грозного и Нестерова, входившие в состав 3-й партизанской бригады, возглавив их управление и командование. Эта дата стала днем создания 5-й партизанской бригады. Передышки у бригады не было. Уже 13 февраля немцы подтянули к деревне Ровняк несколько карательных отрядов и навязали обеим партизанским бригадам бой за деревни Максино и Рай. Противнику был нанесен значительный урон — 70 человек убито, захвачено большое количество оружия, 5 пулеметов и минометов. 14 и 15 февраля бригада, не имея в достатке боеприпасов, с ранеными уклонилась от столкновения с карателями. 19 февраля к месту расположения бригады самолетом была доставлена оперативная группа старшего лейтенанта Авдзейко, состоявшая из трех человек, которая сразу приступила к разведывательной деятельности на маршруте движения бригады. Из наиболее подготовленных бойцов опергруппой были сформированы четыре разведывательно-диверсионные группы, направленные на участки железных дорог: Порхов — Дно, Порхов — Чихачево, Порхов — Псков и на шоссе Порхов — Дедовичи. Бригада дала о себе знать местному населению, разгромив четыре волостных управления.

Поступавшее от жителей близлежащих населенных пунктов продовольствие Карицкий направлял в созданную продовольственную базу.

Кроме этого, он в интересах лучшей управляемости и маневренности отдал приказ о разъединении отряда Грозного, состоявшего из 150 человек, на две части, и на базе одной из них создал новый отряд с командиром И. Т. Андреевым и комиссаром П. М. Калитовым.

О принятых организационных мерах, которые в некоторой степени покрывали неукомплектованность бригады, нехватку вооружения, в частности автоматического оружия и пулеметов, исключительно малый запас тола, и о 15-дневном ожидании самолета с грузом Карицкий 2 марта 1943 года информировал ЛШПД в отчете «О боевых действиях за период с 12 по 28 февраля».

ЦГА ИПД СПб, ф. 116, оп. 11, д. 127, л. 102.

К началу 1943 года Ленинградскому штабу партизанского движения не удалось ликвидировать диспропорции в распределении партизанских бригад- отрядов и групп на оккупированной территории области, преобладал их явный сдвиг в полосу СЗФ. Для того чтобы выправить сложившуюся ситуацию, ЛШПД 20 марта издал приказ «О районах боевых действий и задачах 2-й и 5-й Ленинградских партизанских бригад и восстановления 4-й партизанской бригады», в котором констатировалось, что «в связи со значительными пополнениями 1-го полка, 2-й, 3-й и 5-й партизанских бригад за счет местных жителей Порховского, Славковского, Новоржевского и Островского районов, образовалось большое скопление партизанских сил, которые привлекают карательные отряды противника, облегчая их борьбу с партизанами на ограниченной территории».

В приказе наряду с этим отмечалось, что «важнейшие коммуникации противника Псков — Луга, Псков — Гдов, Дно — Сольцы — Уторгош — Батецкая, Дно — Старая Русса оказались оголенными от партизанских бригад и отрядов. Боевая деятельность партизан на этих коммуникациях в 1-м квартале 1943 года прекратилась».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 133, л. 25–28.

Исходя из этого, в приказном порядке предписывалось 2-й (командир Рачков, комиссар Орлов) и 5-й (командир Карицкий, комиссар Сергунин) партизанским бригадам начать 23.03.1943 г. подготовку к перемещению в новые районы боевых действий, соответственно Псков — Гдов, Псков — Луга и Дно — Сольцы — Уторгош — Батецкая, Новгород, Шимск — Волот, и 25.03.1943 г., предварительно разведав маршрут движения, выступить в заданные районы. Место базирования избрать самостоятельно на основе данных собственной разведки и о прибытии туда доложить штабу 1 апреля.

Этим же приказом уполномоченному штаба при СЗФ Гордину давалось поручение «восстановить 4-ю партизанскую бригаду за счет части партизан этой бригады и вновь принятых партизан из местных жителей. В декадный срок подобрать персональный состав командования бригады, определить район боевых действий и представить на утверждение штаба».

В приказе перед 5-й, как и перед 2-й, партизанской бригадой были поставлены конкретные задачи, обязательные для их решения. Они сводились к следующему:

1. Путем организации систематических железнодорожных диверсий, подрывов мостов, поджогов и разрушений ж/д станций, путевого хозяйства, придорожных сооружений и складов на участках ж. д. Дно — Сольцы — Уторгош — Батецкая, Батецкая — Новгород — Шимск — Волот воспрепятствовать переброске живой силы, вооружения, боеприпасов, техники и горючего противника к линии фронта.

2. а) Вести непрерывную разведку противника в интересах Красной Армии, уделяя особое внимание переброскам по железным и шоссейным дорогам Дно Сольцы — Уторгош — Батецкая и Батецкая — Новгород — Шимск — Волот…

г) Организовать разведку городов и населенных пунктов Дно, Сольцы, Уторгош, Батецкая, Новгород, Шимск и Волот с целью установления количества войск в гарнизонах, мест расположения складов, баз и системы обороны на подступах к этим городам и населенным пунктам.

д) Вскрывать наличие, характер и систему оборонительных сооружений по реке Шелонь.

е) Следить и точно фиксировать результаты бомбардировок нашей авиацией объектов противника…

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 133, л. 25–28.

Оперативной группе Авдзейко при 5-й партизанской бригаде в связи с поставленными задачами предстояло наладить четкое взаимодействие с командирами отрядов с тем, чтобы, исходя из выделенных районов боевых и диверсионных действий, помочь сформировать из партизан специальные группы, подготовить и направить их на конкретные объекты устремлений 5-й ЛПБ.

Важное место в деятельности оперативной группы занимало обеспечение сохранности личного состава бригады во время ее пребывания на месте формирования, затем в ходе следования в заданный район за счет своевременного получения информации от местного населения. И хотя эта задача решалась довольно успешно, тем не менее численное превосходство позволяло противнику варьировать тактику преследования бригады и навязывать ей боевые действия, на которые бригада была вынуждена идти.

К этому времени она состояла из шести отрядов: отряд Грозного № 66 — 104 человека, отряд Андреева № 76–68 человек, отряд Нестерова № 86–69 человек, отряд Шерстнева № 98–41 человек, отряд Чебыкина № 99–85 человек, отряд Иванова № 100 — 96 человек, и командование и управление бригадой вместе с разведкой — 52 человека. 10 марта с самолета поступило последнее перед маршем пополнение — два отряда Иванова и Чебыкина. Итак, в составе бригады находилось более 500 человек.

Как видно из приказа ЛШПД, закрепленные за 5-й и 2-й партизанскими бригадами районы боевой деятельности соседствовали. У них были одинаковые сроки перемещения в заданные районы. Исходя из этого, они двигались параллельным курсом. Обе бригады 1 апреля начали марш от деревни Станки Пожеревицкого района. Далее их путь пролегал через Славковский и Порховской районы, то есть через зону боевых действий 3-й партизанской бригады. Такая скученность партизанских сил на небольшой территории была выгодна немецкому тыловому командованию, которое организовало преследование партизанских бригад многочисленными карательными отрядами.

В связи с этим командир 3-й партизанской бригады Герман в своем отчете о боевой деятельности бригады в апреле 1943 года настойчиво просил руководство ЛШПД «для сохранения базы партизан в Ленинградской области быстрее вывести из нашего района боевых действий 2-ю и 5-ю партизанские бригады, которые истощают экономику нашего района, сковывают наш маневр и привлекают большие силы карателей. Чем это будет быстрее сделано, тем больше пользы для нашего общего дела». Но ни у 2-й, ни у 5-й партизанских бригад иного пути следования не было, и их командиры реально считались с этим. Они делали все возможное для быстрейшего выхода в заданные районы.

В частности, принимались меры по отвлечению сил противника путем нападения на немецкие объекты, где совершались диверсионные акты.

Кроме того, важное значение придавалось разведке мест сосредоточения немецких гарнизонов по пути следования бригады, для того чтобы своевременно обнаруживать приготовления противника к возможным засадам.

Наряду с этим бригадой велась работа по выявлению агентуры немецкой контрразведки, в отношении которой принимались решительные меры пресечения ее преступной деятельности, что становилось достоянием гласности местных жителей.

Уничтожение в лесах бандитских групп, выдававших себя за партизан, и проводившаяся пропагандистская работа среди населения способствовали тому, что отряды начали пополняться за счет местных жителей, и в бригаду стала поступать разведывательная информация.

Хронология мартовской диверсионной и боевой деятельности 5-й бригады выглядит следующим образом.

С 1 по 4 марта велась разведка окрестностей городов Пскова и Порхова и прилегающих к ним коммуникаций.

4 и 5 марта по две диверсионные группы были направлены в первом случае на подрыв эшелона на участке ж. д. Порхов — Дно и на производство взрыва в 16 км южнее станции Дедовичи, что было осуществлено, и во втором случае для подрыва ж/д полотна на участках ж. д. Дно — Порхов, Порхов — Псков, что также удалось сделать. Чуть позже был уничтожен немецкий охранный патруль в составе 8 человек.

13 и 15 марта два отряда выдвигались для совершения диверсии и сбора разведывательной информации о поступлении свежих войск противника. В первом случае отряд Нестерова вышел к шоссейной дороге Выбор — Остров и ввиду отсутствия автотранспорта ограничился взрывом 4 мостов, северо-западнее Выбора, после чего возвратился к месту дислокации бригады в деревню Станки. Во втором случае отряд Грозного выдвинулся к деревне Туровец для разведывания вновь прибывших сил противника в деревню Веска.

17, 18 и 19 марта бригада была вынуждена вести бои с крупными силами противника, который, ежедневно наращивая мощь атак, пытался с боями овладеть деревнями Якунино, Панова Гора, Курова Гора, Батиха, и выйти к месту дислоцирования бригады в деревне Станки. Бои шли с переменным успехом, при больших потерях у противника.

20 марта каратели, получив «подкрепление с севера и запада (Славковичи и Скуратово), превосходя в десятки раз в живой силе и технике», перешли «в наступление, потеснив фланги и часть 2-й бригады. 5-я бригада была вынуждена с боями, маневрируя огнем и движением, отходить». Противник допоздна преследовал ее, потеряв 150 человек убитыми и ранеными при минимальных потерях со стороны бригады.

С 21 по 25 марта бригаде удалось выйти в окрестности деревни Выбор. Однако противник, совершив 25 марта ночной марш из Ашево и Сорокино, «сосредоточил на рубеже населенных пунктов Мясово, Одорье, Якопово до 1500 человек и повел наступление на юг, прочесывая населенные пункты и прилегающую к ним местность. Бригада, маневрируя и ведя бои на рубежах деревень Плитино, Троши, Варитино и других, отходя на юг, к исходу дня под воздействием наступающего противника форсировала на лодках (оставив обоз и лошадей) реку Сороть у населенного пункта Старый Двор». На исходе этих же суток бригада вновь перешла реку Сороть по льду на северо-запад «в направлении деревни Крутец. Переждав день в лесу, обойдя Выбор с юга, бригада взяла маршрут на север в свой район, ведя войсковую разведку».

10 апреля бригада вышла на исходные позиции для преодоления ж. д. на участке Порхов — Псков, в 16 км западнее Порхова. К этому времени, то есть к 6.04.1943 г., 2-й партизанской бригаде, двигавшейся параллельным курсом, удалось перейти с боями ж. д. и укрыться в Никандровых лесах и болотах. Но противник ее там заблокировал.

В это же время 5-я ПБ подошла к ж/д линии Псков — Порхов, которую ей предстояло преодолеть. Отряд Грозного, посланный в разведку для обеспечения перехода бригадой ж/д линии, обнаружив немецкое оцепление, вынужден был вернуться назад. Пришлось отходить от ж. д. на юго-запад, ведя разведку маршрута перехода ж. д. и речных переправ в северо-западном направлении.

ЦГА ИПД СПб, ф. 116, оп. 11, д. 127, л. 103–104.

В своем отчете в ЛШПД от 17 апреля о сложившейся ситуации Карицкий сделал два вывода-предложения:

Противник сосредоточил значительные силы, расставив их гарнизонами по 100–200 человек со значительной насыщенностью пулеметов, скорострельной МК артиллерией, а кое-где и танков и бронемашин, под прикрытием пулеметного и минометного огня ведет тактику окружения и уничтожения партизан.

Для противодействия этой активности противника необходимо противопоставить не только маневр, но и огонь, для чего бригада имеет далеко не достаточное количество пулеметов, а некоторые отряды (Шерстнев, Иванов) и того не имеют. Довооружение и вооружение пулеметами диктуется обстановкой выхода в свой район.

ЦГА ИПД СПб, ф. 116, оп. 11, д. 127, л. 103–104.

Под этими предложениями Карицкого поставили подписи комиссар 5-й партизанской бригады капитан Сергунин и начальник штаба бригады майор Новиков.

Нехватка автоматического оружия, как и продовольствия, остро ощущалась и в других партизанских формированиях, о чем их командиры также информировали Ленинградский штаб партизанского движения, может быть, не в такой, как у Карицкого, категоричной форме.

К массированной заброске грузов ЛШПД приступил с 1 мая, имея в виду создать в бригадах, полках, отрядах запасы из расчета на 1,5–2 летних месяца с неблагоприятными для полетов самолетов белыми ночами.

Так, «5-й партизанской бригаде в ночь на 3.05.1943 г. сброшено ручных пулеметов — 6, патронов — 26 тыс., гранат — 215 шт., мин — 30, обувь, обмундирование, белье, водка, табак, питание и другое».

Для сравнения приведу данные о полученном грузе полком Ситдикова 3-й партизанской бригады: «… в ночь на 5.05.1943 г. — патронов — 14,5 тыс., гранат — 280, радиопитание — 1 комплект, а также газеты и листовки; в ночь на 9.05.1943 г. — патронов разных — 25 тыс., тола — 150 кг, гранат разных — 280, мин 50-мм — 28, радиопитание — 1 комп., газеты и др.».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 137, л. 2–4.

Из отчетных материалов ЛШПД, в частности «объяснительной записки к карте дислокации партизанских подразделений на территории Ленинградской области» на период до 8 мая, следует, что в составе 5-й партизанской бригады находились 700 партизан. Эта бригада состояла из 6 партизанских отрядов, штаба бригады и разведывательной группы. До 1 апреля, базируясь в Пожеревиц- ком районе, бригада вела боевые действия на ж. д. Дно — Уторгош. С 1 апреля ей установлен новый район боевых действий: Дно — Сольцы — Уторгош — Батецкая, Новгород — Шимск — Волот.

Продвигаясь в свой район боевых действий, бригада на 15 апреля находилась в 25 км юго-восточнее населенного пункта Славковичи, ведя непрерывные бои с карателями.

Следует подчеркнуть, что Славковичи к этому времени были одним из опорных пунктов боевой деятельности 3-й партизанской бригады, которая на тот период по сравнению с другими партизанскими бригадами во всех отношениях выглядела предпочтительнее. По состоянию на 8 мая она базировалась юго-восточнее Выбора, состояла из трех полков и насчитывала в своих рядах 1730 человек. На основе бригады базировались подпольно-партийная группа Павлова, обслуживавшая Островский, Сошихинский и Палкинский районы, и партгруппа Егорова. Одной из задач таких групп являлась пропагандистская работа среди населения с целью вовлечения его в партизанское сопротивление. 3-й партизанской бригаде, едва ли не единственной, удалось в этот период значительно пополнить численность состава за счет притока местных жителей.

К примеру 1-я Особая партизанская бригада в результате непрерывных преследований карателей понесла потери и сократилась до 98 человек.

Несколько лучше с численностью обстояло дело во 2-й партизанской бригаде, которая, как и 5-я партизанская бригада, с тяжелыми боями с 27 марта следовала в новый район боевых действий, двигаясь двумя группами в 500 и 350 человек. На 5 мая бригада находилась в Псковском районе.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 148, л. 5–9.

В докладе начальника отдела кадров ЛШПД майора П. Г. Матвеева Центральному штабу партизанского движения «о росте партизанского движения в 1943 г.» отмечается, что «за последние три месяца 1943 года (октябрь, ноябрь, декабрь) партизанское движение на оккупированной территории Ленинградской области значительно возросло и приняло формы массового народного движения против немецких захватчиков».

В качестве примера он приводит динамику отрицательной и положительной тенденций, имевших место в 5-й партизанской бригаде Карицкого. При рассмотрении обеих тенденций Матвеев исходит из складывавшихся на конкретный период объективных обстоятельств, способствовавших их возникновению и проявлению.

Ситуация подается в следующем контексте:

В соответствии с приказом начальника Ленинградского штаба партизанского движения 5-я ПБ в июне 1943 года изменила район боевых действий: с юга области перебазировалась в район Варшавской ж. д. между г. Псков — Луга.

В результате боев с карателями и ведения активных боевых действий в новом районе значительное число партизан 5-й ПБ погибли или пропали без вести, то есть не возвратились с выполнения боевых заданий. И на 20.08.1943 г. бригада имела в своем составе всего 222 чел.

Командиру бригады т. Карицкому, вызванному в штаб с докладом, было приказано установить тесную связь с местным населением, коренным образом улучшить с ним массово-политическую работу, обеспечить рост партизанской бригады, в первую очередь за счет местных жителей.

Выполняя эти указания, командование бригады провело следующие мероприятия:

Во все окружающие населенные пункты были направлены политработники, командиры отрядов и отдельные партизаны, которые провели с населением беседы и собрания… о положении на фронтах, о взаимоотношении местного населения с партизанами, о срыве мероприятий немцев по уборке и заготовке с/х продуктов, а также строительству оборонительных сооружений, о задачах населения в текущий момент Отечественной войны.

Только за август и сентябрь 1943 г. типография бригады выпустила 14 названий листовок тиражом в 7200 экз., обращенных к солдатам РОА, а в настоящее время издает свою газету «Партизанская месть». Наряду с этим бригада распространила большое количество газет «За Советскую Родину» и «Ленинградский партизан» и листовок, забрасываемых из советского тыла.

Смелыми боевыми действиями по спасению и защите советского населения от угона в немецкое рабство, а также срыву мероприятий немцев по вывозу в Германию народного имущества бригада зарекомендовала себя как серьезная сила, способная сорвать хищнические планы немцев.

Для обеспечения роста 5-й ПБ со стороны штаба также оказана значительная помощь: в бригаду заброшен отряд Скородумова в количестве 64 чел., состоящий в основном из командиров и политработников, с задачей организации роста бригады за счет местного населения и формирования новых партизанских отрядов. С этой же задачей в 5-ю ПБ были заброшены отряды т. Самоха — 32 чел. и Шаповалова — 27 чел.

Кроме того, в бригаду были направлены помощник уполномоченного штаба по оперативной работе майор Афанасьев (до этого командир ОПП. — А. Ф.), второй помощник по кадрам капитан т. Г. А. Рябков (ранее был командиром отряда «Ворошиловец», а затем с августа 1942 года — командиром 1-й ОПБ. — А. Ф.), помощник по учету партизанских кадров, один из комиссаров т. Поляков и один из командиров учебного пункта инженер-капитан т. Синкевич (занимал командную должность в партизанском полку Воловича в 1941 году, позже входил в состав партбюро 5-й ПБ первого формирования). В бригаду также выезжали начальник 5-го (материально-технического. — А. Ф.) отдела штаба т. А. Ф. Михайлов, старший помощник начальника 3-го отдела т. Стромилов.

К моменту подготовки настоящего доклада в бригаду был «направлен уполномоченный штаба на Волховском фронте майор т. Гузеев».

«В результате проделанной работы за 4 месяца 5-я ПБ выросла с 222 чел. до 5096 чел., то есть в 23 раза». Бригаду пополнили (из расчета на 400 человек) местные жители — 267 человек, или 68,8 %; военнопленные (освобожденные из немецкого плена) — 120 человек, или 30 %; бывшие солдаты РОА — 10 человек, или 2,5 %; полицейские — 3 человека, или 0,7 %; женщины — 13 человек.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 8, д. 128, л. 1–28.

Из доклада Матвеева вовсе не следует, что 5-я ПБ понесла существенные потери из-за опрометчивых решений или неоправданных действий Карицкого. Каждая из пяти партизанских бригад при выходе из Партизанского края, следуя в новый район боевых действий, находилась под прессом немецких карательных отрядов и привлеченных для подавления партизан регулярных воинских частей.

Так, из отчета командования 1-й ОПБ от 23 июня 1943 года видно, что, выходя в заданный район боевых действий Ляды — Осьмино, она имела в своем составе 127 человек. Среди них находился начальник Особого отдела бригады А. И. Варицев.

В процессе боевых действий с карателями и проведения диверсионных актов на коммуникациях противника численность личного состава резко сократилась, в том числе за счет того, что два отряда, ушедших на выполнение задания, не вернулись в бригаду. На 25 марта 1943 года «всего при штабе бригады насчитывался 41 человек, из них раненых и больных — 11 человек, женщин — 10 человек. Всего боевого состава, включая радистов и санчасть, — 20 человек».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 12, д. 459, л. 12–14.

Как видно из отчета руководителей Лужского подпольного межрайонного партийного центра Г. А. Рябкова и И. Д. Дмитриева, состоявшая из 12 человек, в том числе старшего оперуполномоченного УНКВД ЛО А. А. Михайлова, их группа после десантирования 14 января 1943 года, уходя от преследования карателей, 29 января прибыла в Осьминский район в расположение 1-й ОПБ. За два с половиной месяца группа вместе с бригадой и без нее 7 раз вела бои с карателями.

4 марта в бою около деревни Олешно Лужского района погибли участники центра Карлов и Иванов и пропал без вести А. А. Михайлов. Позже Дмитриев сообщил, что Михайлов погиб вместе с ними. Они втроем вышли на выполнение задания по сбору данных об обстановке в деревне Олешно, где были выданы местным предателем.

В отчете нашел подтверждение факт, что «25 марта 1943 года на 1-ю ОПБ и на партгруппу во время приемки груза с самолета напал отряд карателей. В бригаде остались раненые, истощенные и не больше 12 человек здоровых бойцов. Естественно, что бригада стала совершенно небоеспособной».

16 апреля партгруппа по приказанию руководства ЛШПД была влита в 1-ю бригаду. Рябков был назначен ее командиром, а Дмитриев — комиссаром. К боевым действиям бригада приступила только 3 мая, после того как выздоровели больные и раненые. К тому же в бригаду влились остатки отряда Сергеева. К ней присоединился также десантированный отряд А. Ф. Тараканова. Имея 68 бойцов, бригада 3 мая у озера Сяберо Лужского района и у озера Лоша уничтожила 27 карателей. В мае оба руководителя бригады, имея по группе партизан, между станциями Луга — Толмачево и Серебрянка — Лямцево пустили под откос по воинскому эшелону с живой силой.

Дважды в июне между станциями Уторгош — Кчера были пущены под откос воинские эшелоны. В первом случае разбит паровоз и 22 платформы с автомашинами и боеприпасами. 10 июня на шоссейной дороге Псков — Ленинград, между деревнями Николаево — Милютино взорвано два деревянных моста. В июле партизаны разгромили Поддубскую волостную управу Лужского района и захватили все документы.

Мероприятия разведывательного и диверсионного характера, а также действия по выявлению агентуры немецкой контрразведки отрабатывались во взаимодействии И. Д. Дмитриева и А. И. Варицева, что способствовало повышению их эффективности. Как отмечают руководители центра, за это же время было уничтожено три немецких агента. Наряду с боевыми операциями бригада вела постоянную разведку немецких гарнизонов, расположенных в Лужском, Плюс-ском и Уторгошском районах, а также на Люблинском аэродроме.

27 июня 1943 года по приказу руководства ЛШПД личный состав 1-й бригады в количестве 52 человек, за исключением партгруппы Дмитриева и Варице-ва, был передан в бригаду Карицкого, который, как указано выше, был вызван в Ленинградский штаб партизанского движения.

ЦГА ИПД ЛО, ф. 0–116, оп. 9, д. 251, л. 31–37.

В отчетных документах Карицкого сам факт его вызова не нашел отражения. Зато летчик Владимир Васильевич Сиротин, совершавший неоднократные полеты к партизанам, в очерке «Крылатая помощь», вошедшем в сборник «Партизаны» (новые подробности о боевых действиях народных мстителей на Ленинградской земле в годы Великой Отечественной войны 1941–1945 гг. СПб.: Нотабене, 1995), в художественной форме запечатлел это событие в биографии Карицкого. Чтобы не смазать общую картину повествования Сиротина, позволю себе изложить его в расширенном виде и начну с фразы, высказанной им о партизанах: «Немало довелось мне возить партизан через линию фронта, и я всякий раз с удивлением отмечал про себя, как бесстрашно идут они на опасное дело».

Как следует из очерка, Сиротин в начале июня получил задание вывезти из немецкого тыла раненого партизанского комиссара Волобуева, нуждавшегося в срочной госпитализации (Волобуев являлся участником Лужского подпольного межрайонного партийного центра, в наш тыл на лечение не выехал, в последующем был командиром одного из отрядов 11-й Волховской партизанской бригады, находившейся, как и 5-я партизанская бригада, с сентября 1943 года в подчинении уполномоченного ЛШПД при Волховском фронте. — А. Ф.). Сиротин на втором самолете летел в качестве дублера опытного летчика Гвоздева Сергея, на случай если того собьют. Ими был «намечен кратчайший маршрут, так как из-за дальности полета горючего могло хватить только туда и обратно: озеро Замошинское — озеро Вяжицкое — изгиб реки Луги — цель. Посадить самолет следовало на поляну, которая на карте была обозначена болотцем ограниченных размеров». Сразу после вылета Сиротину и Гвоздеву пришлось пройти в воздухе над немецкими самолетами, которые бомбили наш аэродром. Затем, когда достигли изгиба реки Луги, уже над станцией Люболяды, где разгружались немецкие эшелоны, шедшие к фронту, им пришлось уходить из зоны обстрела с земли, так как немцы, пытаясь предотвратить уязвимость с воздуха, отлавливали наши самолеты с помощью прожекторных вилок. Сироткин уходил из зоны начавшегося обстрела путем пикирования, но садиться пришлось при пустом бензобаке, пробитом осколком снаряда. Самолет начал падать, срубая вершины деревьев и ломая их ветки. Сиротин остался жив. Когда он вылез из развалившегося самолета, то увидел, как над ним покружил Гвоздев и улетел. Прилетев через двое суток снова, он сбросил брезентовый мешок, в котором оказались куртка Сиротина, табак, ракеты, ручной компас, карта — пятикилометровка с обведенным оранжевым кругом местом, где его подбили, и записка начальника штаба. Смысл ее сводился к тому, что «знаем, что с тобой, разыщем и увезем». При развороте на отлет машина Гвоздева стала давать перебои, затем неловко покачнулась, и Сиротин услышал треск. Недалеко от своего костра Сиротин нашел Гвоздева, который оказался вместе с напарником, штурманом Федором Бондаренко, недавно прибывшим в эскадрилью. Выяснилось, что Гвоздев перед вынужденной посадкой видел костры партизан, которые приглашали его сесть. Найти их не составляло большого труда. Встретил летчиков Григорий Александрович Рябков, командир партизанской бригады, из которой Гвоздев двумя днями ранее вывез двух тяжелораненых бойцов вместо уступившего им свое место Волобуева, поскольку им была необходима срочная операция.

Рябков запросил у руководства ЛШПД самолет, который из-за ясной погоды в тот день не был прислан. Утром следующего дня стоянка бригады обстреливалась с немецкого самолета, а вечером летчики с партизанами вели бой с карателями. Полтора месяца трое летчиков, зачисленных рядовыми бойцами в отряд Алексея Федоровича Тараканова, пробивались вместе с партизанами сквозь немецкие заслоны, которыми каратели блокировали все близлежащие деревни. Самолеты сбрасывали партизанам только оружие и боеприпасы. Случалось, что люди не ели по нескольку суток.

Вскоре бригада слилась с 5-й ПБ, и летчики получили возможность близко узнать ее командира Константина Дионисьевича Карицкого. По их наблюдению, он пользовался большим авторитетом среди партизан, умел быстро ориентироваться в сложной обстановке. Тому было много примеров, один из которых в своем очерке описал Сиротин.

Однажды бригада, уходя от преследования, расположилась на небольшом островке среди болот, и была окружена карателями. Пять дней остров не подавал признаков жизни, и лишь на шестой комбриг разрешил разложить два бездымных костра. На них партизаны варили куски конины — зарезали последнюю сохранившуюся в бригаде лошадь. Ранним утром последовал приказ: «Поднять бригаду!» Бригада вышла из окружения под самым носом у немцев и, продвигаясь, постоянно маневрировала, чем затруднялся поиск площадки для приема самолета.

К концу июля бригаде удалось оторваться от преследователей. Было решено принять самолет на поляне у хутора Репно. Именно в эти дни с Большой земли пришла радиограмма, в которой Карицкого вызывали в штаб партизанского движения. Наконец, получили долгожданное сообщение: «Ждите самолет!» Ночью Сиротин и Гвоздев вблизи сгоревшего хутора встретили один, а затем и второй самолет. Двух самолетов оказалось мало, так как помимо Карицкого надо было вывезти раненых. Поэтому летчики улетали вторым рейсом на следующий день. Когда первая машина ушла с ранеными, забрезжил рассвет, и отлет Карицкого пришлось отложить на следующую ночь, что осложнялось возможным столкновением с карателями, находившимися в пяти километрах от стоянки бригады. Самолет укрыли в подготовленный импровизированный капонир, замаскировали березами, и предусмотрели его сожжение в случае нападения карателей. Однако к крайней мере прибегать не пришлось. Вылет состоялся.

Новая встреча Сиротина с Карицким произошла в марте 1944 года, когда авиационный полк, в составе которого находился Сиротин, встречал партизанскую колонну, растянувшуюся на многие километры по Киевскому шоссе. 5-я бригада шла в Ленинград. Одним из трех ехавших впереди всадников был К. Д. Карицкий. Он подошел к Сиротину и обнял его. Комбриг, как и его бойцы, всегда любил летчиков.

После возвращения Карицкого в бригаду произошли события, которые для него самого, возглавляемой им бригады и всего партизанского движения в Ленинградской области оказались судьбоносными.

В данном случае речь идет не о тех мероприятиях, которые были ему рекомендованы в штабе партизанского движения, и с которых он начал сразу по прибытии в бригаду, и успешно их решил.

Очевидно, что, когда Карицкий находился в штабе партизанского движения, он был поставлен в известность о подготовленном плане нанесения удара партизанами по основным железнодорожным путям, используемым противником для доставки к Ленинградскому и Волховскому фронтам живой силы и военной техники, и, возможно, согласовывались роль и место 5-й партизанской бригады в его реализации. Начавшиеся диверсионные действия бригад в рамках плана были приостановлены руководством ЛШПД в связи с прибытием 23 июля представителя ЦШПД, имевшего приказ № 42, предусматривающий нанесение одновременного удара по рельсам всеми партизанскими соединениями. В приказе констатировалось, что «наряду с диверсиями, производимыми партизанами на ж. д. по совершению крушений воинских эшелонов, взрыва мостов, уничтожению придорожной связи, с 1.08.1943 г. начинается партизанская “Рельсовая война”». В соответствии с этим приказом план действий на ж. д. был пересмотрен, разработаны задания «по взрыву рельсов для всех пяти бригад, состоящих из семи полков, одного отдельного партизанского полка, одного самостоятельного отряда, с общим количеством партизан 5029 чел. и семи партцентров в составе 273 чел.».

По плану всего на территории Ленинградской области намечалось взорвать 33 310 рельсов, в том числе 6055 рельсов с одновременным ударом в первый же день операции.

Кроме того, предусматривалось, что партизанские формирования должны разрушить 27 водокачек и других объектов водоснабжения при станциях. В том числе на участке ж. д. «Ленинград — Чихачево» — 8 водокачек, на участке ж. д. «Ленинград — Остров» — 6 водокачек, на участке ж. д. «Псков — Сланцы — Веймарн» — 5 водокачек, на участке ж. д. «Псков — Опочка» — 3 водокачки и на участке ж. д. «Ленинград — Новгород» — 2 водокачки.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 149, л. 1.

Разработанные задания были направлены командованию бригад с представителями ЛШПД и с письмом-обращением к партизанам и партизанкам. В нем особо подчеркивалось, чтобы «каждый партизан и партизанка, каждый командир и комиссар приняли личное участие в уничтожении железнодорожных рельсов и объектов водоснабжения, чтобы противник не мог подвозить к линии фронта ни живой силы, ни боеприпасов, ни продовольствия, ни другого военного снаряжения».

Одновременно с этим были приняты меры по заброске бригадам и полкам необходимых для диверсий взрывчатки, капсюлей и шнура.

Первый удар по рельсам был нанесен в ночь на 1.08.1943 г. силами Волховской бригады на Витебской ж. д., 2-й бригады — на Варшавской и ж. д. «Псков — Гдов», 5-й бригады — на Варшавской и партцентром — на Балтийской ж. д. Всего, по неполным данным, в первый день взорвано 13 910 рельсов против 6055, предусмотренных планом. 5-я партизанская бригада взорвала 925 рельсов. Это притом, что ее численность на момент операции составляла 318 чел. Так, три группы из 5-й бригады на участке «Плюсса — Серебрянка» Варшавской ж. д. взорвали 286 рельсов. В последующие дни 5-я бригада наращивала мощь наносимых по железной дороге ударов, расширяя их географию. 6.08.1943 г. отряд Чебыкина на участке «Плюсса — Струги Красные» взорвал 120 рельсов. Отряды этой же бригады на ж. д. «Ленинград — Дно» между станцией «Батецкая — Уторгош» в ночь на 10.08.1943 г. взорвали 519 рельсов, в том числе 155 рельсов за отрядом Чебыкина, 286 — за отрядом Тараканова, 78 — за отрядом Павлова.

В составе Волховской бригады отличился отряд, возглавляемый оперативным сотрудником УНКВД ЛО Шамшуриным. Его отряд в первую августовскую ночь взорвал 70 рельсов.

Реальные и ощутимые успехи партизан по нанесению ущерба противнику поднимали их боевой дух. Вместе с тем они обязывали командиров партизанских формирований искать новые тактические ходы в своей диверсионной деятельности в ответ на принятые противником контрмеры. Смысл их состоял в усилении немцами охраны железных дорог и подходов к ним. На основных ж/д коммуникациях были расставлены через каждые 100 м часовые, а между ними охрана из местных жителей. Кроме этого, дорогу патрулировали солдаты с собаками. Места наиболее вероятных подходов к ж. д. минировались, на просеках и тропах расставлялись засады вооруженных солдат, а в населенных пунктах вдоль ж. д. размещались гарнизоны, обеспеченные средствами телефонной и радиосвязи.

Командование партизанских бригад, пол ков и отрядов отказалось от использования в диверсиях на ж. д. мелких разрозненных групп и прибегло, как в случае с 5-й партизанской бригадой, к нанесению единовременных ударов силами сводных отрядов на нескольких участках железных дорог протяженностью нередко от 1 до 8 км с охватом также ж/д станций.

Начавшаяся в августе операция «Рельсовая война» была продолжена в сентябре и получила кодовое название «Концерт» — слово, которое полюбилось партизанам и использовалось ими в обиходе перед выходом на очередную операцию.

Что касается 5-й партизанской бригады, то ее показатели по разрушению железнодорожных коммуникаций противника постоянно росли. За период с 1 августа 1943 года по 1 января 1944 года ею взорвано на участках ж. д.: Струги Красные — 3932 рельса, «Батецкая — Дно» — 5186 рельсов, «Дно — Старая Русса» — 95 рельсов, «Луга — Батецкая» —121 рельс, «Дно — Порхов» — 55 рельсов. Общее количество взорванных рельсов составило 9389 штук. По этому показателю 5-я партизанская бригада уступает только 3-й партизанской бригаде, которая по численности личного состава в эти же месяцы, за исключением декабря, намного превосходила 5-ю партизанскую бригаду. Положительный итог диверсионной деятельности 5-й партизанской бригады обеспечивался также тем, что в августе комиссару 5-й партизанской бригады был придан Лужский подпольный межрайонный партийный центр, который хорошо организовал разведку и сбор данных о противнике и о работе железных дорог. Придание центра бригаде способствовало улучшению партийно-политической работы в существовавшем при нем отряде среди населения, вовлечение которого в бригаду продолжало оставаться вопросом первостепенной важности.

ЦГА ИПД СПб, ф. 116, оп. 8, д. 36, л. 286, 289, 307–310.

В начале сентября руководство ЛШПД переподчинило 5-ю партизанскую бригаду оперативной группе штаба на Волховском фронте. Именно в этот период бригада развернула работу по многим направлениям своей деятельности. Главный упор был сделан на срыв мероприятий немецкого командования экономического характера. Понеся большие потери в открытых боях с партизанами, противник в конце сентября прибегнул к методу экономической борьбы. Под видом лишения партизан баз, немцы начали превращать отдельные районы в пустыни. Путем массовой эвакуации материальных ценностей, в том числе оборудования заводов и фабрик, скота, хлеба, а также вывоза мирного населения на работы в Германию.

В этих условиях командование 5-й бригады не только активизировало боевые действия по защите мирного населения, но и развернуло среди него пропагандистскую работу. Толчком к массовому вступлению крестьян и других жителей в партизанские отряды стал изданный 22 сентября 1943 года германским верховным командованием приказ об эвакуации всего населения оккупированных районов Ленинградской области. В развитие этого приказа немецкий начальник Дновского района через газету «За Родину», издающуюся в городе Дно, писал: «Русское население должно покинуть опасное в военное время место жительства, так как бандитские действия партизан в этом районе по военным соображениям вынуждают к строгим мероприятиям, и территория района в ближайшее время может оказаться боевым участком».

В оккупированных районах немецкими властями была распространена «Памятка об эвакуации», в которой «все население ставилось в известность», о том:

1. Чтобы оградить население от грабежей и поджогов со стороны советских партизан, немецкое военное командование предписывает полностью очистить вашу местность и переселить население в безопасную область.

2. Через два часа все население деревни должно стоять на улице, готовое выступить по направлению на Махновку.

3. Взять с собой весь скот, лошадей, телеги, теплую одежду, орудие и инструменты…

6. Кто останется в оккупированной области, будет считаться бандитом и подвергаться опасности расстрела.

Учитывая сложившуюся в тылу противника обстановку, Ленинградский штаб партизанского движения поставил перед партизанами задачу: сорвать планы немецкого командования по угону советских людей в Германию, использовать этот момент для роста партизанских сил.

22 сентября 1943 года начальник ЛШПД М. Н. Никитин направил письмо ко всем ленинградским партизанам, в котором призывал организовывать и возглавлять «всех русских людей на вооруженную, всенародную борьбу с фашистскими разбойниками», не давать «немцам угонять население из своей местности в Германию», призывать «народ уходить в леса, угонять скот, срывать поставки хлеба…».

7 октября 1943 года ЛШПД издал приказ «Об активизации деятельности партизан и срыве планов германского командования по эвакуации населения на оккупированной территории», который был передан по радио всем партизанским бригадам и отрядам и доведен до всех командиров и комиссаров партизанских отрядов и руководителей партийных групп.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 8, д. 128, л. 1–28.

Хотя в приказе были четко поставлены четыре задачи всем партизанским бригадам, тем не менее 10 октября на имя К. Д. Карицкого и Н. А. Бредникова (командир 11-й Волховской партизанской бригады. — А. Ф.), Тараканова и П. В. Скородумова (оба командиры полков 5-й ПБ. — А. Ф.) начальник ЛШПД М. Н. Никитин направил радиограмму, в которой указал, что «сейчас главное не дать увести немцам наш народ в рабство. Старики, дети, женщины бегут в леса. Спасайте их от смерти… Сохраняйте их добро. Прячьте в лесах. Скот угоняйте. Разослать группы по 5 человек во все районы. Поднять народное восстание. Указать места сбора, объединять, давать оружие, бить врага. Народ поднимается. Дайте им правильный путь, не допустите, чтобы тяжелейшие труды доблестных партизан в течение 2 лет пошли насмарку. Дело чести спасти наших братьев и сестер».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 7, д. 224, л. 6.

О том, как восприняли командиры 5-й партизанской бригады это персональное обращение, свидетельствует появление 16 октября 1943 года приказа ЛШПД «О награждении 5-й Ленинградской партизанской бригады» следующего содержания:

Партизаны 5-й бригады под командованием тт. К. Д. Карицкого и И. И. Сергунина 13 октября 1943 года подорвали на участке ж. д. «Уторгош — Сольцы» рельсы, в результате чего остановили 3 эшелона с мирными жителями, которых немцы пытались увезти в Германию.

Партизаны перебили охрану эшелонов, освободили мирных граждан, рассредоточили их в лесах и обеспечили их безопасность.

Вместе с тем командование бригады мобилизовало все население Уторгошского района на уничтожение немецких органов управления и разрушение всех мостов на проселочных дорогах, срывая тем самым немецкие перевозки по ним.

5-я бригада в Уторгошском районе держит власть в своих руках.

Приказываю:

1. 5-й партизанской бригаде за успешные боевые действия по спасению и защите от угона в немецкое рабство мирных жителей вручить знамя Ленинградского штаба партизанского движения…

2. Командиру и комиссару бригады представить к правительственным наградам бойцов и командиров, отличившихся в боевых действиях по спасению от угона в немецкую каторгу советских граждан.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 11, д. 71, л. 96.

Боевая деятельность ленинградских партизан в течение октября характеризовалась проведением операций по разрушению железнодорожных коммуникаций противника, а также активными действиями против мероприятий немецкого командования. Ночью 18 и 19 октября были совершены одновременные налеты на многочисленные участки Варшавской, Витебской и Гдовской ж. д., в которых участвовали 4 235 партизан. За две ночи было взорвано 10 782 ж/д рельса и других ж/д объектов, в результате чего движение поездов на некоторых участках прекращалось до трех суток.

5-й партизанской бригадой 16 октября был также нанесен мощный удар по Варшавской железной дороге. Железнодорожный путь был разрушен в нескольких местах общим протяжением свыше 6 км.

6 октября бригадой взорвано ж/д полотно на расстоянии 2,5 км на участке «Уторгош — Сольцы».

В связи с отводом противником в сентябре и октябре резервных и тыловых частей, приведшее к ослаблению его сил в оккупированных районах, с падением морального духа оставшихся немецких солдат и офицеров из-за поражений на советско-германском фронте, с проведенными командованием партизанских отрядов пропагандистскими мероприятиями, начался процесс массового разложения и перехода на сторону партизан «добровольческих» частей РОА, русских полицейских и других немецких прихвостней, в том числе волостных старшин и старост. Партизанское движение расширялось, охватывая и вовлекая в свою орбиту новые слои населения.

В начале октября во многих оккупированных районах Ленинградской области сложилась обстановка, благоприятная для ликвидации органов немецкого управления и установления власти активной части местных жителей и партизан.

5-я партизанская бригада, используя создавшуюся ситуацию, подняла население Батецкого, Уторгошского, Солецкого, Новгородского, Новосельского и Шимского районов на ликвидацию органов немецкого управления и установление советской власти.

21 октября Карицкий докладывал в ЛШПД: “Власть берем в свои руки. Организуем ее в лице чрезвычайных троек. Восстанавливаются и приступили к работе сельсоветы, создаем отряды и группы самозащиты для охраны мирного населения. В результате разгрома и нашего влияния Заплюсская, Конезерская, Павшит-ская, Людятинская, Видонская, Лубинская, Весельская, Введенская, Боротненская, Дертинская, Фрелинская, Павская, Всинская волости прекратили свою деятельность. В большинстве деревень этих районов работают уполномоченные оргтройки.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 11, д. 76, л. 12–18.

Начался процесс массового притока в партизанские формирования. Только за девять дней в промежутке между 16 и 25 октября силы 5-й и Волховской партизанских бригад, находившихся в подчинении уполномоченного ЛШПД при Волховском фронте и действовавших на коммуникациях 16-й немецкой армии, увеличились на 1500 человек.

В ответ на восстание народа трех районов — Уторгошского, Солецкого и Стругокрасненского — немецкими властями и военным командованием 28 октября 1943 года была предпринята новая карательная экспедиция с целью уничтожения 5-й партизанской бригады, дислоцировавшейся в населенных пунктах Киевец и Видони.

В ночь на 29 октября противник силой в 150 человек, вооруженных пулеметами и минометами, вышел из деревни Большой Звад двумя колоннами на деревню Веретейка, сжег ее, потеснил партизанский заслон и повел наступление на деревню Киевец. Понеся потери, в том числе был уничтожен начальник уторгошской жандармерии, карательный отряд отошел к деревне Рямежки, а позднее — в Уторгош.

29 и 30 октября противник подтягивал дополнительные силы и направил разведотряд к деревне Сторонье.

Подготовленная Карицким тактика боя с карателями предполагала нанесение сильных ударов с флангов двумя отрядами юго-восточнее деревни Сторонье и одним отрядом юго-западнее Сторонье, а затем отход в юго-восточном направлении к деревне Ручьи, ввиду того что в бригаде к этому времени оставалось считанное количество патронов на одну винтовку и далеко не во всех отрядах по 200–300 штук на пулемет. С тем чтобы ввести противника в заблуждение, в район его расположения была заброшена ложная схема-приказ о мощном фланговом ударе с севера, о расстановке минных полей и якобы намечаемом выходе главных сил в северном направлении. Забегая вперед, следует отметить, что ход с ложной схемой-приказом сработал.

Бои с карателями начались 1 ноября и продолжались до 11 ноября. Населенные пункты Вшили, Ленино, Дуброво, Серебрянка, Стобольск, Старище переходили из рук в руки. Каждый раз, когда партизанам удавалось овладеть ими, противник получал крупное подкрепление. Так произошло 4 ноября, когда он получил в людской силе до 700 человек с танками, бронемашинами, самоходными орудиями и минометами.

Партизаны могли рассчитывать только на помощь населения. И она оказывалась. К примеру прибывший в один из отрядов местный житель М. И. Волков передал хранимые им с 1941 года 12 тыс. штук 7,62-мм винтовочных и 1000 штук автоматных патронов, что дало возможность отряду принять бой с карателями.

6 ноября в боях с партизанами противник имел 1200 человек живой силы, три 75-мм орудия, две малокалиберные пушки, пять средних и до девяти малых танков и бронемашин, что вынудило наши отряды оставить деревни Серебрянка, Дуброво, Лялино, Вшели и отойти к населенным пунктам Сторонье, Шарово, Старище. Противник сжег указанные деревни и сосредоточился в деревнях Борок, Выбойка, Новоселье.

Жители этих деревень были своевременно выведены в леса, мужчины были готовы с оружием в руках сражаться с карателями, но оружия не было, что наряду с успехами в боях с противником нашло отражение в отчете командования 5-й партизанской бригады от 17 ноября 1943 года «О борьбе с карательной экспедицией противника с 28 октября по 13 ноября 1943 г.».

В отчете отмечалось, что противнику удалось взять пустыми Киевец и Видони, а затем 9 ноября сжечь их, но моральная и физическая победа в этой схватке была на стороне 5-й партизанской бригады.

В частности, каратели потеряли след партизан в результате подброшенной им ложной схемы и показа ложного отхода, в то время как главные силы двинулись на деревни Горки, Збуд, Боротно. Прикрывавший бригаду отряд после непродолжительного боя 11 ноября отошел в северном направлении в сторону деревни Зачеренье, увлекая за собой карателей.

Основная задача, стоявшая перед бригадой, — спасение населения, имущества, скота, была полностью выполнена.

Противник, в несколько раз численно и технически превосходивший партизан 5-й бригады, овладел территорией только по одному направлению, углубившись до 10 км. Из 819 крестьянских хозяйств общей численностью 3476 жителей ни один человек не уведен карательной экспедицией.

Потери противника за период ноябрьских боев с партизанами Карицкого составили убитыми и ранеными 538 солдат и офицеров. Полностью уничтожен минометный расчет с минометом, подбит один средний танк, один подожжен, подбита одна броневая машина и разбита одна грузовая, подбит при приземлении один самолет «Хейнкель». Взяты в плен 6 солдат и 4 обер-ефрейтора. Среди трофеев — 2 пулемета, 2 автомата, 2 пистолета, 17 винтовок, мины к миномету, патроны, гранаты и другое имущество.

Потери партизан составили: 21 человек убит, 54 человека ранено, 15 человек пропало без вести.

В боях с карателями Карицкий, зная их тактические приемы, применил новые тактические ходы, в частности, на фланги выставил крупные по партизанским меркам силы отрядов, наносил удары по врагу в его фланги и тыл. Кроме этого, осуществил дезинформацию противника путем подброски ему ложной схемы-приказа о боевых действиях и путях отхода, что имело важное значение для сбережения личного состава бригады и выведенных в леса местных жителей.

Ноябрьский и декабрьский периоды в деятельности 5-й партизанской бригады проходили в рамках плана ЛШПД «О дальнейшем расширении партизанского движения и обеспечении боевой деятельности партизанских бригад, отрядов и групп на оккупированной территории Ленинградской области на зимне-весенний период 1943–1944 гг.». Согласно этому плану перед 5-й партизанской бригадой, как и перед 2-й, 7-й и 9-й партизанскими бригадами, ставилась задача расширения «возникших очагов вооруженного народного восстания… в районах их действий». В частности, командованию 5-й бригады предписывалось:

Действовать в р-не Дно — Сольцы — Уторгош — Батецкая, Новгород Шимск — Волот.

Защитить советское население на территории Плюсского, Лужского, Батецкого, Уторгошского, Шимского и Солецкого районов.

Основные удары наносить на участках ж. д. Плюсса — Луг», Батецкая — Уторгош — Сольцы.

Взорвать следующие ж/д и шоссейные мосты: на ж. д. Луга — Плюсса, на ж. д. Сольцы — Оредеж, на шоссе Псков — Красногвардейск.

Совершить налеты на ж/д ст. Передольская и Уторгош, ж. д. Батецкая — Дно и ст. Морино, Леменка, Русынь.

Если обратиться к географической карте и учесть, что в декабре 11-я Вол-ховская партизанская бригада, действовавшая территориально на стыке и внахлест 5-й партизанской бригаде, в декабре 1943 года была решением руководства ЛШПД переведена в другой район боевых действий, станет очевидным, что 5-я партизанская бригада одна перекрывала основные стратегические коммуникации 16-й немецкой армии, а в 1944 году, в период январской операции «Нева» по полному снятию блокады Ленинграда, обеспечивала с тыла главное направление боевых действий Волховского фронта.

1 декабря командование 5-й партизанской бригады радиограммой доложило в ЛШПД «о восстановлении советской власти в районе действий бригады и деятельности оргтройки». Ее текст гласил:

Тройки Уторгошского, Солецкого, Стругокрасненского районов полностью установили народную власть в районе действий бригады, за исключением райцентров, где созданы подпольные партийные организации, освоено 25 сельсоветов. Население, скот имущество — в лесах. Производится заготовка теплой одежды, обуви и лыж… Работают валяльные, швейные, столярные мастерские. Колхозные сельхозмашины убраны в леса, ремонтируются. Выделены из числа партизан плотники, слесаря для оборудования землянок, ремонта машин. По Лужскому, Плюсскому, Батецкому районам дополнительно сообщу.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 7, д. 246, л. 79.

О создании оргтроек в названных районах, о боевых действиях 5-й партизанской бригады 30 ноября в ЛШПД доложил его уполномоченный на Волховском фронте Гузеев.

По его информации, в период с 1 по 10 декабря 5-я, как и 11-я Волховская, партизанская бригада вела оборонительные бои против крупной карательной экспедиции противника, поддержанной танками, артиллерией и самолетами. Положение партизан было исключительно тяжелым. Из-за плохой погоды они в течение месяца не получали боеприпасов и вели в основном рукопашные бои. В большинстве отрядов оставалось по пять патронов на винтовку и по 30 — на автомат. 5-я партизанская бригада за 10 дней провела 23 боевые операции, нанеся противнику серьезный ущерб в живой силе и технике: убито и ранено — 754 человека, уничтожено — 1 ж/д эшелон с паровозом и 9 вагонами, взорвано 361 рельс, 1 ж/д и 14 шоссейных и проселочных мостов, вырезано 71 км телеграфно-телефонной линии, уничтожен 1 танк, подбит 1 самолет, разбиты 2 автомашины. Бригада имела солидные трофеи в виде 4-х автоматов, 26 винтовок, патронов 25 тыс. штук, 60 снарядов, 100 мин, 1-го миномета и 1-го пулемета.

Наиболее крупные и результативные бои в 5-й бригаде провели полки Скородумова и Тараканова.

Так, полк Скородумова 2 декабря занял населенные пункты Боровичи, Теребушено, Опоко-Порховского района. При этом было разгромлено волостное правление и пункт по эвакуации населения в Германию. С занятием этих деревень партизаны перекрыли шоссейные дороги Псков — Сольцы и Порхов — Струги Красные. Противник в боях против партизан со 2 по 7 декабря задействовал 700 солдат и офицеров, 12 самолетов, артиллерию, минометы, но отступил, понеся большие потери.

Партизаны полка Тараканова с 29 ноября по 9 декабря вели бои против карательного отряда из 13-й немецкой летно-полевой стрелковой дивизии силою в 2500 человек с приданными им 10 средними танками, 2 бронемашинами, 13 самолетами, скорострельными пушками при поддержке огнем дальнобойной артиллерии бронепоезда.

В результате правильно организованной системы обороны, маневренности и стойкости партизан атаки немцев были отбиты. Противник понес крупные потери и был вынужден уйти.

Но и бригада в ходе боев понесла потери убитыми и ранеными — 92 человека и пропавшими без вести — 6 человек.

Однако противнику не удалось разрушить очаги восстановленной советской власти, принудить население выйти из леса и подчиниться приказам немецкого командования об эвакуации в Германию.

ЦГА ИПД СПб, ф. 116, оп. 1, д. 203, л. 67–70.

Людские потери 5-й партизанской бригады, которые она несла в течение 1943 года в боях с карателями, обязывали командование постоянно искать новые тактические ходы боевых действий с тем, чтобы наличными силами, в разы уступающими немецким карательным отрядам, наносить им значительный урон.

Вместе с тем требовалось восстанавливать здоровье партизан, получивших ранение в ходе боев с противником, чтобы вернуть их в строй, за исключением случаев, когда было необходимо оказание медицинской помощи в стационарных условиях советского тыла.

Решая эту важную задачу, командование 5-й бригады в новом месте своего базирования развернуло полевой госпиталь, что явилось примером для других партизанских бригад. Именно на эту сторону деятельности командования 5-й партизанской бригады обратил внимание начальник ЛШПД Михаил Никитич Никитин, выступая 19 апреля 1944 года на пленуме Ленинградского обкома ВКП(б) с докладом «Об итогах партизанского движения в Ленинградской области». Он отметил, что 5-я партизанская бригада, имевшая к тому времени в своем составе 7 тысяч партизан, развернула госпиталь на 100 лечебных коек. Он был построен в лесу, с кухней и баней. За короткий срок его существования там амбулаторно вылечились 13 854 партизан и 15 446 крестьян. За 2–2,5 месяца было лишь 38 случаев смертности. И это притом, что медицинскому персоналу нередко приходилось работать без необходимых медикаментов, перевязочных материалов и хирургических инструментов. Одним из хирургов в госпитале работал Владимир Львович Ваневский, который, попав в плен под Старой Руссой, бежал в 5-ю партизанскую бригаду из немецкого лагеря вместе с группой военнопленных красноармейцев. По заданию оперативной группы Авдзейко при 5-й партизанской бригаде он совершил ходку в лагерь для военнопленных, откуда привел еще несколько красноармейцев. Ваневский выходил в места дислокации немецких пропагандистских органов, собирал о них информацию, чем способствовал проведению мероприятий по их разложению.

На заключительном этапе битвы за Ленинград (декабрь 1943 года, январь— февраль 1944 года) руководство ЛШПД скорректировало задачи 5-й партизанской бригаде, что нашло отражение в приказе ЛШПД «О развертывании боевых действий партизан в связи с намеченным наступлением Красной Армии под Ленинградом». Этим же приказом конкретизировались объекты нанесения ударов 2-й, 6-й, 9-й, 11-й и 12-й бригадам.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 8, д. 114, л. 34–35.

Чтобы не вводить в заблуждение нумерацией бригад, следует отметить, что расстановка партизанских сил по полосам их действий применительно к Ленинградскому, Волховскому и 2-му Прибалтийскому фронтам (20 ноября 1943 года Северо-Западный фронт был расформирован с передачей своего участка обороны и войск 1-й ударной армии 2-му Прибалтийскому фронту под командованием генерала армии М. М. Попова. — А. Ф.) выглядела совершенно очевидной и соответствовала решению каждым из них стратегических и тактических задач на северо-западном театре военных действий.

К примеру в плане «Взаимодействия частей 1-й ударной армии 2-го Прибалтийского фронта с партизанами в период наступления Красной Армии» от 10 января 1944 года, фигурируют шесть бригад: 13, 10, 7, 3, 8 и 1 бригады, действующие в полосе этого фронта.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 264, л. 1–3.

В приказе ЛШПД от 22 января 1944 года «О нанесении ударов по коммуникациям противника в связи с наступлением войск 2-го Прибалтийского фронта» наряду с этими шестью бригадами названа также 4-я партизанская бригада. В обоих документах по дням были расписаны объекты противника, подлежавшие уничтожению названными бригадами.

Этим приказом начальнику оперативной группы при 2-м Прибалтийском фронте подполковнику тов. Тужикову предписывалось «принять все необходимые меры и обеспечить повседневным оперативным руководством выполнение приказа подчиненными бригадами».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 8, д. 114, л. 59–61.

Таким образом, в полосе 2-го Прибалтийского фронта действовало 7 бригад.

Две бригады, 5-я и 11-я, действовали в полосе Волховского фронта. Задачи обеим бригадам были определены, помимо приказа ЛШПД от 10 января, приказами ЛШПД от 12 января и от 22 января с распределением между ними объектов нанесения ударов.

Что касается полосы Ленинградского фронта, то непосредственно в приближении к нему партизанские бригады не находились и не действовали. Можно констатировать, что на основании приказа начальника ЛШПД М. Н. Никитина от 27 января на следующий день, то есть 28 января, был создан Военный совет командиров по координации действий 6-й, 9-й и 12-й партизанских бригад, введенных в зону наступательных действий Ленинградского фронта. Каждой из этих трех бригад были определены районы боевых и диверсионных операций на основных стратегически важных для 18-й немецкой армии направлениях, на значительном удалении от полосы Ленинградского фронта.

ЦГА, ИПД, СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 269, л. 2.

Эти бригады внесли вклад в дестабилизацию тыла 18-й немецкой армии, но главная заслуга в этом принадлежит 1-й и 2-й оперативным базам Управления НКВД ЛО, которые приступили к диверсионным действиям в немецком тылу еще в начале сентября 1943 года на стадии утверждения Ставкой ВГК операции «Нева» по полному снятию блокады Ленинграда.

Командование Ленинградского фронта, безусловно, учитывало трудности развертывания партизанского движения в полосе своих оборонительных и наступательных действий и наличие ограниченного количества подотчетных ему партизанских сил. Поэтому оперативный план «Боевой деятельности ленинградских партизан во взаимодействии с наступающими войсками Ленинградского фронта», утвержденный 27.01.1944 г. командующим войсками Ленфронта генералом армии Л. Говоровым, определял только объекты нанесения ударов без указания партизанских сил, подлежащих использованию, при этом:

Основные удары партизан наносить по ж. д. Псков — Луа, Псков — Гдов, Веймарн — Сланцы, Нарва — Вруда, Сиверская — Луга, с задачей — полностью воспретить перевозки войск и техники противника по этим дорогам.

Разрушить мосты, придорожную связь на большаках и шоссе: Луга — Псков, Плюссы — Ляды — Сланцы, Струги Красные — Лосицы — Гдов, Молосковицы — Сабск — Осьмино — Самро — Веймарн — Ивановское — озеро Долгое — Сланцы — Гдов.

Наносить удары противнику по р. Луга, на рубеже Луга — Толмачево — Старица — Сабск — Ивановское — Кингисепп.

Препятствовать строительству и попыткам организации переправ немецких войск через р. Луга и Нарва, а также в р-не Пнево и других наиболее вероятных местах узкой части Чудского и Псковского озер. Взрывать все мосты на дорогах, идущих через эти реки, шоссе Полна — Ямм — Пнево и других большаках и проселочных дорогах в направлении переправ.

Произвести нападение с целью уничтожения военных объектов, складов, казарм, баз горючего на Ляды, Осьмино и оказать помощь ударом с тыла частям Красной Армии при подходе их к этим пунктам.

«План» подписали начальник ЛШПД М. Никитин и начальник оперативного отдела штаба подполковник Алексеев.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 222, л. 1.

Если в январе 1944 года решением руководства ЛШПД для усиления боевой мощи большинство бригад, действовавших в полосе 2-го Прибалтийского фронта, были сведены в парные соединения, а 11-я Волховская бригада с 11 февраля вошла в объединенную группировку 6-й, 9-й и 12-й бригад с зоной действия в юго-западной части полосы Ленинградского фронта, то 5-я партизанская бригада численностью 5096 человек, оказывая значительную помощь наступающим войскам Волховского фронта, продолжала действовать самостоятельно в определенном ей оперативным планом ЛШПД от 26 января 1944 года районе Луга — Уторгош — Сольцы — Струги Красные с нанесением ударов по ж. д. Луга — Серебрянка — Струги Красные, Сольцы — Батецкая и на шоссе Луга — Николаево — Лудони, Николаево — Уторгош — Медведь, Городище — Сольцы — Боровичи — Новоселье.

В преддверии постановки ЛШПД в «Плане» от 26 января задачи перед 5-й партизанской бригадой, которая, как отмечено выше, с 11 февраля 1944 года осталась единственно действующей в полосе Волховского фронта из-за перевода 11-й Волховской партизанской бригады в соединение с 6-й, 9-й и 12-й бригадами (ЦГА ИПД СПб, ф. 0—116, оп. 8, д. 114, л. 7), 20 января начальник штаба фронта генерал-лейтенант Озеров и уполномоченный ЛШПД по оперативной работе при Волховском фронте Афанасьев в письменном виде изложили свои

соображения по организации взаимодействия между войсками и партизанами Волховского фронта:

Определялся район действия войск и партизан: Финев Луг, Оредеж, Батецкая, Уторгош, Шимск.

Были просчитаны силы партизан, то есть 5-й партизанской бригады: 5 полков полк Григорьева — 700 чел. (вооружено 586), полк Тараканова — 1700 чел. (вооружено 1100), полк Чебыкина — 805 чел. (вооружено 600), полк Егорова — 600 чел. (вооружено 400), полк Пестрикова — 551 чел. (вооружено 300).

Конкретизированы задачи партизан, как то:

— прервать железнодорожное и грунтовое движение на основных коммуникациях противника, не допуская вывоза противником материальной части и подвоза резервов;

— разрушить связь противника в районе действий войск и партизан с целью дезорганизовать управление войсками противника;

— уничтожить живые силы противника и его штабы путем внезапных ударов с тыла по штабам, войсковым колоннам и во взаимодействии с полевыми войсками — по отдельным опорным пунктам противника.

Определялся срок выполнения задач — 19–25.01.1944 г. Перед каждым полком были четко поставлены конкретные задачи (если их не перечислить, то в этом случае будет не понятно, почему тот или иной полк проводил боевые действия в том или ином районе, или почему речь идет о результатах боевых действий одного конкретного полка, а не всей бригады, или другой вопрос, а где в это время находилась большая часть бригады, или где же находилось командование бригады и как оно осуществляло управление полками. — А. Ф.).

Задачами полков 5-й партизанской бригады были:

1) Полк Григорьева:

— произвести налет на ж/д платформу Мойка и разрушить ж/д мост через р. Лугу в районе платформы Мойка;

— разрушить деревянный мост через р. Луга в районе Жестяная Горка и уничтожить в Жестяной Горке гарнизон и склады противника;

— разрушить мост на грунтовой дороге Вольная Горка — Велегощи через р. Луга и не допускать устройства переправы противника через р. Луга в этом районе.

Время выполнения 19–21.01.1944 г.

— в дальнейшем полку содействовать полевым войскам в овладении ст. Батецкая и полностью парализовать движение на участке Батецкая — Оредеж.

Полк Тараканова:

— парализовать движение по грунтовым дорогам в районе Глухой Бережок, Бол. Торошковичи, Югостицы, Турская Горка, Клевенец;

— разрушить движение на грунтовых дорогах в районах Великое Село, Турская Горка, Клевенец;

— уничтожить склады и базы противника в районе действий.

Время выполнения 20–25.01.1944 г.

Полки Чебыкина и Егорова:

— разрушить ж/д мост через р. Мшага в районе разъезда Низы и произвести налет на разъезд Низы;

— запретить движение противника через Сольцы к фронту и в тыл;

— произвести налет на ст. Уторгош и уничтожить имеющийся там гарнизон противника.

Время выполнения 20–25.01.1944 г.

Полк Пестрикова:

— парализовать ж/д движение противника на участке Сольцы — Каменка и грунтовой дороге Угощи — Сольцы — Каменка.

Время выполнения 20–25.01.1944 г.

В дальнейшем всем полкам в районе Луга, Струги Красные, Порхов, Сольцы, Батецкая парализовать движение противника по железным и грунтовым дорогам, не допуская маневра его резервов и срывая подвоз и эвакуацию.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 1, д. 260, л. 28–30.

Как видно, 5-й бригаде, имевшей 1370 человек без вооружения, предстояло решить сложные, территориально рассредоточенные задачи. Кроме этого, 5-й полк Пестрикова, вошедший только 14 января в состав бригады, был сформирован решением Ленинградского подпольного окружного комитета ВКП(б) на базе отрядов Уторгошской тройки и более чем семи местных партизанских отрядов, не имевших опыта совместных полковых действий. Все это обязывало, прежде всего командира бригады Карицкого, обеспечить четкое управление полками и информировать командование Волховского фронта и руководство ЛШПД «о результатах действий ежедневно, начиная с 16.01.1944 г.».

Придавая важное значение обеспечению управляемости всеми подразделениями бригады, Кариций наладил и ввел в практику бесперебойное, двухразовое в сутки поддержание связи по радио с ЛШПД. При помощи радио поддерживалась также связь с уполномоченным ЛШПД при Волховском фронте майором Гузеевым, который после заброски с 10 на 11 января вооружения и боеприпасов и вывоза раненых побывал в бригаде. Он вручил Карицкому Красное знамя ЛШПД, а отличившимся в боях партизанам медали «За оборону Ленинграда» и «Партизану Отечественной войны», чем поднял их и без того высокий боевой дух.

Продолжая тему организации Карицким связи на разных уровнях, следует отметить, что имевшимся в бригаде радистам постоянно оказывалась консультативная и практическая помощь со стороны многоопытного радиста Воинова, входившего в состав оперативной группы УНКВД ЛО при 5-й партизанской бригаде, возглавлявшейся, как уже отмечалось выше, начальником отделения 4-го (разведывательного) отдела И. В. Авдзейко. Благодаря налаженному взаимодействию, за период существования бригады не было потерь раций и шифров.

Связь с полками и между ними осуществлялась главным образом посыльными, конными и пешими. В оправданных случаях прибегали к связи по радио, используя местный шифр. Связь внутри полков была организована через конных и пеших посыльных. Связь с группами, находившимися на задании, организовывалась с участием сотрудников оперативной группы Авдзейко через подготовленные почтовые ящики и явочные места.

Общую картину боевых действий по выполнению бригадой возложенных на нее задач воссоздает политдонесение комиссара 2-го полка Тараканова от 2 февраля. Полк осуществлял дезорганизацию перевозок противника в основном на железных дорогах Витебского и Варшавского направлений, ж/д линии Новгород — Луга и параллельных им шоссейных дорогах, а также проводил операции в помощь Красной Армии. В хронологическом порядке боевая деятельность полка выглядит следующим образом:

17.01.1944 г. на Варшавской ж. д. четырьмя отрядами произведены взрывы ж/д полотна на расстоянии 11 км, всего взорвано 2016 рельсов.

20.01.1944 г. тремя отрядами на ж. д. Луга — Батецкая взорвано 68 рельсов, 2 моста и 45 км связи.

21.01.1944 г. двумя отрядами на Варшавской ж. д. взорвано 324 рельса.

24.01.1944 г. двумя отрядами на Витебской ж. д. взорвано 444 рельса.

Отряды полка держали под своим постоянным контролем шоссейную дорогу Луга — Псков, где, выжидая скопления отступающих немецких войск, наносили по ним удары:

24.01.1944 г. в результате организованной на шоссе засады отрядом уничтожено 3 автомашины с боеприпасами, убито и ранено 50 немецких солдат и офицеров. Отделение разведки полка провело налет на немецкую колонну, при этом было убито 20 солдат и взяты трофеи.

25.01.1944 г. на шоссе другим отрядом была сделана засада, при этом уничтожены 3 автомашины, убито 20 немцев, захвачено в плен 6 солдат и 2 унтер-офицера.

10 января в соответствии с заданием командования бригады полк успешно провел первую операцию по разгрому станции Передольская. В результате нападения на немецкий гарнизон, который был уничтожен, убито 56 солдат и офицеров противника, приведены в негодность важнейшие станционные сооружения. Однако мост через реку Луга из-за его усиленной охраны взорвать не удалось.

27 января, повторно решая поставленную командованием Волховского фронта задачу по овладению станцией Передольская и удержанию ее до подхода частей Красной Армии, полк дважды в течение одного дня провел операцию по захвату Передольской. Однако в первом случае партизанам на несколько часов пришлось отступить в результате значительного превосходства сил противника, но после перегруппировки своих сил партизанам удалось вместе с 7-й танковой бригадой вторично взять станцию и удерживать ее и участок Витебской ж. д. Передольская — разъезд Кчера до подхода 28.01.1944 г. передовых частей 372-й стрелковой дивизии.

В последующие три дня полк вел ожесточенные бои с немецкими войсками, взявшими деревню Оклюжье. Решающим был бой 31.01.1944 г., когда противник был окончательно измотан, но и полк также понес потери убитыми и ранеными (116 человек). Проведенная полком боевая операция позволила частям Красной Армии закрепиться в деревне Оклюжье.

Помимо вышеуказанной боевой деятельности полком было спущено под откос немало вражеских эшелонов и совершено множество других диверсионных актов, что нашло отражение в последующих сводных данных бригады.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 9, д. 1389, л. 4–7.

В соответствии с поставленными командованием бригады задачами полк, как видно из политдонесения, проводил в январе разъяснительную и защитно-оградительную работу с населением в зоне своей деятельности, начатую еще в предыдущие месяцы. Осуществлены заключительные мероприятия по эвакуации местных жителей в леса, в порядке избавления их от вывоза на работы в Германию и ограждения их от карательных преследований немецкими властями.

Так, в январе 1944 года были эвакуированы в леса жители Новолокского сельсовета — всего в количестве 150 семей.

Силами полка было организовано снабжение продовольствием и фуражом всех местных жителей в количестве около 10 тыс. человек, находящихся в лесных лагерях.

Для охраны лагерей с мирными жителями и деревень от набегов оккупантов были созданы местные отряды и группы самозащиты. К примеру чрезвычайной тройкой Плюсского района в 10-ти деревнях созданы такие отряды количеством в 98 человек. Тройкой Лужского района были созданы 5 отрядов общей численностью в 350 человек в Поддубском, Шильцевском, Конезерском, Бутковском и Новосельском сельсоветах.

Среди местных жителей проводилась пропагандистско-разъяснительная работа, распространялись газеты и листовки, читались сводки Совинформбюро.

Немецкие каратели отвечали на все этим меры зверствами. В целях запугивания людей и в отместку им 14.01.1944 г. немецкий карательный отряд совершил зверский налет на деревню Замошье, в результате сожжено 28 домов, убито и сожжено заживо 107 человек. Такой же налет совершен на деревню Староверский Луг. Убито и сожжено 8 человек.

5-я партизанская бригада наращивала усилия по подавлению сопротивления противника. Весовым дополнением к картине ее боевых действий может служить политдонесение комиссара 1-го полка за тот же январь 1944 года, в котором в меньшей степени представлена работа с местным населением, но достаточно полно отражены результаты боевой деятельности полка. Они сводятся к следующему: уничтожено 295 солдат и офицеров, подорваны 1 паровоз и 15 вагонов с живой силой и техникой противника, взорвано на Варшавской ж. д. 3 390 рельсов. На шоссе Псков — Ленинград ликвидировано 15 автомашин с живой силой и вооружением. Взорвано на шоссейной дороге 2 моста. Уничтожено 4 дзота. Вырезано 67 020 м проводной связи, из них 2300 м дивизионного кабеля. Подорваны лесопилка и склад с горючим. В результате подрыва ж/д полотна на Варшавской ж. д. движение поездов противника задержано на срок до 6 суток.

В политдонесении указаны «ощущаемые недостатки в полку». В частности, отмечено, что «из числа 634 по списку личного состава — невооруженных 51 чел. …Не имеем взрывчатых веществ, тола и мин».

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 9, д. 1389, л. 1–2.

16 февраля 1944 года ЛШПД донесением докладывал командующему войсками Волховского фронта генералу армии К. А. Мерецкову о взаимодействии партизанских соединений с частями Красной Армии. В донесении указывалось, что 5-я партизанская бригада в числе других пяти бригад — 2-й, 6-й, 9-й, 11-й и 12-й — соединилась с наступающими частями Красной Армии Ленинградского и Волховского фронтов, и они «в тесном взаимодействии очищают Ленинградскую область от немецко-фашистских захватчиков».

Остальные партизанские бригады продолжают наносить удары с тыла по железнодорожным и шоссейным магистралям — по путям отхода немецких войск.

За время с 12:00 14.02.1944 г. по 12:00 16.02.1944 г. от партизанских бригад и отрядов получены следующие сообщения:

…На других железных дорогах и шоссе 8.02.1944 г. на Витебской ж. д. на участке Дно — Сольцы партизанами 5-й бригады (командир т. Карицкий) взорван воинский эшелон противника. Разбиты 1 паровоз, 7 вагонов с боеприпасами, 2 платформы с четырьмя автомашинами.

9.02.1944 г. партизанами этой же бригады взорван паровоз и разрушено ж/д полотно.

10.02.1944 г. группа партизан 5-й бригады на шоссейном участке Дно — Сольцы, ст. Уторгош — Б. Уторгош взорвала 2 автомашины и вырезала 2 км телефонного кабеля.

С 8.02 по 10.02.1944 г. на шоссейном участке Дно — Сольцы группами подрывников этой же бригады взорвано, сожжено и разбито 31 автомашина противника, при этом убито 43 немецких солдата.

12.02.1944 г. на Витебской ж. д. на участке Дно — Сольцы диверсионной группой 5-й партизанской бригады спущен под откос воинский эшелон противника, в результате чего разбиты 1 паровоз, 19 платформ с 28 автомашинами и 8 платформ с зенитными орудиями. Убито и ранено 80 шоферов и зенитчиков, сопровождавших эшелон.

ЦГА ИПД СПб, ф. 0–116, оп. 11, д. 238, л. 13–14.

В период наступательных действий Красной Армии, в соответствии с установленным ЛШПД порядком информирования, начиная с 16 января командиры и комиссары всех 13 партизанских бригад каждые 2–3 дня, помимо устных ежедневных докладов, представляли письменные донесения в штаб, откуда в такие же сроки обобщенные сообщения о боевой деятельности партизанских соединений направлялись в зависимости от районов охвата ими коммуникаций противника в штабы соответствующих трех фронтов: Ленинградского, Волховского и 2-го Прибалтийского. Нельзя утверждать, что какие-то из партизанских бригад находились в более выгодных условиях для достижения весомых боевых показателей. Ясно одно: c 11 февраля на направлении наступательных операций войск Волховского фронта, в непосредственном приближении к нему, в единственном числе находилась 5-я партизанская бригада Карицкого, в то время как другие 7 бригад выстроились, образно говоря, ей в затылок. Карицкому пришлось больше, чем другим, расчищать путь войскам Волховского фронта. При этом необходимо учитывать, что в операции «Нева» в полной мере были задействованы Ленинградский и Волховские фронты, а 2-й Прибалтийский фронт, в полосе боевых действий которого находились эти 7 бригад, выполнял вспомогательную функцию — обеспечение левого фланга Волховского фронта.

В связи со значительной загрузкой по управлению бригадой, доклады Карицкого в ЛШПД проходили в основном в устной форме, что также находило отражение в сообщениях ЛШПД военному командованию.

Например, в донесении ЛШПД от 19 февраля члену Военного совета Волховского фронта генерал-лейтенанту Т. Ф. Штыкову «О взаимодействии партизанских соединений с частями Красной Армии» идет перечисление боевых действий 11-й, 6-й, 10-й, 1-й и 4-й бригад в предписанных им районах юго-запада, а в части, касающейся 5-й партизанской бригады, отмечается: «командир т. Карицкий сообщил, что за время с 16.02 по 18.02.1944 г. диверсионными группами и отрядами на участке шоссе Уторгош — Лубино взорвано и сожжено 39 автомашин с различными военными грузами, при этом убито более 75 солдат и офицеров противника».

В конце этого донесения руководство ЛШПД, как бы возвращаясь несколько назад, констатирует тот факт, что «диверсионной группой 5-й партизанской бригады в ночь на 13.02.1944 г. на ж/д участке Дно — Порхов взорван воинский эшелон противника с живой силой и техникой, в результате проведенной диверсии разбиты один паровоз и 14 вагонов и платформ, при этом убито 45 немецких солдат и офицеров».

После 16 февраля, когда напряжение в боевых действиях партизанских бригад несколько спало, большинство их командиров налегло на письменные доклады о победах, включая в них в обязательном порядке проведенную идейно-политическую работу во всем ее многообразии.

В это время Карицкому было не до победных реляций. Его бригада находилась против Волховского фронта, и была отрезана от него немецкими войсками, чьи коммуникации ей предстояло разрушать, обеспечивая продвижение Красной Армии. Кроме этого, бригада должна была ликвидировать опорные пункты противника, которые сдерживали наступление войск Волховского фронта.

Во всяком случае, вне отчетности остались показатели крупных операций бригады в период с 14 января по 21 февраля 1944 года, которые обеспечивались разведывательной информацией, добываемой оперативной группой Авдзейко. Результаты были впечатляющими: взорвано и уничтожено 5 железнодорожных и 24 шоссейных моста, 18 паровозов и 160 вагонов и платформ с живой силой противника, боеприпасами и военной техникой, 1 бронепоезд, 218 автомашин с живой силой противника и различными военными грузами, разрушено 150 км телефонно-телеграфных линий связи. Тем самым были полностью парализованы его перевозки на участках железных дорог Плюсса — Луга, Батецкая — Сольцы и по шоссе Николаево — Луга, Николаево — Уторгош, Сольцы — Боровичи.

С использованием оперативных данных группы Авдзейко в период с 3 по 20 февраля бригада оказала существенную помощь 256-й и 372-й стрелковым дивизиям Волховского фронта, попавшим в окружение юго-западнее станции Передольская, обеспечила их продовольствием и вела совместные бои против 12-й танковой немецкой дивизии. В результате удалось полностью сохранить боеспособность и технику обеих дивизий, что позволило им после выхода из окружения занять опорные узлы сопротивления немцев в населенных пунктах Милец, Рейно, Лютинка.

20 февраля 1944 года бригада Карицкого после упорных боев во взаимодействии с 256-й стрелковой дивизией овладела районным центром и ж/д станцией Уторгош, а затем крупным населенным пунктом на перекрестке шоссейных дорог Городищем.

В это же время частью сил бригады были захвачены и удерживались до подхода частей Красной Армии важнейшие участки шоссе: Николаево — Городец и Николаево — Уторгош, тем самым немецкое командование лишилось возможности осуществить переброску воинских частей и техники.

Итоги боевой деятельности бригады на заключительном этапе битвы за Ленинград вошли составной частью в отчет командования 5-й партизанской бригады «О боевых действиях бригады с марта 1943 г. по февраль 1944 г.», представленный в ЛШПД 1 апреля 1944 года.

Отчет позволяет узнать, что бригада за период своего существования

в боях и диверсиях понесла потери: убитыми —146 чел., пропавшими без вести — 146 чел., ранеными — 605 чел., из них эвакуированы в советский тыл — 404 чел., остальные поставлены в строй силами медперсонала бригады.

На 1.03.1944 г. бригада имела численный состав — 7 004 чел. Бригада прибыла в г. Ленинград в количестве 4 620 чел. Дружины самообороны при деревнях и местные отряды при сельсоветах Лужского, Батецкого, Уторгошского, Солецкого, Дновского, Порховского, Стругокрасненского и Плюсского районов общей численностью 2 384 чел. оставлены на местах.

Из числа 4 620 чел., прибывших в Ленинград, передано в Красную Армию 3 346 чел., на хозяйственную работу в районы — 989 чел., на партийно-советскую работу — 285 чел.

Следующий раздел отчета раскрывает тактику партизанской борьбы бригады по периодам и карательные меры противника. Выделены 3 периода:

— 1-й период (май — август 1943 года)

Партизанские методы борьбы бригады выражались главным образом в действиях мелких диверсионных и огневых групп на коммуникациях противника, в частности на Варшавской и Витебской ж. д. и шоссе Луга — Псков, Уторгош — Николаево.

Противник ведет борьбу с партизанами небольшими карательными отрядами. К охране железных дорог, помимо сторожевых пикетов, привлекает местное население.

— 2-й период (август — сентябрь 1943 года)

свою диверсионную деятельность бригада организовывает более крупными боевыми единицами. Проведение операций на железной дороге возлагается, помимо диверсионных групп, на роты, отряды. Кроме подрывов воинских эшелонов в тактику борьбы на железных дорогах вводится метод разрушения железнодорожного полотна, вывод из эксплуатации рельсов, шпал.

Практикуется выход на шоссейные дороги с диверсионными целями ротами и отрядами.

Противник переходит на борьбу с партизанами также более крупными силами.

Вдоль линии железных дорог на вероятных путях подхода к ним партизан противник в населенных пунктах размещает небольшие гарнизоны, вооружая солдат автоматическим оружием. Немцы минируют подходы к железнодорожным мостам, усиливают патрульную службу, вводят в практику организацию засад.

— 3-й период (сентябрь 1943 года — март 1944 года)

характерен наступательными действиями на гарнизоны, железнодорожные станции и разъезды, органы местного управления крупными партизанскими силами, вплоть до одного-двух полков. Наряду с разрушением железнодорожных сооружений путем вырезания на больших расстояниях выводятся из строя телефонно-телеграфные линии связи. К совершению упрощенных видов диверсий привлекаются местные жители, благодаря чему проводится массовое разрушение проселочных и шоссейных дорог. Ими создаются завалы на дорогах. В результате этого шоссе Уторгош Николаево в течение первых двух месяцев 1944 года не эксплуатировалось. Партизанские действия на шоссейных дорогах становятся более продолжительными. При этом объектами нападения становятся места их соединения — развилок.

Полками бригады под защиту и охрану берутся деревни, создаются полевые укрепления.

В ответ на это противник организует крупные карательные экспедиции в составе до двух дивизий. Применяет авиацию, танки, артиллерию.

Подходы к станциям, разъездам минирует, заграждает колючей проволокой, создает полевые сооружения. Усиливается охрана железных дорог, прежде всего за счет организации засад.

В отчете командования бригады в наибольшей степени раскрыта боевая и диверсионная деятельность партизан в 3-й период продолжительностью с сентября 1943 года по март 1944 года, когда она приобрела всесторонний характер. Прежде всего имеются в виду решительные действия командования бригады по недопущению вывоза в начале октября 1943 года советских граждан на принудительные работы в Германию, вывод местных жителей в леса, взятие их под свою защиту и организация в семи районах органов советской власти в виде чрезвычайных троек, совместно с подпольными организациями проводится подъем населения на вооруженное восстание и повсеместное вовлечение его в активные формы сопротивления врагу. С октября 1943 года пошел процесс ускоренного в разы численного увеличения личного состава бригады.

Нельзя обойти молчанием раздел отчета о работе «по разложению антисоветских формирований (РОА, полицейских отрядов) и лагерей военнопленных», тем более что она проводилась под руководством и при непосредственном участии оперативной группы Авдзейко. В тексте отчета, который предлагается дословно и без стилистических правок констатируется использование в этих целях агентов:

В связи с летним наступлением Красной Армии в частях РОА и полицейских отрядах начались колебания, начала падать уверенность в победе немецкой армии. Воспользовавшись этим, бригада через агентов повела работу по разложению немецких отрядов путем засылки специальных листовок, писем, газет, а также путем устных переговоров.

В результате этой работы на сторону партизан бригады перешло из РОА 96 человек, из полицейских и карательных отрядов — 34 человека. Из них «северокавказского легиона» (имеются в виду так называемые «восточные батальоны», сформированные немцами из националистов и военнопленных. — А. Ф.) — 7 человек и из ЕКА (имеется в виду подразделение полиции безопасности и службы безопасности. — А. Ф.) — 4 человека.

Все группы, перешедшие на сторону партизан, обратились в свои подразделения с письмами, в которых призывают следовать их примеру.

Бригада вела работу по организации побегов из лагерей военнопленных, трудовых гражданских лагерей.

Все лагеря, расположенные в районе действий бригады, через агентов снабжались листовками с призывами побегов к партизанам, а также газетами и другой литературой.

Комендант лагеря Городец Лужского района перешел к партизанам в бригаду, привел с собой 18 пленных, 6 из них с оружием. Всего в бригаду пришло из лагерей военнопленных 403 человека.

Большую работу по разложению гарнизонов РОА и лагерей военнопленных провела редакция нашей газеты «Партизанская месть» (редактор Абрамов).

Специальные рассказы, письма, боевые дела партизан (бывших солдат РОА и военнопленных) печатались в листовках и газетах и засылались в гарнизоны и лагеря.

В отчете нашли отражение вопросы организации службы связи, ветеринарной и медицинской служб.

Отдельно выделены итоги боевых действий партизан 5-й партизанской бригады, которые заслуживают отдельного упоминания:

Спущено немецких воинских эшелонов — 81.

Разбито паровозов — 82;

вагонов — 395;

платформ — 111;

цистерн с горючим — 2.

Спущено бронепоездов — 3.

Разбито бронепаровозов — 4.

Спущено локомотивов на узкоколейных дорогах — 3.

Спущено железнодорожных дрезин — 4.

Разбито платформ к локомотивам на узкоколейных дорогах — 8.

Разгромлено гарнизонов противника — 10;

складов разных — 21;

дорожных штабов — 1.

Взорвано ж/д рельсов — 22 996 штук;

шоссейных мостов — 265;

ж/д мостов — 21.

Разбито грузовых автомашин — 372;

легковых автомашин — 21;

автобусов — 6.

Разрушено телефонно-телеграфной связи — 347 620 м.

Вырезано многожильного телефонного кабеля — 113 370 м.

Разгромлено ж/д станций — 4;

разъездов — 5;

будок — 7.

Разгромлено льнозаводов, молокозаводов — 2;

гаражей — 1.

Разбито танков — 16;

велосипедов — 10.

мотоциклов — 7;

повозок с разным грузом — 274;

бронемашин — 4;

пушек разного калибра — 5;

минометов — 4.

Взорвано ж/д стрелок — 20;

крестовин — 6;

семафоров — 2;

водокачек — 1;

тягачей — 2;

генераторов — 1.

механических элеваторов — 1.

Взорван дизель 400 л. с. — 1.

Сбито самолетов — 3.

Убито и ранено солдат и офицеров — 14 296.

Спасено от угона в немецкое рабство мирного населения до 100 000 человек.

За организацию широкого народного восстания в тылу противника, мужественное и умелое руководство боевыми действиями партизан по оказанию помощи наступающим частям Красной Армии Константину Дионисьевичу Карицкому Указом Президиума Верховного Совета СССР от 2 апреля 1944 года было присвоено звание Героя Советского Союза.

6 марта 1944 года в истории партизанского движения Ленинградской области было знаменательным днем. 5-я партизанская бригада прибыла к Пулковским высотам и, выстроившись в колонну, куда вошли еще четыре партизанские бригады, во главе с Карицким, ехавшим на гнедом коне, прошла маршем по Московскому проспекту, встречаемая овациями жителей Ленинграда.

На состоявшемся митинге в присутствии трудящихся города 33-летний командир 5-й Ленинградской партизанской бригады Карицкий отдал рапорт начальнику Ленинградского штаба партизанского движения М. Н. Никитину о том, что задание Родины выполнено.

Задание Родины было выполнено подполковником К. Д. Карицким с честью. Столь же самоотверженно он 25 июля 1944 года приступил к исполнению обязанностей начальника Василеостровского районного отдела Управления НКВДМГБ ЛО.

В январе 1945 года Карицкий принял включение его в состав оперативной группы, сформированной Ленинградским управлением, которая была направлена в Латвию для борьбы с местным бандитизмом. За успешное выполнение оперативного задания в 1945 году он был награжден вторым орденом Отечественной войны I степени.

Вернувшись в Ленинград, продолжал работать в прежней должности — начальника Василеостровского райотдела. По работе характеризовался положительно. Пользовался авторитетом среди партийного и советского актива. В 1945 году на районной партийной конференции был избран членом пленума райкома ВКП(б).

Карицкий достойно воспринял неожиданное для него увольнение из органов госбезопасности по «служебному несоответствию» на основании заключения, утвержденного 5 сентября 1946 года заместителем министра госбезопасности СССР по кадрам генерал-майором М. Г. Свинелуповым (его краткая биография изложена в «Энциклопедии секретных служб России» на с. 702. — А. Ф.). В основу заключения легли необоснованные выводы Особой инспекции ОК УМГБ ЛО по специально подработанным материалам компрометирующего Карицкого характера.

С честью прошел Карицкий последующие годы. В частности, в конце 40-х годов он, как и А. М. Кадачигов, отказался присутствовать на бюро Псковского обкома КПСС, рассматривавшего персональное дело обвинительного характера в отношении партизанского командира Эрен-Прейса.

24 сентября 1951 года приказом № 03708 Карицкий был восстановлен на военной службе и определен в кадры ВМС СССР.

Службу проходил во вспомогательных военно-морских частях на Кронштадтской военно-морской базе. 14 марта 1953 года приказом ВММ № 0794 К. Д. Карицкому было присвоено звание полковника.

После увольнения в запас в 1957 году Карицкий вместе со своими соратниками по партизанской деятельности — комиссаром 5-й партизанской бригады, также Героем Советского Союза И. И. Сергуниным, полковым врачом бригады В. Л. Ваневским, впоследствии ставшим доктором медицинских наук, профессором, заведующим кафедрой анестезиологии МАПО, — проводил большую работу в Объединенном Совете ветеранов партизанского движения в Ленинградской области, прежде всего по патриотическому воспитанию, более чем в 20 школах и ПТУ города.

Наряду с общественной, ветеранской работой К. Д. Карицкий активно продвигал научно-исторические знания, являясь с января 1947 года заведующим партизанским отделом Музея обороны Ленинграда, а с мая 1950 года — заместителем директора музея по научной части.

Таким был жизненный и боевой путь сотрудника Управления НКВД — МГБ ЛО, командира 5-й партизанской бригады, Героя Советского Союза Константина Дионисьевича Карицкого.

В его честь в 652-й школе-лицее Выборгского района Санкт-Петербурга организован музей, и едва ли найдется хоть один учащийся этой школы, которому неведомо имя К. Д. Карицкого.

Ветеранская организация Управления ФСБ по городу Санкт-Петербургу и Ленинградской области чтит память своего сотрудника К. Д. Карицкого, прославившего боевыми делами ленинградский чекистский коллектив. И чем дальше отступает время Победы в Великой Отечественной войне, тем значимее воспринимается вклад сотрудников Управления того времени в битву за Ленинград.

Рац Сергей Васильевич

Исследователь истории органов государственной безопасности России, писатель. Автор книг: «Пикник над пропастью», «Морская бездна», «Третий кандидат», «НКВД СССР в Испании. 1936–1939» и других художественных произведения. Известен как составитель историко-документальных сборников по участию спецслужб СССР в гражданских войнах в Испании 1936–1939 гг. и Афганистане 1979–1989 гг. В настоящее время является доцентом кафедры конфликтологии института философии СПбГУ, кандидат политических наук, ветеран органов госбезопасности.

Виктор Лягин — советский разведчик

© С. В. Рац, 2017

© А. В. Есипов, фотографии и документальные материалы, 2017

6 мая 2017 года группа ветеранов органов государственной безопасности и молодые сотрудники УФСБ по городу Санкт-Петербургу возложили цветы к мемориальной доске, увековечившей память В. А. Лягина, Героя Советского Союза. Среди нас был и внук легендарного разведчика — Алексей Викторович Есипов, специалист в области банковского дела, доцент Международного банковского института. В тот день за чашкой чая Алексей Викторович долго рассказывал мне, автору этих строк, каким был в жизни его легендарный дедушка.

С 1922 года семья Лягиных проживала в нынешнем Центральном районе Петрограда, где поселилась в квартире на ул. Спасской (ныне ул. Рылеева), 6. Отец, Александр Ильич Лягин, поступил на работу в типографию газеты «Ленинградская Правда», где проработал до 1927 года. Виктор пошел учиться в 104-ю школу Ленинграда, которую окончил в 1928 году. Организаторские способности В. А. Лягина проявились еще в юном возрасте. В 1923 году он вступает в ряды ВЛКСМ, а в 1927-м становится членом райкома комсомола Володарского района Ленинграда, работает пионервожатым в 96-й и 97-й школах. В анкете заполненной В. А. Лягиным в 1938 году он указывает, что родился в семье железнодорожного служащего. В то же время Алексей Викторович подчеркивал, что юный Виктор получил в детские годы прекрасное домашнее воспитание, благодаря своей матери, родственнице Льва Толстого. По социальному происхождению ее мать, Екатерина Феодосьевна, была дворянкой. По окончании средней школы он овладел немецким, английским, французским языками. Уже с 1926 года он подрабатывал в летние периоды на строительстве плотником и получал зарплату — 75 рублей. В том же году вступил в профсоюз строительных рабочих. Проживал по адресу: г. Ленинград, ул. Моховая, д. 1/9, кв. 15.

Отец В. А. Лягина — Александр Ильич Лягин

Мать В. А. Лягина — Мария Александровна Смирнова

19 июля 1929 года Виктор Лягин подал документы в приемную комиссию Индустриального (впоследствии Политехнического) института и был принят на специальность «Авиастроение» кораблестроительного факультета. В том же году он женился на Ольге Афониной, которая была его младше на три года и обучалась с В. А. Лягиным в одной школе, вскоре у супругов родилась дочь Татьяна.

В 1930 году, в связи с реформированием Политехнического института и переводом авиастроительного факультета в Москву, Виктор вынужден был отказаться от дальнейшего обучения на факультете. Свой отказ он мотивировал тем, что жил с матерью, получавшей пенсию в размере 14 руб., сестрой — учащейся школы, и женой. «Доход нашего существования — заработок жены (90 рублей) и моя стипендия. Этих средств хватает только при совместной жизни. Поэтому прошу Вашего разрешения по содействию моему переходу в Машиностроительный ВТУЗ», — писал он в заявлении на имя заведующего авиастроительным факультетом. 14 июня 1930 года В. А. Лягин был переведен на механический факультет (преобразованный позднее в Машиностроительный институт), остававшийся в Ленинграде (ныне Санкт-Петербургский государственный политехнический университет им. Петра Великого).

Виктор Лягин в Летнем саду. 1930

Советская промышленность в годы первой пятилетки испытывала острую нехватку инженерно-технических кадров. Несмотря на форсированную подготовку специалистов, ощущался их постоянный дефицит. Поэтому неудивительно, что к инженерно-технической работе привлекались даже студенты. Со второго курса института Виктор Лягин работал на различных предприятиях Ленинграда: с 1931 по 1932 год — конструктором на заводе им. К. Е. Ворошилова, с 1932 по 1933 год — инженером на Ленкомтрансе, в 1933 году работал в «Гипроспецмашпроект».

В личном листке по учету кадров, заполненном студентом В. А. Лягиным 26 мая 1932 года, указано его место жительства на тот момент: ул. Рылеева, д. 13, кв. 14.

Ольга Афонина — первая жена В. А. Лягина. 1930

В. А. Лягин окончил институт в июне 1934 года. Защитил в Государственной квалификационной комиссии дипломный проект на тему: «Шасси 3-тонной грузовой машины для междугородного сообщения» с оценкой «удовлетворительно», и получил диплом по специальности «Автомобили и тракторы». Ему была присвоена квалификация инженера-механика.

Одним из выпускников специальности «Автомобиле- и тракторостроение» в 1934 году был М. И. Кошкин (1898–1940), однокурсник В. А. Лягина. Впоследствии под руководством главного конструктора Харьковского танкового завода М. И. Кошкина был разработан знаменитый Т-34 — лучший танк Великой Отечественной войны.

По окончании вуза Виктор Александрович работал старшим инженером в проектном институте «Гипроспецмашпроект» (ныне ОАО «Трансмашпроект»), с апреля по ноябрь 1936 года — инженером строительно-квартирного отдела Ленинградского военного округа, а с ноября того же года перешел инженером- технологом на станкостроительный завод им. Ильича, занимавшийся производством приборов точного судостроения.

В 1935 году от брюшного тифа скончалась жена Ольга. Для В. Лягина это было большой утратой и тяжелым психологическим потрясением.

В 1938 году В. Лягину исполнилось тридцать, за его спиной был опыт непростой жизни, наполненной трудовой деятельностью и учебой. В нем ярко и рано проявился талант большого организатора. Жизненный опыт, хорошее образование, личное обаяние, яркие наклонности лидера, — все эти качества определили его дальнейшую судьбу, связанную с деятельностью органов государственной безопасности. Чекисты Ленинграда невольно обратили внимание на секретаря комсомольской организации крупнейшего машиностроительного завода, бегло говорившего на нескольких европейских языках, овладевшего несколькими военными специальностями, переполненного обаянием и желанием отдать свои силы на защиту отечества. А в том, что с фашистской Германией будет война, никто не сомневался. В 1938 году В. А. Лягин вступил в ряды ВКП(б).

Сослуживица В. А. Лягина, сменившая его на посту секретаря комсомольской организации станкостроительного завода, Ф. Е. Трейвас вспоминала:

«Виктор был моим хорошим другом, прошло уже много лет с теx пор, как мы виделись с ним в последний раз. Но я прекрасно помню его. Как будто живой, он стоит предо мной. Всегда веселый, подтянутый, с дивными искрящимися глазами. Он увлекал нас всех своей неукротимой энергией, творческим горением в работе… В квартире Виктора, в Соляном переулке, двери для друзей и товарищей были всегда открыты. В беседах и спорах мы провели там немало хороших вечеров…»

Вот интересные семейные воспоминания, которые передал внук героя Алексей Викторович Есипов:

«Виктор был энергичным молодым человеком. Он играл на гитаре и фортепиано, любил фотографировать, посещал театр, в совершенстве владел немецким и английским языками. Был в прекрасной спортивной форме: хорошо водил автомашину, ездил на мотоцикле, на лошади, метко стрелял и прыгал с парашютом, занимался тяжелой атлетикой, увлекался парусным спортом».

В анкете, заполненной В. А. Лягиным в 1938 году, он указывает, что женился в 1938 году на Разумянской Людмиле Михайловне (настоящее имя и отчество Лия Моисеевна. — С. Р.), с которой развелся в 1939 году. Причины развода В. А. Лягин не объясняет.

С учетом блестящих качеств личности В. А. Лягина и безупречной биографии чекисты Ленинграда направляют его в 1938 году в Москву на учебу в ШОН (Школу особого назначения) НКВД СССР.

Во время учебы в ШОН В. А. Лягин близко сошелся с П. М. Фитиным, который также попал на учебу по комсомольскому набору. К моменту их знакомства ни П. М. Фитин, ни В. А. Лягин ни дня не проработали на оперативной работе, о деятельности секретных служб оба черпали знания из художественной литературы. Похожие судьбы — оба познали труд с юности; оба были бесспорными лидерами, комсомольскими вожаками, с похожими наклонностями и, конечно, убеждениями; и по возрасту оба были почти ровесники — П. М. Фитину исполнился 31 год, а В. А. Лягину — 30. Все это стало основой для большой мужской дружбы.

Об этом периоде жизни В. А. Лягина вспоминает его непосредственный начальник, руководитель разведывательно-диверсионного направления, чуть позже 4-го Управления НКВД, П. А. Судоплатов в своей книге «Разведка и Кремль»:

«В декабре 1938 г. Берия официально взял в свои руки бразды правления в НКВД, а Деканозов стал новым начальником Иностранного отдела… На следующий день Берия представил Деканозова сотрудникам разведслужбы. Официальным и суровым тоном Берия сообщил о создании специальной комиссии во главе с Деканозовым по проверке всех оперативных работников разведки. Комиссия должна была выяснить, как разоблачаются изменники и авантюристы, обманывающие Центральный Комитет партии. Берия объявил о новых назначениях Гаранина, Фитина, Леоненко и Лягина. Он также подчеркнул, что все остающиеся сотрудники будут тщательно проверены. Новые руководители пришли в разведку по партийному набору. Центральный Комитет наводнил ряды НКВД партийными активистами и выпускниками Военной академии им. Фрунзе».

В декабре 1938 года В. А. Лягин был направлен в отдел внешней разведки ГУГБ (Главное управление государственной безопасности НКВД) на должность начальника отделения научно-технической разведки 5-го отдела ГУГБ, а его друг по совместной учебе П. М. Фитин стал заместителем начальника внешней разведки ГУГБ НКВД.

К лету 1939 года в результате необоснованных репрессий внешняя разведка НКВД потеряла сто процентов руководителей резидентур и шестьдесят процентов оперативного состава, были прерваны связи со многими ценнейшими оперативными источниками. Острая нехватка кадров, безусловно, способствовала быстрому карьерному росту выпускника оперативных курсов. В то же время нельзя сбрасывать со счетов энергичный целеустремленный характер В. А. Лягина и его блестящее образование, природное обаяние и интуицию. В мае 1939 года П. М. Фитин сменил на посту главы 5-го отдела НКВД В. Г. Деканозова, а В. А. Лягин стал его заместителем по научно-техническому направлению.

В это же время Виктор Александрович сблизился, а чуть позже женился на сотруднице внешней разведки Зинаиде Тимофеевне Мурашко, и вместе с ней в июле 1939 года был направлен в командировку в США на должность заместителя резидента советской разведки в Сан-Франциско Г. М. Хейфеца под прикрытием — заместителем вице-консула генерального консульства СССР.

Работая на Западном побережье США, он занимается сбором информации об американских военно-морских судостроительных программах, особенно связанных со строительством авианосцев. По мнению П. А. Судоплатова:

«… успехом агентурной работы В. Лягина было то, что ему удалось завербовать в Сан-Франциско агента — технического сотрудника одной из фирм, который передал ему описание секретного оборудования, разработанного для защиты кораблей от магнитных мин. Это донесение Лягина в Москве получило высокую оценку».

Жена В. А. Лягина — Зинаида Тимофеевна Мурашко

Затем В. А. Лягина перевели на восточное побережье США, где он стал сотрудником советской резидентуры в Нью-Йорке, действуя под прикрытием в должности служащего внешнеторговой организации «Амторг».

В США разведчик работал под фамилией Корнев. 26 сентября 1939 года бюро автомобилей департамента налогов и финансов штата Нью-Йорк выдало ему операторскую лицензию на имя Виктора Корнева. В документе указаны американский адрес В. А. Лягина, дата его рождения, рост, вес, цвет волос и глаз. Внизу — личная подпись «Виктор Корнев». Под этой же фамилией В. А. Лягин начал работу в июле 1941 года в городе Николаеве, за несколько дней до его оккупации войсками фашистской Германии. Нельзя исключать, что работая под прикрытием сотрудника «Амторга», В. А. Лягин-Корнев попал в поле зрение не только американской контрразведки, но и немецких спецслужб, как советский разведчик. А также нельзя не согласиться с тем, что направляя В. А. Лягина в Николаев на должность резидента под фамилией Корнев, Центр совершил серьезную ошибку. Этот факт еще раз подтверждает, в какой спешке формировалась группа нелегальной резидентуры «КЭНа» и отрабатывалась легенда прикрытия резидента.

24 января 1941 года в США у Виктора Александровича и Зинаиды Тимофеевны родился сын Виктор. Генеральным консульством СССР в Нью-Йорке 7 мая 1941 года было выдано свидетельство о рождении Виктора Викторовича Корнева. Родителями в документе значились В. А. Корнев и З. Т. Корнева.

В то же время он любил и помнил свою дочь от первого брака Татьяну, которую оставил на попечение своей родной сестры. Хотелось бы привести текст его письма, адресованного ей.

«Дорогая моя Татуля! Поздравляю тебя с тремя праздниками — С Новым годом, днем твоего рождения, успешным окончанием учебной четверти. Я знаю, мое солнышко, что это поздравление запаздывает: день твоего рождения уже прошел, Новый год начался, а о прошлой учебной четверти, наверняка, успела забыть. Что поделаешь, дорогая, мне и Зине надо работать здесь — далеко от Ленинграда».

Об американском периоде жизни В. А. Лягина тепло вспоминает в книге «Признание разведчика» будущий Герой России А. С. Феклисов, который, как и В. А. Лягин, работал в США по линии научно-технической разведки, закончив в конце 1940 года школу особого назначения. Как вспоминает А. С. Феклисов, он видел В. А. Лягина мельком. Приведем его воспоминания дословно:

«В резидентуре я несколько раз встречал ладно сложенного, красивого молодого блондина. Позднее я узнал, что это наш разведчик Виктор Александрович Лягин, работавший инженером в АМТОРГе. Я помню, что порой он подолгу моча сидел в углу комнаты и, ничего вокруг себя не замечая, напряженно о чем-то думал. Товарищи говорили, что Лягин крайне болезненно переживал наши неудачи на фронте (имеется в виду война с Финляндией. — С. Р.) Вскоре, неожиданно для нас, он незаметно исчез — уехал в Москву. А через пару лет из газет мы узнали, что Лягин успешно руководил нелегальной разведывательно-диверсионной резидентурой в тылу немецких войск. Пятого ноября 1944 года ему было посмертно присвоено звание Героя Советского союза».

В тот период времени всех сотрудников резидентуры очень беспокоила и тревожила политическая ситуация в Европе, где уже полыхал пожар Второй мировой войны.

В. А. Лягин как и все советские разведчики, работавшие под прикрытием дипломатических должностей или торговых миссий, вели тот образ жизни, который соответствовал западным меркам. Советские разведчики не должны были выделяться манерой поведения, произношением иностранного языка, одеждой, то есть, с точки зрения рядового советского обывателя, они вели праздный, роскошный образ жизни. На фотографиях того периода времени можно увидеть В. А. Лягина с трубкой во рту, модном костюме, в компании веселых и остроумных коллег, с очаровательными женщинами или за рулем нового автомобиля, на отдыхе у бассейна. Он скорее походил на неотразимого голливудского актера, чем на советского инженера, патриота, разведчика. Может быть, в этом раскрылась еще одна черта В. А. Лягина — способность к перевоплощению. Такая жизнь и даже оперативные успехи, какие были у Виктора Лягина, как видим, его не устраивали. Он пишет рапорт и 15 июня 1941 года возвращается вместе с семьей в Москву для работы в центральном аппарате внешней разведки.

Он был назначен начальником отделения 5-го отдела ГУГБ НКВД СССР (внешняя разведка). Положенный ему отпуск собирался провести под Ленинградом вместе с сестрой Анной и своей дочерью Татьяной, но, как известно, начавшаяся 22 июня война резко изменила его судьбу и судьбу миллионов советских людей.

Капитан В. А. Лягин был зачислен в резерв особой группы НКВД СССР, которая была создана в Москве 25 июня 1941 года. Данную группу возглавил П. А. Судоплатов с целью организации срочного развертывания разведывательной, диверсионной и боевой деятельности в тылу фашистских войск. В эту же группу был зачислен капитан В. А Молодцов. Какое-то время В. А. Лягин готовил нелегальную диверсионно-разведывательную группу для направления в город Николаев. Однако кандидат, которого он готовил на роль резидента на юге Украины, в последнюю минуту отказался, мотивируя свой отказ тем, что он не готов к этой роли. В. А. Лягин тяжело пережил отказ своего кандидата, и аргументировано доказал руководству разведки, что должен сам исправить ситуацию, и, учитывая его опыт работы инженером, лично возглавить разведывательно-диверсионную работу в Николаеве — крупнейшем судостроительном центре Причерноморья.

П. А. Судоплатов сначала не удовлетворил рапорт В. А Лягина. Но Виктор Александрович проявил настойчивость и, в конечном счете, добился положительного результата, лично обратившись к Л. П. Берии.

Он объяснял руководству разведки, что немцы попытаются восстановить крупнейшие на юге страны николаевские верфи и превратить судостроительные заводы города в ремонтную и тыловую базу для своего и союзного румынского флотов, а в случае успеха — наладить перевозку своих войск и стратегического сырья по Черному морю. Его же группа сорвет планы оккупантов.

П. А. Судоплатов в своих воспоминаниях пишет: «…группой в Николаеве руководил бывший заместитель начальника англо-американского отдела и научно-технической разведки НКВД В. А. Лягин, будущий Герой Советского Союза. В тыл противника он отправился по собственной инициативе. Он горел желанием отличиться на войне. Его вело бесстрашие. Он оставил семью, все свои привилегии руководящего работника, личную автомашину, которую он привез из-за границы. Несмотря на мои возражения, добился приема у Берии и лично подписал рапорт у руководства Наркомата внутренних дел о направлении его резидентом в Николаев накануне оккупации города. Обосновывал Лягин свое решение тем, что возглавить резидентуру крупных портовых районов, захваченных противником, может только человек, имеющий хорошую инженерную подготовку. Такая подготовка у него была». Вскоре В. А. Лягин был назначен резидентом НКВД в Николаеве, а В. А. Молодцов — в Одессе.

В. А. Лягин. 1941

Несмотря на сложнейшую обстановку первых месяцев войны, Виктору Александровичу удалось отправить жене несколько писем.

14 июля 1941. Москва

Дорогая Зиночка!

Сегодня 14 июля, как будто бы я выезжаю. Настроение очень хорошее. Все мысли направлены к тому, чтобы как можно лучше выполнить поставленную цель. Не волнуйся, по всем признакам должно быть неплохо. Помни все, о чем я тебя просил:

1) Обязательно береги и расти сына.

2) Помогай Татке.

3) Примирись со всеми неудобствами военного времени, не будь чрезмерно требовательна к товарищам.

4) Целуй Витика от моего имени каждый день.

5) Не волнуйся, если по отчаянию потеряла возможность переписываться.

Итак, дорогая, крепенько тебя целую.

Как вы добрались, я уже не спрашиваю. Знаю, знаю, что очень неважно, знаю, что пришлось измучиться, знаю, что устроились не совсем хорошо, но ничего не поделаешь — время такое.

Помни, что многим нашим товарищам будет жить значительно хуже; а может быть, некоторым уже и живется.

Большую надежду возлагаю на Матильду Андреевну. Очень благодарен ей за согласие поехать с тобой и взять на свои руки Виктора.

Виктора не балуйте, с пеленок приучайте его к физическим недомоганиям. Суровая зима должна его закалить. Одним словом, ты знаешь мое здоровье, мою выносливость. Пускай он будет таким, но физически сильнее.

Таточка (Татьяна Викторовна Лягина (Есипова) (1930–1978), дочь В. А. Лягина. — С. Р.) пускай останется с Аней… Где наши ленинградцы (Мать В. А. Лягина сестра и дочь в годы войны находились в эвакуации в Алма-Ате. — С. Р.), я еще не знаю. Тов. Крапачеву оставляю письмо на их имя, но когда дойдет до них — не знаю.

Крепко, крепко тебя целую. До скорого свидания. Твой (подпись).

Поцелуй и крепко поцелуй Викторчика (Виктор Викторович Лягин, сын В. А. Лягина. — С. Р.)… Крепко целую Матильду Андреевну (Матильда Андреевна — мать З. Т. Мурашко. — С. Р.). Спишись с Соней (Софья Александровна Лягина — (Косухи- на), сестра В. А. Лягина. — С. Р.) — она рядом. Передавай мой привет и поцелуй всем Косухиным. Ирина (Ирина — двоюродная сестра В. А. Лягина, сотрудник органов НКВД. — С. Р.) осталась в Москве, работает в Особом отряде.

Из писем, которые отправлял В. А. Лягин с момента отъезда из Москвы до прибытия в Николаев, можно узнать о пути следования разведчика к месту назначения и той обстановке, которая складывалась на юге Украины. На западном направлении 10 июля 1941 года началась Смоленская операция, а 16 июля фашистские войска перерезали магистраль Смоленск — Москва. На южном направлении 7–8 июля танковые соединения противника прорвали оборону советских войск южнее Новоград-Волынского и 11 июля вышли на ближние подступы к Киеву.

19 июля 1941. Киев

Здравствуйте, дорогие: сыночка, Зиночка и Матильда Андреевна.

Надеюсь, что вы уже получили мое первое письмо и знаете о моем отъезде. Кое- как добрался до Киева. Ехали мы на автомашине через мои родные края. Все изменилось до неузнаваемости. Никто из наших, конечно, не в состоянии был узнать старых селений и городов.

Будешь писать маме, напиши, что я был в Жуковке, Ржанице, Бежице и Брянске. Все эти места стали центром промышленности и все без исключения по несколько раз в день бомбятся немцами, особенно Алсуфьевка.

За четыре дня своего путешествия несколько раз был свидетелем бомбежек: За день пребывания в Брянске было две бомбежки. Не скажу, чтобы было очень страшно. Немцы бомбить не умеют. Так, например из 30 бомб, сброшенных под Брянском, только 4 попали в цель, убив 4-х человек. Остальные бомбы легли далеко от цели. От всех этих бомбардировок много больше паники, чем действительного урона.

То же самое и в Киеве. Киев бомбили несколько раз. С хитростью и без хитрости, с упрямым желанием разрушить мосты, соединяющие Киев с левым берегом, и просто так попугать жителей. В результате же всех бомбежек разрушено три дома и один цех одного завода…

Я живу в Киеве второй день, и я абсолютно не вижу каких-либо видимых изменений, вызванных войной. Правда, на улицах большое количество военных, многие из них крепко «вооружены». Нашлись молодчики, навесившие на себя по паре, тройке пистолетов разных систем и калибров, через плечо ленты, набитые патронами, и на поясе — по паре гранат. Недалеко от Киева имеется большая группа противника, но не главные силы, главные силы далеко от Киева, и их с успехом сдерживают наши войска.

Был я также в Рославле и под Смоленском, там дело обстоит серьезнее. Но и там успех решается не столько силой противника, сколько еще недостаточной организованностью с нашей стороны. Некоторые объяснения этому обстоятельству могут быть найдены в нашей еще неопытности ведения войны по сравнению с системой, которая проверена и исправлена в опыте 2-х летней войны.

Проезжая через населенные пункты, мы останавливались кушать. Встречаясь с местным населением, беседовали на военную тему. Во время этих бесед у меня часто наворачивались слезы — любовь и преданность к Советской родине и глубокая ненависть к врагу проявлялась в этих беседах. Одна какая-то старушка во мне нашла большое сходство с ее сынком Федей. С плачем, она пожимала мне руку…

Посмотрел на наши поля и нивы. Видел брянские, орловские, белорусские, украинские. До чего богатый урожай! Душа кровью обливается, когда вспоминаешь, что большая часть этого добра должна погибнуть. Народ идет на жертвы сознательно, с жалостью, с чувством полного понимания обстановки, жгут свои хаты, хлеба, уничтожают скот. Конечно, это стоит больших усилий и переживаний, чтобы уничтожить свое добро, создаваемое их прадедами, дедами или ими самими. Все в один голос заявляют: «Ну, это ничего, наживем новое — лишь бы Гитлера разбить».

Наверное, сегодня уезжаю дальше. С места своего назначения рассчитываю еще написать Вам пару строк.

О здоровье и жизни Вашей на новых местах спрашивал в письме, буду надеяться, что все обстоит благополучно. Наладила ли связь с мамой и Аней, а также с Соней? Напиши мне письмо через наркомат в адрес Упр. НКГБ гор. Николаева (Украина). Напиши о Витьке, о себе и обо всех наших.

Крепко Вас целую

Ваш (подпись).

Из Киева в Николаев В. А. Лягин добирался десять дней, куда прибыл 28 июля 1941 года. Несмотря на тяжелейшую оперативную обстановку, сложившуюся на юге Украины, В. А. Лягин продолжает уделять внимание своим близким — пишет им письма. В каждой строке чувствуется боль автора за судьбу своей страны. К счастью, эти письма сохранились и дошли до потомков.

29 июля 1941. Николаев

Дорогая Зиночка!

Исключительно мучительно и трудно оставаться в неведении о своей семье. Ведь я же совершенно не знаю, как вы устроились. Ничего не знаю о Татке и всех ленинградцах. Несколько дней тому назад говорил по телефону с Павлом Михайловичем. Он говорит, что все добрались, все благополучно, но никаких подробностей о вас, конечно, рассказать не мог.

Как сын? Наверно, еще больше стал смеяться и мучить свою бабушку попрыгушками.

Получила ли ты мои первые два письма? Помнишь ли мою просьбу целовать Витьку от моего имени каждый день с прибавлением: «Это папка тебя целует». Очень прошу тебя, не забывай этого делать.

Зинуша, дорогая, пиши чаще. Учти, что почта идет очень плохо и долго. Бери пример с меня, видишь, я пишу уже третье письмо.

Восстановила ли ты связь с Таткой и ленинградцами? Если они недалеко, проси их писать через тебя, а если далеко, то тоже через тебя.

Это письмо пишу с места моего нового назначения. Пришлось перепробовать все виды транспорта: авто, конный, речной и железнодорожный. Каждый из видов транспорта имел свои трудности и воспоминания, связанные с некоторыми приключениями.

Как я уже писал, до Киева наша группа добиралась грузовой машиной. Ехал и вспоминал наши путешествия по Америке, нашего Бьюика и Плимут-7 (Марки американских автомобилей: «бьюик» (Buick Motor Division); «плимут» (Plymouth). — С. Р.), вспоминал американские дороги и с большой обидой признавался, что нам за такой короткий срок существования Советской власти было, конечно, не под силу одолеть российское бездорожье.

Правда, мне все же повезло. Как второй водитель, я получал место в кабине вместе с шофером, остальные же товарищи ехали в кузове. Ехали под палящими лучами солнца, ехали часами в клубах бесконечной пыли, ехали в дождь, ехали ночью, жутко мерзли…

Поездка на пароходе превратилась в хорошую прогулку по Днепру. Три дня мы плыли по великим водам Днепра. Грязен и мутен Днепр! Взбудоражилось дно, верховья мертвецами полны. Кто-то из киевлян рассказывал, что в одном местечке немцам удалось прорваться к мосту через Днепр. Лавиной бросилась фашистская свора на наш берег. Мост был переполнен немцами. Казалось, немцы были у цели, как вдруг грянула наша артиллерия, несколько удачных попаданий, мост — взлетает, и через несколько секунд все падает вниз на дно и образует новую переправу через обмелевшую реку. Немцы бросились на нашу сторону по трупам своих товарищей. Стон тяжело раненных, просьба о помощи, хватание за ноги бегущих — не останавливали стервятников. Нашей артиллерии пришлось бить по трупам и разрушать эту новую переправу.

Так можешь себе представить, что представляет собою сейчас Днепр и его воды?!

Иногда немцы по своему радио передают «письма» от солдат с фронта своим родным. Содержание этих писем вкратце следующее: живем на Украине, кушаем белый хлеб с салом и купаемся в Днепре…

Как они живут в действительности и как они грабят население, чтобы, хоть чуть-чуть, утолить свой голод, ты хорошо знаешь из газет…

Жаль реки. Какие чудные места, какая красота! Реки уже испохаблены. Спокон веков местные жители пользовались днепровской водой. А сейчас уже категорически запрещено пить сырую воду из Днепра, Десны.

Последний этап моего маршрута я прокладывал поездом. В этих местах передвижение любым видом транспорта связано с известным риском: вражеские самолеты обстреливают все, что можно обстрелять, а особенно мирные, незащищенные объекты. Что же может быть более безопасным, как обстрелять санитарный поезд, движущийся по шоссе автомобиль или маленький гражданский пароходик. Правда, даже эти налеты кончаются смертью для многих немецких летчиков. Если ты еще не устала, я опишу тебе один эпизод, произошедший пару дней тому назад.

Немецкий самолет возвращался на свой аэродром после неудачной бомбежки. Ему, по-видимому, было дано задание — разрушить промышленные пункты, железнодорожные мосты, военные объекты. Летчик принял задание, подлетел к одному объекту — зенитка, опасно для жизни, он подлетел к другому — наши «ястребки» идут навстречу, еще опаснее, чем зенитка. Остается одно — удирать, удирать и еще раз удирать, пока не поздно, пока «ястребки» не набрали высоту. Летчик бросился обратно. Летя вдоль берега, он бросил одну бомбу в стадо, другую, в пастухов-мальчишек, стрелял из пулеметов. Вдруг вдали он заметил два мирных, незащищенных маленьких пароходика. «Герой» воспрял духом и направился к одному из пароходов. Бросает одну, другую, третью, четвертую бомбу, но некоторые из них не разрываются, некоторые ложатся по сторонам от парохода. Бомбы глушат рыбу… Река покрывается большой белопузой рыбой.

Озлобленный летчик бросается на второй пароход. Снижается до минимальной высоты и дает пулеметную очередь, но очередь что-то коротка, моментально последовал какой-то треск, содрогание пароходика, а затем на глазах всех пассажиров немецкий самолет рухнул в воду. «Герой»-летчик успел выбраться из самолета и с плачем просил о помощи.

Оказывается, в своем наглом стремлении расстрелять мирных людей «герой» не рассчитал высоты и зацепил корабельные мачты.

Значительно чаще немецкие летчики находят себе смерть от пуль нашей авиации…

Работаю здесь, не считаясь со временем. Работы очень много. Приходится нести две нагрузки: совсем как в Америке. Надо к приходу немцев легализовать себя. Многое сделано к их встрече, но еще больше надо сделать. Надеюсь, что если придут, найдут хороший прием, а не придут — жалеть, что труд пропал зря, не буду. Это, пожалуй, первая моя работа, на которую убиваешь много сил и средств, и не буду жалеть, если не придется посмотреть на результаты своих трудов.

Вот, кажется, и все. Пиши, моя дорогая, пока есть возможность.

Крепко целую сына, тебя и Матильду Андреевну. Страшно хочется написать несколько строк Татке, Ане и маме, но повторять письмо лень.

Пожалуйста, передай это письмо и адресуй им.

Еще раз крепко, крепко целую.

Ваш: Папа

Витя (подпись)

Зять

Письмо пиши: Николаев, Одесской обл., УНКГБ. Мне (фамилия моя). Пишу через Управление.

Письма жене В. А. Лягин отправлял спецпочтой НКВД и приходится удивляться, как четко в условиях военного времени работали каналы связи органов государственной безопасности.

В конце июля 1941 года война уже полыхала на территории Николаевской области. Стойко и мужественно защищали край войска 18-й и 9-й армий Южного фронта под командованием генералов А. К. Смирнова и Я. Т. Черевиченко.

13 августа 1941 года основные силы 9-й армии оказались окружены в районе Николаева механизированными частями танковой группы генерала фон Клейста. Начались ожесточенные бои на подступах к городу.

10 августа 1941 года В. А. Лягин отправляет из Николаева последнее письмо жене и сыну:

Дорогая Зиночка и Сына!

Наступает момент нашего разрыва в почтовой связи. Друзья уже на машинах и мне остается несколько минут, чтобы написать Вам пару строк. Люблю Вас бесконечно! Всегда только с Вами. Сына береги и обязательно вырасти преданным и верным сыном партии. Зиночка, дорогая, прости за многое, — в моей любви ты не сомневалась, а за грубости прости и жди меня 2-ва года, не вернусь, значит…

Крепко тебя целую. Целуй Витьку, Татку и всех наших.

Твой и Ваш (подпись).

Эти слова оказались пророческими. 17 августа 1941 года Николаев был оккупирован гитлеровскими войсками. Через два года, 17 июля 1943, разведчик В. А. Лягин будет расстрелян немцами.

В. А. Лягин прибыл в Николаев раньше группы.

Вот как описывает состав группы один из биографов В. А. Лягина Г. П. Лисов в книге «Право на бессмертие»:

«Буквально за несколько дней до оккупации в городе появились и его будущие соратники — группа под кодовым названием “Маршрутники”, состоявшая из выпускников Ленинградской школы НКВД. В группу вошли старшие лейтенанты госбезопасности А. П. Сидорчук (псевдоним Моряк), А. В. Соколов и П. П. Луценко; лейтенанты Г. Т. Гавриленко (псевдоним Бывалый), Н. В. Улезко (псевдоним Васильев), Д. А. Свидерский (псевдоним А. Ф. Демьянов), И. Н. Коваленко и А. Н. Наумов (псевдоним Александр Николаев, или Саша Черный). Шестеро из восьми членов группы были выходцами с территории Украины, по национальности украинцы. В нее были также включены сотрудники Управления НКВД УССР по Николаевской области И. Е. Соломин и П. А. Шаповал.

В Николаеве их ждали подобранные местными чекистами хозяйки конспиративных квартир З. А. Дзюрилова, Е. Н. Полохова и радист Б. И. Молчанов».

«Маршрутников» поселили в местной гостинице, в номерах, которые обычно бронировались для сотрудников НКВД. По легенде они являлись студентами Ленинградского кораблестроительного института, прибывшими в Николаев для прохождения практики на судостроительном заводе. Благодаря принятым В. А. Лягиным мерам, не произошло провала всей группы. Виктор Александрович, узнав об их появлении, тут же дал указание на какое-то время группе рассредоточиться и, не проявляя себя, вживаться в обстановку.

Ни у кого из группы не было опыта нелегальной работы, но не было и других людей, способных выполнить задание Центра. Они были все очень молоды, все имели звание лейтенант, были беззаветно преданы Родине, и удача на первом этапе сопутствовала им. В. А. Лягин делал все, чтобы привить молодым подпольщикам навыки конспирации и дисциплины. В скором времени П. П. Луценко и Н. В Улезко устроились на макаронную фабрику вальцовщиками теста. Это было неплохим началом, поскольку немцы выдавали рабочим этого предприятия документы на право круглосуточного хождения по улицам. Используя свое положение, они также регулярно пополняли продовольственные запасы разведгруппы. Д. А. Свидерский работал в бывшем совхозе им. Шевченко, недалеко от города. Минер-подрывник А. В. Соколов устроился на железную дорогу и женился на местной жительнице З. А. Николаиди. Там же, в паровозном и вагонном депо железнодорожной станции Николаев, работал и И. Н. Коваленко. А. П. Сидорчук — главный подрывник группы уже в начале оккупации устроился слесарем в одно из объединений 4-й немецкой воздушной армии, благодаря знакомству с местной немкой Г. А. Келем, которая впоследствии стала его женой и боевой подругой.

В. А. Лягин предпринимает меры для своей легализации. С этой целью органы НКВД привлекают для обеспечения эффективной работы нелегальной резидентуры местных жительниц немецкого происхождения Э. И. и М. И. Дуккарт. Мать и дочь были хозяйками конспиративной квартиры, где проживал резидент НКВД в Николаеве.

Дуккарты пользовались доверием николаевских чекистов еще со времен гражданской войны, когда глава семьи, известный в городе врач- невропатолог, И. Я. Дуккарт укрывал в своем доме красных подпольщиков, а его дочь Э. М. Дуккарт сотрудничала с органами с 1932 года.

Магда осталась без отца, когда ей исполнилось 13 лет. После его смерти она работала пионервожатой, в 16 лет поступила в Николаевское музыкальное училище. Потом продолжила учебу в Ленинградском музыкально-педагогическом училище, по окончании которого в 1940 году преподавала в школе № 261 Октябрьского района города Ленинграда.

Эмилия Иосифовна Дуккарт. 1970-е годы

23 июля 1941 года Магдалина Дуккарт приехала из Ленинграда в город Николаев. Дочь хотела вывезти свою мать в отдаленные районы СССР, однако узнав, что Эмилия Иосифовна дала согласие на негласное сотрудничество с НКВД, решила разделить ее участь. Ее покорил и обаял молодой мужчина, который достаточно ясно объяснил цель своего приезда в Николаев и выразил надежду, что Магда будет ему верной опорой в опасном и рискованном деле. Накануне оккупации, 7 августа 1941 года, В. А. Лягин (Корнев) поселился на правах «зятя» и «мужа» в семье Дуккарт, которая проживала на тот момент в доме по ул. Шевченко, 61. Атмосфера риска и опасности, обоюдное природное обая н ие сбл изило молодых л юдей настолько, что уже трудно было провести между ними формальную черту. Они действительно стали мужем и женой и были неразлучны и до конца верны друг другу.

Магдалина Ивановна Дуккарт. 1941

Вот как вспоминала этот эпизод Эмилия Иосифовна Дуккарт:

«В конце июля (точно времени я не помню) меня вызвал майор Соколов — начальник НКВД, вызвал и сказал мне: “Вы нам очень нужны. Мы хотим к вам поселить одного человека, его зовут Корнев Виктор Александрович”. Я ответила, что ко мне приехала моя дочь Магда, и мы должны эвакуироваться, и она ни за что здесь под немцами не останется… Начальник сказал: “Это очень важно для Родины. Вы должны будете остаться. И если я Вам говорю так, то только потому, что я Вас хорошо знаю. Мы имеем полное доверие к Вам, и поэтому мы такого человека к Вам вселяем в квартиру. Берегите его и помогайте ему. Вы потом узнаете, в чем дело”.

И когда он мне сказал, что это нужно для Родины, я согласилась, потому что тут и разговора другого не могло быть. Я тогда не сообразила, какая тяжесть и ответственность ляжет на мои плечи.

Я пришла домой и сказала дочери, что мы никуда не едем. Магдочка была очень возмущена тем, что мы должны остаться здесь. Она сказала, что “я ни за что не останусь здесь. Я ведь специально приехала за тобой из Ленинграда”. Я сказала, что к нам вселяют квартиранта. “Никаких квартирантов не признаю. Пусть приходит и живет, когда нас здесь не будет”. Она была очень недовольна всем этим.

А потом через день или два к нам пришел и постучался Виктор Александрович Корнев. Я открыла дверь. Он стоит в двери, красивый, сильный шатен, и говорит: “Я ваш квартирант, меня к вам прислал Соколов”. Я знала, в чем дело, и попросила зайти в коридор. Он зашел, разделся, потом я пригласила зайти в столовую. Он вошел в комнату, там была Магда. Магда возмутилась и говорит: “Как это Вы, такой молодой, интересный, сильный человек, останетесь в оккупации у немцев? Я хочу уехать, а вот мама задержала меня”. Он говорит: “Не сердитесь, Магда. Виновен я. Я объясню, зачем я сюда приехал, зачем поселился в Вашей квартире”.

Потом пообедали. А потом он пригласил Магдочку: “Пожалуйста, пойдемте, погуляем по городу, и Вы покажете мне Николаев”. Они ушли. Гуляли они очень долго. Я осталась дома. Когда они вернулись, у Магдочки было совсем другое настроение. Она говорит мне: “Мама, да ведь это же Виктор Александрович приехал к нам, чтобы защищать Родину”. Таким образом, в доме поселился мир. Магдочка успокоилась и осталась…

Виктор Александрович поселился у нас, а через день или два (даты точно не помню) в город прибыли немцы. Виктор Александрович говорит: “Ну, наша свобода кончилась. Теперь надо быть настороже”. Поднялся страшный шум, начали въезжать тяжелые машины. Это было перед вечером.

Он распределил работу между собой, Магдой и мной. На этот раз он стал около балкона за занавеской, открыл балкон, Магду посадил за рояль и говорит: “Магдочка, играйте, сколько есть силы, играйте только классическую музыку: Вагнера, Бетховена, Шумана”. Она говорит: “Почему я не могу играть Чайковского, Шопена?” Он говорит: “Играйте только классическую музыку немецких композиторов, нам нужно привлечь господ. Маг- дочка пусть сидит за пианино, а вы, Эмилия Иосифовна, станьте у дверей и ждите, я Вам тогда скажу, когда открывать дверь”.

Он не успел договорить, как подъехали 2 машины. Из одной машины выглянул военный и полунемецким, полурусским языком спрашивает: “Кто в этом доме живет?” В это время к нам прибежал Гриша Григоренко, кажется, это связной Виктора Александровича. Виктор говорит: “Вот молодец, Гришка, вовремя успел”.

Магда Дуккарт за роялем

Немцы вышли из машины, их оказалось 6 человек. Они начали подниматься по лестнице. Виктор Александрович стоял за занавеской около двери балкона и махнул мне рукой: откройте дверь.

Я была ужасно взволнована, я не знала, как быть. А он мне говорит: “Веселитесь, смейтесь и приятно принимайте гостей”.

Я вышла им навстречу, пригласила зайти, улыбалась. Немцы были рады, что попали в немецкий дом. Когда они спросили, кто это, я ответила, что это все мои дети. Они были довольны. Они разделись и вошли в комнату. Когда они зашли в комнату, Виктор Александрович стоял посредине комнаты. Один немец — полковник — открывает дверь в столовую и говорит: “А это кто стоит? Это что за мужчина?”. Виктор Александрович не растерялся, подошел к Магдочке, взял за руку и говорит: “Эта милая женщина — моя жена”. “Ах, вот как, так это одна семья?!”

После этого они очень мило говорили с Виктором Александровичем.

Через некоторое время Виктор Александрович говорит: “Ну, теперь надо угощать гостей”. Он ушел на кухню, как будто всю жизнь он прожил в этой квартире, помогал мне накрывать на стол. Магдочка в это время играла на рояле.

Потом, когда сели за стол, Виктор Александрович вспомнил, что у него где-то есть шампанское. Он говорит: “У меня где-то есть бутылка шампанского”. Принес бутылку шампанского. Начал открывать. Бутылка долго не открывалась, я начала волноваться. Потом он открыл бутылку, пробка вылетела, и будто случайно одного фашиста облило пеной, потом Виктор Александрович незаметно повернул бутылку, пена попала другому немцу. Я очень перепуталась, но так как немцы это приняли за шутку (“ведь бывает”), был страшный хохот и оживление.

Потом шампанского в бутылке осталось очень мало. Виктор Александрович разлил остаток двум немцам, которых он облил пеной. Остальные пили другое вино.

За столом сидел генерал Гофман, остальных не помню… Они сидели, откровенно разговаривали, говорили о своих похождениях, когда и куда думают направлять свои войска. Они были уверены, что попали в честный немецкий дом, что здесь можно ничего не скрывать. Виктору Александровичу все это было кстати.

Гофману так все понравилось, что он сказал: “Я отсюда никуда не уйду”. Я смутилась, потому что без Виктора Александровича я не могла оставить его на квартире. Виктор Александрович сказал: “Пожалуйста, у нас есть комната”. Тогда я тоже сказала, что он может у нас жить. Он пожил у нас целую неделю. Потом ему нашли особняк, и он переехал. Потом этот генерал Гофман стал комендантом города.

Когда все разошлись, Виктор Александрович вечером сел к нам и извинился, что он так сказал насчет Магдочки, что она его жена. Он говорит: “Я это сказал потому, что я стоял между жизнью и смертью”».

Так блестяще прошла легализация В. А. Лягина. После описанного вечера он стал «своим» в высших слоях административной верхушки немцев в городе Николаеве.

Эмилия Иосифовна была дальней родственницей представителей известного в Германии немецкого рода фон Шардтов. В свое распоряжение осенью 1942 года они получили старинный особняк конца XIX века на ул. Черноморской (ныне Лягина), 5, принадлежавший в свое время местному немцу-колонисту фон Шардту. Нацистский режим оплачивал Дуккартам домработницу, двух лошадей и кучера.

Как уже было сказано, в «немецком доме» госпожи Эмилии Дуккарт в первые недели оккупации жил комендант города Гофман. Там же находился майор фон Призен — сотрудник комендатуры.

Немцы возлагали большие надежды на судоремонтную промышленность в Николаеве. В этой связи руководство и эксплуатация судостроительных верфей и портов Черноморского бассейна были переданы непосредственно главному штабу вооруженных сил Германии под командованием гросс-адмирала Редера.

После захвата немцами Николаева все промышленные предприятия были реквизированы. Черноморский судостроительный завод был переименован в «Южную верфь», судостроительный завод им. 61 Коммунара — в «Северную верфь», судоремонтный завод — в «Малую верфь».

На базе «Южной верфи» гитлеровцы создали штаб, который руководил строительством военных кораблей и подводных лодок. Руководителем всеми кораблестроительными заводами Николаева и Одессы был назначен адмирал фон Бодеккер. Техническим экспертом при нем был утвержден капитан Хассельман.

По их требованию в Николаеве, в районе поселка Темвод, рядом с «Северной верфью», был создан концлагерь для советских военнопленных «Шталаг-364», в котором находилось около 30 тысяч узников. Они должны были стать рабочей силой для осуществления намеченной гитлеровцами программы по строительству военных кораблей.

Буквально с первых дней оккупации Николаева В. А. Лягин использует все возможности для надежного проникновения в аппарат адмирала фон Бодеккера. 6 сентября 1941 года Магдалина Дуккарт устраивается на работу личным секретарем-переводчиком к адмиралу Бодеккеру. После знакомства с В. А. Лягиным адмирал приглашает его перейти на работу инженером планово-производственного отдела «Южной верфи». Фон Бодеккер, Хассельман и другие офицерские чины заводоуправления стали все чаще посещать особняк семьи Дуккартов. Как «муж» переводчицы адмирала Бодеккера и как его технический советник, В. А. Лягин пользовался исключительным доверием и правом беспрепятственно посещать все предприятия города в любое время суток. Настало время активно действовать.

В декабре 1941 года был сожжен склад с зимним обмундированием для солдат немецкой армии на обувной фабрике, которая находилась на улице Советской.

Организовав работу своей группы, разведчик предпринимает меры по установлению связи с подпольем Одессы, и, в частности, с разведчиком В. А. Молодцовым (псевдоним Бадаев).

В. А. Лягин и В. А. Молодцов были направлены одновременно для создания нелегальных резидентур в Николаеве и Одессе. В Москве, а также по пути следования на Украину В. А. Лягин и В. А. Молодцов договорились о связи, взаимной информации, о планах диверсионной борьбы. Но до ноября 1941 года никаких сообщений В. А. Лягин от В. А. Молодцова не получал. Это вызывало у Виктора Александровича озабоченность за судьбу своего товарища и за состояние диверсионной работы в тылу румынских оккупантов в соседней Одессе.

Пробраться в Одессу было не так-то легко. Варваровский мост через реку Южный Буг был границей, которая охранялась с одной стороны немцами, с другой — румынами. Для пересечения границы требовались специальные пропуска. В. А. Лягин получает нужный пропуск, используя доверительные отношения с адмиралом фон Бодеккером.

Во второй половине ноября 1941 года технический эксперт адмирала капитан Хассельман назначается начальником судоремонтного завода Одесского морского порта. В. А. Корнев принимает решение использовать перевод Хассельмана для переезда в Одессу на определенное время. Капитан Хассельман был приглашен к Дуккартам на семейный ужин. Под предлогом желания Магды Дуккарт, личного секретаря адмирала, пожить в большом городе и продолжить учебу в консерватории, разведчик просит перевести их на работу в Одессу.

26 ноября 1941 года В. А. Лягин был переведен инженером судоремонтного завода морского порта, а М. И. Дуккарт — переводчицей капитана Хассельмана.

Резидентура В. А. Молодцова (Бадаева) просуществовала в Одессе до июня 1942 года, нанеся тяжелый ущерб оккупантам. В феврале 1942 года фашисты арестовали и расстреляли В. А. Молодцова.

Можно предположить, что конспиративная встреча двух разведчиков могла состояться в Одессе в начале 1942 года, но пока нет документальных данных, подтверждающих их контакт. Однако существует и другая версия, согласно которой В. А. Лягин выехал в Одессу исключительно для того, чтобы ввести в заблуждение службу немецкой контрразведки о его причастности к диверсионным актам на территории Николаева.

Получив нужную информацию в Одессе, В. А. Лягин под предлогом болезни Магды Дуккарт в первой половине марта 1942 года возвращается в Николаев. Он вновь приступает к работе на заводе «Южная верфь» в планово-производственном отделе. Шеф отдела Стенцель назначает Виктора Александровича своим заместителем по вопросам дизелестроения.

М. И. Дуккарт поступила на службу в городской комиссариат переводчицей комиссара доктора Отто, где работала до февраля 1943 года.

Несколько слов о вопросе связи резидента В. А. Лягина с Центром. Как было сказано выше, в группу был включен опытный радист, и связь с Москвой до весны 1942 года была устойчивой. Однако, в результате бомбежки, дом, где хранилась рация, был уничтожен. Предпринятые попытки В. А. Лягина возобновить канал связи увенчались успехом только к лету 1942 года.

И все-таки, как советский резидент «КЭН» (оперативный псевдоним В. А. Лягина-Корнева) пытался решить вопрос восстановления связи? А она была так необходима. С одной стороны, нужно было передавать оперативную информацию о немцах, с другой — для эффективной работы группы нужно было срочно пополнить растраченные ресурсы. В. А. Лягин подобрал из своих помощников добровольца, который отчетливо понимал, что выполняя задание советского разведчика, он шел на верную смерть. Им оказался бесстрашный и физически выносливый член нелегальной группы Петр Платонович Луценко. Подпольщик вышел пешком из Николаева 6 апреля 1942 года и, как позже выяснилось, прошел две тысячи километров, многократно рисковал жизнью, перешел линию фронта, передал информацию в Центр, попал в плен вместе с частями Красной Армии, бежал из лагеря и вернулся в Николаев 18 декабря 1942 года.

Кроме несгибаемого П. П. Луценко, для восстановления связи с центром в августе 1942 года В. А. Лягин отправляет двух связных, совсем молодых юношей, пионеров Шуру Кобера и Виктора Хоменко. Каждый нес на себе по экземпляру текста донесения. Шура Кобер нес его в бамбуковой палочке, а Виктор Хоменков в подошве ботинка. Невероятно, но они перешли линию фронта, доставили сообщение, и оно попало в заинтересованные органы. Юноши прошли без специальной одежды, продуктов питания тысячу километров поминутно рискуя жизнью. Успех их миссии можно определить только тем, что у обоих была развита природная смекалка, интуиция, опыт подпольной работы, беззаветная вера в победу над врагом.

Из сообщения Генерального штаба РККА:

«17 августа 1942 года в районе Краснодара к нам перешли линию фронта связники Кобер Александр Павлович и Хоменко Виктор Кириллович. Из донесения связников стало известно, что в Николаеве и области успешно ведется диверсионно-разведывательная работа. Связные Кобер и Хоменко, после краткосрочной подготовки в Москве, вместе с радисткой Брыткиной Лидией Ивановной высажены парашютным десантом северо-западнее Николаева». Через несколько дней рацию передали В. А. Лягину»[20].

Так, во всяком случае, утверждал Г. П. Лисов. Вероятнее всего, рация попала в руки руководителю нелегальной группы военной разведки РККА. Таким образом, связь резидента «КЭНа» с Центром, к сожалению, не была восстановлена. Чуть позже юные патриоты были схвачены сотрудниками гестапо. После издевательств и пыток они, не выдав ни одного патриота, были повешены в центре города Николаева. Уместно будет напомнить, что на счету юных подпольщиков была диверсия, совершенная в ресторане, где юноши работали в качестве официантов. В результате взрыва восемь немецких офицеров погибло. Естественно, что такая операция разрабатывалась лично советским резидентом и проводилась под его контролем. За проявленное мужество посмертно юных подпольщиков наградили орденами Отечественной войны 1-й степени. Им был установлен бронзовый памятник в Пионерском парке города Николаева.

С декабря 1941 по апрель 1943 года диверсионно-разведывательная группа резидента «КЭНа» (оперативный псевдоним В. А. Лягина) осуществила в оккупированном Николаеве десять крупных диверсий. Группой было издано и распространено 16 тысяч листовок, сводок. Фактически резидент В. А. Лягин-Корнев стал идейным вдохновителем и организатором подпольной работы в городе Николаеве и области, объединив вокруг себя 25 партизанских отрядов и подпольных групп.

Наиболее успешной стала диверсия на немецком военном аэродроме за Ингульским мостом (ныне парк Победы). Операцию готовил и осуществлял А. П. Сидорчук. Он лично, используя плотик, перевозил в ночное время взрывчатку через реку Ингул. Представьте, что для осуществления такой масштабной диверсии, нужно было сконцентрировать 200 килограмм тротила. Взрывчатку на аэродром для проведения диверсии также доставляли П. П. Луценко, Н. В. Улезко, А. В. Соколов и местная немка А. Келем. Брак с немкой для А. П. Сидорчука был идеальным прикрытием в его подрывной работе.

Вскоре А. Келем удалось устроиться официанткой в офицерскую столовую 4-й немецкой воздушной армии и она стала активным информатором группы В. А. Корнева.

4-я немецкая воздушная армия, в связи с подготовкой наступления гитлеровских войск на Кавказе, готовилась к передислокации. Резидент получил задание Центра сорвать планы фашистов.

Вот какие подробности можно узнать об этой диверсии из монографии Г. П. Лисова:

«Подготовка к диверсионному акту на аэродроме началась в феврале 1942 года. В конце февраля А. П. Сидорчук с помощью своей жены А. Келем устраивается на работу слесарем-кочегаром в котельную ангаров и служебных помещений аэродрома».

Выполняя указания резидента, А. Келем вступала в разговоры с немецкими офицерами и получала нужную информацию для определения места закладки взрывчатки. Часть недостающей взрывчатки А. Келем проносила на дне корзинки. Это были толовые шашки и мины. Охрана аэродрома привыкла к тому, что обаятельная и пунктуальная немка ежедневно носит обеды своему мужу. 10 марта 1942 года в утренние часы на аэродроме прозвучали взрывы. Пожар полыхал двое суток. В воздух взлетели 2 ангара, авиамастерские, более 27 самолетов — бомбардировщиков морского базирования, бомбивших Севастополь. Кроме этого, было уничтожено 25 авиамоторов, бензохранилище. А. П. Сидорчук справился с поставленной задачей резидента, обеспечив себе алиби — во время взрыва он якобы находился на излечении в больнице. На самом деле, он под покровом ночи проник на территорию аэродрома, заложил детонаторы с часовым механизмом и также скрытно исчез, вновь оказавшись на больничной койке.

А. В. Сидорчук проник на аэродром ночью через проходную. На посту стоял завербованный Г. А. Келем, с согласия В. А. Лягина, немецкий солдат-антифашист из Польши Геннадий Кречет, который после диверсии попал под подозрение гестапо, но не выдал исполнителя диверсии. Он погиб в Бухенвальде.

В архиве Алексея Викторовича Есипова имеется редкая фотография, сделанная немцем, находившимся в Николаеве в составе одной из частей вермахта. На ней ясно видны последствия взрыва — клубы дыма, вздымающиеся в небо и немецкие солдаты, потрясенные действиями партизан.

5 ноября 1942 года, во время выполнения боевого задания в морском порту, погиб подрывник группы А. П. Сидорчук. Работая на Николаевской нефтебазе, он взялся взорвать склады с горючим, причем планировал приурочить эту диверсию к 25-й годовщине Октябрьской революции. В ночь на 5 ноября, с наступлением темноты, он добрался до бензохранилища и, забросав его бутылками с зажигательной смесью, побежал к складским помещениям. До цели оставалось всего несколько метров, когда А. П. Сидорчук неожиданно споткнулся. От толчка у него в руках взорвалась самодельная мина. Фашисты нашли А. П. Сидорчука изувеченным, но еще живым, и немедленно отправили его в свой госпиталь.

Через двое суток подрывник скончался, причем немцы так и не раскрыли тайны его гибели.

Хотел бы еще раз подчеркнуть, что все нити диверсионно-разведывательной организации в Николаеве вели к одному человеку — резиденту советской разведки капитану НКВД В. А. Лягину. С одной стороны, он был блестящим организатором нелегальной работы, а с другой — мудрым наставником молодых чекистов, инженером высокого класса.

Однако, несмотря на повышенные меры безопасности, предпринятые В. А. Лягиным, после серьезного урона нанесенного нацистам произошел провал всей группы.

И все же, при каких обстоятельствах произошла ошибка резидента нелегальной диверсионно-разведывательной группы, какие обстоятельства способствовали этому? Как говорили ветераны разведки, «ахиллесовой пятой» в любой нелегальной работе является вопрос связи. Именно поэтому следует напомнить о контрразведывательном режиме, какой был создан немцами на оккупированной территории. Город Николаев, как и другие оккупированные территории, покрывала агентурная сеть, созданная спецслужбами Германии. В данном случае, активно действовало гестапо (тайная полиция), СД (служба безопасности), контрразведка Абвера, спецкомендатуры, радиоконтрразведка, тайная полевая полиция.

Агентура, созданная из числа предателей, давших согласие по принуждению или добровольно на работу с немцами, была недремлющим оком безопасности нацистского режима. Как уже было сказано выше, передатчик был уничтожен в начале весны 1942 года. В. А. Лягин предпринимал активные попытки и восстановил связь в августе того же года.

Однако специалисты из СД расшифровали часть текстов нашего резидента, из которых было понятно, что в городе Николаеве активно работает нелегальная резидентура, которую, судя по текстам шифровок, возглавлял майор «Хент» или «Кент». На первом этапе у службы безопасности была даже версия, что в Николаеве, судя по оперативному псевдониму, активно действует английский резидент. Позже, на основе полученных данных, в первую очередь радиоперехвата, они подготовили и распространили ориентировку о розыске резидента майора «Хента» или «Кента».

Эта информация впервые была получена советскими органами следствия во время допроса подозреваемой Марии Любченко. Приведем выдержку из протокола допроса М. Любченко:

«На одной из явок с официальным сотрудником “СД” Гансом Роллингом мне было заявлено о том, что в городе Николаеве проживает на нелегальном положении оставленный со специальным заданием для ведения подпольной работы против немцев некий майор “Хент или Кент”. Тогда же было пояснено Роллингом, что этот майор ранее проживал в Ленинграде. Судя по названным внешним приметам этого майора, я сделала вывод, что с ним имеет сходство знакомый мне инженер Корнев, и с этого момента, т. е. примерно с ноября 1942 года приступила к активной разработке последнего».

Опять-таки возвращаемся к вопросу о провалах нелегалов на каналах связи. То есть первичную информацию о существовании в Николаеве опытного советского резидента служба безопасности нацистов получила в результате радиоперехвата и частичной расшифровки его сообщений Центру и только позднее последовали трагические события, о которых подробнее коснемся ниже.

Итак, после многочисленных диверсий, осуществленных группой В. А. Лягина, контрразведывательный режим нацистов только ужесточился. Нацистам, а тем более службе безопасности, было понятно — у них под носом эффективно действует хорошо законспирированная нелегальная резидентура советской разведки.

Во время одной из облав на территории гаража городской пожарной полиции со своего рабочего места «исчез» связной В. А. Лягина Гриша Гавриленко, который носил, не смотря на категорические запреты резидента, при себе автоматический пистолет. Возможно, увидев людей в форме эсэсовцев, он предпочел скрыться. Все-таки не будем судить поступок Г. Гавриленко, а обратимся к фактам разворачивавшейся трагедии. Нужно было срочно легализовать его отсутствие на рабочем месте. В противном случае, за нарушение трудовой дисциплины Г. Гавриленко немцы могли выслать в Германию. В. А. Лягин принял решение достать медицинскую справку, и с этой просьбой обратился к врачу местной больницы Марии Любченко, немолодой женщине (ей исполнилось в 1943 году 54 года), которая была оставлена в городском подполье по линии областной партийной организации, но фактически саботировала задание партии. Как было сказано выше, ранее резидент был знаком с М. Любченко через свою жену М. Дуккарт. Он знал, что она не раз выручала фиктивными справками рабочих с «Южной верфи», но лично к ней не обращался. По воспоминаниям Э. И. Дуккарт, В. А. Лягин не доверял М. Любченко, но вынужден был к ней обратится, ради сохранения основного связного. Однако не знал резидент, что М. Любченко с июля 1942 года являлась агентом СД и ловко водила «за нос» подпольщиков, нанося своим предательством кровавые потери. К началу 1943 года М. Любченко стала опытным и активным агентом-провокатором, ее неоднократно внедряли в группы подпольщиков. В общей сложности агент-провокатор Любченко выдала органам безопасности Германии 32 патриота-подпольщика. Из их числа 21 человек был расстрелян, в том числе В. Лягин и Г. Гавриленко, троих повесили, остальных отправили в лагеря смерти.

На следующий день, после встречи и договоренности между М. Любченко и В. А. Лягиным-Корневым, Гриша Гавриленко вошел в кабинет врача больницы № 2, после чего «капкан» захлопнулся. Гришу Гавриленко взяли с поличным: с трофейным пистолетом и липовой справкой. Но самое главное — сотрудники СД знали, что он пришел от очень авторитетного инженера, которому покровительствует сам адмирал фон Боддекер, и у них уже появилось много вопросов о второй негласной жизни инженера Корнева. Через какое-то время на территории «Южной верви» Виктор Корнев был арестован.

На первом этапе следователь СД, несмотря на то что располагал косвенными уликами о причастности В. Лягина-Корнева к подпольной деятельности, вел себя достаточно корректно. В. А. Лягин был спокоен и даже обещал обратиться лично к фюреру об ущемлении прав мужа чистокровной немки.

В этой, казалось бы, кране трагичной и безвыходной ситуации разведчик не терял самообладание, работал над собой, продолжал расширять свой кругозор и совершенствовать свой немецкий. Он с трогательным вниманием относился к своей любимой женщине — Магде Дуккарт. Вероятно, будет уместно привести короткую и единственную записку, переданную разведчиком своим близким:

«Дорогая Магдочка!

Следователь настолько любезен, что разрешил мне получить из дому пару книг по немецкому языку.

Золотко, моя родная!

Пришли мне какой-нибудь учебник — Ака (неразборчиво), или Павловского и какой-либо словарь. Целую, твой Витя.

Целую крепко Мути» (Стиль и пунктуация сохранены. — С. Р.).

Возможно, последние фразы условность, известная только разведчику и его супруге, а, может быть, в записке отражено простое человеческое чувство.

Параллельно оперативные подразделения служб контрразведки выявляли связи подозреваемых. Так, например, выводили на «прогулку» в город Гришу Гавриленко под контролем сотрудников наружного наблюдения гестапо, полагая, что кто-нибудь из подпольщиков случайно его встретит. Начались аресты тех, с кем контактировал Гриша Гавриленко ранее. Была арестована З. К. Дзюрилова и еще несколько человек. Однако старший следователь СД Роллинг так и не получил прямых доказательств причастности В. Лягина-Корнева и Г. Гавриленко к работе нелегальной резидентуры. Видя, что они столкнулись с опытными людьми, фашисты применили к обеим чудовищные пытки для получения информации. Пытки осуществляли подручные нацистов — бывшие офицеры «белой гвардии».

Следует констатировать, что на каком-то этапе допросов с применением пыток садистам удалось сломить Г. Гавриленко, и он дал показания, а на очной ставке с В. А. Лягиным-Корневым указал на него как на советского резидента. В ответ В. А. Лягин-Корнев ударил его по лицу и назвал провокатором, по-прежнему отрицая свою причастность к подполью, но в дальнейшем простил ему этот шаг. Старший следователь СД Роллинг организовал также очную ставку В. А. Лягину-Корневу с М. Любченко, на которой она подтвердила свою информацию, и указала на В. А. Лягина как на разыскиваемого резидента советской разведки «Хента или Кента».

Вот что рассказала З. К. Дзюрилова членам специальной комиссии, расследовавшей обстоятельства гибели группы В. А. Лягина:

«Когда я увидела Гришу в следующий раз, ужаснулась: это уже был не человек. Лицо зеленое, фиолетовое, желтое. Вся грудь черная. А вместо рук торчат бесформенные кости. Они ему все суставы размозжили. Мясо на ногах спекшееся — электроплиткой палили».

Приведем воспоминания подпольщицы А. Келем:

«Они Гришу фактически убили на третий день пыток. В камеру приволокли бездыханный труп и швырнули его на цементный пол. Мороз доходил до двадцати градусов, и от холода эта бесформенная масса начинала оживать, корчится как горящая бумага. Кровавая щель на месте рта растворялась, и слышался хрип. Грише не давали совсем умереть. Обливали водой, и все начиналось сначала».

З. К. Дзюрилова дополнила: «Мы плакали, видя, нечеловеческие мучения Гриши, и мы простили его. Все простили. И Виктор Александрович тоже».

Позже В. А. Лягин передаст на волю свое последнее слово о случившемся: «Скажите нашим, что Гавриленко не предатель. Предатель — Мария Любченко».

За личное участие и исполнение ряда диверсий, нанесших тяжелый ущерб врагу, Григорий Тарасович Гавриленко посмертно награжден медалью «За отвагу».

Судьба же предательницы была логичной: в конце войны она была арестована органами советской контрразведки, и вскоре военный трибунал приговорил ее к высшей мере наказания — расстрелу.

Находясь в заключении, В. А. Лягин вел себя стойко и мужественно Как вспоминал подпольщик И. Г. Пульканов, сидевший в одной камере с В. А. Лягиным (из докладной записки НКВД о результатах проверки работы резидентуры «КЭНа»): «Виктор Александрович возвращался с допросов окровавленный, еле держась на ногах. Его жестоко избивали нагайками, запускали иголки под ногти, ставили на горячую плиту. Ему выкручивали руки, кололи шилом в бедра, вырывали щипцами волосы на голове. Тело от шеи до пяток покрылось коркой запекшейся крови, кожа во многих местах полопалась…».

Мучения были настолько невыносимы, что разведчик решил покончить жизнь самоубийством. Ночью он перерезал себе вену на левой руке кусочком лезвия безопасной бритвы, который прятал в козырьке фуражки. В бессознательном состоянии В. А. Лягина вынесли из камеры и перевели в тюремную больницу. Через 8 дней его вернули обратно в камеру.

Вот как описывает в своих воспоминаниях Э. И. Дуккарт одно из немногих свиданий с Виктором Александровичем: «Мы с Магдой с плачем бросились к Виктору — так он был истерзан. Виктор стал успокаивать нас и все повторял: “Простите меня. Что я обманул вас. Ведь я не служил фашистам. А воевал с ними”. На прощание Виктор сказал Магде: “Найди мою дочь Татку после войны и научи ее играть на рояле как ты”».

Гестапо настоятельно рекомендовало Магде Дуккарт о необходимости прекратить всякую связь с В. А. Корневым, но она заявила, что считает своей обязанностью приносить мужу в тюрьму передачи. После такого заявления гестапо выдало санкцию городскому управлению на лишение М. И. Дуккарт всех прав немки. За домом Дуккартов на ул. Черноморской, 5 было установлено плотное наблюдение. В их дом подселяли немцев, с целью контроля за обстановкой в семье Дуккарт.

В марте 1943 года В. А. Лягин и остальные подследственные из его резидентуры были переведены в тюрьму, где их под охраной выводили на земляные работы на берег реки Ингул.

Из бывших выпускников Ленинградской спецшколы НКВД в городе оставались только А. Н. Наумов (в подполье — Александр Николаев, или Саша Черный) и А. В. Соколов. Они делали все возможное, чтобы освободить боевых товарищей. Оставшийся на свободе А. Н. Наумов при помощи участников «Николаевского центра» готовил В. А. Лягину и членам его группы побег. Но в связи с тем, что все арестованные подпольщики одновременно бежать не могли (в частности, заболел Н. В. Улезко), разведчик от побега отказался, мотивируя свое решение тем, что не хочет подвергать новым репрессиям остающихся товарищей.

Во время работ на берегу Ингула В. А. Лягин имел возможность общаться с женами арестованных членов своей группы — с 3. Николаиди, Е. Свидровой и А.-Г. Келем, которые приносили им еду. 3. Николаиди, посещая арестованных, неоднократно делала перевязку В. А. Лягину, и устроила ему свидание с А. Николаевым (Саша Черный), который явился в форме полицейского и договорился о побеге на 17 апреля 1943 года. Чуть позже А. Николаев сумел передать В. А. Лягину два револьвера, для использования их во время побега. Револьверы были спрятаны в том месте, где работали заключенные. К назначенному времени все было подготовлено — явочные квартиры, одежда и машины для того, чтобы выехать из города. Бежать должны были после обеда. Однако перед обедом сбежал какой-то уголовник, работавший вместе с подпольщиками. Все заключенные были немедленно возвращены в тюрьму. Больше на работу из группы В. А. Лягина никого не выпускали.

По показаниям свидетелей, В. А. Лягин и Г. Т. Гавриленко были расстреляны 17 июля 1943 года.

Итог деятельности нелегальной резидентуры В. А. Лягина-Корнева, оперативный псевдоним «КЭН», отражен в официальном отчете НКВД, который готовился в связи с представлением В. А. Лягина к званию Героя Советского Союза в 1944 году, после освобождения Николаева от фашистов. Полный текст документа включен в приложение книги. Документ под названием «Докладная записка о результатах проверки работы резидентуры “КЭНа”» начинается вступительным словом:

Согласно Вашему распоряжению 26 марта с. г. я выбыл из Москвы с опергруппой в гор. Николаев для установления результатов работы и розыска участников резидентуры “КЭНа”, руководимой подполковником госбезопасности тов. ЛЯГИНЫМ Виктором Александровичем (по специальному званию капитан, приравненное с 1944 года к званию подполковника Советской Армии. — С. Р.).

В результате соответствующей работы установлено:

Подполковник госбезопасности тов. ЛЯГИН Виктор Александрович прибыл в гор. Николаев из Москвы в конце июля 1941 года с задачей создать разведывательно-диверсионную резидентуру, осесть там, на случай оккупации гор. Николаева немецкой армией, и проводить разведывательную и подрывную работу против немцев.

В августу 1941 года тов. ЛЯГИНЫМ В. А. была создана резидентура в состав которой вошли сотрудники, прибывшие из Ленинграда в распоряжение УНКГБ по Николаевской области (8 сотрудников, два содержателя явочной квартиры, радист).

Резидентура «КЭНа» в гор. Николаеве просуществовала с августа 1941 года по 13 февраля 1943 года и за этот период ее участниками под руководством ЛЯГИНА Виктора Александровича была проделана большая работа. Произведенной проверкой, показаниями свидетелей и некоторых лиц, принимавших участие в осуществлении диверсий, установлено следующее:

1. В декабре 1941 года уничтожен путем поджога немецкий военный гараж и склад с автопокрышками, находившийся в парке Петровского». В результате сгорело до 30 автомашин, 100 комплектов автопокрышек и погибло до 40 немецких солдат. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., КОВАЛЕНКО И. и член «Контрольного Комитета Николаевского центра» БОНДАРЕНКО Владимир.

2. В том же месяце уничтожен путем поджога склад с обмундированием, находившийся в помещении обувной фабрики. Исполнители: НИКОЛАЕВ А. и члены «Контрольного Комитета» ВОРОБЬЕВ Борис и БОНДАРЕНКО Владимир.

3. В том же месяце уничтожен путем поджога склад, где сгорело 4000 штук автопокрышек разных систем. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., НИКОЛАЕВ А., КОВАЛЕНКО И.

4. 9 марта 1942 года в районе м. Солянов поджога и взрыва уничтожены постройки немецкого военного аэродрома, склад с горючим, 27 боевых самолетов разных марок, много авиамоторов, 2 ангара и до 35 тонн горшего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П. и местный немец, работавший на аэродроме, КРЕЧЕТ Геннадий (10/3-1942 года арестован гестапо, а в августе 1942 года отправлен в Германию).

5. В августе 1942 года в районе Широкая балка на немецком военном аэродроме уничтожено 2 боевых самолета и 4 тонны горючего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П., СОКОЛОВ А. В.

6. В 1942 году (месяц не установлен) на заводе им. Андре Марти потоплен мощный речной подъемный кран. Исполнитель ЛЯГИН Виктор Александрович.

7. В том же году в паровозном депо ст. Николаев было выведено на длительное время 3 паровоза (расклепаны). Исполнитель КОВАЛЕНКО Г. Т.

8. В течение 1942 года на разных перегонах Николаевской железной дороги (ст. Знаменка, ст. Явкино) пущено под откос три эшелона с военными грузами и организовано столкновение поездов. Исполнители: СОКОЛОВ А. В., КОВАЛЕНКО Г. Т.

9. В конце 1942 года на заводе Андре Марти, с румынского военно-морского катера похищена рация. Исполнитель ЛЯГИН В. А.

Помимо перечисленных диверсий, по данным А. В. Есипова (показания М. Дук-карт и подпольщика Е. С. Елеонского) группа резидента В. А. Лягина во время послеремонтных испытаний транспортного судна «Лола» подорвала его. Исполнитель В. А. Лягин.

Таким образом, участниками резидентуры был нанесен немцам убыток в 45 млн. марок.

Кроме того, за период с 1941 года го апрель 1943 года отпечатано и распространено до 16.000 штук различных советских листовок и прокламаций.

Изложенное подтверждается показаниями свидетелей: ЛУЦЕНКО П., ПОЛОХОВОИ Е., КЕЛЕМ Г., ДЗЮРИЛОВОИ 3., НИКОЛАИДИ 3., КРИВОШЕИНА В. и членов «Контрольного Комитета» ВОРОБЬЕВА Б., БОНДАРЕНКО В.

В третьей части дан анализ провала резидентуры и сделан вывод: «что арест руководителя и заместителя Николаева Александра произошел ввиду предательства: Любченко Марии Семеновны (сбежала с немцами), Кравченко Тамары (сбежала с немцами), Кравченко Людмилы (проживает в городе Николаеве).

Как мы видим, в списке предателей Григория Гавриленко нет.

В четвертой части документа (заключение) дана оценка деятельности нелегальной резидентуре «КЭНа», и каждому сотруднику нелегальной группы. Следует отметить, что отсутствует информация в отношении семьи Дуккартов. Во время указанной проверки Дуккарты проживали на территории Германии. В документе ясно видно, что отсутствуют последние страницы. Можно предположить, что в них содержится информация, которая по-прежнему является засекреченной. Также отсутствует подпись руководителя. Со слов А. В. Есипова, приведенную часть документа в свое время переписал от руки писатель Г. П. Лисов и передал ему копию.

В постановлении бюро Николаевского обкома КП(б) Украины о деятельности подпольной патриотической организации «Николаевский центр» от 17 апреля 1943 года читаем:

«Проверкой установлено, что с августа 1941 г. по март 1943 г. в г. Николаеве существовала подпольная организация, именовавшаяся “Николаевским центром”, которая объединяла несколько подпольно-диверсионных групп, действовавших в Николаевской области в период немецкой оккупации. Одним из организаторов и руководителей “Николаевского центра” был присланный из Москвы накануне оккупации г. Николаева Лягин Виктор Александрович, который под фамилией Корнев остался в тылу противника с группой оперативных работников, отобранных им для подпольно-диверсионной работы. Проверкой установлено, что в “Николаевский центр” в разное время входило свыше 25 подпольно-диверсионных групп, в деятельности которых принимало участие несколько сот советских патриотов. Убыток от наиболее крупных диверсий, совершенных подпольными группами “Николаевского центра”, исчисляется самими немцами в сумме около 50 миллионов рублей. Обком КП(б) Украины постановляет: отчет подпольной организации “Николаевский центр” и списки участников утвердить».

В августе 1944 года Таня Лягина получила открытку. На ней изображена диверсионно-разведывательная группа, бойцы которой приняли свой последний бой. На обороте текст, который приводим полностью:

Танюше Лягиной!

Твой папа пал смертью храбрых в борьбе за нашу Родину. Он, как и показанные здесь герои-чекисты и многие, многие советские люди своей кровью подготовили наши победы над проклятыми фашистскими варварами.

Твой папа был благородным воином, горячо любившим свою Родину, партию, тов. Сталина, тебя.

Гордись им и постоянно помни о нем.

Товарищ твоего папы. П. Судоплатов 8 августа 1944 года.

Подлинник открытки и содержание текста выставлены на стенде Государственного музея политической истории: «Гороховая-2», и были любезно предоставлены автору данного очерка сотрудниками музея. (П. А. Судоплатов, с июля 1941 года начальник Особой группы при наркоме внутренних дел СССР, с января 1942 года начальник 4-го управления НКВД СССР, руководитель резидента В. А. Лягина. — С. Р.).

Указом Президиума Верховного Совета СССР от 5 ноября 1944 года В. А. Лягину было посмертно присвоено Звание Героя Советского Союза.

К сожалению, судьба семьи Дуккарт сложилась трагически. Перед арестом В. А. Лягин, предчувствуя провал после обращения за помощью к Любченко, приказал Дуккартам ждать освобождения Николаева, не участвовать в подпольной работе и обратиться от его имени к наркому НКВД. Дуккарты не выдали В. А. Лягина. Но они попали под пресс недоверия советских органов безопасности, прошли через унижения, физические лишения. В ноябре 1943 года, накануне своего отступления из Николаева, гитлеровцы осуществили эвакуацию местных немцев. М. И. Дуккарт подробно пишет о своем отъезде в Германию: «Фашисты предприняли эвакуацию местных немцев за три месяца до своего отступления из Николаева. Мы не имели возможности скрыться. К тому же за нашим выездом, по заданию гестапо, специально следила Г. А. Клопова (агент Гестапо. — С. Р.), которая не выпускала нас из поля зрения до самой Германии».

В Германию Дуккарты попали в декабре 1943 года, жили сначала в городе Райбольсгрюнне, а затем в поселке Фогельсгрин.

С первых дней освобожденные американскими войсками Э. И. и М. И. Дук-карты пытались попасть в советскую зону оккупации. Неподалеку от Фогель-сгрина, в городе Хемнице, стояли советские войска, и Магда Дуккарт поехала туда. Позже, на допросах в Бутырской тюрьме в 1946 году, она рассказывала об этом эпизоде:

«4 июня 1945 года я обратилась в особый отдел в Хемнице с просьбой отправить меня и мою мать вне транспорта. Мне объяснили, что поскольку мы проживали в американской зоне оккупации Германии, они не могут отправить нас своим транспортом и что на это потребуется специальное разрешение из Дрездена».

Во время посещения комендатуры в советской зоне оккупации Дуккарты передали ценности, которые были выделены НКВД нелегальной резидентуре В. А. Лягина на оперативные расходы. Несмотря на их требование, обращенное к сотруднику комендатуры, дать подтверждающие документы об этом факте, женщины ничего не получили.

2 июля 1945 года М. И. Дуккарт была арестована отделом контрразведки СМЕРШ и вывезена в тюрьму города Райхенбах, где находилась 3 недели. В сентябре 1945 года Дуккарты были репатриированы из Майсена в Советский Союз. От Майсена до Томска М. И. и Э. И. Дуккарты ехали два месяца в товарных вагонах. Прибыли в Томск в конце октября 1945 года. С вокзала на грузовиках репатриантов привезли в рабочий поселок завода «Шарикоподшипник». Магда работала на заводе, а позднее заводское руководство перевело ее на работу в клуб.

Из Томска она написала несколько писем наркому внутренних дел В. Н. Меркулову. Магдалина Ивановна считала, что нужно выяснить в органах госбезопасности, почему ее не вызывают для уточнения обстоятельств деятельности группы разведчика В. А. Корнева.

Свое письмо народному комиссару внутренних дел В. Н. Меркулову от 4 июля 1945 года М. И. Дуккарт начинала словами: «По поручению орденоносного майора НКВД СССР товарища Виктора Александровича Корнева я разрешаю себе обратиться к Вам с этим письмом». Дальше М. И. Дуккарт сообщала краткие данные о службе В. А. Лягина до войны. В письмах она называла Виктора Александровича только Корневым и подписала письмо «Магда Дуккарт-Корнева».

О себе она пишет: «Моя официальная деятельность во время оккупации заключалась в следующем: вначале нам было очень важно установить связь с Судостроительным заводом им. А. Марти, куда я поступила по указанию В. А. Корнева на службу в качестве переводчицы к адмиралу фон Бодеккеру. Впоследствии при моем содействии тов. Корнев был лично познакомлен с адмиралом».

Об аресте В. А. Лягина и его связного Г. Т. Гавриленко Магдалина Ивановна сообщает в письме: «Утром 5 февраля 1943 года товарищ Корнев и Николаенко (Г. Т. Гавриленко) были арестованы гестаповцами по предательству доктора М. С. Любченко».

Ответа из Москвы на свое письмо Магда Дуккарт не получила. После окончания следствия матери и дочери было предъявлено обвинение в измене Родине, их также «упрекнули» в растрате государственных ценностей. Однако Дуккарты своей вины не признали. Сначала мать и дочь выслали на поселение в Томск, а уже потом арестовали, причем Магду, ввиду ее душевной болезни, отправили в Казанскую психиатрическую больницу, где она в 1952 году и скончалась. Эмилия Иосифовна пережила свою дочь на 27 лет, но дождалась реабилитации.

По словам Алексея Викторовича Есипова,

«в 1958 году отдыхавшая под Полтавой дочь Лягина Татьяна Викторовна прочитала в “Комсомольской правде” статью о подвигах своего отца. Потрясенная прочитанным, она решила съездить в Николаев, где ее очень хорошо приняли, и где она получила возможность встретиться со многими участниками тех событий.

Она нашла Эмилию Иосифовну в Караганде, где та жила вместе со своей старшей дочерью. Чуть позже Дуккартов реабилитировали. Но отношение к ним оставалось неоднозначным.

Например, в романе писателя В. Ардаматского “Грант вызывает Москву” Дуккарты были показаны именно как предатели. Между тем книгу даже собирались экранизировать, и тогда Татьяна Викторовна устроила настоящий скандал, требуя переделки сценария. Дело дошло до ЦК, и, в конце концов, фильм закрыли».

В этой связи низкий поклон Татьяне Викторовне, дочери Виктора Александровича Лягина, за ее энергию и принципиальную позицию, позволившую отстоять и спасти честь семьи Дуккартов, и светлая ей память. Мы также ей признательны за огромную работу, проделанную по увековечению памяти ее отца, разведчика, народного Героя России.

Э. И. Дуккарт была отправлена на поселение в Караганду (Казахстан), где уже проживала семья ее старшей дочери. Она пыталась узнать о судьбе Магды, писала письма в Казань. Только в мае 1952 года поступило сообщение о том, что М. И. Дуккарт умерла 19 мая 1952 года. Несмотря на попытки матери найти могилу своей дочери, ее местонахождение осталось неустановленным.

20 декабря 1966 года М. И. Дуккарт была реабилитирована за отсутствием состава преступления (посмертно). 26 июня 1967 года Указом Президиума Верховного Совета УССР М. И. Дуккарт была награждена медалью «За боевые заслуги». Этим же Указом медалью «За боевые заслуги» была награждена и Э. И. Дуккарт. 3 мая 1979 года Эмилия Иосифовна умерла в Караганде.

Еще одна участница диверсионно-разведывательной группы В. А. Лягина — А. Г. Келем, как активный участник Николаевского подполья была награждена медалью «За отвагу».

Имя легендарного разведчика увековечено в городах Санкт-Петербурге, Николаеве на мемориальных досках, в памятниках, обелисках, музеях, названиях кораблей, улиц, школ, библиотек.

Возложение цветов к мемориальной доске С. В. Карпекин, А. В. Есипов, П. М. Спивачевский, С. В. Рац. 6 мая 2017, Санкт-Петербург

В городе Николаеве доме № 5 по улице Лягина, где жил разведчик, расположен Музей подпольного и партизанского движения на Николаевщине в годы Великой Отечественной войны 1941–1944 годов. На фасаде этого же дома установлена мемориальная доска с барельефом Виктора Лягина. Там же на одноименной улице установлен бюст героя. В Санкт-Петербурге на улице Пестеля дом № 7 установлена мемориальная доска в честь памяти героя, подобная доска есть в Петербургском государственном политехническом университете им. Петра Великого. Руководство университета, студенты, ветераны политехники чтут память своего коллеги. В честь юбилейной даты —100-летия со дня рождения Виктора Александровича Лягина — ими была издана книга о жизни и подвиге великого гражданина, советского разведчика. Сегодня, следуя традициям, мы продолжаем историческую эстафету памяти. В большей степени ей следует внук Героя и его семья, которые накопили солидный архив, состоящий из документов, фотографий, личных писем советского разведчика. Алексей Викторович, во-первых, их предоставил нам для работы, во-вторых, как ученый-исследователь, блестяще владеющий материалом, дал нам многочисленные консультации и разъяснения тех или иных непростых вопросов из биографии своего несгибаемого и любимого нами Героя, своего дедушки. В этой связи приношу сердечную благодарность Алексею Викторовичу Есипову от коллектива, работавшего над этой книгой, и от себя лично.

«Нужно говорить о таких героях, как мой дедушка, чаще и громче, чтобы о них услышали нынешнее и будущее поколения молодежи России!» — сказал Алексей Викторович Есипов, крепко пожимая мне руку на прощание, и добавил: «Мы продолжим наш исторический поиск!».

Литература

1. Антонов В. С., Карпов В. М. Разведчики. М.: Молодая гвардия, 2004.

2. Ардаматский В. И. Грант вызывает Москву. М.: Вече, 2008.

3. Воспоминания Э. И. Дуккарт. Записала Кучеренко, 02.08.1967.

4. Лисов Г. П. Право на бессмертие. Л.: Лениздат, 1982.

5. Материалы из личного архива А. В. Есипова, в том числе копия докладной записки НКВД о результатах проверки работы резидентуры КЭНа и другие архивные материалы ФСБ, копии фотографий (см. приложение).

6. Попов А. Ю. НКВД и партизанское движение. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

7. Протокол допроса М. Любченко (см. в приложении).

8. Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль. М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2003.

9. Ташлай Л. Виктор Лягин. Николаев: Изд-во И. Гудым, 2010.

10. Ульянова С. Б. Виктор Александрович Лягин (1908–1943). СПб.: СПб ГПУ, 2008.

11. Феклисов А. С. Признание разведчика. М.: АРГАМАК-МЕДИА, 2016.

Приложения

Копия

ДОКЛАДНАЯ ЗАПИСКА

о результатах проверки работы

резидентуры «КЭН» а и розыска

ее участников

Согласно Вашему распоряжению 26 марта с.г. я выбыл из Москвы с опергруппой в гор. Николаев для установления результатов работы и розыска участников резидентуры «КЭН» а, руководимой подполковником госбезопасности тов. ЛЯГИНЫМ Виктором Александровичем.

I

В результате соответствующей работы установлено:

Подполковник госбезопасности тов. ЛЯГИН Виктор Александрович прибыл в гор. Николаев из Москвы в конце июля 1941 года с задачей создать разведывательно-диверсионную резидентуру, осесть там на случай оккупации гор. Николаева немецкой армией и проводить разведывательную и подрывную работу против немцев.

В августу 1941 года тов. ЛЯГИНЫМ В. А. была создана резидентура в состав которой вошли сотрудники, прибывшие из Ленинграда в распоряжение УНКГБ по Николаевской области:

1. Лейтенант госбезопасности ГАВРИЛЕНКО Григорий Тарасович, 32–34 лет, уроженец хутора Андреева, села Петрозвановка Чуковского района Полтавской области (где проживают его родители), украинец, член ВКП(б). Его жена ДАВЫДОВА Александра до войны проживала в гор. Ленинграде, Мучной переулок, дом 7, кв. II.

2. Ст. лейтенант госбезопасности СИДОРЧУК Александр Петрович, житель гор. Киева, украинец, член ВКП(б). В гор. Киеве по Советской улице № 23 кв. З (на Сталинке) проживают его жена и сын.

3. Ст. лейтенант госбезопасности СОКОЛОВ Александр Васильевич, лет 32–33, житель гор. Вологда, русский, член ВКП(б).

4. Ст. лейтенант госбезопасности ЛУЦЕНКО Петр Платонович, лет 28–30, житель гор. Киева, украинец, канд. в ВКП(б), в настоящее время работает во П-м Управлении НКГБ УССР.

5. Лейтенант госбезопасности КОВАЛЕНКО Иван, лет 32, житель села Табурищи, Кременчугского района, украинец, член ВКП(б).

6. Лейтенант госбезопасности НИКОЛАЕВ Александр, житель гор. Горького, где работал на автозаводе, русский, член ВКП(б).

7. Лейтенант госбезопасности СВИДЕРСКИЙ Демьян Андреевич, лет 30, в настоящее время находится в распоряжении ОК НКГБ УССР.

8. Лейтенант госбезопасности УЛЕЗКО Николай Васильевич, житель гор. Россошь, Воронежской области, где по улице Мичурина в доме № 13 проживает его жена.

9. ПОЛОХОВА Елена Васильевна, из УНКГБ по Николаевской области, содержательница консквартиры и продбазы.

10. ДЗЮРИЛОВА Зинаида Кузьминична, 1913 года рождения, украинка, беспартийная, учительница средней школы гор. Николаева, содержательница консквартиры.

11. МОЛЧАНОВ Борис Иванович, лет 20, радист.

II

Резидентура «КЭНа» в гор. Николаеве просуществовала с августа 1941 года по 13 февраля 1943 года и за этот период ее участниками под руководством ЛЯГИНА Виктора Александровича была проделана большая работа. Произведенной проверкой, показаниями свидетелей и некоторых лиц, принимавших участие в осуществлении диверсий установлено следующее:

1. В декабре 1941 года уничтожен путем поджога немецкий военный гараж и склад с автопокрышками, находившийся в парке Петровского». В результате сгорело до 30 автомашин, 100 комплектов автопокрышек и погибло до 40 немецких солдат. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., КОВАЛЕНКО И. и член «Контрольного Комитета Николаевского центра» БОНДАРЕНКО Владимир.

2. В том же месяце уничтожен путем поджога склад с обмундированием, находившийся в помещении обувной фабрики. Исполнители: НИКОЛАЕВ А. и члены «Контрольного Комитета» ВОРОБЬЕВ Борис и БОНДАРЕНКО Владимир.

3. В том же месяце уничтожен путем поджога склад, где сгорело 4000 штук автопокрышек разных систем. Исполнители: ГАВРИЛЕНКО Г. Т., НИКОЛАЕВ А., КОВАЛЕНКО И.

4. 9 марта 1942 года в районе м. Солянов в результате поджога и взрыва уничтожены постройки немецкого военного аэродрома, склад с горючим, 27 боевых самолетов разных марок, много авиамоторов, 2 ангара и до 35 тонн горшего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П. и местный немец, работавший на аэродроме, КРЕЧЕТ Геннадий (10/3 1942 года арестован гестапо, а в августе 1942 года отправлен в Германию).

5. В августе 1942 года в районе Широкая балка на немецком военном аэродроме уничтожено 2 боевых самолета и 4 тонны горючего. Исполнители: СИДОРЧУК А. П., СОКОЛОВ А. В.

6. В 1942 году (месяц не установлен) на заводе им. Андре Марти потоплен мощный речной подъемный кран. Исполнитель ЛЯГИН Виктор Александрович.

7. В том же году в паровозном депо ст. Николаев было выведено на длительное время 3 паровоза (расклепаны). Исполнитель КОВАЛЕНКО Г. Т.

8. В течение 1942 года на разных перегонах Николаевской железной дороги (ст. Знаменка, ст. Явкино) пущено под откос три эшелона с военными грузами и организовано столкновение поездов. Исполнители: СОКОЛОВ А. В., КОВАЛЕНКО Г. Т.

9. В конце 1942 года на заводе Андре Марти, с румынского военно-морского катера похищена рация. Исполнитель ЛЯГИН В. А.

Таким образом участниками резидентуры был нанесен немцам убыток в 45 млн. марок.

Кроме того, за период с 1941 года го апрель 1943 года отпечатано и распространено до 16.000 штук различных советских листовок и прокламаций.

Изложенное подтверждается показаниями свидетелей: ЛУЦЕНКО П., ПОЛОХОВОИ Е., КЕЛЕМ Г., ДЩЮРИЛОВОИ 3., НИКОЛАИДИ 3., КРИВОШЕИНА В. и членов «Контрольного Комитета» ВОРОЛЬЕВА Б., БОНДАРЕНКО В.

III

Для легализации своего положения в оккупированном противником гор. Николаеве ЛЯГИН В. А. и большинство участников его резидентуры устроились работать на различных предприятиях города, а некоторые даже женились на местных жительницах. ЛЯГИН В. А. поступил работать инженером Планового отдела на заводе Андре Марти, женившись на местной немке ДУКАРТ Магде, СОКОЛОВ работал старшим кондуктором на железной дороге, был женат на НИКОЛАИДИ, КОВАЛЕНКО — слесарем в паровозном депо. СИДОРЧУК работал на немецком военном аэродроме, женился на местной немке КЕЛЕМ Галине, УЛЕЗКО женился на СВИРИДОВОЙ и вместе с ЛУЦЕНКО работал на макаронной фабрике. ГАВРИЛЕНК0 и НИКОЛАЕВ долгое время не работали. Занимались организацией диверсионной работы в городе.

В процессе работы ЛЯГИН В. А. установил в гор. Николаеве связь с патриотическими группами и так называемым «Контрольным Комитетом Николаевского центра» в составе председателя ЗАЩУК К. П. (повешен) и членов — БОНДАРЕНКО В. (жив), ВОРОБЬЕВ Ф. (повешен), КОМКОВ М. (расстрелян), ВОРОБЬЕВ Б. (жив). Этот Комитет руководил деятельностью отдельных патриотических групп в гор. Николаеве и Николаевской области и партизанским отрядом НЕЧЕСАНСКОГО (жив) в Херсонских плавнях. Идейным руководителем всего подполья являлся ЛЯГИН В. А. Связь с «Николаевским центром» осуществлялась через участников резидентуры СОКОЛОВА А. и НИКОЛАЕВА А.

В конце января 1942 года и начале февраля 1943 года немцы начали прочесывать город в поисках рабочей силы для направления в Германию и на оборонные работы в район Днепропетровска.

Под мобилизацию попал ГАВРИЛЕНКО, работавший в то время шофером-механиком при городской пожарной полиции. Во время облавы ему удалось бежать и скрыться на консквартире. Он принял решение заручиться официальным документом, который дал бы ему возможность освободиться от отправки в Германию.

С этой целью он 2 февраля 1943 года обратился за справкой к врачу-туберкулезнику ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновне, выдававшей себя за пострадавшую от немцев участницу патриотического подполья интеллигенции гор. Николаева. Она действительно была арестована в 1942 году гестапо совместно с рядом врачей и представителей интеллигенции города, которые впоследствии были осуждены и расстреляны, а ЛЮБЧЕНКО освобождена.

ЛЮБЧЕНКО пообещала ГАВРИЛЕНКО выдать справку о непригодности к физическому труду и попросила зайти 5 февраля. Придя к ней на квартиру в назначенное время, ГАВРИЛЕНКО был схвачен засадой гестаповцев, а вечером того же дня на заводе был арестован ЛЯГИН В. А.

Как видно из показаний свидетелей ПОЛОХОВОЙ Е.,ВЕГЕР-ЖИНСКОИ К., ВОРОБЬЕВА Б., ДЗЮРИЛОВОЙ и КЕЛЕМ и находившегося в заключении вместе с ЛЯГИНЫМ В. А. ПУЛЬКАНОВА И., предала ЛЯГИНА В. А. и ГАВРИЛЕНКО врач ЛЮБЧЕНКО М. С.

Будучи арестованным, ГАВРИЛЕНКО не выдержал примененных к нему пыток, рассказал о деятельности резидентуры и выдал остальных товарищей. В результате 11 февраля 1943 года были арестованы ПОЛОХОВА Е., МОЛЧАНОВ Б. ПОНОМАРЕНКО В. (радисты), 13 февраля СОКОЛОВ, УЛЕЗКО, КОВАЛЕНКО и СОЛОМИН, а 13 мая 1943 года ДЗЮРИЛОВА (содержательница явочной квартиры). Из состава резидентуры были арестованы: НИКОЛАЕВ А., который скрывался в это время в Херсоне, ЛУЦЕНКО, который был направлен через линию фронта в 1942 году для установления связи с центром, и СВИДЕРСКИЙ, направленный ЛЯГИНЫМ В. А. в помощь подпольной организации в совхоз Шевченко.

Активный участник резидентуры СИДОРЧУК А. П. погиб при выполнении задания по взрыву в торговом порту в ноябре 1942 года.

Добиваясь показаний от ЛЯГИНА В. А., палачи из гестапо систематически подвергали его пыткам и издевательствам. Подпольщик ПУЛЬКАНОВ И. Г., сидевший в одной камере с ЛЯГИНЫМ В. А., показал, что ЛЯГИН В. А. возвращался в камеру с допросов весь окровавленный, еле держась на ногах, но все же не терял духа. Его жестоко избивали нагайками, запускали иголки под ногти рук, ставили на горячую плиту, выкручивали цепями руки, кололи шилом в бедра, вырывали щипцами волосы на голове. Тело от шеи до пяток было покрыто коркой запекшейся крови, кожа полопалась, повреждено сухожилие левой ноги.

Чувствуя, что палачи до конца не оставят его в покое, ЛЯГИН В. А. в марте 1943 года решил кончить жизнь самоубийством. Он ночью перерезал себе вену на левой руке кусочком безопасной бритвы, бывшим у него в козырьке фуражки. Рано утром надзиратель увидел на полу камеры лужу крови, поднял тревогу. В бессознательном состоянии ЛЯГИНА В. А. вынесли из камеры и перевели в тюремную больницу, где к его кровати поставили двух часовых. Через 8 дней он еще больной вернулся обратно в камеру. Вторичная попытка ЛЯГИНА В. А. кончить жизнь самоубийством не удалась, так как в результате повторного обыска все острые и режущие предметы были из камеры изъяты.

Не добившись показаний от ЛЯГИНА В. А., гестаповцы устроили ему очную ставку с ГАВРИЛЕНКО, который указал на ЛЯГИНА В. А, как на руководителя всего Николаевского подполья. ЛЯГИН В. А. в присутствии следователей гестапо ударил ГАВРИЛЕНКО, назвав его провокатором, но не сознался.

По окончании следствия, ЛЯГИН В. А. просил гестаповцев не расстреливать его, а повесить на видном месте гор. Николаева, но палачи, боясь организации побега и волнения в городе, не сделали этого.

Еще 17 февраля 1943 года были расстреляны гестаповцами, как заболевшие тифом, радисты резидентуры МОЛЧАНОВ Б. и ПОНОМАРЕНКО В. Остальные, по окончании следствия, 1 марта 1943 года были переведены в тюрьму, где их выводили под охраной на земляные работы на берег р. Ингул.

Оставшиеся на свободе НИКОЛАЕВ при помощи членов «Николаевского центра» БОНДАРЕНКО В., ВОРОБЬЕВА Б. и жен арестованных товарищей — КЕЛЕМ Г., НИКОЛАИДИ, СВИДРОВОЙ Е. готовили организацию побега с работы ЛЯГИНУ В. А. и его товарищам. Побег был дважды подготовлен, но в связи с тем, что все арестованные участники резидентуры одновременно бежать не могли, в частности УЛЕЗКО, который был болен, ЛЯГИН В. А. от побега отказался, заявив, что не хочет подвергать новым репрессиям остающихся товарищей и что бежать необходимо всем вместе.

Во время работ на берегу Ингула ЛЯГИН В. А. нашел возможность общаться с внешним миром через жен арестованных товарищей НИКОЛАИДИ СВИДРОВУ и КЕЛЕМ, которые приносили им пищу, а однажды СВИДРОВА даже передала два нагана. НИКОЛАИДИ, посещая арестованных, делала неоднократно перевязку руки ЛЯГИНУ В. А. и устроила ему свидание с НИКОЛАЕВЫМ, который явился в форме полицейского и договорился о дне побега на 17 апреля 1943 года.

К назначенному времени все было подготовлено — явочные квартиры, одежда и машины для того, чтобы выехать из города. Побег должны были совершить после обеда. Однако перед обедом сбежал работавший вместе с ними уголовник, гестапо немедленно возвратило всех в тюрьму и больше на работу из группы ЛЯГИНА никого не выпускали, а 19 мая все были снова переведены в гестапо.

17 мая 1943 года во время облавы на улице Черниговской и Никольской был убит гестаповцами при побеге НИКОЛАЕВ, которого по показаниям ВЕГЕРЖИНСКОЙ предали сестры КРАВЧЕНКО Тамара и Людмила. Последняя находится в настоящее время в Одессе, а Тамара скрылась. Материалы на КРАВЧЕНКО и их фотографии нами переданы УНКГБ по Одесской области для розыска.

29 мая 1943 года гестаповцами был расстрелян СОКОЛОВ А. Участники резидентуры УЛЕЗКО, ПОЛОХОВА, КОВАЛЕНКО и СОЛОМИН были направлены в Грейговский концлагерь. Свидетели ВЕГЕРЖИНСКАЯ, НИКОЛАИДИ, СВИДРОВА, КРИВОШЕИН и тюремный врач ОСТАФЕЙЧУК показали, что 17 июля 1943 года ЛЯГИН Виктор Александрович и ГАВРИЛЕНКО И. Г. были расстреляны. ПОЛОХОВА осуждена к году каторжных работ, ДЗЮРИЛОВА к 6 месяцам, остальные на разные сроки. 27 сентября 1943 года КОВАЛЕНКО, УЛЕЗКО и СОЛОМИН этапом из лагеря были отправлены в Веймарский концлагерь (Германия). ДЗЮРИЛОВОЙ удалось из лагеря во время работы в поле бежать, и она до прихода Красной Армии скрывалась в городе. ПОЛОХОВА находилась последнее время в тюремной больнице на излечении и была освобождена с приходом Красной Армии.

Провал резидентуры «КЭН» а и арест ее руководителя подполковника госбезопасности тов. ЛЯГИНА Виктора Александровича, его заместителя лейтенанта госбезопасности ГАВРИЛЕНКО Георгия Тарасовича и члена резидентуры НИКОЛАЕВА Александра произошел ввиду предательства:

1. ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны, бывшего врача-туберкулезника 11 поликлиники гор. Николаева (бежала с немцами).

2. КРАВЧЕНКО Тамары — также бежала с немцами.

3. КРАВЧЕНКО Людмилы — (сестра Тамары) жительница города Николаева.

IV

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Подполковник госбезопасности тов. ЛЯГИН Виктор Александрович провел большую работу по созданию резидентуры в городе Николаеве и проведению там разведывательно-диверсионной деятельности против немецких оккупантов, нанеся убыток противнику в размере до 45 миллионов марок (сумма эта была предъявлена ЛЯГИНУ В. А. во время следствия в гестапо).

Будучи арестованным, ЛЯГИН В. А. держался стойко и, несмотря на применяемые к нему самые ужасные пытки, твердо перенес все мучения, ничего не выдав гестаповцам. Он не терял присутствия духа и морально поддерживал находящихся с ним в заключении товарищей. Он был честным и мужественным, непоколебимо верящим в правоту своего дела — дело партии ЛЕНИНА — СТАЛИНА, как подобает большевику-чекисту и патриоту.

Одним из самых преданных и мужественных участников резидентуры был ст. лейтенант госбезопасности СИДОРЧУК А. П., выполнивший несколько больших диверсий на аэродромах противника, в результате чего было уничтожено 29 самолетов разных марок, много авиамоторов, 2 ангара, до 40 тонн горючего и несколько солдат. СИДОРЧУК героически погиб в ноябре 1942 года при выполнении очередного задания по уничтожению базы горючего в Николаевском торговом порту.

Хорошо проявил себя участник резидентуры ст. лейтенант госбезопасности СОКОЛОВ А. В. Работая на железной дороге старшим кондуктором, совершил ряд диверсий, в результате было разбито 5 эшелонов противника с боеприпасами и военными материалами и вместе с СИДОРЧУКОМ в августе 1942 года в районе Широкая балка уничтожил 2 немецких самолета и 4 тонны горючего. Будучи арестованным, держал себя стойко, и 29 мая 1943 года был гестаповцами расстрелян.

Большую работу проделал лейтенант госбезопасности НИКОЛАЕВ А., поддерживая по заданию ЛЯГИНА В. А. связь с «Николаевским центром», патриотическими организациями гор. Херсона, проводя работу по распространению советских листовок и прокламации. После ареста ЛЯГИНА В. А. и остальных участников резидентуры, принимал деятельное участие в организации им побега. Погиб во время облавы 17 мая 1943 года при побеге от гестаповцев,

Радист МОЛЧАНОВ Борис Иванович систематически принимал сводки Совинформ-бюро, которые затем размножались и распространялись по городу. Расстрелян гестаповцами 17 февраля 1943 года.

Ст. лейтенант госбезопасности ЛУЦЕНКО П. П. работая на макаронной фабрике, дважды засыпал в тесто битое стекло, чем была испорчена продукция, выпускаемая для германской армии. В 1942 году был направлен со специальным заданием через линию фронта для восстановления связи с Москвой, был ранен, но задание выполнил.

Лейтенант госбезопасности СВИДЕРСКИЙ Демьян Андреевич был направлен ЛЯГИНЫМ В. А. для участия в подпольной организации при совхозе «Шевченко» Николаевского района, где выполнял работу по созданию организации, а также поддерживал связь с подпольными организациями гг. Николаева и Херсона. После ареста ЛЯГИНА В. А. выехал в гор. Кременчуг, где находился до прихода частей красной Армии.

Заслуживает внимания деятельность содержательницы конспиративной квартиры ПОЛОХОВОЙ Елены Васильевны, на квартире которой была организована продовольственная база, находилась рация, похищенная с румынского военного катера, оружие и взрыв. материалы. ПОЛОХОВА Е. В. была арестована гестаповцами 11 февраля 1943 года и освобождена из тюрьмы только с приходом в город Николаев Красной Армии.

Содержательница консквартиры ДЗЮРИЛОВА Зинаида Кузьминична была привлечена к работе в октябре 1941 года ГАВРИЛЕНКО, впоследствии помогала ему в подборе патриотически-настроенных людей. В ее квартире находился радиоприемник и неоднократно перепрятывались члены резидентуры. Принимала участие в распространении листовок. Была арестована 13 мая 1943 года впоследствии предательства АНДРЕЕВА Семена Ивановича (военнопленный лейтенант РККА, который был арестован по уголовному делу и на следствии сообщил, что знает ГАВРИЛЕНКО и ДЗЮРИЛОВУ). В тюрьме и лагере находилась до 21 февраля 1944 года. Из лагеря бежала во время работы в поле.

КЕЛЕМ Галина Адольфовна, боевая подруга СИДОРЧУКА А. П., знала о всей работе резидентуры и принимала в ней активное участие, предоставляя свою квартиру для совещаний, проводимых ЛЯГИНЫМ В. А., неоднократно выезжала в населенные пункты за продуктами, которыми безвозмездно снабжала участников резидентуры. После гибели своего мужа СИДОРЧУКА А. П., продолжала поддерживать связь с резидентурой и, после ареста ЛЯГИНА В. А. и других участников его группы, систематически помогала им материально. 1 июня 1943 года была арестована, как участник организации, но показаний никаких не дала, вследствие чего была сильно избита, а затем освобождена.

ВЕГЕРЖИНСКАЯ Клавдия Антоновна была привлечена к работе резидентуры в мае 1942 года ГАВРИЛЕНКО Г. Т. Работая уборщицей в немецкой фельджандармерии, помогала резидентуре доставать готовые бланки фельджандармении для обеспечения участников резидентуры. Похитила у немцев радиоприемник, который был передан для херсонской подпольной организации. Достала в жандармерии наган, который СВИДРОВОЙ Е. был передан ЛЯГИНУ во время подготовки их побега. Занималась распространением советских листовок и прокламаций. 18 июня 1943 года была арестована по обвинению в распространении советских листовок, однако в этом не созналась и была с этапом направлена в Германию, но по дороге к гор. Бердичев бежала и до прихода Красной Армии скрывалась в гор. Одессе.

НИКОЛАИДИ Зинаида Аристидовна была привлечена к работе в июне 1942 года СОКОЛОВЫМ А. В., который затем на ней женился. Она знала о работе резидентуры и почти всех ее участников и сама активно помогала им в работе, особенно после ареста ЛЯГИНА и его группы. Систематически приносила им передачи, ухаживала за больным ЛЯГИНЫМ В. А., делая перевязки больной руки. Поддерживала связь арестованного ЛЯГИНА В. А. с НИКОЛАЕВЫМ и устроила им свидание во время подготовки побега.

СВИДРОВА Елена Семеновна с ноября 1941 года являлась женой участника резидентуры УЛЕЗКО Н. В. и была им привлечена к работе. Особую активность проявила после ареста резидентуры ЛЯГИНА. Помогала арестованным товарищам материально, поддерживала связь между заключенными и товарищами, оставшимися на воле. Во время свидания с ЛЯГИНЬМ В. А. передала ему оружие во время готовящегося побега, принимала участие в организации свидания ЛЯГИНА В. А. с НИКОЛАЕВЬМ.

БЕСПАЛОВА Мария Еремеевна, старушка 68 лет, домработница жены ЛЯГИНА — ДУКАРТ, 4 месяца материально помогала ЛЯГИНУ В. А. во время его заключения.

Музей Николаевского подполья

Не позднее 16 августа 1941 г. Николаев

Дорогая Зиночка и Сына!

Наступает момент нашего разрыва в почтовой связи. Друзья уже на машинах и мне остается несколько минут, чтобы написать Вам пару строк. Люблю Вас бесконечно! Всегда только с Вами. Сына береги и обязательно вырасти преданным и верным сыном партии. Зиночка, дорогая, прости за многое, — в моей любви ты не сомневалась, а за грубости прости и жди меня 2-ва года, не вернусь значит…

Крепко тебя целую. Целуй Витьку, Татку и всех наших.

Твой и Ваш (Подпись)

В случае чего, сообщи свой адрес ленинградцам.

Целую много и много раз (подпись)

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 38. Машинописная копия

Полевая комендатура 193

Отдел IV (экономический)

Перевод с немецкого

УДОСТОВЕРЕНИЕ

Предъявитель настоящего удостоверения Виктор КОРНЕВ, паспорт № 735642 занят ремонтом автомашин полевой комендатуры № 193. Просьба не отбирать у него какие- либо запасные части.

Печать подразделения

полевая почта 17773

Подпись: неразборчиво.

майор.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 38. Машинописная копия.

Полевая комендатура 193

Отдел 4 (Экономический)

в г. Николаев

Перевод с немецкого

Предъявитель настоящего удостоверения Виктор КОРНЕВ работает в своей мастерской в г. Николаеве, Штефаника (улица Шевченко 61) для немецких вооруженных сил.

Я прошу снабжать его током для просвещения и рабочих нужд.

Печать подразделения

Полевая почта 17773

Подпись: неразборчиво

майор

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 38. Машинописная копия

СПРАВКА

Инженеру Виктору КОРНЕВУ этой справкой подтверждается, что он работает в местном подразделении и что по приказу он должен был переселиться сюда из г. Николаева.

Печать подразделения

полевая часть 13927

ВМФ

Уполномоченный по верфи филиала

Одесса

ХАНДМАНН.

Капитан-лейтенант и командир

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 36а. Машинописная копия

Перевод с немецкого

ПРЕДПИСАНИЕ

Инженер В. КОРНЕВ и переводчица ДУКАРТ, работающие в подразделении уполномоченного по верфи в г. Одесса следуют из Одессы в Николаев и имеют приказание незамедлительно прибыть к месту назначения и доложиться командиру военно-морской верфи в г. Николаеве.

Все власти обязаны не чинить солдатам при их следовании каких-либо препятствий, а в случае необходимости должны оказывать им поддержку и защищу.

Особые замечания: Нет

Одесса 19 февраля 1942 г.

Печать подразделения

полевая почта 13927

ВМФ

Подпись: ХАНДМАНН

капитан-лейтенант

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 39. Машинописная копия

Уполномоченный по верфи

в г. Одесса

Одесса 12 апреля 1942 г.

Перевод с немецкого

СПРАВКА О РАБОТЕ

Настоящим удостоверяется, что Виктор Александрович КОРНЕВ, 31/12.1909 г.р. урож. Брянска, инженер, работал с 15 декабря 1941 года по 21 марта 1942 г. в местной портовой ремонтной мастерской в качестве инженера.

Господин КОРНЕВ занимался ремонтом автомашин и тракторов и руководил авторемонтной мастерской. Он хорошо выполнял свои задачи: его работа и результаты были всегда вполне удовлетворительными. Что касается его поведения, то оно никогда не давало повода для жалоб.

С этого места работы господин КОРНЕВ уволился по собственному желанию, в связи с семейными обстоятельствами.

Мы желаем ему всего наилучшего в его дальнейшей работе.

Печать и подпись: ШТАЙНФЕЛЬД Военно-морской и портовый строительный советник.

Дополнение: По желанию г-на КОРНЕВА дополнительно удостоверяется, что он поступил на работу в местную ремонтную мастерскую, приехав из г. Николаева, где находится его дом и куда обратно уезжает после увольнения.

Подпись: ШТАЙНФЕЛЬД

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 39. Машинописная копия

Перевод с немецкого

ГОРОДСКОЕ УДОСТОВЕРЕНИЕ № 5100

Владелец настоящего удостоверения инженер Виктор КОРНЕВ работает только для германского и румынского военно-морского флота. Поручать ему другие работы не разрешается.

Удостоверение действительно при предъявлении удостоверения личности до 29 апреля 1942 года.

Подпись: За. Германский комендант гавани (неразборчиво)

Одесса, 29 января 1942 г. Печать подразделения полевая почта 13027

ГАНО. Ф. 10. On. 1.Д. 187. Л. 26–27

Приказ полевого коменданта гор. Николаева о наложении штрафа на население города за совершенные диверсии участниками антифашистского подполья в парке им. Г. И. Петровского

Не ранее 22 ноября 1941 г.

22 ноября 1941 г. умышленно сожжены в парке Петровского (Луна-парк) деревянные помещения.

Ввиду этого приказываю:

Городу выплатить до вторника — 25 ноября 1941 г. до 9 часов утра 500 000 руб.

В случае, если до вторника до 18 часов вечера не найдутся виновники, прикажу повесить определенное количество жителей[21].

С 18 часов вечера до 5 часов утра воспрещается каждому выходить на улицу, за исключением тех жителей, которые имеют удостоверение от своего учреждения, что они находятся в пути до или после работы.

Запрещение вступает в силу с понедельника, с 18 часов вечера

Полевой комендант

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 43–44. Машинописная копия

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА

гр-ки КОТЕНКО Лидии Ивановны, 1920 г. р., уроженки г. Николаева

от 26 марта 1945 года

Вопрос: Лично Вы были знакомы с КОРНЕВЫМ Виктором?

Ответ: Да, с КОРНЕВЫМ я была знакома. Познакомилась я с ним примерно летом 1942 года чисто случайно на заводе быв. Марти, где он работал начальником строительного участка. Знакомство наше произошло при следующих обстоятельствах: однажды, идя по территории завода и разыскивая заводскую типографию, я встретила КОРНЕВА, который обратил на себя внимание внешностью (он был одет в шикарное кожаное желтое пальто, такие же брюки и кепи). Не будучи с ним знакома, я обратилась к нему с вопросом указать помещение типографии. Он предложил свои услуги проводить меня и по дороге между нами завязался разговор, в процессе которого он отрекомендовался инженером-строителем. Рассказал, что он окончил Ленинградскую Политехническую академию и сейчас судьба его забросила в Николаев, где ему приходиться работать. Далее, на мои вопросы он рассказал, что он успел уже жениться в Николаеве и что его женой является Магда ДУКАРТ. Когда он назвал Магду, то я ему сказала, что это моя хорошая знакомая. Таким путем мы с КОРНЕВЫМ познакомились.

Вопрос: Продолжайте Ваши показания.

Ответ: Примерно весной или летом 1943 года мне стало известно о том, что КОРНЕВ Виктор арестован гестапо. Об этом я впервые услышала на заводе от рабочих, но за что именно был арестован КОРНЕВ, я тогда не знала. Лишь осенью 1943 года я узнала подробности, относящиеся к аресту КОРНЕВА, о чем мне рассказал студент Николаевского Судостроительного института СЕРАФИМОВ Борис, который также подвергался аресту гестапо и сидел в тюрьме около 4 месяцев.

Вопрос: Что именно рассказал Вам СЕРАФИМОВ об аресте КОРНЕВА?

Ответ: СЕРАФИМОВ Борис рассказал мне, что когда он сидел в тюрьме, то в одной из камер встретился с арестованным КОРНЕВЫМ Виктором, который обвинялся немцами, как руководитель подпольной партизанской организации, участники которой совершили поджог аэродрома в Николаеве и намеревались взорвать немецкий воинский эшелон.

(Так в документе.)

…Припоминаю такую деталь: СЕРАФИМОВ рассказывал, что когда КОРНЕВА допрашивали в гестапо и спросили, причастна ли к его делу ДУКАРТ Магда, то КОРНЕВ, якобы заявил, что она ничего о его деятельности не знает. СЕРАФИМОВ также говорил, что хотя КОРНЕВ и был изобличен немцами, как руководитель подпольной организации, но он никого из участников этой организации не выдал, несмотря на то, что немцы подвергали его жестоким мучениям и пыткам.

Характеризуя поведение КОРНЕВА на допросах в гестапо, СЕРАФИМОВ рассказывал, что когда немцы спросили КОРНЕВА, не жалко ли ему невинных, повешенных немцами десяти человек — в связи с поджогом аэродрома немцы повесили в Николаеве первых схваченных 10 человек, то КОРНЕВ заявил, что гораздо больше было бы невинных жертв, если бы те самолеты, которые ими сожжены, вылетели на фронт и бомбили бы советские города…

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса КОТЕНКО Л. И. находится в архивно-следственном деле 0462977 по обвинению ДУКАРТ М. И., хранящимся в УКГБ Николаевской области.

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 42. Машинописная копия

ВЫПИСКА из ПРОТОКОЛА ДОПРОСА

свидетеля ОСТАФЕЙЧУК Веры Александровны

от 20 июли 1945 года

В середине мая 1943 года, какого числа, не помню, дежурный по тюрьме «СД» предложил мне как врачу, послушать одного больного. Он меня привел в камеру № 7 и когда он предложил мне осмотреть больного, больным оказался КОРНЕВ Виктор Александрович, которого я хорошо знала до своего ареста как инженера завода им. Андре Марти. Встретив меня, КОРНЕВ заявил: «Вера Александровна! Мое здоровье меня не интересует. Кто Вы такая, я теперь знаю. Прошу Вас, если вы останетесь живой, когда возвратятся наши (Красная Армия) расскажите, что меня предала доктор ЛЮБЧЕНКО Мария Семеновна». Кроме того, тогда же КОРНЕВ интересовался у меня состоянием здоровья УЛЕЗКО, ПОЛОХОВОЙ Елены Васильевны и просил меня помогать им.

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса ОСТАФЕЙЧУК В. А. находится в следственном деле по обвинению ЛЮБЧЕНКО М. С., архивн. № 10200.

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 61–62. Машинописная копия

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА

обвиняемой ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны

от 10 мая 1943 года

Вопрос: Сообщите Ваши автографические данные?

Ответ: Как уже показала выше, родилась я в 1889 году в гор., Белгороде Курской области в семье торговца. Отец имел магазин с применением рабочей силы. В 1906 году окончила гимназию в гор. Харькове. С 1909 по 1914 год училась в Харьковском медицинском институте, который также окончила, получила специальность врача. За время учебы в институте вышла замуж и в 1914 году совместно с мужем переехала на жительство в гор. Николаев. На протяжении 30 лет, т. е. до марта 1944 года работала в различных медицинских учреждениях г. Николаева в качестве врача.

Вопрос: Кто был Ваш муж и где он находится в настоящее время?

Ответ: Мой муж — ЛЮБЧЕНКО Иосиф Елизарович, происходил из крестьян, по национальности украинец, имел среднее образование, работал в должности заведующего складами на одном судостроительном заводе в г. Николаеве, т. н. «РУСУД». В 1916 году заболел туберкулезом и на протяжении длительного периода времени находился на моем иждивении. В 1929 году умер.

Вопрос: Ваше семейное положение в настоящее время?

Ответ: Совершенно одинокая. После смерти мужа вторично замуж не выходила, детей не имела и не имею. Мать умерла в 1930 году, а отец в 1938 году. Из своих родственников имею только одного брата — ЛЯМЦЕВА Анатолия Семеновича.

Вопрос: Какой период времени вы находились под стражей?

Ответ: Я была освобождена 22 июня 1942 года. Это значит, что находилась под стражей всего пятнадцать дней, т. е. с 7 по 22 число.

Вопрос: Вы подвергались допросам?

Ответ: Да.

Вопрос: Кто вел следствие?

Ответ: Допрашивал меня офицер РЕЛИНГ, в присутствии переводчика БИРКЕ.

Вопрос: О чем вас допрашивали и какие дали показания?

Ответ: Мне было заявлено, что я являюсь участницей подпольно-партизанской организации, ведущей борьбу против немцев, и предложено рассказать все известное по этому вопросу как о себе, так и о других. На основании предъявленного обвинения, на первом же допросе я сообщила о себе, что до оккупации города Николаева являлась членом ВКП(б). В немецком тылу оставлена по заданию Районного комитета партии для ведения подпольной большевистской работы.

Тогда же одновременно сообщила о том, что являюсь участницей подпольной группы советских патриотов и подробно охарактеризовала арестованных вместе со мной вышеуказанных участников нашей группы, изложив всю известную мне проводившуюся большевистскую деятельность каждым в отдельности.

Вопрос: Значит, вы предали всех арестованных совместно с вами участников патриотической группы?

Ответ: Да, это так.

Вопрос: Чем объяснить тот факт, что, будучи арестованной органами «СД», сознавшись в том, что являетесь членом ВКП(б), оставлены в тылу у немцев по заданию партийной организации, являетесь участницей подпольной большевистской организации и проводите практическую деятельность — через 15 дней были освобождены из под стражи?

Ответ: Должна заявить следствию откровенно и правдиво о том, что после того, как выдала вышеуказанную подпольную группу, была завербована германской контрразведкой в качестве ее агента, на что дала свое согласие, и, будучи освобожденной из-под стражи, проводила активную предательскую деятельность среди участников партийного подполья в городе Николаеве и Николаевской области, о чем буду давать подробные показания.

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса ЛЮБЧЕНКО М. С. находится в следственном деле, арх. № 10200.

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 63–65. Машинописная копия

ВЫПИСКА ИЗ ПРОТОКОЛА ДОПРОСА

обвиняемой ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны

от 5 июня 1945 года

Очередной жертвой в результате предательства с моей стороны явился КОРНЕВ Виктор Александрович, работавший в период оккупации в качестве инженера на заводе «МАРТИ».

С КОРНЕВЫМ я познакомилась в феврале месяце 1942 года через его жену — ДУКАРТ Магдалину Ивановну, местную жительницу гор. Николаева по национальности немку, которую я знала еще до войны. Первая встреча с КОРНЕВЫМ состоялась у меня на квартире, куда он пришел ко мне в гости совместно с ДУКАРТ, и последняя, сообщив, что она вышла замуж, отрекомендовала КОРНЕВА как своего мужа. Должна сообщить, что КОРНЕВ с первой встречи произвел на меня исключительно приятное впечатление, так как являлся всесторонне грамотным, культурным человеком, владел несколькими иностранными языками, очень скромно вел себя в обществе, в разговорах был сдержан. В одну из встреч КОРНЕВ в разговоре со мной сообщил, что он уроженец и житель Ленинграда, откуда приехал в отпуск к своей жене в первые месяцы войны и по семейным обстоятельствам остался на оккупированной немцами территории. Встречи с КОРНЕВЫМ и его женой ДУКАРТ у меня происходили систематически, вплоть до моего ареста органами «СД», а также и после освобождения из-под стражи, т. е. уже после того, как я была завербована немецкими контрразведывательными органами и принимала непосредственное практическое участие в деле выявления и предательства советских патриотически настроенных лиц.

На одной из явок с официальным сотрудником «СД» РЕЛИНГОМ мне было заявлено о том, что в гор. Николаеве проживает на нелегальном положении оставленный со специальным заданием для ведения подпольной работы против немцев, некий майор ХЕНТ или КЕНТ. Тогда же было пояснено РЕЛИНГОМ, что этот майор ранее проживал в Ленинграде. Судя по названным внешним приметам этого майора, я сделала вывод, что с ним имеет сходство знакомый мне инженер КОРНЕВ, и с этого момента, т. е. примерно с ноября 1942 года, приступила к активной разработке последнего.

На одной из последующих встреч с КОРНЕВЫМ я сообщила о том, что до войны являлась членом ВКП(б) и, с целью расположения его к себе, высказала ему, вернее, создала видимость, своей враждебности к немцам и «желание» выполнить свой долг в этом вопросе как советского гражданина и члена ВКП(б). Мои предположения в результате такого поведения оправдались, КОРНЕВ, ранее присматривавшийся и изучавший меня, в разговорах стал более свободен, чаще стал заходить ко мне на квартиру и в процессе встреч заводил разговоры на политические темы, информировал об обстановке на фронтах, в очень осторожной форме давал понять, что мне, как члену ВКП(б) необходимо серьезно подумать о своих обязанностях и долге перед партией. Со всеми его доводами я соглашалась. Убедившись во мне как в «честном советском человеке» КОРНЕВ в одну из встреч в ноябре месяце 1942 года у меня на квартире зачитал мне принесенный с собой доклад СТАЛИНА от 7 ноября 1942 года, посвященный годовщине Октябрьской социалистической революции. Внимательно прослушав зачитанный доклад, я создала видимость, что этот исторический документ расцениваю, как подобает подлинному патриоту Социалистической Родины, и принимаю его к непосредственному руководству и исполнению во всей своей деятельности. Такое мое поведение окончательно убедило КОРНЕВА в моей «благонадежности» и он в этой же беседе сообщил, что оставлен партией в тылу у немцев для выполнения специальных заданий, что настоящая его фамилия не КОРНЕВ, а ХЕНТ или КЕНТ (точно не помню), что он имеет специальное звание советского офицера в ранге майора.

На поставленный мною вопрос, чем он занимается в своей практической подпольной деятельности, и имеет ли конкретных лиц в качестве его помощников, КОРНЕВ ответил одним словом «да» и, заручившись от меня согласием помогать ему в подпольной деятельности, дал мне следующие задания:

Оказать материальную помощь, и, в частности, продуктами питания, какой-то работавшей под его руководством молодой девушке по имени АНЯ (фамилии и адреса не назвал).

Достать и передать ему достаточное количество соответствующих химических веществ, которыми бы можно было отравить зерно на элеваторе в гор. Николаеве, а также значительное количество скота, сконцентрированного немцами в одном из районов области.

Выдать справку о плохом состоянии здоровья одному молодому человеку, подчиненному ему по подпольной деятельности (фамилии не помню), который на основании этой справки имел бы возможность уволиться из учреждения, в котором он служил, и поехать в Днепропетровскую область с каким-то специальным заданием.

Внимательно выслушав КОРНЕВА, я заявила, что все эти задания принимаю с желанием и сделаю все необходимое для их выполнения.

В результате такого заявления с моей стороны КОРНЕВ остался очень доволен мной, вернее, выразил мне свое удовлетворение и, попрощавшись, ушел от меня, обещав зайти через несколько дней.

В результате этой состоявшейся встречи и разговора с КОРНЕВЫМ для меня стало ясно, что он и является тем самым майором ХЕНТ или КЕНТ, на розыск которого я получила задание, о чем и представила подробную информацию РЕЛИНГУ во время состоявшейся с ним очередной встречи. На основании представленных мною материалов, КОРНЕВ, в январе месяце 1943 года был арестован органами «СД». Что касается молодого человека, которому я должна была выдать справку на предмет освобождения его от работы и поездки в Днепропетровск, мною было предложено КОРНЕВУ направить его ко мне в поликлинику, что и было исполнено, а при появлении в поликлинике, он был арестован по моему указанию специально ожидавшими сотрудниками «СД».

Вопрос: После вышеуказанной встречи вы встречались еще где-либо с КОРНЕВЫМ?

Ответ: Следующая и последняя встреча с КОРНЕВЫМ у меня состоялась в январе месяце 1943 года в здании «СД», куда я была вызвана для изобличения его на очной ставке по всем известным мне в отношении его вышеизложенным материалам. Должна заявить следствию, что КОРНЕВ на очной ставке со мной ни в чем не признал себя виновным, а на мое предложение рассказать все так, как было, с презрением посмотрел мне в глаза и отказался разговаривать. О дальнейшей судьбе КОРНЕВА мне ничего не известно.

ПРИМЕЧАНИЕ: Протокол допроса находится в следственном деле по обвинению ЛЮБЧЕНКО М. С, арх. № 10200

Верно.

Архив Управления ФСБ по Санкт-Петербургу и Ленинградской области

Д. 0127А. Т. 2. Л. 68–73. Машинописная копия

«УТВЕРЖДАЮ»

НАЧАЛЬНИК УПРАВЛЕНИЯ НКГБ Н/О полковник госбезопасности (МАРТЫНОВ)

23 июля 1945 года

ОБВИНИТЕЛЬНОЕ ЗАКЛЮЧЕНИЕ

(по следств. делу № 2108)

По обвинению: ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны

пост. 54-1 «а» УК УССР

ЛЮБЧЕНКО арестована и привлечена к ответственности Управлением НКГБ по Николаевской области за измену Родине и предательство.

Проведенным следствием установлено:

В июле 1941 года перед отступлением войск Красной Армии ЛЮБЧЕНКО, как член ВКП(б) была вызвана в Сталинский РК ВКП(б) г. Николаева. В райкоме партии ей было предложено остаться в тылу врага для специальной работы, когда ЛЮБЧЕНКО с этим предложением охотно согласилась, она была проинструктирована, получила деньги и указания о работе.

Оставшись в тылу врага, ЛЮБЧЕНКО полученные ею указания от работников Сталинского Райкома партии не выполнила, а сразу же после занятия города войсками противника явилась в немецкую фельдкомендатуру, прошла регистрацию, а затем поступила на службу к немцам врачом в поликлинику № 2 (л. д. 23–27, 64, 91, 107).

В сентябре 1941 года с ЛЮБЧЕНКО установила связь АНУФРИЕНКО Вера, также оставленная в тылу врага для подпольной работы и предложила ей выехать из города и заняться подрывной работой против немцев. ЛЮБЧЕНКО отказалась от этого предложения, однако дала согласие проводить подрывную работу против немцев в городе (л. д. 27, 28, 29, 64).

В июне 1942 года ЛЮБЧЕНКО, АНУФРИЕНКО и еще ряд лиц, которых АНУФРИЕНКО организовала вокруг себя для подрывной работы против немцев, были арестованы Николаевским «СД» (л. д. 30, 31, 32, 33, 65).

Будучи арестованной, ЛЮБЧЕНКО на первом же допросе рассказала, что до оккупации города Николаева, она являлась членом ВКП(б), а при отходе частей Красной Армии, оставлена в тылу у немцев со специальным заданием и что она является участницей подпольной группы советских патриотов. Дав эти показания, она охарактеризовала арестованных вместе с нею лиц, изложила проводившуюся ими подрывную работу против немцев.

В результате предательства ЛЮБЧЕНКО, АНУФРИЕНКО и два других советских патриота были расстреляны немцами, два участника группы направлены в концлагерь, два по неизвестной причине освобождены, а ЛЮБЧЕНКО была завербована в качестве секретного агента и из-под стражи освобождена (л. д. 33, 34, 35, 36, 37, 38, 39, 40, 65, 66, 67, 68, 88, 91, 114).

Являясь секретным агентом «СД» и состоя на связи у сотрудника немецкой контрразведки ГРОМОВА, а затем ст. следователя «СД» РЕЛИНГА, с июля 1942 года до марта 1944 года ЛЮБЧЕНКО занималась активной предательской деятельностью. Провокационным путем выясняла политические настроения советских патриотов, входила в их доверие, а также провокационным путем внедрялась в подпольные советские организации и затем предавала их.

Через ЛЮБЧЕНКО немецкий контрразведывательный орган «СД» внедрял свою агентуру и провокаторов в ряд советских подпольных организаций, выявлял их состав, а затем арестовывал (л. д. 40–47, 48, 49, 51, 67,68, 88–91, 111–114).

В октябре 1942 года ЛЮБЧЕНКО установила связь с врачом ФЕДОРОМ, находившимся в концентрационном лагере немцев и продолжавшем проводить подрывную работу против немцев и, узнав, что он готовит побег из лагеря большой группы заключенных, немедленно донесла в «СД». В результате чего ФЕДОР был арестован и вместе с другими четырьмя советскими патриотами расстрелян немцами перед строем заключенных (л. д. 49, 69, 94, 95).

В том же месяце 1942 года ЛЮБЧЕНКО от явившегося к ней в поликлинику на прием больного ПОДГРУШНОГО узнала, что он сколотил вокруг себя группу советских патриотов в составе 8 человек, готовых выполнять любые задания, направленные против оккупантов. Узнав это и что группа ПОДГРУШНОГО нуждается в руководителе, ЛЮБЧЕНКО донесла в «СД» и вместе с сотрудниками «СД» принимала участие в разработке плана внедрения в эту группу провокатора.

Действуя впоследствии по плану; разработанному ею совместно с сотрудником «СД», она при очередном посещении ПОДГРУШНЫМ поликлиники, познакомила его с переводчиком «СД» БИРКЕ, выдавая последнего за своего хорошего знакомого, могущего возглавить руководство группой по подрывной работе против оккупантов.

В результате этой провокации все восемь советских патриотов были арестованы, ПОДГРУШНЫЙ был повешен на площади, а остальные расстреляны (л. д. 50–55, 69, 70).

В ноябре 1942 года ЛЮБЧЕНКО донесла в «СД» о жительнице г. Николаева АПОСТОЛИ Александре, охарактеризовав ее советской патриоткой, в результате чего АПОСТОЛИ была арестована и больше года содержалась под стражей в «СД» (л. д. 55, 56, 86–87, 93, 95).

В феврале 1943 года ЛЮБЧЕНКО доносила в «СД», что СЕДЬКО Ольга и ее дочь СЕДЬКО Зоя распространяют советские листовки, в результате чего обе они были арестованы и до 13 октября 1943 года находились в заключении в тюрьме и концлагере немцев (л. д. 56, 81–85, 93).

Выполняя задание «СД» по установлению места нахождения майора госбезопасности ХЕНТ, оставленного в тылу немцев со специальным заданием, ЛЮБЧЕНКО в ноябре 1942 г. завязала близкую связь с КОРНЕВЫМ Виктором Александровичем, сделав это и используя свою принадлежность к КП(б)У и установив, что КОРНЕВ, является разыскиваемые органами «СД» майором госбезопасности ХЕНТ, она немедленно донесла об этом в «СД», а сама продолжала проводить двурушническую политику.

В феврале 1943 года КОРНЕВ-ХЕНТ попросил ЛЮБЧЕНКО выдать фиктивную справку об освобождении от работы его помощника по подрывной работе в тылу врага ГАВРИЛЕНКО.

С целью предательства ЛЮБЧЕНКО назначила ГАВРИЛЕНКО встречу в поликлинике и когда он явился туда, был арестован специально поджидавшими его сотрудниками «СД» и одновременно был арестован КОРНЕВ-ХЕНТ.

В результате этой предательской деятельности ЛЮБЧЕНКО «СД» арестовало много советских патриотов, проводивших подрывную работу в тылу немцев.

КОРНЕВ-ХЕНТ, ГАВРИЛЕНКО и ряд других лучших патриотов Родины были расстреляны (л. д. 56–60, 93–95, 109, 110, 113).

В марте 1943 года к ЛЮБЧЕНКО обратился ее сосед КУГЕЛЬ Аркадий с просьбой оказать ему содействие в приобретении химикалиев, необходимых для подделки документов, ЛЮБЧЕНКО, сославшись на то, что в этом ему может оказать содействие ее хороший знакомый, сама же познакомила КУГЕЛЯ с переводчиком «СД». В результате этой провокации КУГЕЛЬ и его жена ТКАЧЕВА были арестованы и продолжительное время находились в заключении (л. д. 60, 87).

В октябре 1943 года, действуя провокационными методами, ЛЮБЧЕНКО установила и донесла в «СД», что ее больная КРЕМНЯК проводит подрывную работу против немцев и является руководителем группы подпольщиков. После этого через ЛЮБЧЕНКО в группу КРЕМНЯК был внедрен провокатор «СД», а потом все участники этой группы в количестве 8 человек были арестованы и продолжительное время находились в заключении (л. д. 61–63, 71–73, 98–106).

Летом 1943 года ЛЮБЧЕНКО выявила и сообщила в «СД» местонахождение активного участника подпольной подрывной работы против оккупантов КИКОТА Георгия, в результате этого КИКОТ при попытке ареста был убит (л. д. 63).

Кроме перечисленных выше фактов, ЛЮБЧЕНКО разновременно в течение 1943 года доносила в «СД» на РЯБОЧИНСКОГО, ХОТЕНКОВУ и ряд других советских патриотов, которые по ее доносам подвергались репрессии карательными органами немцев (л. д. 49, 69, 74, 75).

Допрошенная в качестве обвиняемой ЛЮБЧЕНКО виновной себя в предъявленном ей обвинении по ст. 54-1 «а». УК УССР признала полностью (л. д. 77).

Кроме того, изобличается свидетелями: СЕДЬКО Зоей Евгеньевной (л. д. 81–85), АПОСТОЛИ Александрой Николаевной (л. д. 86, 87), ШКУЛИНЫМ Владимиром Павловичем (л. д. 88–91), ОСТАФЕЙЧУК Верой Александровной (л. д. 92–95), КРЕМНЯК Полиной Сергеевной (л. д. 98–102), КОБЯКОВОЙ Ульяной Григорьевной (л. д. 114), показаниями официальных сотрудников немецких контрразведывательных органов ЛИНДЕМАНА, ШЕРЕРА, КОШАРНОВСКОГО (л. д. 103, 112, 113), очной ставкой с КРЕМНЯК (л. д. 103, 106) и сдедств. документами (л. д. 107–110).

На основании изложенного, ОБВИНЯЕТСЯ:

ЛЮБЧЕНКО Мария Семеновна, 1889 года рождения, уроженка гор. Белгорода, Курской области, гр-ка СССР, русская, бывш. член ВКП(б), с высшим образованием, одинокая, служащая, из семьи торговца, не судимая, по специальности врач, до Отечественной войны проживала в г. Николаеве, с марта 1944 года по февраль 1945 года находилась на территории Германии.

В ТОМ, ЧТО:

а) Будучи оставленной со специальным заданием в тылу врага, как член ВКП(б), полученного задания не выполнила, а поступила на службу к немцам врачом и служила весь период оккупации г. Николаева, затем бежала в тыл немцев.

б) Будучи арестованной немецким контрразведывательным органом «СД» за принадлежность к подпольной организации, выдала своих соучастников, после чего была завербована в секретные агенты «СД» и освобождена.

в) Являясь секретным агентом «СД», и состоя на связи у ст. следователя офицера «СД» РЕЛИНГА, в период с июня 1942 года до января 1944 года проводила активную предательскую деятельность в отношении советских патриотов.

Использовалась немцами для внедрения их агентуры и провокаторов в подпольные советские организации и провокационными путями выявляла настроения советских патриотов, затем предавала их.

В результате ее предательской деятельности немецкими контрразведывательными органами было арестовано до 30 человек советских патриотов, из которых один повешен, много расстреляно, а часть томилась продолжительное время в стенах «СД» и концлагерях, т. е. в совершении преступления предусм. ст. 54-1 «а» УК УС.

Руководствуясь ст. ст. 203 и 204 УПК УССР, считать следственное дело № 2108 по обв. ЛЮБЧЕНКО Марии Семеновны законченным и через Военного Прокурора направить на рассмотрение Военного Трибунала.

Обвинительное заключение составлено в г. Николаеве 23.VII.45 г.

СТ. СЛЕДОВАТЕЛЬ СЛЕДОТДЕЛА УНКГБ Н/О

лейтенант госбезопасности ЗИМАРИН.

«СОГЛАСЕН»

ЗАМ. НАЧ. СЛЕДСТВ. ОТДЕЛА УНКГБ Н/О

майор госбезопасности ХРУЩЕВ

ГАНО. Ф. 10. On. 1. Д. 221. Л. 3-17. Машинописная копия

ВОСПОМИНАНИЯ Э. И. ДУККАРТ[22]

<…> В конце июля (точно времени я не помню), меня вызвал полковник Соколов[23] — начальник МВД, вызвал и сказал мне: «Вы нам очень нужны. Мы хотим к вам поселить одного человека, его зовут Корнев Виктор Александрович». Я ответила, что ко мне приехала моя дочь, и мы должны эвакуироваться, и она ни за что здесь под немцами не останется, моя дочь Магда. Начальник сказал: «Это очень важно для Родины, Вы должны будете остаться. И если я Вам говорю так, то только потому, что я Вас хорошо знаю. Мы имеем полное доверие к Вам, и поэтому мы такого человека к Вам вселяем в квартиру. Берегите его и помогайте ему. Вы потом узнаете, в чем дело».

И когда он мне сказал, что это нужно для Родины, я согласилась, потому что тут и разговора другого не могло быть. Я тогда не сообразила, какая тяжесть и ответственность ляжет на мои плечи.

Я пришла домой и сказала дочери, что мы никуда не уйдем. Магдочка была очень возмущена тем, что мы должны остаться здесь. Она сказала, что «я ни за что не остану-нусь здесь». «Я ведь специально приехала за тобой из Ленинграда». Я сказала, что к нам вселяют квартиранта. «Никаких квартирантов не признаю. Пусть приходит и живет, когда нас здесь не будет». Она была очень недовольна всем этим.

А потом через день или два к нам пришел и постучался Виктор Александрович Корнев. Я открыла дверь. Он стоит в двери, красивый, сильный шатен и говорит: «Я ваш квартирант, меня к вам прислал Соколов». Я знала, в чем дело, и попросила зайти в коридор. Он зашел, разделся, потом я пригласила зайти в столовую. Он вошел в комнату, там была Магда. Магда возмутилась и говорит: «Как это Вы, такой молодой и интересный, сильный человек, останетесь в оккупации у немцев. Я хочу уехать, а вот мама задержала меня». Он говорит: «Не сердитесь, Магда. Виновен я. Я объясню, зачем я сюда приехал, зачем поселился в Вашей квартире».

Потом пообедали. А потом он пригласил Магдочку: «Пожалуйста, пойдемте, погуляем по городу, и Вы покажете мне город Николаев». Они ушли. Гуляли они очень долго. Я осталась дома. Когда они вернулись, у Магдочки было совсем другое настроение. Она говорит мне: «Мама, да ведь это же Виктор Александрович приехал к нам, чтобы защищать Родину». Таким образом, в доме поселился мир. Магдочка успокоилась и осталась.

Виктор Александрович у нас поселился, а через день или два (даты точно не помню) в город прибыли немцы[24]. Виктор Александрович говорит: «Ну, наша свобода кончилась. Теперь надо быть настороже». Поднялся страшный шум, начали въезжать тяжелые машины. Это было перед вечером.

Он распределил работу между собой, Магдой и мной. На этот раз он стал около балкона за занавеской, открыл балкон, Магду посадил за рояль и говорит: «Магдочка, играйте сколько есть силы, играйте только классическую музыку: Вагнера, Бетховена, Шумана». Она говорит: «Почему я не могу играть Чайковского, Шопена?» Он говорит: «Играйте только классическую музыку немецких композиторов, нам нужно привлечь господ. Магдочка пусть сидит за пианино, а вы, Эмилия Иосифовна, станете у дверей и ждите, я Вам тогда скажу, когда открывать дверь».

Он не успел договорить, когда подъехали 2 машины. Из одной машины выглянул военный и полунемецким, полурусским языком спрашивает: «Кто в этом доме живет?» В это время к нам прибежал Гриша Григоренко[25], кажется, это связной Виктора Александровича, Виктор говорит: «Вот молодец, Гришка, вовремя успел».

Немцы вышли из машины, их оказалось 6 человек. Они начали подниматься по лестнице. Виктор Александрович стоял за занавеской около двери балкона и махнул мне рукой: откройте дверь.

Я была ужасно взволнована, я не знала, как быть. А он мне говорит: «Веселитесь, смейтесь и приятно принимайте гостей».

Я вышла им навстречу, пригласила зайти, улыбалась. Немцы были рады, что попали в немецкий дом. Когда они спросили, кто это, я ответила, что это все мои дети. Они были довольны. Они разделись и вошли в комнату. Когда они зашли в комнату, Виктор Александрович стоял посредине комнаты. Один немец — полковник, — открывает дверь в столовую и говорит: «А это кто стоит? Это что за мужчина?» Виктор Александрович не растерялся, подошел к Магдочке, взял за руку и говорит: «Эта милая женщина — это моя жена». «Ах, вот как, так это одна семья?» После этого они очень мило говорили с Виктором Александровичем.

Через некоторое время Виктор Александрович говорит: «Ну, теперь надо угощать гостей». Он ушел в кухню, как будто всю жизнь он прожил в этой квартире, помогал мне накрывать на стол. Магдочка в это время играла на рояле.

Потом, когда сели за стол, Виктор Александрович вспомнил, что у него где-то есть шампанское. Он говорит: «У меня где-то есть бутылка шампанского», и пошел на кухню искать, будто он действительно всю жизнь жил в этой квартире. Принес бутылку шампанского. Начал открывать. Бутылка долго не открывалась, я начала волноваться. Потом он открыл бутылку, пробка вылетела, и будто случайно одного фашиста облило пеной, потом Виктор Александрович незаметно повернул бутылку, пена попала другому немцу. Я очень перепугалась, но так как немцы это приняли за шутку («ведь бывает»), был страшный хохот и оживление.

Потом шампанского в бутылке осталось очень мало. Виктор Александрович разлил остаток двум немцам, которых он облил пеной. Остальные пили другое вино.

За столом сидел генерал Гофман, остальных не помню. Всего было 6 человек. Был ли адмирал Бодекер[26], я не помню точно.

Они сидели, откровенно разговаривали, говорили о своих похождениях, когда и куда думают направлять свои войска. Они были уверены, что попали в честный немецкий дом, что здесь можно ничего не скрывать. Виктору Александровичу все это было кстати.

Гофману так понравилось, что он сказал: «Я отсюда никуда не уйду». Я смутилась, потому что без Виктора Александровича я не могла оставить его на квартире. Виктор Александрович сказал: «Пожалуйста, у нас есть комната». Тогда я тоже сказала, что он может у нас жить. Он пожил у нас целую неделю. Потом ему нашли особняк и он переехал. Потом этот генерал Гофман стал комендантом города.

Потом Магдочку пригасил к себе Бодекер как переводчицу на завод «Марти». Маг- дочка согласилась после того, как Виктор Александрович ей дал понять, что это хорошо.

Когда все разошлись, Виктор Александрович вечером сел к нам и извинился, что он так сказал насчет Магдочки, что она его жена. Он говорит: «Я это сказал потому, что я стоял между жизнью и смертью».

Магда спрашивает: «А Вы, Виктор Александрович, кем думаете работать?» Он говорит: «Я решил, что работать буду шофером». Я ему говорю: «Только не шофером. Ведь никто не поверит, что я свою дочь отдала замуж за шофера». Магдочка говорит: «Неужели у Вас нет другой специальности?». Он говорит: «Есть. Я инженер». Тогда Магдочка говорит: «Вот Вы и будете работать инженером. Я завтра буду на работе и попрошу Бодекера, чтобы он устроил моего мужа на работу».

Когда Магдочка пошла на работу, Бодекер сам спросил: «А Ваш муж, где работает, какая у него специальность?» Магдочка ответила: «Мой муж инженер». Бодекер говорит: «Вот и хорошо, я ему дам хорошее место».

С тех пор Виктор Александрович стал работать на том заводе вместе с Магдой. Магдочка была вошла (так в тексте. — Сост.) в такое доверие к Бодекеру, что знала все секреты, ведь она хорошо говорила на немецком языке. Все это она передавала Виктору Александровичу, а ему все важно было знать. Он знал все: когда приезжают военные моряки, когда уезжают и куда направляются. А Виктор Александрович все это передавал дальше.

Например, на заводе был потоплен док. Бодекер был очень огорчен и говорит Виктору: «Герр Виктор, Вы понимаете, что у нас делается на заводе? Это что-то ужасное».

Вот так они работали.

Где-то в конце августа или в начале сентября Виктор Александрович говорит Магдочке: «Магдочка, очень мне нужно сегодня поехать за Ингул. Мы с вами туда обязательно должны поехать вместе. Вы мне будете помогать потому, что у меня там будет свидание». Они сели на велосипед и поехали за кладбище, там проходила река Ингул. Там они были долго. Магда купалась в реке, а Виктор Александрович с этим человеком, с которым они должны были встретиться, лежали на берегу. Магда следила за ними, чтобы в случае чего сразу дать сигнал. Они так увлеклись разговором, что даже забыли о Магдочке. Потом они приезжали домой, Магдочка уже была больна. У нее была температура 39о или выше. Надо было вызывать врача. У нас знакомым врачом была врач-туберкулезник Любченко. Я уже тогда вызывала врача. Любченко пришла, посмотрела и сказала: «У Вас очень высокая температура». У нее было острое воспаление легких. На следующий день Любченко пришла к нам и говорит, что ей, мол, очень трудно, что нет никаких медикаментов, «обратитесь к немецким врачам». Силами Бодекера и капитана Гассельмана к нам пришел доктор Вегнер. Он доставал лекарства и таким образом немного Магдочка поправилась. Она начала снова ходить на завод. Виктор ей говорит: «Ты, Магдочка, поправляйся, нужно обязательно, чтобы ты поправилась, ты нам нужна на заводе». Магдочка пошла снова работать. Она работала целую осень, до декабря месяца.

Потом однажды Магдочка приходит и говорит: «Бодекер переезжает в Одессу, забирает с собой весь служащий состав и все рабочие переезжают в Одессу». В то время Бодекер был адмиралом всего Черноморского побережья, всех верфей. Вот его и переводят в Одессу. «Он сказал, что меня берет с собой. Я ничего не ответила и сказала, что посоветуюсь со своим мужем». Виктор сказал: «Магдочка, это мне как раз кстати. Мне тоже нужно в Одессу. Ты скажи, что без мужа одна не поедешь, и я с тобой поеду в Одессу». На работе Магдочка сказала, что без мужа одна не поедет, что поедет только с мужем.

Бодекер сказал: «Очень хорошо. Герр Виктор тоже обязательно поедет в Одессу. На машине они поехали в Одессу. Там они устроились на работу. Там была большая контора, где работала Магдочка. На Новый год они приезжали в Николаев, а после праздников снова уехали в Одессу. Там они пробыли месяца три. Виктор в это время работал в порту, а Магдочка работала переводчицей у Бодекера. Она так вошла к нему в доверие, что стала чуть ли не его секретарем.

Как-то в это время ко мне вдруг приходит Гришка вместе с Сидорчуком[27] и говорит: «Нам нужно, чтобы Виктор Александрович немедленно вернулся обратно в Николаев. Он здесь очень нужен, а мы не знаем, как это сделать». Послать туда невозможно, очень большая слежка, очень большая охрана на дорогах. «Мы пришли к Вам, чтобы Вы нам помогли». Я сказала, что все, что я смогу сделать, то я сделаю.

Я начала действовать. В Одессу мне поехать уже было тоже очень трудно. Я вспомнила о Гофмане, который у меня жил и теперь был комендантом в городе. Но к нему попасть было очень трудно, потому что он охранялся солдатами и к нему никого не пускали. Когда я пришла, напрасно я говорила, что он меня знает что у меня к нему очень важный вопрос, меня не пускали. Но, очевидно, он услышал шум, открыл дверь и говорит: «Это Вы, фрау Дуккарт?» Он пригласил меня в кабинет и спросил, чем он может служить. Я сказала, что получила извещение из Одессы, и мне сообщили, что моя дочь сильно заболела, что меня вызывают к ней и что мне необходимо поехать в Одессу, но я не могу туда поехать, не могу добиться разрешения на выезд.

Он сказал своему секретарю: «Напиши пропуск». Секретарь написал большой пропуск на автобус, и я с пропуском пришла домой. Дома меня ожидал Гриша Гавриленко. Я ему показала пропуск и сказала, что завтра еду в Одессу.

Я поехала в Одессу. Меня привезли к самому зданию, где была расположена контора. Я пошла к Магдочке и застала ее в постели, оказывается, она действительно заболела. Виктора не было дома. Вечером, когда он пришел с работы, он удивился моему приезду, а я сказала ему: «Я приехала за тобой». Мы решили ехать в Николаев. Я обратилась за разрешением на выезд к капитану Гасельману. Он сказал, что «фрау Магда поправится, мы ее пока отпустим, а Виктора Александровича мы не можем отпустить, он нам очень и очень нужен». Я ему тогда сказала, что Магдочку беру с собой, а ведь она без «гepp Виктора» не уедет. Я пришла домой и сказала об этом Виктору. Он сказал: «Нужно идти к Бодекеру». Вначале Бодекер сказал: «Пусть фрау Магда поедет, а герр Виктор не может поехать». Потом он согласился, чтобы они оба поехали в Николаев, а потом по выздоровлении Магдочки немедленно вернулись в Одессу. Потом я говорю: «Мне нужен будет пропуск». Он дал нам большие пропуска на 3 человека, и мы поехали на автобусе обратно в Николаев. Это было уже зимой.

Когда мы подъехали к дому, Гриша стоял у парадной и ходил взад-вперед и ждал нас, потому что он знал, что в этот день мы должны были приехать.

После этого ни Виктор ни Магдочка в Одессу не вернулись, остались в Николаеве.

Виктор продолжал работать на заводе. Магдочка работала в это время или нет — не помню. Она в это время болела.

В это время мы жили на Шевченко, 61. Потом пришли немцы и объявили, что мы должны выбраться, потому, что этот дом будут занимать немцы. Когда мы выбрались, немцы этот дом заняли.

Виктор Александрович говорит: «Нам нужно обязательно такой дом выбрать, где мы были бы одни», потому что этот дом, где мы жили, был двухэтажный, в нем было два квартиранта. Поэтому Виктор сказал, что нужно найти такую квартиру, где мы были бы одни. Они с Магдочкой нашли дом на Черноморской, 5. Там они сделали большой ремонт.

Да, в тот дом, где мы жили, поселился доктор Шарта с женой. Жена доктора Шарта была несимпатичной, отвратительной женщиной. Она всеми силами добивалась узнать, кто такой Виктор Александрович, но она не могла этого знать. Мы никогда ни о чем с ней не говорили. Она однажды устроила даже именины мужа, пригласила Виктора Александровича, но он не пошел к ней. А когда мы пришли к ней, у нее был один только гость — следователь. Так что Виктор, очевидно, предвидел это.

Мы переехали в новую квартиру на Черноморской, 5[28] и устроились там жить. В этой квартире было 6 комнат. 4 комнаты мы заняли, а две комнаты имели отдельный выход. Виктор Александрович говорит: «Эти две комнаты, Эмилия Иосифовна, нужно сдать кому-нибудь из частных торговцев-немцев». Нам подвернулся директор мануфактуры и поселился в этих двух комнатах. Он там жил, а мы занимали четыре комнаты. Одна комната была у Виктора Александровича рабочим кабинетом. Вообще это была очень хорошая квартира.

Как-то Виктор Александрович пришел с работы и говорит: «Вы знаете, к нам в гости направляются два моряка. Сейчас к нам прибыли военные корабли. Капитан и его помощники напрашиваются к нам в гости. Я пригласил к нам».

Пришли они к нам, долго у нас просидели. Когда они уходили, они рассказали все секреты, как будут ехать, куда едут и зачем. Их не прельщала их поездка и работа. Когда они уходили, они пригласили к себе на корабль: «Мы вас приглашаем на чашку кофе». Магдочка и Виктор Александрович поехали на этот корабль. Их уже ждали лодки. Там их угостили коньяком, кофе, потом пришел капитан и говорит: «Идемте, посмотрите на наш корабль». Это было уже вечером. Виктор Александрович отстал, Магдочка развлекала разговором, Виктор сделал замыкание. Свет враз потух на всем корабле. Тогда пригласили старшего механика, он подошел, что-то сделал, его ток ударил, и он погиб. Оказалось, что Виктор Александрович сделал замыкание. Это была его работа. Магдочка волновалась, но все обошлось благополучно.

Потом они приехали домой. Магдочка была очень взволнована, а Виктор был очень довольный.

Так они все время и работали. Все время Магдочка ему помогала.

Часто бывало так, что Виктору Александровичу нужно было идти на ответственную работу, а я и Магдочка его провожали. Мы доходили до назначенного места, он исчезал, а затем так же незаметно появлялся снова. Таким образом, мы его берегли, потому что он говорил: «Ваш дом — моя крепость».

Вдруг он однажды приходит с работы домой и говорит: «Вы знаете, у меня очень большие неприятности». Я говорю: «Какие?» Он говорит: «Моего связного Гришу Григоренко забирают в Германию. А без него работать не могу, без Гриши. Гриша — это моя правая рука». Магдочка говорит: «Что ты думаешь делать?» Он говорит: «Я думаю обратиться к Любченко, потому что она партийный человек, и она часто говорила мне, что я, мол, могу вам помочь». Он знал, что Любченко оставлена Николаевским обкомом партии как подпольный работник.

Я ему говорю: «Нет, к Любченко не ходи. Пусть Гриша едет, он сможет бежать оттуда». Магдочка тоже была против того, чтобы Виктор шел к Любченко. Он ответил: «Ладно, не пойду». Так прошел вечер. На следующий день он ушел на работу, вечером приходит домой, а на нем лица нет. Такой страшный, бледный вид был у него. А еще в этот день у нас все время под окнами ходили и во двор заходили, и все рассматривали шпики. Один даже позвонил и зашел, оказывается, это был хлопец из русских немцев. Он говорит: «Я пришел узнать, как к вам заходить. Моя мама хочет прийти к вам». Я ответила: «Если твоя мама хочет прийти, так она и без тебя дорогу найдет». Когда вечером Виктор пришел, он сказал, что был у Любченко. Магдочка расстроилась, была в ужасно убитом настроении.

Он больше ничего не сказал и говорит: «Давайте обедать». После обеда он сказал: «А теперь идите, сядем и серьезно поговорим, что нам делать». Мы сели на диванчик. Он и говорит: «Первым долгом, что мы должны сделать, это убрать приемник»[29]. У нас было два приемника: один стоял в его рабочем кабинете, а другой — в столовой. Виктор предложил запрятать приемники в соседнюю квартиру, немцу, в диван. Так мы и сделали.

«Теперь нужно пересмотреть письменный стол». Он пересмотрел письменный стол и говорит: «Ничего у меня нет, все в порядке».

Потом мы сели опять и он говорит: «У меня есть одна просьба: я прошу найти мою семью — мою дочь, мать и сестру. Магдочка, если ты их найдешь, то можешь и у них пожить в Ленинграде.

И второе. Если что-нибудь со мною случится, добивайтесь, чтобы попасть в Москву, если наши займут. Там в Москве обратитесь к Меркулову — начальнику НКВД. Там вас очень хорошо знают и помогут вам». А потом еще говорит: «Если к вам будут приходить за вещами, что бы то ни было, ни в коем случае не давайте и скажите, что у вас ничего нет, и никому ничего не поясняйте. Одно ты должна сказать, Магда, что я инженер Виктор Александрович Корнев, муж Магды. И больше ни о чем с ними не говорите. Будьте очень скрытны».

Так мы и сделали. К нам приходили, спрашивали, но мы никогда ни о чем не говорили.

На следующий день после нашего разговора Виктор ушел и больше не вернулся.

К нам в 11 часов пришел Ролинг[30] с переводчиком сделать обыск в нашем доме. Он говорит: «Где комната герр Виктора?» Я говорю: «Вот его комната. А в спальне отдыхает жена». В это время Магдочка вылетела из комнаты и говорит: «Кто это к нам пришел?» Ролинг представился и говорит: «Я следователь, Ваш муж арестован». Магда говорит: «На каком основании?» Ролинг ответил: «Ваш муж большой преступник». Магда говорит: «Это ошибка, мой муж работает инженером на заводе, он честный человек и преступником не может быть».

Ролинг ответил: «Ваш муж большой подпольщик. Он вас, наверное, обманул». Магда ответила: «Я знаю одно: мой муж никогда никуда не ходил по вечерам и всегда был дома, а работал он инженером у адмирала Бодекера на заводе».

Он у нас ничего не нашел, извинился и ушел.

Через день приходит военный и говорит: «Вас вызывают в гестапо на свидание с Корневым».

Мы на следующий день пошли на свидание. Когда мы пришли, Ролинг попросил нас сесть. Мы сели. Он послал за Виктором Александровичем. Когда он появился в дверях, Магдочка вскочила и побежала навстречу ему и крикнула. У Виктора Александровича был весь глаз синий. Магда закричала: «Кто тебя ударил? Что случилось?»

Ролинг сказал: «Фрау Магда, Вы не забывайте, где Вы находитесь».

Виктор сказал: «Магдочка, ничего нет страшного. Это я упал».

Магда сказала: «Нет, этого не может быть, тебя били». Ролинг сказал: «Фрау Магда, потише».

Виктор зашел, сел. Посидели немного. Тут Ролинг рассказал, что Виктор, мол, враг нашего немецкого народа. Магда возмутилась и возразила: «Ничего подобного, этого быть не может. Все знают, что его очень уважали».

Ролинг сказал, что он руководитель подпольной группы. Магда ответила, что этого никогда не может быть.

Мы еще немного поговорили, потом его вывели, и мы ушли.

Оказалось, на допросе Виктор Александрович сказал: «Я ничего не скажу вам. Я буду говорить с вами, если вы мне разрешите свидание с семьей, после свидания с семьей я буду говорить с вами». Поэтому нас пустили на свидание к нему. Второе свидание было также по его требованию. На свидании он сказал: «То, что я просил Вас, пожалуйста, не забудьте и исполните. Вот у меня часы. У тебя, Магдочка, есть маленькие, а я свои одену Эмили Иосифовне». Он также нам отдал ручку и карандаш. Я их долго сохраняла. Мы еще немного побеседовали. Виктор Александрович сказал Магдочке: «Не расстраивайся, лечись, работай, ты еще будешь нужна Родине».

Мы носили ему передачи каждый день. В первые дни носила Магдочка, а потом совсем слегла. У нее было кровохаркание, и она совсем слегла.

К нам однажды пришла Любченко. Она говорит: «Мне с вами хотелось бы поговорить». Магда услышала и спрашивает: «Мама, кто есть здесь?» Я сказала. Тогда Магдочка подошла и сказала: «Нам с Вами не о чем разговаривать», — и перед самой Любченко хлопнула дверью. Та ушла.

Когда я носила передачи, Виктор Александрович написал записку и вложил ее в термос. Там было написано: «Большое спасибо за обеды. Мои товарищи очень Вам благодарны». Тогда я увеличила порции и начала носить больше.

Как-то, когда я принесла передачу, ко мне подошел солдат и говорит: «Как это Вы не боитесь и приходите, приносите передачи большому преступнику?» Я говорю: «Этот большой преступник — мой сын и я буду носить ему передачи».

Потом нам передали, что Виктора в СД нет, и его перевели в тюрьму. Туда передачи носила бабка, жила у нас такая. Однажды она приносит записку: «Дорогая Магдочка, пришли, пожалуйста, мне туфли, брюки, рубашку, смену белья. Это мне очень нужно». Мы положили все это в маленький чемоданчик. Бабка все это понесла, а Магдочка легла на свою кровать и начала перечитывать записку. Вдруг она кричит: «Мама, мама, иди сюда. Это не Виктора почерк! Это же подлог!» Это действительно был подлог. Видимо, Виктор так ничего и не получил.

Когда однажды бабка понесла обед, то она пришла обратно вместе с обедом и сказала, что Виктора Александровича в тюрьме уже нет. Мне сказали, что Виктора Александровича перевезли в Греково и там расстреляли.

Все это было для нас ужасно. Я пришла домой. Магдочка не поверила и побежала к Ролингу. Но, не доходя до гестапо, нам навстречу шел помощник Ролинга Цимерг и спрашивает: «Куда это вы направились?» Магда говорит: «Иду узнать, куда Вы девали моего мужа». Он ответил: «Герр Виктором больше не интересуйтесь». Мы тогда поняли, что он погиб.

Мы вернулись обратно домой. После этого Цимерг каждый день приходил к нам. За нами последнее время вообще следили: кто к нам приходит, кто от нас уходит.

Даже наша знакомая, которая приходила к нам каждый день и знала Виктора Александровича, оказывается, она работала в комиссариате.

Потом нас пригласили на собрание — созвали всех немцев. Магдочка не пошла, а я пошла одна. Там нам объявили, что мы должны собраться и выехать в Германию. Когда я пришла домой и сказала Магдочке, что нас направляют в Германию, она разволновалась и сказала, что в Германию она ни за что не поедет.

А потом сказала: «Мы выедем». Да, Виктор Александрович нам говорил, что если заставят ехать в Германию, то езжайте. Магдочка сказала: «Мы поедем в Одессу и там где-нибудь останемся». Мы решили никакой мебели не брать и не продавать. Поэтому я ничего не продала, оставила дом таким, как мы жили.

Когда мы собирались, Цимерг пришел к нам и говорит: «Я буду помогать вам укладываться». Он проверял все, что мы брали с собой. Однако белье я ему не разрешила ни проверять, ни укладывать. Все это я делала сама. Я также уложила посуду, продукты. Мы ведь думали, что дальше Одессы не поедем.

Мы хотели ехать одни. Но соседка, которая к нам приходила, пришла и спрашивает: «Вы уже собрались?» Магдочка говорит: «Да, мы собрались». Она говорит: «Я буду ехать только с вами. Без вас я не поеду». Она поехала с нами и остановилась с нами в Одессе у моей сестры[31]. Потом она однажды спрашивает нас: «Я уезжаю. Вы уже готовы? У меня уже есть билет». Магдочка ответила: «Счастливой дороги, а я пока никуда не уезжаю». Она взяла вещи и ушла. На следующий день к нам пришли СД[32] и сказали (нас дома не было) сестре и дворнику: «У вас находятся такие-то из Николаева? Они не хотят ехать в Германию. Передайте им, что если через 24 часа они не выберутся, так мы их арестуем и пошлем этапом». Когда мы пришли, заплаканная сестра нам все это рассказала.

Мы в этот же день пошли на вокзал, купили билеты и в тот же день поехали в Польшу. Когда мы приехали в Польшу, Магдочка очень плохо себя чувствовала. Мы позвали врача. Когда врач пришел и осмотрел Магдочку, он сказал, что у нее открытый туберкулез, и сказал, что такая больная обязательно должна быть в больнице. Я ее отвезла в туббольницу. Эта лечебница находилась в Германии в Саксонии. Когда она поправилась, пришли наши. Из Германии вернулись в 1945 году.

В 1945 году мы добрались домой. Нас повезли в Томск, там мы остались жить.

Подпись: автограф Дуккарт 2.VIII–67

Записала Кучеренко.

Отпечатано в 3-х экз.

ГАНО. Ф. 10. On. 1. Д. 221. Л. 36–39. Машинописная копия

Лист 100

ПИСЬМО МАГДЫ ДУККАРТ[33]

Народному комиссару внутренних дел Тов. Меркулову[34]

4 июня 1945 г. г. Хемниц

По поручению орденоносца майора НКВД СССР тов. Виктора Александровича КОРНЕВА[35], я разрешаю себе обратиться к Вам с нижеследующим письмом:

При отступлении советских войск из Николаева я категорически заявляла было т. КОРНЕВУ о своем желании эвакуироваться со своим братом[36], который добровольно пошел в Красную Армию и отступил с войсками вглубь Советского Союза, но тов. КОРНЕВ упорно настаивал на моем пребывании в г. Николаеве для участия в подпольной организации вместе с матерью.

Наша совместная подпольная работа, которая была связана с большим риском и жизненной опасностью, спаяла меня с т. Корневым не только чисто служебным положением, но и в душевном, на основании чего, мы решили нашу жизнь связать официальным семейным браком. Этот шаг был также чрезвычайно полезен для нашей подпольной работы, так как мне удалось доказать свое немецкое происхождение и этим самым получить для своего мужа и себя все немецкие привилегии и документы.

Несмотря на колоссальные технические трудности, наша подпольная работа шла успешно. Нашей организации удалось взорвать у немцев большой склад с запасными автомобильными частями, а также блестяще была проведена работа — взрыв на аэродроме, при проведении которой особенно отличился т. Сидорчук[37]. К нашему большому сожалению, наш дорогой т. Сидорчук, при взрыве бензохранилища в порту, должен был 2 ноября 1942 г. пожертвовать своей жизнью.

Если я не затрудню Вашего внимания, то хочу хотя бы вкратце посвятить Вас в его непосредственную работу и жизнь совместно с т. Корневым

Вначале нам было очень важно установить связь с судостроительным заводом им. А. Марта[38], куда я поступаю на работу в качестве переводчицы к адмиралу фон Бодеккеру.

После личного знакомства т. Корнева с адмиралом фон Бодеккером, последний предложил ему службу инженером на заводе им. А. Марти, куда т. Корнев поступил в декабре 1941 г. Но так как в течение долгого времени т. Корнев не мог установить достаточной связи с подпольной организацией Одессы[39], мы были вынуждены выехать под предлогом моего желания жить в большом городе г. Одессе. При содействии адмирала и его адъютанта Гассельмана мы были переведены в Одесский судостроительный завод им. А. Марти № 2. Получив на дорогу военные командировочные удостоверения и пропуск через Румынскую границу[40].

Но спустя два месяца т. Корнев был срочно вызван по вопросам подпольной работы в Николаев, так что мы опять, под предлогом моей болезни, снова вернулись в г. Николаев, к моей матери.

Тов. Корнев переводится и продолжает работать в Николаевском судостроительном заводе им. А. Марти, в то время как я поступаю, по указанию Корнева, на службу в городской комиссариат в качестве переводчицы к городскому комиссару ланурету доктор Отто (так в тексте. — Сост.).

Доктор Любченко обещала вначале помочь, но, увы, потом предала своих наглым образом в органы Гестапо, после чего Корнев был арестован 5 февраля 1943 г.

Все мои старания и усилия доказать невиновность моего мужа не увенчались успехом.

На 6-й день, после ареста т. Корнева, нам удалось по обоюдным хлопотам получить свидание, при котором т. Корнев мне вкратце рассказал о постыдном предательстве Любченко и жутких побоях, которые были явно видны на его лице.

При любых условиях мне удавалось передавать т. Корневу до последних дней жизни его съестные передачи.

Но все неописуемые переживания, которые были связаны с арестом и последующим через четыре месяца расстрелом моего любимого и дорого мужа, не прошли бесследно для моего здоровья.

Ко всему этому 7 ноября 1943 года нам было неожиданно приказано немецким командованием в течение 24-х часов эвакуироваться из г. Николаева.

…(отточия документа. — Сост.) На протяжении всего времени я с радостью и с особым удовлетворением следила за блестящими успехами наших войск и с нетерпением ждала окончательной победы над немецкими захватчиками.

Правда, к моему разочарованию, область, в которой мы жили, была занята американскими войсками, но я приложила все усилия, чтобы попасть на сторону, оккупированную советскими войсками, и надеюсь, что мне Хемницкий комиссариат поможет в моем окончательном переезде.

При моем последнем свидании т. Корнев поручил мне в случае его расстрела, прямо обратиться к Вам и просить Вашего содействия помочь мне установить связь с его дочерью Татьяной[41], от первого брака, матерью[42], сестрами (из коих одна жила в городе Москве, две в Ленинграде) и племянницей Ириной (последняя работала при НКВД СССР). А также просить Вас помочь мне и моей матери в дальнейшей нашей судьбе.

Магда Ивановна ДУКАРТ-КОРНЕВА

Фотографии периода работы В. А. Лягина в США. 1939–1941

© Все фотографии, используемые в приложении, предоставлены А. В. Есиповым из семейного архива

Фотографии разного периода времени

А. Лягин с племянницами. 1934 г.

Лягин с дочерью Татьяной. 1937 г.

Ольга Афонина с В. А. Лягиным. 1934 г.

Ольга Афонина с племянницей. 1930 г.

Сестра В. А. Лягина — Анна Александровна. 1940 г.

С группой сотрудников НКВД, второй справа А. Лягин. Февраль 1939 г.

Магда Дуккарт (справа), ее подруга Кира Годзевич (слева). Ленинград. 1940 г.

Галина Адольфовна Келем. 1941 г.

Елена Семёновна Свидрова — жена Н. В. Улезко. 1941 г.

В. А. Лягин. 1941 г.

Диверсия на Ингульском военном аэродроме. 10 марта 1942 г. Фото из архива музея в г. Николаеве

Грамота о присвоении В. А. Лягину звания Героя Советского Союза. Фото из архива музея в г. Николаеве

Письмо за подписью М. И. Калинина о присвоении В. А. Лягину звания Героя Советского Союза. 1945 г.

24 августа на 100 году жизни скончался один из старейших членов Лиги офицеров запаса государственной безопасности, член Союза писателей и Союза журналистов России, заслуженный работник культуры России БОРИС МИХАЙЛОВИЧ ПИДЕМСКИЙ — полковник в отставке, участник Финской и Великой Отечественной войн, тяжелое ранение получил во время защиты «Невского Пятачка» в ноябре 1941 года, где сражался как сотрудник особого отдела 20-й дивизии НКВД.

Находясь, в госпитале на излечении, оставил уникальные воспоминания, потрясающие своей искренностью и болью, наполненные святой верой в победу справедливости над «черной мглой фашизма». Борис Михайлович оставил нам, потомкам, могучее наследие, в основе которого заложен документальный фундамент — правда о войне. Самыми известными его произведениями являются повести «Поздняя осень 1941» и «Под стук метронома». У него опубликовано еще десяток других не менее достойных книг, повестей, эссе и рассказов.

Ушел из жизни защитник Отечества, которому он посвятил без остатка огонь и энергию своего сердца. Борис Михайлович награжден тремя орденами Отечественной войны, орденом Красной Звезды, орденом Дружбы народов, медалью «За отвагу».

В разное время Борис Михайлович возглавлял издательства «Советский художник», «Аврора». В 2008 году он стал «Лауреатом государственной премии ФСБ России за лучшее произведение литературы и искусства о деятельности органов Федеральной службы безопасности», в последние годы работал над сценарием к фильму, посвященному боям за Невскую Дубровку.

Союз писателей Санкт-Петербурга, Совет Лиги офицеров запаса государственной безопасности выражают соболезнование близким и родным.

Председатель Санкт-Петербургского отделения Союза Писателей России

Б. А. Орлов

Председатель Лиги офицеров запаса госбезопасности

С. В. Рац

Пидемский Борис Михайлович (1918–2017)

После окончания в 1937 году Череповецкого медицинского техникума служил военфельдшером в пограничных войсках. Участник войны с Финляндией. С марта 1941 года — в органах военной контрразведки. Участник обороны Ленинграда. Служил в контрразведке СМЕРШ.

В послевоенное время продолжал службу в военной контрразведке, окончил исторический факультет ЛГУ. В 19571964 годах — начальник особого отдела КГБ по 6-й отдельной армии Войск ПВО страны. В 1965–1969 годах — директор издательства «Советский художник», в 1969–1981 и 1990–2000 годах — генеральный директор издательства «Аврора».

С 1981 по 1985 год — заместитель начальника Главиздатэкспорта, с 2000по 2003 год — председатель Издательского совета Санкт-Петербурга.

Полковник. Награжден двумя орденами Отечественной войны I степени, орденами Отечественной войны II степени, Красной Звезды, Дружбы народов, медалью «За отвагу», другими медалями СССР и России.

Невский Пятачок, осень 1941

(документальная повесть)

Потомок дальний! Будешь здесь, когда ты,

То знай, что рядом, легшие стеной

Воистину железные солдаты

Засыпаны железною землей.

Александр Прокофьев

© Б. М. Пидемский, 2017

Бежавший навстречу красноармеец плашмя взлетел на метр от земли в черно-желтом снопе страшным жаром обдавшего взрыва, а камни, может быть, осколки, ударили Белозерова по каске. И в тот же момент, через два-три шага, он увидел отдельно ноги в сапогах и брюках, лежавшие справа, а слева — подымавшуюся на локтях в багровой луже половину бойца, устремленные на него глаза, и услышал хрипловато-слабый, четко слышимый вскрик: «Товарищ политрук, помо…» Гибель бойца была почти мгновенной. На половине слова он, точнее, верхняя его часть с посеревшим за секунды лицом снова свалилась навзничь. Но то, что он, пополам разрубленный, смог приподняться и по знакам различия узнать подбегавшего к нему, — было непостижимо.

Это трагическое видение, иначе он не мог его назвать, помешавшее Белозерову четко доложить начальнику о назначении в часть, еще долго мешало ему сосредоточиться на чем-то ином. «Товарищ политрук, помо…» — так и хрипело весь день в углах. Так и продолжали глядеть в лицо глаза бойца, обреченного, но не успевшего это осознать в своей последней мольбе к человеку, в его последнем уставном обращении.

Прошло шесть часов с той минуты, как он, Белозеров, шагнул через борт пробитой осколками и погружавшейся на дно рядом с берегом лодки. Подняв над головой пистолет, гранаты и сумку с запасом патронов, он вместе со всеми плюхал, отталкивая легкие льдинки, по пояс в воде, к прикрывавшему от прицела противника откосу. Едва ступив на песок и стуча зубами от холода, нырнул в какую-то пещеру-укрытие.

В открытый зев огромного, вырытого в насыпи блиндажа, рядом с которым почти вплотную катились волны Невы, врывались то мертвый свет ракеты, то красноватые отблески разрывов. Однако в самой этой глиняной зале была непроницаемая тьма. После того как политрук, пробираясь в глубину пещеры, наступил на чей-то живот или руку-ногу и получил в благодарность две порции увесистого мата, он стал более осторожен. Уже не шагал, а ехал подошвами по скользкой земле, вслепую лавируя между спящими. Наконец, обнаружив незанятое место и убедившись на ощупь руками, что оно действительно свободно, осторожно лег на землю и тут же заснул. Под ним, через несколько секунд, оказалась лужа воды, набежавшей из сапог и шинели. Невидимые маленькие ручейки растекались по грязи, заползая холодными змейками под бока и спины соседей, таких же промокших и обессиленных. Никто не просыпался от холода и грохота взрывов. Нервы, натянутые до предела, приказали спать. Храп сотрясал земляную ночлежку.

Утро выдалось неожиданно тихим. Ни разрывов, ни выстрелов. Небо, цвета окисленной цинки[43], с белесыми пятнами облаков, всасывало тонкие струйки дыма, поднимавшиеся от земли.

Люди вылезали из укрытий, искали свои подразделения, своих товарищей; командиры — своих бойцов. Ночная, в отличие от посадки, никем не управляемая высадка на двухкилометровую узкую отмель из десятков суденышек под огнем разбросала десантников по норам в крутой стене супесчаного берега, по блиндажам предшественников, уже продвинувшихся вперед или здесь же накрытых минами, сросшихся с землей навсегда. Надо было собрать людей, отвести позиции наверху — в лабиринтах бывших немецких окопов, забитых трупами; отрыть где-то заново укрытия, создать блиндажи, КП[44], огневые.

Увы, утренняя тишина оказалась обманчивой. Длилась полчаса или час. Орудия били навесным огнем, прямой наводкой с севера, минометы — с юга и востока.

Политрук Белозеров — уполномоченный особого отдела фронта — был командирован в Невскую оперативную группу как сопровождающий батальон связи и выполняющий вместе с командиром и комиссаром задачу по приказу — «обеспечить форсирование батальоном водной преграды, четкую связь частей дивизий с правым берегом и между собой».

После короткой беседы с комбатом и несколькими связистами, быстро устанавливавшими связь, он мог считать свое задание выполненным. Сеть осведомления создана, техника связи — полевые телефоны, радиостанции и главное — переговорные таблицы и кодированные карты батальона, были в сохранности; членовредительства, трусости, паникерства и дезертирства, не говоря уже о каких-либо основаниях предполагать измену и предательство, не ожидалось. Осталось найти Особый отдел соединения и передать свои обязанности по батальону постоянному работнику, после чего изыскать возможность обратной переправы на правый берег.

В Особом отделе фронта его строго предупредили о явке из командировки в срок. Предстояла операция по переброске подготовленного с его участием агента в тыл противника.

Найти нужный отдел в полосе обстрела — двухкилометровом откосе берега, нашпигованном службами штабов, командными пунктами, санчастями многих полков и соединений, переправленных на «пятачок», оказалось делом нелегким, к тому же при хронически поминутно возобновлявшемся артобстреле.

В большом блиндаже, который ему, наконец, указали, столпились вокруг неведомо как сюда попавшего, проломленного сбоку двухтумбового стола несколько старших командиров. За столом на ящиках из-под гранат сидел в гимнастерке с расстегнутым воротом старший батальонный комиссар. Негромко читал этой группе какой-то пространный документ, прерывая чтение при артналетах. Услышав скрип закрываемой втиснувшимся в блиндаж Белозеровым бревенчатой двери, читавший повернулся с досадой к нему:

— Кто такой?! — прогремело в землянке.

Белозеров козырнул.

— Прибыл с батальоном связи нашей дивизии…

— Какой вашей?! У меня их до черта!!

— Двадцатой стрелковой НКВД, — был вынужден также выкрикнуть Белозеров во внезапно обрушившемся громе разрывов, понимая, что попал не в свой особдив, а в отдел оперативной группы «Невская», как ее именовали, или НОГ.

— Ну и что, коли вы прибыли?

— Дело в том, товарищ батальонный комиссар, что мне приказано, по сдаче батальона, прибыть в отдел фронта. Прошу разрешения сдать и отбыть.

Глаза батальонного, воспаленные от долгой бессонницы, внезапно сузились, заиграли. Сжались морщинки, бегущие от них. Углы рта стали подниматься стрелками вверх. Он так заразительно расхохотался, что вызвал смех или широкие улыбки у всех, не исключая политрука.

— Нет, ты видал? — обратился начальник к маленькому, щуплому, с вьющимися спереди темными волосами парню с такими же знаками различия, как и у него.

— Видал? «Разрешите сдать и отбыть», — передразнил уже раздраженно. — Кому сдать? Куда отбыть? Тебе что, надраенный катер персональный к причалу подали? — уже глядя в упор на Белозерова, выкрикнул начальник. Затем, за мгновение преобразившись, спокойно повернулся к щуплому парню: — Копалов, возьмешь его к себе! На каком полку у тебя сегодня угробили работника?

— На восьмом, — глядя на Белозерова, глухо ответил тот и полез в планшет.

— Ну вот, на восьмой его и поставишь. Моя фамилия Веселов, — обращаясь уже к Белозерову и протягивая ему руку, сказал он с усталостью. — Тоже «временно командированный». А его — Копалов — особдив двадцать. Короче — твой начальник. Дай сюда документы.

Политрук протянул удостоверение — темно-красные пухлые корочки с выпукло тисненным государственным гербом и командировочное предписание. Брезгливо взглянув на командировочное, Веселов разорвал его небрежно поперек, еще раз нáмелко и швырнул в продырявленную каску, служившую мусорной корзиной. Удостоверение личности развернул, остро посмотрел и передал Копалову.

— В каком отделении работал?

— В шестом, товарищ батальонный комиссар.

— Значит, в КРО, в контрразведывательном? А я из первого. Ничего не поделаешь, и крокисты пригодятся здесь. — И снова повернувшись к Копалову, приказал — Свяжись-ка с кадрами, с Курниковым. Попроси его переназначить и передай, что жду не дождусь резерв обещанный. Скоро не только на батальонах, на полках никого не останется…

— А ты, — обернулся снова к Белозерову, — садись и слушай!

Садиться было некуда. Притулился у песчаной стенки, опираясь на столб.

— «…Итоги боевых операций частей НОГ за последние дни, — продолжил чтение Веселов, — свидетельствуют о том, что не все командиры и политработники поняли свои роли в выполнении боевого приказа… имеют место факты, когда некоторые командиры не руководят боем и не следят за полем боя, продолжают отсиживаться в землянках и щелях. В результате такого преступного отношения не знают истинного положения, боевого расположения своих подразделений и частей. В результате такого преступного руководства части и подразделения продолжают оставаться на месте в зоне постоянного артиллерийского и минометного огня, неся большие потери…»

Грохот взрывов, прошедших шквалом, на несколько секунд заглушил читающего.

— Что за документ? — успел спросить у соседа Белозеров.

— Приказ командующего, — шепотом ответил тот.

— «…Отдельные командиры и политработники вместо живого руководства своими частями и подразделениями проявляют позорную трусость, становясь тем самым на путь предательства и измены Родине… — Веселов прокашлялся, — так, например, командир четвертой роты 45 °CП 265 СД Шутов… и политрук той же роты Авдушев… во время переправы их роты на левый берег реки Нева сбежали с места переправы. В результате рота переправилась без своих руководителей. Командир шестой роты того же полка Еременко… бежал из роты с пункта переправы, причем в целях сокрытия этого преступления симулировал ранение… Авдушев, Шутов и Еременко… как предатели Родины и трусы расстреляны перед строем. Приказываю:

Очередной артналет, от которого закачались бревна накатов и посыпалась на стол земля, снова дал передышку в чтении жуткого и длинного приказа.

— …Приказываю, — резко, словно приказ отдается им самим, повторно прочитал Веселов, стряхивая песок с листа, — командирам и комиссарам частей повысить требовательность к подчиненным, не оставлять ни одного факта невыполнения распоряжений и боевых приказов, применяя к злостным нарушителям, паникерам, трусам, дезертирам самые решительные меры в соответствии с имеющимися по этому вопросу приказами НКО и Военного Совета Фронта. Средний, старший командный и начальствующий состав свое подразделение ведет в бой лично…

Политаппаратам частей повысить политмассовую работу среди личного состава на поле боя… Предупреждаю комначсостав частей, что если и впредь будут иметь место факты трусости и паникерства, к ним будут применяться суровые меры наказания. Пора понять, что мы обязаны во что бы то ни стало выполнить боевую задачу по очищению левого берега реки Нева от фашистско-немецкой банды и соединиться с частями Красной Армии в восточном направлении, обеспечив нормальное сообщение города Ленина с нашей страной. Приказ довести до командира взвода. Командующий НОГ Коньков. Начальник штаба Городецкий».

— А вот из последнего приказа от двадцать шестого октября, — Веселов закашлялся, сделал несколько глотков из кружки, что стояла на краю стола, — о том же, товарищи: «…Приказ Военного Совета о том, что в атаку ведет свою часть, свое подразделение командир — не выполняется. Командиры дивизий не принимают суровых мер к командирам, не руководящим лично боем… а штабы частей и соединений не контролируют, значит, и не знают, кто же из лиц комначсостава не руководит боем. И после того как атака не удается, все объясняется сильным артиллерийским и минометным огнем противника. Из-за плохого наблюдения за полем боя, неумения вести разведку, начсостав и штабы истинного положения о противнике не знают, и не только о противнике, но и о своих частях… Командный и Начсостав до сих пор не уяснил всей важности задач, возложенных на нас. Вопрос идет о жизни или смерти. Или погибнуть или победить…»[45] Все понятно? — Веселов снова сделал глоток из кружки.

Сгрудившиеся у стола начальники с минуту молчали.

— Понятно-то понятно, Федор Иванович, — сказал один из них, широкоплечий и круглолицый старший политрук лет тридцати, сминая длинными нервными пальцами фуражку. — Только если командиры полков да дивизий воспримут буквально эти приказы да станут лично ходить в атаку, как Чапаев «на лихом коне», как бы через день и остатки войск здесь не накрылись без руководства. — Коньков ссылается на приказ Военного Совета, значит, речь идет о фронте. Но на всем-то Ленинградском фронте не та обстановка, что здесь на угольях Московской Дубровки, — раздался из угла еще чей-то голос.

— Похоже, что приказик-то в этом плане Владимир Федорович подмахнул в расчете на внимание более высоких командующих, — улыбаясь, поднял палец к накату один из начальников особдивов. — Сам-то он несколько дней назад ползал здесь же на «пятачке». Ему ли не знать, как ходить здесь в атаки, «вести политмассовую работу на поле боя…»

Все улыбнулись.

— Ну, товарищи, давайте оставим свои домыслы при себе, — спокойно, но твердо произнес Веселов. — Приказы выполняются, а не обсуждаются. Наша задача, как понимаете, помочь обеспечить исполнение. Все! Закончили! — круто завершил он.

Писк телефонного ящика заставил Веселова взяться за трубку.

— Кто говорит? Петров? Ну что у тебя? Ранен? Кто ранен? Тебя ранило? В левую навылет? Вот черт бы тебя взял, — ругнулся как-то необидно начальник, — ну хорошо, что еще в левую. Слушай, Алеша, а подержаться можешь? Перевязали, говоришь? Слушай, Алексей, подержись, пожалуйста! Ведь у вас, — взглянул на часы, — через двадцать заварушка. Да знаю, знаю, что один остался. Некем, некем, говорю, заменить. Всех поубивало. Ну, молодец, спасибо, Алеша! Смотри там за «шакалом», за «шакалом», говорю, гляди. Ну все. Передаю твоему начальнику…

Бритый наголо, круглолицый старший политрук — начальник особдива-86, поняв уже все без добавочных слов, и нахлобучивая каску на лоб почти до нахмуренных густых бровей, шагнул к выходу. Но в этот момент тяжелую дверь рванула волна очередного взрыва. Сорвала с креплений. Вместе с ней поперек порога замертво рухнул в блиндаж постовой. Старший политрук едва успел отскочить от штыка винтовки, прочертившего в воздухе дугу.

Комендант Иванченко бросился к лежавшему, встал на колени, распахнул, срывая крючки, дымившуюся шинель, рванул гимнастерку, прижался впалой заросшей щекой к груди. Через несколько секунд распрямился, поднял свою пилотку с земли, повертел в руках, надел, огорченно произнес: «За утро уже третий…» В судороге дернулось исхудавшее длинное лицо. Веселов гаркнул:

— Ты виноват! Давно пора у входа отрыть ячейку, глубокую ячейку. Что ты гробишь людей, охламон?! Полчаса тебе на работу или самого поставлю на пост!

Иванченко вместе с телефонистом и уходившим из блиндажа старшим политруком молча подняли убитого, вынесли его и винтовку. С трудом, но плотно закрыли дверь, нацепленную на одну петлю.

Батальонный комиссар Копалов взял Белозерова за рукав, потянул в угол блиндажа, усадил на нары. Сел рядом.

— Вот что, политрук, — заговорил он в нос (тоже мне француз, подумал Белозеров), — пойдешь сейчас на КП восьмого — это чуть дальше опор моста. Представишься командиру полка. Там сейчас майор Кириллов. И конечно комиссару. Кто там сейчас, еще не знаю. Разыщи полевую сумку погибшего уполномоченного. Разберись в бумагах… кстати, блокнот ищи не в сумке, а в гимнастерке. Разберись, кто там в его активе-пассиве. Не разберешься — приходи ко мне. Попробуем вместе.

— А если его уже захоронили? — вырвалось у Белозерова.

— Да ты что? — загундосил Копалов. — Кто тут кого второпях хоронит? Только разве сами снаряды. Какие тут, к черту, фигурально говоря, похороны, коли и так почти каждого то зарывает, то откапывает. А я к тому же звонил военкому, еще тому, чтобы до твоего прихода, то бишь до назначения нового, никто нашего Зуева не трогал, ну может, отнесли куда в укрытие. Эх, политрук, и толковый же парень был Миша Зуев. Фигура! — И, помолчав, добавил: — Умница… — Глаза Копалова помутнели. — Так что двигай! Да, вот что еще: приглядись к самому Кириллову. Дельце во фронте на него есть. Формуляр — не шутка! Проходил по показаниям[46]. Понял? И если чуть что, гляди, не зевай! Права тебе теперь Верховным даны вплоть до вышки. Решаешь сам. По обстоятельствам. Так что помни: никому без приказа назад ни полшага, хоть какой командир-рас- командир, хоть заслуженный-перезаслуженный… К тому же здесь и шагать-то назад вроде некуда, только в воду.

Криво усмехнувшись, Копалов сжал свои тонкие губы, пригладил темную шевелюру:

— Главное, пусть люди смотрят, чтобы в бою или после боя не подкинули в наши порядки блох от собаки Канариса[47]. Тут такое смешение языцев, дивизий, полков, бригад, батальонов, что сам черт кочергой не отделит своего от чужого. А ты обязан! Понял, «крокист»? Пусть глядят в оба, кого отправляют на переправу. Фрицы фигурально взяли моду забрасывать своих под видом раненых. И вообще, там поменьше миндальничай. Нас сюда прислали не дипломатов из себя корчить. Трусам, изменникам — никакой пощады! Слышишь?

— Слышу, — вяло ответил политрук и с сомнением добавил, — откуда им тут взяться, изменникам-то? Во-первых, я видел, как сюда рвались. Все как один. Хотя знали — здесь не сладко. А во-вторых, наша дивизия-то НКВД — все коммунисты, чекисты…

— Вон как ты распелся, — не дав закончить, вскипел Копалов, — «во-вторых, во-первых»! Ты это, пока не поздно, выбрось! Заруби-ка себе «в-третьих», что, будь все так, как ты болтаешь, на хрена ты и я нужны были бы здесь?! А вот прислали, да предупредили о высокой большевистской бдительности… Что-то ты мне, парень, не нравишься. Вот еще фигура! Давно в органах?

— Около года.

— А самому сколько?

— Уже двадцать два.

— Оно и видно. Сосунок, кругом! — сопроводил этот не лестный отзыв матом начальник особдива. — И как тебя только уже сумели в шестое назначить? Хотя ведь ты шестерка и есть, — расхохотался, довольный своим каламбуром. Но видя, что его собеседник, покраснев от гнева, хочет ему выпалить что-то не менее колкое и оскорбительное, Копалов, примирительно толкнув в плечо нового подчиненного, угрюмо выдавил: — Видишь, чего здесь делается? Камни и те снарядами перетирают в дресву, а ты: «все коммунисты», «все чекисты», «насквозь проверенные»… А ты знаешь, что к нам напихали и каких-то пожарников, и курсантов-ветеринаров? Им до кубиков на петлицы оставалось всего полгода, а сюда — рядовыми бойцами. Думаешь, у всех «настроение — китайская чайница»? И все на правый берег положили хрест? Вон вчера мы одного шлепнули: из воронки фигурально выставил свою лапу, чтобы снайпер врезал. Или, думаешь, не найдется такой, что, наклав в штаны, поползет к фашистам с розовеньким пропуском в зубах? Гляди, сколько тут накидано этого бумажного дерьма. Так вот, как тебя?.. Белозеров? Я тебе сразу говорю, Белозеров. Случится такое в твоем полку — не пеняй — самого расстреляю. Постановление с ходу вынесу. Понял, обидчивый товарищ?! — И, не ожидая ответа, уже спокойно добавил, — меня, когда понадоблюсь, будешь искать на участке восьмой переправы и здесь в отделе. Своего блиндажа, — развел руками, — пока по бедности не имеем.

Командир полка майор Кириллов встретил Белозерова в блиндаже. Буднично, понимающе кивнул — мол, прибыл и прибыл, садись, слушай, мотай на ус. Политрук сел на ржавую бочку, врытую в землю. Обсуждали обстановку.

Переправа унесла не менее пятой части боевых штыков. У других было даже хуже. Во вчерашних атаках по изрытому минами полю на деревню Арбузово без поддержки артиллерии, вернее, с нескорректированным огнем с правого берега, полк не досчитался половины состава. Снаряды ложились довольно густо, но не на огневые противника, а где-то рядом.

Говорили, что немцам удалось, перед самым нашим ударом, разрушить трубу бумкомбината в Невской Дубровке, откуда велась корректировка огня. У полка и артиллерии, да и минометов — раз-два и обчелся. Орудия, уцелевшие при переправе, не успевают выкатить на позицию, как их накрывают немецкие батареи, ведущие огонь из-за узкоколейки.

— Так точно, понял вас, товарищ первый, — докладывал в трубку майор. — Соберу лишь половину вилок. Ножи, которые взяли с собой, пока все целы. Прошу подбросить хоть немного самоваров и с поварами. Да угольки-то есть — осталось и у нас и у соседа слева. Товарищ первый, не могу без самоваров. Дайте еще хотя бы десяток. Слушаю. Понял вас…

Кириллов устало опустил трубку. У его ног, около стола, сколоченного из четырех досок, от взрывов покачивалась лужа воды.

Бледное осунувшееся лицо майора как-то не вязалось с тяжеловатой, крепко сбитой фигурой, затянутой в сержевую гимнастерку почему-то не с полевыми, а с темно-малиновыми петлицами. Эмаль одной из «шпал» на левой петлице была чем-то сбита, и комполка, повернувшись влево, становился майором, а при повороте в правую сторон в полусумраке блиндажа казался меньше на звание. На гимнастерку был натянут толстый шерстяной джемпер.

Несмотря на сырость и грязь, на черную копоть от горящего электрошнура светильника, свисавшего с вбитого в накат гвоздя, и настольной коптилки, мигавшей от взрывов, подворотничок майора выглядел достаточно чистым. «Успевает еще менять», — подумал Белозеров.

В углу за столом командира, где стояли радиостанция и несколько плоских телефонных аппаратов глиноземного цвета, ежеминутно слышался их разноголосый писк. Телефонист едва успевал передавать трубки майору и начальнику штаба.

Седой подполковник — начальник штаба, призванный, как видно, из запаса, в меховом жилете поверх гимнастерки, развернул карту, не ожидая, когда потребуют, подвинул ее и карандаши по столу к майору, встал с конца нар, упиравшихся в стол, и зашел за плечо командира:

— Ну что, снова требует атаковать?

Кириллов молча мрачно кивнул, так же молча прочертил по карте пальцем короткую линию. Начальник штаба тихонько присвистнул.

— Н-да. Но ведь напоремся, как и вчера. Они могли за ночь сменить огневые, а новых данных, уверен, нет и в штадиве… — Обещал хоть минометы-то?

— Без гарантии. Как и вчера: «поддержим отсюда с правого, если будут снаряды». Кстати, где комбаты? Никого не слышно. Собрали они своих людей? — Собирают. Но наверху и носа не поднять. Все лежат по воронкам. Ползают, разыскивают — по-пластунски. Не всех еще раненых удалось перетащить в траншеи.

— Какие потери? Только поточней! — В голосе почувствовалась досада, брови резко взлетели к накату.

— Ни один НШ[48] из батальонов доложить не мог. Ориентировочно я вам докладывал — половина или несколько больше. Плохо с артиллерией: из четырнадцати семьдесят шестых осталось шесть, да пять «сорокапяток» из двенадцати.

При общем молчании начальник штаба медленно снял очки, протер их стекла носовым платком, снова надел. Вытащив из пачки папиросу «Казбек», спросил разрешения командира, и, не ожидая ответа, щелкнул зажигалкой.

Очередной обвал разрывов рядом с землянкой болью в ушах заглушил слова майора, обращенные к офицеру для поручений. Со стола слетела коптилка, слегка накренился столб, подпиравший бревна над головой. Все — кто молча, кто со смачной руганью, — бросились исправлять положение.

В отяжелевшей от нехватки воздуха и удушливой вони взрывчатки в голове Белозерова крутились слова «и крокисты пригодятся здесь». А что тут, в этом огненном пекле, делать по подготовке агентуры для внедрения в разведку противника — по выполнению главной задачи армейского контрразведчика? Ведь даже переброска и та практически при таком огне и мизерности плацдарма обернется гибелью парней и девчат, на подготовку которых тратится столько сил. «Схитрил начальник, но я тоже крокист недоношенный, скороспелка, — подумал Белозеров. — Раз такое положение — здесь мне и быть! Надо было извиниться за то, что попросился обратно, не понял обстановки. Чего доброго подумают, что испугался, решил спастись».

Из раздумья вывел голос майора:

— Послушайте, уполномоченный! Товарищ политрук! — повернулся комполка к Белозерову. — Ну-ка садитесь сюда поближе. — Политрук подошел к столу.

— Вы слышали?

— Слышал.

— А вы давно здесь на «пятачке»?

— Нет. Первые сутки.

— Почти как и мы? Тогда смотрите.

Кириллов нервным движением расправил карту, взял карандаш.

— Вот мы, — он ткнул карандашом в КП, — вот наши ходы сообщения, вернее не наши, а общие, всехные, к окопам переднего, отрытым до нас. Точнее немцами. А вот он, наш так называемый «передний край», — карандаш прочертил произвольную полуокружность неправильной формы между командным пунктом полка и четко обозначенными немецкими позициями — от «фигурной рощи» до деревни Арбузово.

— Нет у нас этого переднего края, политрук. Мы сами сегодня — передний край, сами — «линия обороны»; «Мажино», мать ее так, — от слова мазать. Как с ходу с лодок бросили людей, без подготовки рубежей, в атаку, с расчетом на немецкие окопы — вот здесь под насыпью, — карандаш остервенело постучал по карте, — из них мы должны были фрицев вышибить, так ребята и лежат по воронкам да колдобинам, где их пока снайперам не видно. Попробуй их всех сосчитай и вытащи в новую атаку с таких исходных. Конечно, сотни четыре сумели отойти к готовым траншеям. Многие сюда повыползали. Выковыриваем их из воронок, есть там и раненые. Заново за ночь сколотили роты. Но днем почти невозможно окапываться. Все пристреляно. Да и земля-то — корневища да камни, бывшие деревья да бывшая деревня, головешки от соснового бора да переплавленные фундаменты, — с нарочито неправильным ударением сказал майор. — Любой стук или выброс земли и пожалте — обстрел. Но потихоньку окапываемся. Наши пушки и минометы — одни уже всмятку, другие на дне, хотя мины и снаряды есть. Слышали — прошу минометов добавить. В ответ ни бе, ни ме, ни кукареку. — Лицо майора побагровело, резко оттеняя белизну волос; карандаш покатился по карте.

— Когда приказано атаковать? — спросил Белозеров.

— В семнадцать ноль-ноль, а сейчас, — Кириллов взглянул на часы, — почти двенадцать. Вижу, вы в чем-то не уверены?.. Ну что же, пошли вместе на рекогносцировку. Извините, не пошли — поползли!

Майор снял с себя ремень, взял с топчана и надел ватник, неторопливо застегнулся, снова затянул поясной ремень, передвинув к спине кобуру. Слева прицепил холщовую сумку с РГД[49], предварительно положив обернутые в тряпочку детонаторы во внутренний карман. Нахлобучил подшлемник, каску. Позвал офицера для поручений: «Беридзе, пошли!»

Но снова заверещал телефон. Кириллов с досадой неохотно взял трубку. — Слушаю вас, товарищ первый… Есть отставить… Так… Вот за это спасибо, Александр Павлович… Да нет, не за «отставить», за самовары. Встретим на восьмой. С Агеевым? Агеева-то? Да, Беридзе знает, — он и пойдет. Есть, товарищ первый. Угостим, угостим их, довольны гады будут… Ковалева увезли к вам ночью. Точнее? В ноль сорок — ноль пятьдесят. Не прибыли? — Майор помрачнел. — Никак нет, никто не докладывал… Сахно — заместитель политрука и двое легко раненных. Нет, я сам провожал с седьмой. Прошу приказать проверить по берегу. Никак нет, огонь как всегда… Понял вас…

Трубка тяжело опустилась.

— Комиссара, видно, не довезли… Должно быть, на мине перед берегом… — глухо, с надрывом произнес Кириллов. — Не суждено, видно, было Ивану Александровичу чин по чину лечь под фанерную звездочку. И тут-то мужику не повезло…

По мертвой тишине и лицам присутствовавших Белозеров понял, насколько комиссара ценили в полку. Слышно было, как с наката на нары сыпался струйками песок. Наконец, начальник штаба спросил:

— А что с наступлением?

— Отложил. Говорит — окапывайтесь. Пять минометов посылает с прислугой. Беридзе, с девятнадцати встречайте! Идут с Агеевым. Агеева сразу же ко мне!

— Кто такой Агеев? — спросил шепотом Белозеров у младшего политрука Кузнецова, заменявшего комиссара.

— Лейтенант, разведчик. Из госпиталя. С нашим командиром с начала войны. Лучше, чем он, языков никто не брал.

Командир полка снял каску, ремни, расстегнул ватник, прикурил беломор от сумасшедше коптившего шнура.

— Ну что же, политрук, отменим прогулку. Если хотите — поползайте с моим адъютантом.

— Да, я хотел бы познакомиться с обстановкой и людьми в батальонах. А за сопровождение спасибо.

— Ну что же, идите. Беридзе, — позвал Кириллов офицера для поручений, — будешь сопровождать политрука. Покажи, расскажи, что будет нужно. Познакомь с людьми. Рекомендую начать с Морозова, — повернулся майор к Белозерову, — его батальон вырвался вперед в район противотанкового рва. Говорит, что удалось собрать людей в бывшую немецкую траншею, но еще многие по воронкам и заболоченным овражкам. Сейчас удлиняет окоп к реке. Должно быть, вот здесь, — показал на карте, — но ползти лучше здесь по дороге, — палец провел линию под углом к ранее показанной.

— Хоть место открытое, но противник, полагаю, больше следит за побережьем. И не болтайте там головами: обзора все равно с дороги не будет, пока не влезете в окоп у Морозова. Только снайперов привлечете. Беридзе, каску на голову! Оставь свой форс для родного «Тыбилиси».

Белозеров видел, как старший лейтенант Беридзе, до сих пор хмуро слушавший наставления командира, при последних его словах улыбнулся с детской непосредственностью, и поправил на голове лихо надетую серую кубанку, которую, видимо, страстно любил и в которой действительно выглядел красавцем.

— Я тебе не шутя говорю, — рассерчал майор. — Оставь свою барашку к чертовой матери! Доиграться хочешь?!

— Есть! — Вмиг посерьезнев и берясь за каску, что висела с вещмешком на столбе, ответил Беридзе. — Я ее в карман, товарищ командир.

Но перегнув, засунул кубанку за борт шинели.

— Разрешите идти?

— Идите! От Морозова сразу доложи!

Старший лейтенант, не отвечая, по-граждански тряхнул кудрями и, пропуская Белозерова, приподнял брезент, закрывавший вход.

Резкий свет осеннего дня, показавшегося ярким весенним, ударил в глаза. Солнечный диск, пробивавший с трудом облака, отражался вспышками в льдинках, плывших по Неве, и в покрывавшей берег изморози. Обстрела не было. Была возможность на минуту, прислонившись к бревну блиндажа, оглядеться вокруг.

Под обрывом по всей шестиметровой в ширину полоске песка, камней и гальки двигались люди. Одни, не доходя до восьмого полка, сворачивали налево в свои ходы сообщения, другие по берегу тащили оружие, ящики с боеприпасами, мешки с продуктами, подсобный крепежный материал для дзотов, санитарных, командных пунктов, все глубже и шире врываемых в берег по мере прибытия новых частей.

Береговая полоса, порой до половины омываемая набегающими волнами, была завалена искореженным оружием. Из заполненных водой воронок, местами затянутых первым ледком, высовывались кожухи и стволы разбитых пулеметов и минометов; рядом разбросанные взрывами веером валялись гильзы снарядов, рваные массивные осколки, даже корпуса неразорвавшихся мин. Повсюду вдоль этого приречного «проспекта», прозванного бойцами «Невским», лежали закоченевшие трупы. Ветер гонял по пляжу вату, обрывки промасленной бумаги, шапки, растрепанные пачки из-под «Звездочки» и «Норда».

В нескольких метрах, пересекая песчаную отмель, из оврага, расколовшего крутую стену берега, вытекал, местами тоже прикрытый перемычками тонкого льда, ржавый ручей, пробивавшийся, видно, из синявинско-мгинских торфяников.

Пониже ручья на отмели, почти напротив КП полка, за подбитыми танками две девушки-санинструкторы или лекпомы забрели в воду, насколько хватало голенищ, и краснющими от холода, почти негнущимися руками мыли кальсоны и рубахи, тут же ножницами разрезая на узкие мокрые полосы. Одна носила тряпицы к блиндажу полкового пункта медпомощи и закрепляла на проволоке, натянутой по торцам наката. Полоски-бинты были белые, желтые, даже красные, нарезанные из полотнищ, по-видимому, предназначавшихся для флагов и лозунгов, но каким-то путем попавших на «пятачок». «Должно быть, из имущества четвертой морской бригады, — подумал политрук, — прибывшей сюда, как говорили, со всем своим скарбом. Бригады, от которой в живых, по слухам, остались лишь юнги». Ветер размахивал концами полос, создавая картину украшенного тряпками алтайского чума. Казалось, выскочит сейчас из чума шаман с бубенцами и пустится в погребальный пляс.

Вместо шамана вблизи оказался темноволосый молодой военврач, по лицу — человек с востока, с измятой вдрызг фуражкой в руке.

— Тоня! — укоряюще прикрикнул он, — Тоня Пучкина, немедленно снимите отсюда вашу выставку! Демаскируете с воздуха!

Одна из девушек ответила не менее резко:

— Но, Урусхан Татарханович, у нас не осталось ни бинтика. Если все это не высохнет, мы не знаем, что будем делать…

Однако, прервав свою стирку, обе побежали срывать «бинты» с проволоки, и, как назло, в тот же самый миг рядом в воду со свистом шлепнулась и, подняв столб воды и песка, квакнула гигантской лягушкой мина. Побледневший, как марля, врач бросился к девушкам. К счастью, они не пострадали.

— У вас, как я вижу, немало сынов Кавказа, — заметил Белозеров, обращаясь к Беридзе.

— Да нэ, — ответил тот, — это ППМ[50] девятого полка. Мы з ними сасэди. Красывые дэвушки! А ваабщэ, как гаварытся, здэсь ваюют всэ. Болше русских, но и грузины, и асэтины, и бэларуссы, казахи, узбэки — всэ хароший народ! Ну что же, пашли, таварищ палытрук? — Беридзе снял каску и засунул за камень под стенку КП. — Савэтую то же сдэлать и вам. Этот катэлок, — он постучал по каске, — когда папалзом, станэт только мэшать, да и далэко, далэко блэстит прэлэстной краской. — С этими словами белозубый Беридзе вытащил любимую кубанку, залихватски надел ее и, подмигнув Белозерову, зашагал в овраг.

— Сэйчас нэдалэко будэт ход сообщэния. Па нэму пайдом да дароги. А оттуда уже палзком. Вот здэсь у камней можэте падняться и заглядеться, как гава-рится, на полэ боя. Только нэ высовывайтесь. Чуточка-чуточка из-за камнэй. А я пакурю.

Белозеров по скользкой земле с трудом взобрался к груде валунов, расколотых то ли водой и временем, то ли снарядами. Залег между ними.

Впервые ему представился отбитый у немцев микроплацдарм. Безжизненное внешне, с вздыбленными пластами торфа, дымящееся на всем протяжении пространство. Массивы темно-рыжей земли с выкорчеванными взрывами корневищами, похожими на спрутов, сваленными на бок. Их догоравшие толстые щупальца из-под дыма подмигивали жутковатыми огоньками. Переломанные кости деревьев торчали из обугленных ран земли.

В полукилометре от видимого края «пятачка» еще стояли во весь мачтовый рост три сосны, опаленные, но державшие обгорелые остатки крон, как черные флаги. Белозеров не знал, что эти сосны с неделю станут служить ориентиром для направления атак полка, пока не превратятся в пепел.

На левом фланге, в районе ГЭС короткими фразами переругивались два пулемета. Будто фанера, ломаемая через колено, потрескивали одиночные выстрелы снайперов с обеих сторон.

Политрук спустился в овраг. Через несколько шагов зигзагами потянулся ход сообщения. Беридзе, пригнувшись, быстрым шагом шел впереди, перепрыгивая через трупы, лежавшие вдоль и поперек. Несмотря на легкую изморозь запах столь длинной открытой могилы вызывал тошноту, велел подчас задержать дыхание. Правда, это спасало мало, поскольку погибшие — и наши, и немцы — меньше устилали даже ход сообщения, чем все поле, где он был прорыт.

— Ну вот, товарищ политрук, и начало «далины смэрти», — выдохнул Беридзе, показав на тупик хода сообщения, как бы специально укрепленный снизу доверху булыжником. Каменное основание проходившей поверху шоссейки, перегораживавшей траншею, не поддавалось шанцевому инструменту, а потому бойцы не могли соединить этот ход сообщения с тем, что упирался с другой стороны в ту же перемычку. Никому не пришла, видно, мысль заложить под нее взрывчатку и рвануть во время обстрела. А может, просто не успевали. Командиры, как и бойцы, выбывали из строя в темпе сброшенных шашек при игре в поддавки.

— Чтобы папасть на лэвый фланг, — говорил Беридзе, — абапритэсь обэ-ими нагами в стэнки акопа и лэтитэ черэз дарогу вныз галавой. Абэзательно вныз галавой, ввэрх нагами. Ноги — нэ галава, успэет задэть, ну и хрэн с ними. Лэтите смэлей, там падушка мягкая, — с горькой иронией добавил Беридзе, — а сейчас слэдуйте за мной, будэм ползать па далинэ направо.

Белозерову в тот же день, часа через три, пришлось испытать «полет» через шоссейную перемычку вместе с майором Кирилловым. Первым кувыркнулся командир полка. Как только его тело мелькнуло над дорогой, резкое «фьюить» пронеслось над ним, и пуля, вблизи срикошетив о камень, с зудением осы пронеслась над траншеей. Политрук, напружинившись так, как никогда и не считал возможным, оттолкнулся изо всех сил и полетел через дорогу вниз головой и вперед руками. «Фьюить» разрезало воздух тогда, когда он упал на заиндевевшие тела менее удачливых однополчан, лежавших в «месте приземления» грудой. Майор, ожидавший его привалившись к стенке окопа, вполголоса сказал: «Ну вот, и первое вам крещение».

Да, но все это было уже через несколько часов после вылазки с Беридзе. А тогда старший лейтенант как-то боком, стараясь укрыться от снайпера за глыбой корневища, перевалился на ледяной булыжник дороги и пополз, зовя за собой политрука ладонью, чуть приподнятой выше локтя. Белозеров полз вплотную за ним. Использовали для прикрытия каждый бугорок, каждый крупный камень, каждое тело из множества тел, не захороненных, беспанихидных. — Только нэ падымай галавы, — слышал он громкий шепот Беридзе. — Паши почва носом, дарагой. Здэсь не больше тридцати мэтров.

Некстати выползло из-за туч холодное осеннее солнце; вражеским прожектором осветило сгоревшую землю, стекляшки льдинок в придорожных воронках. Засеребрило на булыжниках инеем. Несколько пуль процокали по ближним камням. Видно, снайпер заметил движение теней над дорогой. Белозеров и Беридзе замерли. Лежали как мертвые, не шевеля ни единым пальцем целую вечность — должно быть, пять или шесть минут.

— Давай-ка вон до той груды камней, — скосив глаза на Беридзе, предложил политрук, — там можно будет чуток распрямиться.

Все тело, особенно лопатки и шею, от напряжения сводило болью. Беридзе подмигнул — дескать, понял, и быстро пополз по колее. Белозеров — следом, поражаясь, как ловко подошвы старшего лейтенанта используют для отталкивания каждый почти неприметный бугорок. Хорошую школу прошел парень, подумал политрук. И в это время, зацепившись за что-то, оборвалась петля на ремне, поддерживавшем гранатную сумку. Пришлось исподволь перевернуться на спину и на ощупь ее закрепить. А когда повернулся снова на живот, увидел, что Беридзе гологоловый лежит за обочиной у камней и что-то рассматривает в щель между ними. Затем вполоборота к политруку, опершись на локоть, приподнялся, махнул кубанкой, подзывая к себе, и вдруг опрокинулся с локтя навзничь и начал сползать с обочины.

Пуля вошла выше левого уха, вышла за правым.

Долго Белозеров лежал рядом с ним, испытывая горькое чувство обиды, боли за утрату человека, ставшего близким за какой-то час.

Эх, Беридзе, Беридзе… Ведь даже имени не успел узнать у этого смелого и заботливого грузина. Вот тебе и кубаночка, вот тебе и форс в «Тыбилиси». Белое бескровное лицо покойного быстро обретало землистый цвет. Надо было на что-то решаться. Попытаться похоронить — значило тоже остаться здесь, рядышком с ним. Снайпер — гад, знает дело туго. Ползти дальше в батальон к Морозову? А где его искать? Остается одно — на КП полка, уже пройденной «веселой» дорогой. Необходимо доложить майору о гибели его порученца.

Политрук придвинулся вплотную к погибшему, расстегнул ремни, отогнул борт шинели, вытащил партийный билет, удостоверение из сумки, из карманов — бумаги и письма, положил их в планшет со своими, из кобуры вытянул «ТТ». Начал быстро отползать, но вернулся. Закрыл носовым платком его с распахнутыми глазами лицо, закрепил платок по углам камнями, прощупал в часовом кармане брюк медальон и оставил на месте, на случай если Беридзе долго не смогут найти. Подумав, взял злополучную кубанку и положил себе за борт шинели — пусть останется в полку как память.

Обратного пути он почти не помнил. На счастье, темные мохнатые тучи вновь закутали солнце, усилился ветер, и начали сеяться спасительные дождь со снегом.

Пропитанный насквозь мокрой грязью дороги Белозеров непокорными, красными от холода пальцами вытянул из планшета и нагрудного кармана документы и подал майору. Затем вытащил промокшую, скомканную шапку. Положил на стол. Все, кто был сейчас в блиндаже, подошли вплотную. Все молча, и как будто в первый раз, глядели на эту примелькавшуюся, столь лихую еще утром кубанку.

— Где? — отрывисто и сухо спросил Кириллов. Подвинул карту на край стола. Белозеров нестерпимо долго смотрел на нее, сверяя путь. Никто не произносил ни слова. Наконец, почти наугад, прикинув, сколько они проползли по шоссейке, показал пальцем.

— Где-то здесь, товарищ майор. Справа, у камней. Развороченные камни…

— Дай Морозова! — резко повернулся Кириллов к телефонисту и снова замолк. Несколько секунд и…

— Товарищ майор, на проводе третий.

— Морозов, вот что: рядом с тобой погиб Беридзе. Да, да, пулей. У пяти камней, лежит на обочине. Это… — глаза командира побежали по карте, — метрах в шестидесяти от тебя… Что, что? Представляешь где? Ну и ладно. Так вот прибери вечерком к себе и постарайся так захоронить, чтобы можно было найти. И потом, слушай, когда ты, растак твою… уберешь всех этих «кукушек» со своего участка? К тебе же отсюда подойти нельзя… Ну и что, если из-за насыпи? Ты что, засечь не можешь? Ты, Морозов, давай не крути… — снова грубое слово вырвалось у Кириллова, — это не откуда-то, а с твоего левого. Ну и что из того, что лес? Наведи порядок, Морозов, а главное — копай, что приказано, посноровистей! Долго ли будешь там возиться? Не ждет время, не ждет, говорю!

Только тут политрук заметил, что командир полка снова в застегнутом ватнике, стянутом ремнем, с гранатами в сумке, и левой рукой держит на весу за ремешок каску, постукивая ею по краю нар.

На нарах уже сидели, уставившись на командира, начальник штаба, начальник связи, командир минометной роты. У входа, пристроившись на ящике, переобувался комиссар Кузнецов.

— Так вот, товарищи командиры, — продолжил майор, начатый до Белозерова разговор, — напоминаю: приказано атаковать с заходом солнца, точнее в двадцать ноль-ноль, и выбить немцев из Арбузова. Я буду в первом батальоне. Вас, комиссар, — обратился к Кузнецову, — прошу во второй. Василий Михайлович, — взглянул Кириллов на начальника штаба, — прошу подобрать мне для поручений. Такого, как Беридзе, не подберете, но…

— Хорошо, Павел Михайлович, не беспокойтесь, — не дав майору закончить, заверил его начальник штаба, — я вам позвоню.

— Хотите, политрук, идемте со мной, — предложил Кириллов. — Ну, всем удачи. — Комполка поднялся.

Так Белозеров оказался во второй раз там, где проходил с Беридзе, а затем и за «долиной смерти».

Не обошлось и без обидного казуса, который долго с краской стыда вспоминал Сергей Белозеров, хотя сознавал, что львиная доля была в нем от копаловского инструктажа.

Командир полка, представляя по карте дислокацию батальонов, не успел побывать на местах, не видел еще их командных пунктов; знал об огневых по данным штаба полка, тоже во многом приблизительных, после неудавшегося ночью прорыва, разбросавшего людей по полю. Не знал фактической численности, места концентрации подразделений.

Используя прикрытие брустверами, гребнями вздыбленной земли, а также трупами погибших бойцов, и учитывая наступившее относительное затишье, сам захотел убедиться в том, сколько на участке его полка красноармейцев, укрывавшихся в воронках. Влить их в подразделения. Перекатившись через бруствер в противоположную от противника сторону, Кириллов по-пластунски пополз под углом на фланг полка, по пути заглядывая в ямы и рытвины. Не объяснив ничего Белозерову, майор лишь рукой позвал его следовать за собой. В первой же воронке от авиабомбы, дно которой сантиметров на тридцать было заполнено замерзшей водой, они увидели помост из мертвых, полузасыпанных песком. На них были положены доски от ящиков из-под мин, на которых, пригнувшись, курили козьи ножки красноармейцы. Их было трое, сидевших молча, с винтовками, лежавшими на коленях.

— Какого полка? — резко спросил Кириллов.

— Шестьсот тридцать восьмого, — ответил один из них, рыжеусый лет тридцати-тридцати пяти, явно призванный из запаса.

— Ранены?

— Нет.

— Почему не ищете свою часть? — тем же строгим тоном спросил майор.

— А где ее искать? Никого нигде не видно. А пытались отсюда выйти — такое началось! Кругом все спалили, — продолжил тот же красноармеец. Двое молчали. — Товарищ командир (новый ватник с широким ремнем выдавал командира и без знаков различия), нет ли чего пожевать? Сутки только махрой спасаемся, аж тошнит.

— Но ведь я к вам приполз, значит, двигаться можно, — не ответил майор на просьбу. — Вот что, орлы, зачисляетесь с данной минуты в восьмой СП. Он сейчас к вам ближе других. Тихо, по одному выползайте сюда, где я лежу, и в обратную сторону — по нашим следам. Не поднимать ни головы, ни винтовок! Слышите? Метров через тридцать — ход сообщения. Топайте по нему налево до первого подразделения. Командиру скажете: «Прислал на пополнение майор Кириллов». Там накормят и определят.

— Есть! — Ответил старший.

Все трое натужно поднялись для исполнения команды.

— Товарищ командир, а я ведь не вашей, понимаю, дивизии, — сказал рыжеусый. — Мне ничего не будет?

— А где ваша? Кто ее командир?

— Говорили, вроде Машошин. А номера не помню.

— Хорош вояка! А коли не помнишь, топайте вместе.

От воронки к воронке, снова до боли в спине, плечах, ползли комполка и особист, иногда по пути вынимая медальоны из кармашков погибших, и прикрываясь за их телами от снайперов и наблюдателей.

В каждой воронке находили кого-нибудь — или убитых или живых. Но, увы, живых не восьмого полка. Голодные, промерзшие от вынужденной неподвижности красноармейцы сидели на заиндевевшей глине, нередко с сапогами, опущенными в воду с перемешанным мелким льдом.

Кириллов и Белозеров продолжали ползти, минуя затянутые ледком лужи, то и дело натыкаясь на части тел, разорванных взрывами, вдыхая невыносимый запах этого, казалось, бесконечного клочка земли, на котором уже оборвались не десятки, а сотни жизней.

— Где ваш полк, командир?! — Не выдержал, наконец, Белозеров, по-мальчишески все еще не представлявший реальности происходящего, понимавший, что часть, которую командир не видит в глаза, не справится с наступлением. А обеспечить выполнение приказа, не допустить саботажа, измены, трусости, обмана командования соединения, — задача уполномоченного особдива, его задача. «Не знают не только о противнике, но и о своих частях», — сверлила мозг строчка из приказа.

— Где полк? А хрен его знает… Поползем правее, — мрачно ответил майор.

И здесь уполномоченный взорвался:

— Если вы, майор Кириллов, сейчас же не найдете вашу часть, я вас расстреляю! — Белозеров вытащил из-за пазухи парабеллум. — Это же беспрецедентный случай!

Несколько разрывов впереди и слева, забросавшие их комьями глины, как зловещие знаки восклицания завершили угрозу.

— А много ли вам, молодой человек, известно случаев с прецедентами в вашей многолетней боевой жизни? — спокойно, смахивая землю с ушей, и продолжая работать подошвами и локтями, с издевочкой спросил майор, как будто угроза и черный ствол были направлены не к нему. — Вы можете, конечно, меня пристрелить. Но, видимо, вам после этого и придется командовать наступлением. Кстати, вашу немецкую игрушку не мешает почистить. Не разорвало бы ствол.

Белозеров в бешенстве взглянул на ствол и увидел, что он действительно забит какой-то грязной кашей. В этот момент сбоку раздалось:

— Кто ползет?

— Это я, Лозгачев! — Кириллов с ходу перевалился в широкий окоп минометчиков, где младший лейтенант и его расчет завершали подготовку к бою батальонного миномета.

Укладывали ящики с минами в нишу под непонятно как сохранившейся каменной кладкой бывшего дома. Туда же скатился и Белозеров.

— Вот, Лозгачев, представляю тебе — наш новый уполномоченный, — без какого-либо оттенка неприязни произнес Кириллов, и уже обращаясь к нему, — давайте, политрук, немного очистимся — начальство все же.

Младший лейтенант подал несколько грубых суконных тряпок. Удалось привести себя в относительно нормальный вид — с более тонко зашпаклеванными глиной локтями, животом и коленями, — свойственный всем окопникам.

— Где сейчас комбат, Лозгачев? Вам задача поставлена?

— Так точно, товарищ майор. По четырем зеленым ракетам… А комбат вон там — за КП. Проводить вас, товарищ майор?

И младший лейтенант, не ожидая ответа, шагнул к ходу сообщения.

— Не надо. Найдем. Занимайтесь делом. — Коротко отрезал командир полка и зашагал с позиции.

Двигаясь вплотную за командиром по узкому заиндевевшему ходу сообщения, уполномоченный сдавленным голосом прямо в спину ему произнес:

— Извините, товарищ майор. Погорячился я.

— Бывает, политрук, бывает, — полуобернувшись, отозвался майор. — А как вас звать?

— Сергей.

— А по отчеству?

— Да я не привык к отчеству. Николаевич.

— Ну вот, бывает, Сергей Николаевич. А к отчеству, коли на петлицах три кубаря, пора привыкать.

И больше ни тот ни другой не начинал разговора об инциденте, хотя забыться он никак не мог.

Через полминуты они были в батальоне.

Все уставные понятия о примерных расстояниях между командными пунктами, как в том убедился Белозеров, то есть о дистанции подразделений, частей, соединений на театре, здесь на «пятачке» были не то чтобы условностью, нет, — нелепостью. Командующие, менявшиеся как фигуры в калейдоскопе, за месяц-полтора натолкали на два квадратных километра девять дивизий, бригады, отдельные полки. Те, кто не пошел на дно при переправе, устилали, переплетаясь живые с мертвыми, открытое поле. А это поле, квадрат за квадратом, накрывали тонны металла, летевшие с неба и рассыпавшиеся над землей раскаленным градом. Командные пункты полков и батальонов или совмещались, или находились один от другого в полусотне метров, не говоря уже о НП[51], но вот преодолеть эти полсотни метров было куда сложнее, чем километровые расстояния в обычной боевой обстановке.

КП батальона, являвшийся и наблюдательным пунктом полка, находился в расширенной воронке от авиабомбы, перекрытой бревнами и землей. Ячейка комбата была врыта в стенку. А еще было место, которое занимали то комиссар, то начальник штаба. Обрытый угол с земляным уступом предназначался для телефониста и телефона.

Командир и комиссар батальона в момент появления майора оказались в ротах. На месте были старший лейтенант — начальник штаба и телефонист. Первый доложил обстановку. В ротах за прошедший день осталось человек по сорок. Двух писарей, присевших сверить учет по перепутавшимся ротам, в клочья разнесло вместе с их бумагами, поэтому кто жив, а кто погиб, и куда писать извещения пока не ясно. Пульвзвод с ручными пулеметами почти цел. Минометы тоже. Приказ об атаке «на три сосны» получили. Комбат рассредоточил всех пулеметчиков, сам выбирал для них бугры и укрытия. До противотанкового рва семьдесят метров. Передний край немцев за рвом перед насыпью. Огневые — в ячейках на насыпи и за ней по опушке леса. Сменяя позиции, комбат пытался вызвать огонь на пулеметы — не отвечают. Долбят из орудий и минометов в глубину поля — из района Арбузова и из-за Теткина ручья. За «фигурной рощей» с утра прослушивались моторы машин. То ли подбрасывали боеприпасы, то ли танки и пополнение.

— Своих из воронок и буераков вынули всех? Что-то я не встретил.

— Никак нет, товарищ командир полка. Ползал сам. В каждой ямке люди. Не только нашего батальона — всего полка и других частей, даже коньковцы[52] и моряки. Переползать всем до темноты — не досчитаемся половины. Ползают связные да санитары. Передают, как вы приказали, подъем в атаку по четырем зеленым ракетам. В случае чего сбор только в траншеях. Про воронки забыть! — Что значит «в случае чего»? — оборвал Кириллов. — Никаких «в случае чего» не может быть! Должны занять немецкие окопы и баста! И гнать дальше!

— Так точно, товарищ майор, понял!

— Ну, вот так, а не «в случае чего».

Однако конец этой фразы Кирилловым был произнесен с таким раздумьем, а обстановка сложилась столь неопределенная, что Белозерову стало ясно: в батальоне уверенности в том, что около сотни их бойцов, если они еще есть в наличии, пересекут противотанковый ров и ворвутся в траншеи немцев, да еще погонят их через насыпь, не может быть. Командиры, как и бойцы, готовы были исполнить приказ, бросаться еще раз к черту на рога, но сломать оставшимися руками эти чугунные рога, к тому же пока и невидимые, да без танков и мощной артиллерии, — бабушка сказала надвое.

И как бы подтверждая эту мысль и боясь, чтобы старший лейтенант не отказался при необходимости использовать окопы переднего, откуда ринется батальон, командир полка многозначительно сказал:

— Так вот, начальник штаба, «не в случае чего», а всегда имейте в виду: готовая траншея, где бы она ни была отрыта вблизи противника, лучше для сбора и развертывания, чем заселение воронок и ям. Вот это пусть все зарубят на носу. Поняли меня?

— Так точно! — поспешно ответил тот, запихивая в порванный осколком рукав, вылезавшую оттуда вату. — Мне следовать с вами? — спросил он, увидев, что майор повернулся к выходу.

— Нет, продолжайте обеспечивать то, что приказано вам комбатом. С ним мы в ротах повстречаемся сами.

Командира батальона Гришина, смуглолицего капитана с огромными, во все лицо глазами, действительно через минуту увидели. Он уточнял боевую задачу ротным, согнувшимся крючками под обугленным козырьком, сохранившимся от сгоревшего дзота. Комбат, увидев командира полка, пытался было доложить обстановку, но тот протестующе поднял руку и приказал продолжать инструктаж, сообщив, что об обстановке информирован на КП.

Зато, встретив за поворотом окопа шустрого старшину — командира взвода из старослужащих, Кириллов остановил его, назвав по фамилии. Было ясно, что комполка знает его не первый день. Подробно расспросив о взводе, задаче, ему поставленной, о настроении красноармейцев, о вооружении и боеприпасах, о том, что ели бойцы сегодня, Кириллов, как видно, остался доволен, как доволен был и тем, что красноармейцы обступили их вплотную, вопреки неписаному солдатскому правилу: «Не попадайся на глаза начальству — найдет к чему придраться и даст работу».

На только что отрытой площадке с вынесенным вперед бруствером лежали пулеметчики, готовившиеся открыть огонь. Наводчик, широко раздвинув ноги и поддерживая левой рукой свой «ДП»[53], правую держал уже на спуске. «Неопытный, спешит, тренируется», — подумал политрук.

— Товарищ майор, — спросил один из бойцов, — дадут ли сегодня хорошего огоньку-то, перед тем как пойдем? А то вчера ребята… Многие зазря полегли. Одной-то трехлинейкой али лимонкой его откинуть тяжеловато, — махнул он рукой в сторону противника.

— Должны поддержать, — ответил Кириллов, потупив глаза, и вдруг добавил, как-то неестественно оживившись, — а вы, братцы, тоже не теряйтесь. Где перебежками, а где ползком, от укрытия к укрытию, ближе и ближе. А там уж ваших штыков и гранат и минометчики не выдержат. Так ребята?

Ребята молчали. И это молчание было красноречивее любого ответа. Десятков друзей не досчитались они в прошлую ночь, также бросившись со штыком, хотя и с пулеметной поддержкой с флангов, но на артиллерию и минометы. Бойцы молчали, и одни из них глядели на потрескавшиеся от глины носки сапог, словно в первый раз узрели их в столь неприглядном виде; другие — на замысловатые тучи, проносившиеся над окопом и вобравшие в себя как мочалки всю черную, желтую, серую нечисть, поднимавшуюся с земли.

И как только после короткой «вынужденно бодрящей» беседы майор зашагал обратно, политрук услышал, как сдавленно сквозь зубы он снова пустил матюгом.

— Слушайте, дорогой товарищ уполномоченный, — зло обернулся Кириллов к политруку, — Вы не находите, что это — вредительство, что это преступление — гнать людей как скот на убой без надлежащей артподготовки в этих условиях?

Белозеров молчал. Напоминать командиру полка, что приказы не обсуждаются? Сказать, что командирам дивизий и НОГ, наверно, виднее, что надо делать? Белозеров чувствовал, что язык прилипает к горлу. Он был согласен с командиром полка и… молчал. Молчал и думал, как сейчас найти батальонного комиссара, как с Копаловым конфиденциально поговорить об обстановке в полку. Как ему, кстати, доложить и о том, что осталось от Зуева.

Исполнявший обязанности комиссара полка Кузнецов сразу по прибытии в часть Белозерова передал ему планшет погибшего. Сообщил, что вложил в него все, что нашел в его обмундировании, естественно, кроме партбилета. Зуев был смертельно ранен, но еще долго был в сознании. Медицина помочь не смогла.

В планшете политрук нашел треугольник письма, заклеенного для отправки жене, эвакуированной на Урал. Это письмо он попросил, не вскрывая, переслать по адресу вместе с похоронкой, как и письма погибшему от жены и матери. Там же в планшете лежал подмокший рыжеватый блокнот с бумагой в клеточку. В нем находились зашифрованные инициалами, понятными Белозерову, ленинградские телефоны Отдела фронта. Были записаны фамилии ряда военнослужащих с пометками: «замкнут», «только правду», «больш. семья», «мл. 2 года», «путаница в голове — поговорить», «прием.», что, видимо, значило присмотреть или присмотреться, «может подв.» (вероятно, подвести), и тому подобными.

Середина записной книжки была резко и одномоментно вырвана, что подтверждала одинаково изломанная линия обрыва листов. За последним выдранным листком в блокноте оказалась надпись химическим карандашом поперек двух страничек. Отдельные слова, расплывшиеся от воды или пота, смазались, синим пятном растеклись по соседним, но тем не менее прочесть было можно.

«Оперуполномоченному после меня, — эти первые слова были жирно подчеркнуты, и, прочитав их, Белозеров вздрогнул. — Не ищи никакого списка. Он был здесь и, видишь, похерен. По указанию был должен обеспечить в каждом отделении. Подобрал людей. Только понял — все здесь хреновина, что бы там ни требовало начальство. Глупая игра. Обопрись лучше, Друг, не на одного-двух, а на всех в отделении. Все они наши. Поймешь это сам, как походишь, поползаешь. Будь жив». И внизу размашисто: «Зуев».

Когда были написаны эти строчки, ему, Белозерову, завещанные, оставалось неясным. Тогда ли, когда уполномоченный, почувствовав сердцем, как многие, как сотни людей, что погибнет здесь на «пятачке», решил упредить преемника от выполнения никчемной в здешних условиях задачи, или уже, истекая кровью, в последние свои часы?..

«Эх, и толковый же парень был Зуев… — решительный, смелый, умница…» — вспомнились слова начальника особдива. И в то же время мелькнула мысль: «А таков ли ты сам-то, товарищ Копалов? Ведь, наверное, сразу же тебе сообщили, что Зуев ранен. Смертельно, но был еще жив! Как можно было не добраться до него непосредственному начальнику, не услышать последние просьбы и советы? Ведь каких-то из них, вроде этого на промокших страничках, он никому, кроме тебя, начальник, и доверить не мог. Н-да, вот тебе и “горячее сердце”. Видно, есть у тебя от чекиста лишь “холодная голова” да “чистые руки”, хотя… “Не миндальничайте там!” — разве это чистые? А ведь поди-ка где-нибудь на трибуне станет распинаться: “Мы — гуманисты. Мы — солдаты Дзержинского!”».

Как бы там ни было, в полку катастрофические потери и причины известны. Надо сообщать. Если не будет сильного огневого прикрытия, бросать в наступление полк преступно. Майор прав.

С этой мыслью политрук, согнувшись, нырнул под тент.

На КП батальона Кириллов, взяв телефонный аппарат на колени, ссутулился над ним:

— «Виноград»? Это Кириллов. Соедините меня с «факелом». Как нет связи? Вы что, издеваетесь?! Ну и что? Какое мне дело, что у вас перебило, чтобы вас самих там всех… — не договорил. — Дайте первого, коли так… Ах, исправили? Спасибо нижайшее, в ножки, девушка, кланяюсь… — и, сменив ернический тон, — да знаю, знаю, что вы ни при чем. Ну, извините великодушно. Давайте Мазилова. Мазилов? Кириллов говорит. Ты хоть сегодня-то поможешь как следует? Надеешься? Да мне не надежды твои надо. Твои, брат, надежды только фрицев греют… Тогда докладывай первому сам и скажи, что Кириллов работает не на мясокомбинате имени товарища… (майор поперхнулся, взглянув на Белозерова). И вот что, Мазилов, мы сегодня по горло были сыты твоими огурчиками. Смотри, наконец, в оба, куда их отправляют. Понял меня? Время-то знаешь? Ну, успеха. Да ладно, пошел ты ко всем чертям и к их мамашам!

Майор передал аппарат телефонисту. С Белозеровым вышли в окоп.

Где-то поблизости шлепнулась мина. Осколки и камни просвистели мимо. Комполка вытер рукавом лицо, все залепленное брызгами грязи.

Смеркалось. Небо от Шлиссельбурга затягивалось тучами. С севера дул леденящий ветер.

— Немчура, по-моему, тоже собирается к нам сегодня. Не упредили бы… — сказал Кириллов. — Постреливают вяло, пристрелочку ведут вроде по своим бывшим блиндажам — чуют, что мы их приспособили под КП. Моторы, говорят, с утра шумели — кого-то или что-то подбрасывали.

— А что дает полковая разведка?

— А вы лучше спросите, где она? — глухо ответил командир полка. — На переправе. И вчера в потасовке почти всех разведчиков накрыли. Формируем заново. Жду вот Агеева. Из госпиталя возвращается. Единственный с опытом. Ночью послед них троих послал за «фигурную рощу». Ни один не вернулся. Что вы встревожились? Не отрицайте — по глазам вижу. Понимаю: у каждого есть свои задачи, по задачам и мысли. Можете быть уверены — не переметнулись. Погибли — это да. Как в себя верю. Такие, как Волков, Молочков, Колинько, не сдаются.

Майор Кириллов сказал все это с таким необычным даже для него металлом в голосе, что особист, у которого действительно мелькнула было недобрая мысль, воспринял веру командира части в своих разведчиков как в не подлежавшую сомнению истину. Командир начинал ему все больше нравиться как человек. И с все большим сомнением, в который уж раз, политрук вспоминал напутствие начальника особдива.

Между тем майора вновь позвали к телефону, и он, шагнув в землянку КП, приказал после краткого разговора с начальником штаба переключить через полчаса его номер снова на батальон. Через комбатов занялся проверкой готовности полка.

Белозеров, подняв воротник и застегнув его на крючок, пошел по траншее к «переднему краю», ближе к людям, с которыми по сигналу махнут через бруствер и, была не была, помчатся к противотанковому рву, станут, поливаемые железом, рваться вперед, бросая гранаты.

Падать, вслед за броском, на землю. Вскакивать после разрыва в горячую смрадную тучу песка или торфа, возвращающихся с неба. Бежать, прыгать в окопы противника…

Через пятнадцать-двадцать шагов от КП два бойца набивали патронами диски «примуса», как прозывался пулемет Дегтярева, должно быть, из-за раструба ствола, изрыгавшего пламя перед «сковородкой» магазина. Пока второй номер брал из цинки патроны и продолжал их с пощелкиванием укладывать веером в «сковородку» запасного диска, первый втыкал сошки пулемета в утрамбованную площадку замаскированной ниши в бруствере на свороте окопа. Старался узреть пошире сектор обстрела и укрепиться на ступеньке, подрытой в стенку.

Дальше десятки красноармейцев в ватниках, шинелях, бушлатах, сидя и стоя, протирали винтовки, пополняли свои подсумки, подгоняли ремни, закладывали детонаторы в гранаты. Нервно, вполголоса подшучивали друг над другом, что-то писали на клочках газетной бумаги. Не было угрюмости, мрачности в лицах. Была сосредоточенность на чем-то своем, еще недоделанном, неотложном, что, возможно, уже никогда не приведется больше и делать.

Командиры отделений, взводов, ротные не уставали напоминать каждому бойцу «его маневр». Не мчаться кучно — не нести потери от одного снаряда, мины, не быть срезанными одной прицельно направленной очередью. От рассредоточенности вначале к концентрации после рва перед фрицевыми окопами, где взаимовыручка в рукопашном решает дело. И главное — скорость, скорость и скорость на всем пути! Не дать противнику успеть подумать, прицелиться, сменить позицию. Не давать ему очухаться сразу же после огневых налетов. Раненым не лежать в воронках, искать в себе силы доползти до исходных.

— Добрый вечер, политрук! — услышал Белозеров сзади, и чья-то рука легла на плечо.

Круто обернувшись, он встретился глазами с Кузнецовым.

— Хорошо бы добрый, комиссар, да побаиваюсь за добрый-то. Людей маловато. И что-то небывалая там тишина. Не ждут ли уже нас.

— Есть эта мыслишка и у меня. И майор о том же думает. Затихло все, когда передали нам команду. Может, случайность? А надо бы проследить, не исчез ли кто из рот после объявления. Пытался узнавать — политработники говорят, что все, кто был с утра, на позициях, на месте. Что слышно от ваших?

— У меня их нет, Николай Яковлевич, не осталось… помедлив, ответил Белозеров. — Но мне говорили, что сигнал атаки сообщали связные и по воронкам, а там мы сегодня с командиром поползали. Черт ногу сломит. Кто-то даже мог ползти из них к нам, а нечаянно попал туда, — сказал и почувствовал, как шарик озноба прокатился по позвоночнику от шеи вниз.

Кузнецов подумал, потом сказал:

— Да, пожалуй, нет. На предполье связных не посылали, а там, в воронках впереди траншей, тоже ребят вчера немало осталось. Ждут очередного броска. Но когда — они знать не могут. Командир рассчитывает прихватить их по ходу атаки. Но наступаем-то не только мы, а и все соседи. Одновременно. Вся дивизия. Поэтому черт их, фашистов, знает, чего молчат. Не было бы хуже. Не ударили бы раньше нас.

И как ответ на это предположение — на участке противника, что против девятого полка, «заиграл ишак»[54] и на стыке дивизий Буховца и Иванова взметнулось пламя. Застрочили гочкисы. Ответили наши. Должно быть, немцы обнаружили там какое-то движение. Затем, как всегда, они, не жалевшие боеприпасов, приступили к завершающей день методической «пахоте» поля.

Спросив где майор, Кузнецов пошел докладывать обстановку в батальоне Морозова. Перед этим договорились, что Белозеров пойдет в атаку с первым, а он — военком — со вторым батальоном.

Мог ли Белозеров не пойти в атаку? Конечно, мог. Нигде не предписано, чтобы особисты атаковали противника в батальонном звене с красноармейцами. Но Белозеров твердо запомнил рассказы таких же военных контрразведчиков, возвращавшихся в Ленинград время от времени из госпиталей, да и сам понимал, что авторитет и доверие оперработник в боевой обстановке получает не под землей блиндажей полковых и выше командных пунктов, а там, где бойцы, и вместе с ними. А без доверия, без авторитета он в части «ноль».

Мимо, козырнув политруку, пытался быстро проскользнуть военфельдшер, направляясь к берегу, к ППМ. Белозеров его остановил.

— Командир санвзвода?

— Так точно, — ответил, споткнувшись, военфельдшер.

— Фамилия?

— Смекалов, товарищ политрук.

— А я вместо Зуева, Смекалов. Вам это что-либо говорит?

— Чего не понять, — военфельдшер шагнул вплотную к Белозерову. — Вот несу сдавать медальоны в строевую часть, санинструкторы сегодня наползали.

— Ну и сколько?

— Да здесь вот в сумке триста восемнадцать.

— Вот возьмите еще, — Белозеров вытащил из кармана семнадцать черных граненых трубочек, — а раненых много?

— Много, товарищ политрук. Тяжелых-то еще ночью десятка три дотащили до берега. Около ста перевязали в воронках. Ждем, как потемнеет.

— Когда потемнеет, будут новые, Смекалов. Скажите, самострелов не наблюдали?

— Да нет, товарищ политрук, пока явно похожих не было.

— А не явно?

— Да вот тут был старшина Рыскин, вторая рота первого батальона. Он из военторговских. Вчера не то чтобы паниковал на переправе, но явно трусил. А сегодня нашел его в развороченном блиндаже. Бедро навылет. Стал перевязывать, вижу — вроде штанина прогорела. Да и в коже песок ли, порох, так, рассыпанные пятнышки.

— И что же вы сделали?

— Да переправил в ППМ для эвакуации. Сделал пометочку в эвакокарте, как говорил товарищ политрук Зуев. А где он — Зуев-то? Ранен или перевели?

— Погиб он. Нет его, товарищ Смекалов.

— Вот оно что, — насупился военфельдшер. — Стоящий мужик-то был. Разрешите идти?

— Идите. И все, что он вам говорил, остается в силе. Меня, если очень буду нужен, ищите через политработников или командиров.

Военфельдшер кивнул головой. Быстро скрылся за поворотом.

У входа в блиндаж Белозеров сумел перехватить командира батальона. Сказал ему, что собрался идти с его подразделением. Гришин, только что получивший вместе с ротными дополнительный инструктаж командира полка, спешил. До операции сорок минут. Спросил лишь: «Что-либо в моем хозяйстве не того?» Но успокоенный ответом, что без всяких негативных сигналов они с комиссаром решили идти на разных флангах, быть теснее с людьми, оглядев Белозерова, бросил:

— Прошу взять еще пары две гранат. Пригодятся. И знаете что? Коли у вас «ТТ», возьмите пяток магазинов. — И, обернувшись на ходу через плечо, — лейтенант Котельников, обеспечьте политрука.

И вот началось. Сначала ударила артиллерия с правого берега. Свист над головами стальных болванок, широкие в полнеба вспышки впереди и грохот разрывов на узкоколейке. Вздымаемые и оседающие огненно-черные столбы там, где на карте значилась деревня Арбузово. А потом, уже за спинами, загремели полковые пушки, батальонные минометы. Покатилось бегло по цепочкам:

— Приготовиться! Гранаты к бою!

Нога и приклад, упершиеся в выступ. Автомат в руках, расстегнутые гранатные сумки… Все ждало уже не минуты — секунды. Откуда-то сзади взлетели, рассыпались над передним краем зеленые ракеты. И одновременно вспыхнуло поле от слепящего света, казалось, сотен осветительных немецких ракет.

С фланга все перекрыл голос Гришина, повторенный глотками ротных, взводных, отделенных:

— За родину! За Сталина! Ребята, урра!

Посыпались в окопы сбитые сапогами комья земли.

Десятки, сотни красноармейцев, еще не стреляя — противник не был виден, — с ревом, с руганью до облаков мчались ко рву, летели кувырком в глубину, вскарабкивались с ходу на его гребень.

Белозеров на бегу взглянул по сторонам. Насколько видел глаз, в белом ярком свете мчался ревущий людской поток. Как воскресшие из могил поднимались из воронок бойцы, вливались в него и неслись вперед.

Застрочили швейными машинками пулеметы. Хлопушки гранат загрохотали за рвом.

В тот же момент Белозеров почувствовал, как закачалась под ним земля, увидел, как спереди и с боков вырывался из нее огонь с вулканическим грохотом и свистом. Вмиг ему стало трудно дышать, по ушам ударило кожаными тугими мячами. Первым же массированным пушечным контрударом смело, как метлой, только что возникшие на глазах цепи красноармейцев. Одни погибли, другие исходили кровью, остальные стремились, падая, пропустить штормовую волну огня через себя и вновь перебежками рвались вперед. И их, слава богу, пока еще было большинство.

— Вперед! За Родину! За Ленинград! — прорывалось сквозь грохот разрывов, сквозь отчаянные крики боли, призывы о помощи, виртуозный свирепый мат.

Рядом с Белозеровым бежал и кричал, стрелял неизвестно в кого из пистолета, поскольку по-прежнему немцев нигде не было видно, младший политрук из роты Котельникова. Широкоплечий ротный, без каски, с развевающимися волосами, вырвавшись вперед и оглядываясь на своих, то ревел «Ложись!» и, взмахнув пистолетом, падал, то с таким же ревом «Вперед!» подымал их и бросался во весь рост ко рву. Немцы, бившие по полосе перед нашим бывшим передним краем, перенесли огонь туда же.

Наши орудия и минометы, из-за их малочисленности и экономии боеприпасов, не могли, — это было уже очевидно для наступавших, — подавить все батареи врага. А те непрерывно кромсали полки атакующих соединений, перемалывая людей, щедро поставляемых в мясорубку истошными командами всех командиров — от полковых до отделенных.

Бойцов подразделений, преодолевших ров, косили пулеметы. Однако в контратаку немцы не переходили.

Гранаты, бросаемые красноармейцами изо рва, или теми, кто почти добежал до позиций противника, не всегда долетали до немцев, хотя нескольким пулеметам и забили гранатный кляп ползком добравшиеся до них бойцы.

Вражеский огонь стал настолько плотным, что местами казалось, что град из свинца и железа перед противотанковым рвом хлестал из облаков. Полки, точнее остатки полков, залегли. Их можно было поднять; ибо наступил уже тот момент, когда большинство красноармейцев, распаленных боем, ненавистью к противнику, потерей товарищей, в неудержимом стремлении выбить, гнать, уничтожить, уже перестали считаться с жизнью. Бойцы, повылезшие из воронок, для которых все, что бы с ними дальше не произошло, было лучше, чем сутки, проведенные в этом поднебесном морге, вначале резко пополнили ряды наступавших, но, погибая через одного в этой гонке под осколочным ливнем, снова плюхались на мокрую землю и пытались окапываться. Десятки бойцов в противотанковом рву лихорадочно оглядывали вертикальную его стенку, каждый в поисках опоры для ног, для броска вперед, понимая, что ров — ловушка, в которой долго не выжить.

И вдруг нежданно-негаданно грохот прекратился. Стало слышно, как булькает в обледеневшей впадине ржавый ручей, пробиваясь к реке, как стонут люди. Столь оглушающая тишина возникает, когда в ушах при снижении самолета исчезает шум двигателей.

— Ва-сю-ков! Слетай мигом к фрицам. Спроси, может, мины у них накрылись. Дак мы им трошки лимонок могем взаймы подкинуть! — прорезал тишину чей-то звонкий голос. — А ну давай, хлопцы!

Десятки ног, как бы откликаясь на эту нервозную полушутку-полукоманду, снова стали карабкаться по крутому склону, сталкивая вниз осколки железа, пробитые каски, комья глины, растревоженной минами.

И тут же впереди, как минутами раньше, вновь взмыли в небо в раскатах грома оранжево-черные гейзеры, и спрессованный ими воздух, словно гигантской раскаленной кувалдой, начал разбрасывать и крушить все и вся вокруг. Красноармейцы посыпались обратно.

Атака захлебнулась. Новый бросок мог открыть противнику путь к Неве. Надо было отходить. Отрывать, где можно, ячейки у достигнутых кочек и холмиков, соединять траншеями. Сорок, пятьдесят или меньше метров, но все же были взяты, — все-таки ближе к немцам. От фланга бывшей коньковской дивизии потянуло ветром дымовую завесу, прикрыв до реки и двадцатую. Послышались команды отходить оттуда, где нельзя быстро закрепиться. Под гром уже не прицельной канонады лихорадочно застучали лопатки в руках бойцов. Санинструкторы и сандружинницы медсанроты перевязывали, собирали, тащили раненых, в том числе выживших чудом в воронках от предутреннего боя.

К Белозерову, оказавшемуся после отхода на разбитой позиции минометчиков, где он ранее был с Кирилловым и где сейчас лежали раскромсанные снарядом младший лейтенант Лозгачев и расчет, подошел военком полка. Осколок прошил ему левое плечо, и по ватнику стекала кровь.

— Политрук, я с КП батальона. Майор просил сообщить, что вас разыскивает ваш начальник.

— Он где, у себя или с майором?

— Нет, как я понял, на КП полка. Так что идите.

— Постойте, товарищ комиссар, давайте вначале перевяжу, ведь у вас ручьем…

— Спасибо, но, должно быть, влепили не в кость. Рука болит, но шевелится.

Белозеров помог стянуть ватник, оторвал рукав гимнастерки и по шву от исподней рубахи, обнажил сквозную узкую рану. Действительно, ранение было удачным. Наложив подушки индпакета на входное и выходное, туго забинтовал плечо мычавшего сквозь сжатые зубы Кузнецова.

— Спасибо, политрук, только не зови меня комиссаром. Какой к черту комиссар полка в звании младшего политрука. Это ж такой же нонсенс, как главнокомандующий — прапорщик Крыленко. Ну, тогда, понятно, время было другое.

— А здесь, дорогой товарищ комиссар… Да-да, пока не назначат кого-то взамен — комиссар, и не улыбайтесь — место другое. Если так же на нашем «пятачке» дела пойдут и дальше, так не стать бы вам через день, Николай Яковлевич, и комиссаром дивизии?

— Да, брат, косили нас сегодня, как травушку, — хмуро отозвался Кузнецов, — и еще долго не ответить — сколько. Беда еще в том, что немцев-то целых трое суток на длину штыка в глаза не видали, а устлали полюшко — теснее некуда. Ну, пока. Вас ждут.

В блиндаже командира части никого из штаба не оказалось. Сидел лишь у бездействовавших аппаратов в темном углу телефонист-ефрейтор. У стола на нарах Белозеров увидел начальника особдива. Копалов был в шинели, подпоясанной ремнем с двумя портупеями, перехваченными по диагонали узким ремешком от колодки маузера. Положив ногу на ногу в поблескивавших голенищами, но грязных от глины «Невского» сапогах, он нервно крутил на колене фуражку. Рядом с ним в полутьме блиндажа были не известные Белозерову средних лет широколицый майор и крепко сколоченный, чернявый, старший батальонный комиссар, примерно одного с ним возраста. Одного из них — майора — он вроде бы видел в отделе группы.

— Ну и хорош, — улыбнулся Копалов при виде вошедшего Белозерова, — где это тебя весь день носило? Хоть бы сообщил об обстановке, что ли. А то неизвестно, где наш новый сотрудник. Веселов уже спрашивал, как, дескать, там наш «крокист» развернулся?

Только сейчас, осмотрев себя, понял политрук и улыбку начальника и замечание «хорош». Вся шинель была в крови и глине. Полы зияли рваными дырами, из левой полы, должно быть осколком, был вырван кусок, болтавшийся на честном слове. Белозеров со злостью рванул его и бросил в угол.

— Не связывался, потому что не знал по-настоящему обстановку. Случаев для срочного доклада не было, а об общем положении хотел прийти доложить, да не успел; ведь дважды сегодня брали Арбузово — и днем и вечером.

— Не брали, а собирались брать, — жестко оборвал его Копалов, пристукнув ладонью по доске стола. — Вот и сообщил бы вовремя о ходе подготовки, обо всех, кто трусит и бездельничает, занимается маниловщиной, ведет паникерские разговоры… — Копалов взглянул на телефониста, приказал выйти. — Ты хоть связался со своими-то людьми?

Белозеров молча протянул блокнот.

— Вот все, что осталось от Зуева.

Начальник особдива плюнул на палец, перелистал небольшую книжку, поднеся к нещадно коптившему телефонному кабелю-светильнику, отчего его лоб немедля покрылся сажей. Прочитал последние строчки.

— Ну и гусь! А мы считали серьезным парнем. — С этими словами передал блокнот старшему по званию.

— А он и был порядочным, серьезным парнем, товарищ батальонный комиссар, — запальчиво ответил Белозеров. — Любая схема в условиях, где мы находимся, — профанация.

— Это я уже слышал от тебя, — вспыхнул Копалов, — «все проверенные», «все коммунисты» и т. д. и т. п.

— Да не в этом дело, — перебил Белозеров, — здесь ничего не стоит на месте, каждый видит другого полчаса. Пока ты ищешь каких-то людей, которых знаешь всего три дня, и где-то они вверх тормашками по ямам, ты можешь узнать куда больше от тех, кто лично с тобою ничем не связан, кроме общей судьбы, но так же порядочен и не мыслит себя сторонним нашим задачам. В том убеждаешься за пять минут.

Белозеров чувствовал всю неуместность столь патетических выражений, но уже завелся.

Даже в полутьме блиндажа было видно, как побагровело лицо Копалова. Он вскочил.

— Антон Маркович, не горячись, политрук прав, — возвращая ему блокнот и не давая ответить, сказал старший батальонный, как оказалось, инспектирующий из Особого отдела фронта, — такая тут обстановка. Главное, в конце концов, вовремя иметь информацию и именно здесь.

— Ну и что же ты сегодня «вовремя» получил по изобретенным с Зуевым, царство ему небесное, каналам, как говорят? — снова выкрикнул Копалов. — Где и сколько подонков выявил? Кого пустил налево? Где постановления?

Копаловский прогноз все больше раздражал натерпевшегося политрука. Но он был сдержан — уже взял себя в руки.

— Нет, Антон Маркович, не наше с Зуевым изобретение. Еще Ленин говорил, что даже крупные заговоры «потому открываются, что заговорщикам приходится жить среди масс… а тут они всегда натыкаются на людей, которые говорят: “А там-то собрались эксплуататоры”». Сейчас к тому ж не девятнадцатый год. Массы-то пограмотнее и побдительнее.

— Ишь ты, как цитирует?! Аж наизусть. Ну, фигура! Ну, гляди, дорогой — Ленин-то Ленин, да уж время-то сейчас действительно не очень-то ленинское… — Но, поняв, что сморозил двусмысленность, хотя и не то хотел сказать, Копалов, оглянувшись на хмыкнувшего инспектора и расплывшегося в улыбке майора, перевел разговор на то, зачем появился.

— Кто же, по-твоему, виноват, что, заняв плацдарм, ваш полк второй раз не выполняет приказа? Где прячется командование полка? Почему не взято Арбузово? Все наклали в штаны во главе с командиром? На каком основании, без комдива, Кириллов приказал полку отходить? Контрреволюционный саботаж?! Военкомом, при попустительстве политотдельцев, мальчишку взял, чтобы не смог его, контру, контролировать. А вы, — впервые обратился на «вы», как бы отдаляя от себя, — вместо того, чтобы не спускать с Кириллова глаз, как вам было приказано, слышал, полезли с автоматом в бой? Личную храбрость демонстрировать решили? Боюсь, что будете отвечать с Кирилловым вместе. А его мы намерены арестовать и передать в трибунал. Вот боевое распоряжение командующего группой, — Копалов выдернул из планшета лист бумаги, протянул Белозерову, — читайте! Почему оно не исполнялось?

Политрук при общем молчании пытался читать, но буквы плыли перед глазами: «…приказываю 1) Частям группы окопаться… на достигнутых рубежах. Категорически воспрещаю возвращаться частям к исходному положению, в окопы, откуда начинали атаку…

Наступление организовать цепями с тем, чтобы командиры и политруки, лично ведя подразделения в атаку, видели всех своих бойцов, организовав сзади прикрытие из отдельных бойцов и командиров для борьбы с трусами и изменниками родины»[55].

Белозеров, как обмякший баллон, из которого выпустили воздух, опустился на нары.

Сопровождавшие Копалова начальники угрюмо молчали.

Глухо слышались разрывы мин, методически пускаемых немцами по участкам, где велось наступление. Добивали, кто остался в живых, кто не смог отойти назад.

— Скажите, товарищ батальонный комиссар, — еле сдерживая себя, Белозеров как будто снова наполнился воздухом, — а седьмой, девятый, дивизия, вся дивизия — выполнили свою задачу? Не отошли? Не лежат по ямам? Получили приказ на отход?

— Ха! Это уже не ваше дело, — грубо рявкнул Копалов, — речь идет о вашем командире полка!

— Нет, извините, товарищ начальник, — Белозеров, побагровев, крепко ухватился за край стола, унимая нервную дрожь, — это наше общее дело! Пойдемте тогда вместе в политотдел, хотите — в парткомиссию. Вы правы — я только двое суток здесь, но в эти дни о майоре узнал больше, чем мог за год. Вы пытаетесь меня обвинить, что пошел в атаку, а не сидел и не глядел в глаза командира, — не лукавит ли, не косит ли? А я в них глядел в «долине смерти» еще днем. А сейчас вот понял, что он не погубил, а спас наступление, если дал команду отходить. Спас завтрашнее, а не сегодняшнее. Сегодня можно было спасти не операцию, а только людей. Если бы я сам там с бойцами не был, так же бы обманывался, как и вы.

Голос Белозерова вибрировал, но постепенно крепчал. Слова очередями срывались с губ. Он выплескивал все, что увидел за этот день, вместивший годы, как собственно любой день на «пятачке», и больше адресуя слова уже не Копа- лову, а тем, кто с ним. О минометах, об артиллерии, о неподготовленности первой атаки с ходу, с воды; о рассыпанных людях, о гибели разведки, о беседах в окопах, о знании майором людей, о комиссаре, что пошел в атаку с батальоном Морозова. Умолчал лишь о том, что Кириллов назвал вредительством действия высшего начальства, а поведение отдела Копалова — невмешательством.

Политрук не выбирал выражений. Взволнованная речь, пронизанная обидой и гневом по поводу только что услышанных обвинений, неколебимая убежденность, звучавшая в ней, стали сами по себе невольным доказательством его правоты. Белозеров скорее почувствовал, чем увидел в полусумраке землянки, как и майор, и старший батальонный соглашались с ним. Почувствовал это и Копалов. — Ну, ладно… посмотрим, — прогундосил он. — Завтра пришлю тебе работников на два батальона. И делай дело как положено. Без выкрутасов, «адвокат от ВЧК»!

С этими словами все трое вышли, хлопнув дверью, только что сколоченной из досок. Майор, как выяснилось поздней, заместитель Копалова, выходя, наклонился к Белозерову и, одобрительно сжав его плечо, прошептал: «Молодец!».

Телефонист возвратился на пост и стал опробовать телефоны. Они еще были отключены.

Политрук снова вышел в ночь. Собственно ночью обстановку берега можно было назвать условно. Серии молочных ракет, взлетая в небо, как всегда создавали впечатление дня. Ветер с Ладоги затянул небо тяжелыми тучами. К ветру, знобившему до костей, добавилась вьюга. Мокрый снег в дрожащем свете ракет широким саваном в дешевых стекляшках ложился на землю, на людей, землянки, минометы, на весь «пятачок». Воздух по-прежнему сотрясали разрывы снарядов.

Почти непрерывно слышался их дикий свист на подлете к цели. Правый берег или молчал, или изредка огрызался отдельными залпами. Через реку, расталкивая ледяную шугу, продолжали подбрасывать новые роты и батальоны, а с «пятачка» эвакуировать раненых. На «Невском проспекте» было многолюдно.

У входа в блиндаж Белозерова встретил начальник связи Абросимов, грязный, мокрый, измученный.

— Тридцать два раза прерывали сволочи осколками связь, — словно жалуясь, произнес капитан. — Пока парень тянет, или сам в «наркомзем», или провод к облакам спиралью! Сегодня взвод связи целиком сменился. Из мужского сразу женским стал. Не хотели мы с командиром брать с того берега девичник. Пришлось. Поминать начинаем и их.

— Где майор? Когда будет связь здесь на КП?

— Сейчас подключаем, а командир полка на наблюдательном. Похоже, там фрицы зашевелились.

Белозеров побежал по оврагу. Ход сообщения к КП батальона в развилке приречной узкоколейки был забит смертельно усталыми бойцами, приводившими в порядок себя и оружие после атаки, грызущими с голодухи ржаные каменные сухари, смочив их водой из фляги. Протолкавшись через солдат к перемычке, и совершив обычный курбет вниз головой через дорогу, менее опасный в ночное время, политрук сразу увидел Кириллова, шедшего навстречу. За ним незнакомого лейтенанта, видимо, нового для поручений, и связистов-красноармейцев. Остановились. И тут слева послышался грохот танковых двигателей и беспорядочная стрельба. Несколько десятков немецких «люстр» на парашютах зависли над полем, высвечивая позиции.

В то же мгновение рядом ножом резанул истерический крик: «Ребята, танки. Танки идут. Всем нам конец!» — аж рвал перепонки визгливый голос. — Бежим к реке, все давай к реке, танки-и-и!..» И через голову комполка, прыжком через окоп рванулась фигура очумевшего от страха бойца. Винтовка с лязгом полетела в окоп. За ним метнулся кто-то второй, также выскочивший из воронки.

— Стой! — послышались голоса. — Куда, гады? Смерти захотели?

Послышались выстрелы, и в окопах все смолкло. Фигуры, рванувшие через них, исчезли, по-видимому, в воронке.

Между тем грохотанье моторов и лязг железа за флангом дивизии вначале усилились, затем после нескольких взрывов замерли. Слышались только короткие строчки нескольких ППД.

— Лейтенант, быстро к Королеву, и доложите, что происходит! Мы к себе, — двинувшись к реке, заявил майор почему-то за себя и за Белозерова. Через несколько минут молчания остановился у перемычки.

— Вот что, политрук, — Кириллов вытер тающий снег рукавом с лица. — Ваш предшественник тратил время на то, что искал в моем полку трусов. А я, не смотря на этих двух, неизвестно чьих, может, сто пятнадцатой и, похоже, уже чокнувшихся, — тоже бывает, верю в своих. Я видел их в деле больше вас. Ваше дело писать — не писать о паникерстве в восьмом полку, если считать это паникерством, и о «принятых вами мерах», — с плохо скрываемым сарказмом произнес майор. — По команде этого не доложить, но я должен вам сказать одно — трусов надо искать не здесь. Кто сюда прорвался — уже не трус. Единицы не в счет. Трусы окопались на том берегу, там, откуда идут команды. И трусы тоже необычные: не перед фрицами — перед своими! — в голосе Кириллова послышались безысходная обида и горечь. — Я не стратег, но понимаю, что смена вынужденной тактики пятящейся обороны, что нас прижала к Петропавловской крепости, смена на активное наступление, где только можно, верна предельно. Командование правильно верит в наступательный дух бойцов. Но почему ему не доложат, что здесь заткнуть животом стволы пушек можно, лишь добежав до них. А добежать фрицы не дадут ни сотням, ни тысячам, ни миллионам, если эти пушки, минометы на укрепленных позициях, которые и знаем, признаюсь, плохо, не подавить огнем. Это все равно, что нагишом в бане плясать на раскаленной каменке — долго не протанцуешь.

Комполка зашагал к Неве, политрук за ним. Но через несколько минут их нагнал возвратившийся порученец. Вместе с ним шел танкист с обгоревшей щекой, рукой на перевязи, в комбинезоне, разрезанный рукав которого был заправлен за поясной ремень. За танкистом, к общему удивлению, топали двое в гражданских ватниках с наброшенными на них маскхалатами, таких же брюках, валенках с галошами, но в армейских касках на головах.

— Товарищ майор, вот эти товарищи, — обратился к комполка лейтенант, — ремонтировали танк, но его подбили. Теперь идут к пристани за деталями.

— Ничего не понимаю, — оглядывая странных гостей, с нескрываемым раздражением сказал Кириллов, — какой ремонт? Какие детали? Ваши документы, — протянул руку.

— Я уже смотрел, — торопился порученец, — все в порядке. Однако «гости» предъявили свои бумаги и паспорта, а Белозеров их перехватил и начал внимательно рассматривать, щурясь в меняющемся каждую секунду освещении.

Танкист, не ожидая конца проверки, морщась от боли в руке, представился:

— Командир Т-38, сто двадцать третьей танковой бригады младший лейтенант Смирнов. Полчаса назад, товарищ майор, я опробовал исправленную ребятами, — показал на спутников правой рукой, державшей шлемофон, — мою машину. Там полк пошел в наступление с вновь прибывшими танками и мне приказали поддерживать. Только двинулся, дал беглым пять выстрелов — снова гады побили траки, поцарапали весь экипаж, — двинул подвешенной рукой, решив показать куда ранило, и заскрежетал зубами от боли.

— А у бывшей пристани наши два танка подбитые, — вмешался один из гражданских, — говорят, не двигаясь, ведут огонь, а гусеницы целы. Так мы, понимаешь, хотим переставить.

Майор в недоумении обернулся, поглядел вокруг в свистящее осколками и пулями небо, и начиная, наконец, понимать, что происходит, с удивлением произнес: — Ну нет, позвольте. Кто вы такие? Как здесь оказались?

— Я, Николай Савин, — ткнул себя в грудь один из пришельцев, чумазый, с заросшим щетиной лицом, — а это напарник Сергеев Иван. Рабочие с Кировского завода. Здесь в командировке… — извинительным тоном, словно чего-то набедокурил, добавил он.

Белозеров, с улыбкой, молча передал командиру полка бумажки-командировочные в воинскую часть от дирекции завода.

Майор невольно рассмеялся:

— Ни хрена себе командировочка! Кто это мог додуматься? И как это вы можете здесь на поле боя заниматься ремонтом? Вы что, святые?

— Товарищ майор, они, повторяю, уже отремонтировали мне машину в карьере у бывшего кладбища, — танкист пока зал шлемофоном к северу. — Там их немцам совсем не видно. Но как я попытался вывести танк, фрицы рубанули и прямо по гусенице…

— А в командировку-то нас послали не сюда, а на тот берег, — перебил его Савин, — приехали, а нам говорят, танки подбитые на «пятачке», значит, здесь. Ну не тащить же их, понимаешь, обратно на правый. Легче было нам сюда переплыть. Там у машины еще парень остался.

Ничего себе «легче», подумал Белозеров. Ну, герои! Не красноармейцы, не военнообязанные. Никто их в пекло послать не мог. Ползают в этом кровавом месиве, делают дело. Ну, народ! А почему они топают по переднему краю почти километр или больше от кладбища, а не по берегу? — мелькнула мысль. Об этом он и спросил танкиста.

— Потому, товарищ политрук, что немцы обстреливают плацдарм за квадратом квадрат, мы это уже приметили, и в окопах налет можно переждать, а по пляжу и по реке бьют без продыху. А нам еще было и до берега-то метров пятьсот, никак не меньше!

— Резонно, младший лейтенант, — улыбнулся Кириллов, — ну, жмите дальше. Лейтенант, доведите, и пусть у нас на ППМ окажут помощь, — кивнул на танкиста. Когда четверо, гуськом и толкаясь, побежали, пригнувшись, вперед, тоже двинулся к Неве и добавил, — какие все же молодцы, политрук! Какие ребята! «Не тащить же, говорит, машины из огня, легче самим переплыть в огонь». Вот наши люди, Сергей… Николаевич, — и вновь помрачнел, — вот кто богу душу здесь отдает под вздохи полковых наших пукалок! Сюда бы сейчас полсотни танков с такими танкистами, тяжелой артиллерии с того берега от бумкомбината, да десяток с неба штурмовиков. Пропахали бы одновременно перед атакой… Прорвали бы мы все к чертовой матери. А то все «каппелевские атаки»… — возмущенно вырвалось продолжение монолога, прерванного танкистами. — Это же годится для экрана, а не для дубровского «пятачка». Понимаю: дан приказ наступать. Любой живой силою, но прорвать. Не останавливаться перед потерями ради цели. Согласен. Надо! Видимо, надо! Но неужели не научили доты под Койвисто? Где опыт Мерецкова и Тимошенко? Ведь их седьмую на перешейке в финскую перемололи, пока не очухались, не подготовились, не пошли железом на железо, броней на броню. Понимаю, что после Жукова генерал Федюнинский, теперь вот Хозин, во что бы то ни стало, хочет к празднику прорвать блокаду, накормить народ, сделать подарок и ленинградцам и Верховному. А здесь до своих, до волховчан, по пятисотке всего каких-то пятнадцать квадратиков. Все вроде правильно. Но потери-то потерям рознь. Здесь уже гибнут, как правило, в глаза не увидев тех, кто вгоняет их в воду и в землю. Не говорю о своем полку, может, я командир бездарный, но вся дивизия, как стало известно, за две недели потеряла пять тысяч из семи, что были даны.

Кириллов помолчал, потом закончил:

— Вы, конечно, можете опять меня счесть пораженцем, и снова вынуть из-за пазухи немецкую пушку, кстати, смените-ка ее на наган. Куда надежнее… Но, дорогой мой политрук, не знаю почему, но вашей совести верю. Вы слишком молоды и, я бы сказал, интеллигентны, что ли, для того чтобы не понять. Да вам и легче информировать верхи-то, нежели мне. Су-бор-ди-на-ция, — растянул по слогам майор. И вдруг, с минуту помолчав, добавил, — все это так, политрук. Все так. Но, если по справедливости, — а где тяжелой-то артиллерии да снарядов в достатке взять сейчас в Ленинграде, а? Говорят, что старые трамвайные рельсы уже на пушки переливают…

— Где же выход, командир? — тихо спросил его особист, давно понявший Кириллова как прямого в суждениях и честнейшего солдата-партийца, как понимал и без последних слов цель этой мучительной «исповеди».

— Выполнять приказ, товарищ Белозеров! Умереть, коли приказано. Вот и весь выход. — И снова вернулся к наболевшему, — ну, полк положить, ну два полка… Отвлечь на себя. Поначалу я, грешным делом, так и подумал. А ныне вижу — плывут дивизии одна за другой и наполовину раков кормят, наполовину заземляются здесь. Где это видано: дивизия за дивизией на две версты! И приказы — не стоять на смерть, не сковывать противника обороной, а наступать! Ежечасно атаковать, брать, прорывать… «примусами» да лимонками. Вчера видел, снова пару танков сюда перетащили. Не успели на горушку от реки поднять, как превратились в железные ящики. Для провианта. Представляете? В полку не хватает сорокапяток! А с какими жертвами их притащили? Почти все расчеты еще на воде богу душу отдали. И это не только у меня, не только у олуха и ослушника майора Кириллова и его комдива Иванова, а у всех. И все идут и идут в атаки. Какой ценой! — У Кириллова судорожно сжались губы. Замечая, что уже не идет, а стоит на берегу, вдруг добавил тихо и словно для себя, возражая себе, — а кто ее определит… — цену на войне? Солдат ее не измеряет. Она ему долгом вписана. В самое сердце… А начнешь рассуждать, как вот я сейчас, — быстро скиснешь. И тогда все! Пиши пропало — нет армии. Сомнут тотчас же и навсегда… На солдатском долге, безропотном и безоглядном, легко сыграть любому бездарю или тщеславному мерзавцу! Да! Но только такой солдат родину и спасет. Такой! Не рассуждающий в тяжелую минуту… Мне вот кажется, что гибнем несправедливо. А какая гибель справедлива? На войне- то? На войне, Сергей Николаевич, только долг и спасает. Долг пред Отчизной. Он все испытывает — правду и неправду. Потому как он выше всех — и нас, и тех, что в тылу о потерях не думают… Заболтался — нервы ни к черту! — с явной досадой, махнув рукой, он, согнувшись, вошел на КП.

Белозеров, привалившись к глине, вытер взмокшую голову, сняв каску. Только успел ее вновь надеть, как в ту же секунду крупный осколок поленом шарахнул по борту каски и с жужжанием ушел. На каске осталась вмятина. Счастливым родился, подумал политрук. Сейчас его таким же осколком сверлила мысль: «Что действительно делать? Он — комполка, член партии с двадцать четвертого, с ленинского призыва, старый кадровый командир. “Выполнять приказ… умереть, коли велено. Вот и весь выход”. И он, безусловно, единственно прав! Как прав и тот не командир полка, а великий полководец России, который сказал, что каждый солдат должен знать свой маневр. Здесь на “пятачке” маневр должно направить к единственной цели — умереть не зря. Хорошо бы и мне найти возможность отдать ее — жизнь свою — тоже подороже, не по-бараньи, с каким-то толком».

Белозеров не сомневался. Он видел и слышал, что большинство окружающих его людей уже верят, убеждены в неизбежности остаться здесь, и, видимо, с этой, уже парадоксально ставшей привычной в этих условиях и отнюдь не панической, а спокойной уверенностью уходит ощущение страха смерти, появляется чувство страха отдать свою жизнь незаметно, бессмысленно, не нанеся ощутимого урона своими руками гитлеровцам.

«Обреченность осознанная, выходит, рождает героизм?» — подумал политрук. «А как же трусы, предатели? Где же трусы, которых все время вспоминает Копалов? Но трусы были. Да, были. Но беда-то была не в них, она была в трусости. Трусость — болезнь, чувство заразное, импульсивное, в большинстве бессознательное, стадное. Тем и опасное. Чтобы вызвать эпидемию, при способствующих условиях довольно одного вирусоносителя. Но вот этого-то носителя и не найти, как правило, когда уже вспышка произошла, когда эпидемия разыгралась. Выявлять его надо раньше. Но всегда ли это было возможно?»

В первых числах ноября после легкого морозца и, казалось, качавшегося в небе солнца, вновь зарядил вначале снег с дождем, затем с острой колючей вьюгой. Брустверы покрылись ледяной коркой. В окопах кашу из песка и снега усердно хлебали передки сапог. А бойцам надо было присесть, прилечь, покемарить минут сто двадцать, хотя бы от атаки до атаки. И снова помогали погибшие братья. Бойцы, где только можно, врубались в стенки, клали на вырубленную ступень в несколько слоев их шинели и ватники, нередко стыдливо приговаривая: «Прости, браток, но что поделаешь. Тебе уж не холодно». Погибшими крепили осыпавшиеся брустверы; их каски, покореженные винтовки втискивали в землю в очень низких местах как опору для промокших ног. Подтаскивали за поясные ремни и убитых немцев. Шутили беззлобно: «А ну-ка, фриц, послужи и нам. Не всего же себя отдавать за бесноватого фюрера. Хватит с него и души твоей». И мог ли кто-либо воспринять такое в тех условиях как кощунство, вандализм, безнравственность? Все, что было субъективно направлено для победы, было морально неподсудно и нравственно в сознании каждого, ибо и самое безнравственное — массовое убийство людей — война превращала в дело славы и доблести.

Настроение и погода, не сегодня известно, связаны. А здесь еще овладевшее умами чувство бессмысленности попыток атаковать без надлежащей огневой поддержки.

Выдержат ли? Сдюжат ли? Эта мысль не давала покоя Кириллову, начальнику штаба, Белозерову, Кузнецову. Уже не раз просили огня, огневого вала от артиллерии, от авиации, от черта, от дьявола, но больше огня. В ответ с разной степенью грубости слышали одно: «Выполнять задачу! Никаких разговоров! Командующий вами недоволен. Он требует расстреливать каждого командира, кто отойдет, кто не прорывает оборону немцев. Все, что можно дать из огневой поддержки, уже дается».

Части редели не по дням — по часам, но пытались ежедневно прорваться. «Вперед! За Родину!», «За Ленинград!» — гремело то слева, то справа, то вместе из сотен глоток. Все понимали: за ними город, начинающий голодать. От них зависит его жизнь и смерть. Легкораненые отказывались от эвакуации. Шли снова в бой. Удавалось перетаскивать полковую артиллерию с противоположного берега, но после нескольких залпов поддержки ее накрывали на этой равнине из-за высоких бетонных стен полуразрушенной электростанции и из-за насыпи узкоколейки. На берегу эпроновцы под руководством самого Фотия Крылова[56] установили громоздкие лебедки — пытались переправить танки под водой. Металлические тросы рвались. Машины засасывало илистое дно. Но несколько танков перетащили. Иногда наступление трех-четырех соединений вместе поддерживалось авиацией. Ильюшинские штурмовики — «черная смерть» — звено за звеном обрабатывали перед атакой передний край немцев — но нейтралка здесь была столь узка и мало определима, что, пожалуй, от этих ударов не меньше доставалось своим.

— Ложись, ребята, наши летят! — То и дело истошный крик сотрясал воздух.

В ночь на четвертое ноября лейтенант Агеев с группой разведчиков приволокли «языка». Немецкий обер, возглавлявший команду снайперов 96-й пехотной дивизии, был «придавлен» в тот момент, когда, посвистывая, шагал к одному из своих постов. Пленного доставили на КП полка. Когда его втолкнули в блиндаж, гитлеровец молча выпрямился. Только что развязанными руками, словно в насмешку над вниманием нескольких пар воспаленных глаз, неспешно застегнул черный воротник, вытер лицо рукавом, обтер оцинкованную пряжку ремня и, высмотрев майора за коптившим шнуром, выдернув ладонь броском вперед, хрипло проорал: «Хайль Гитлер!» Вот такие они были «красавцы» 41-го, и только после Сталинграда стали потихоньку учиться выкрикивать «Гитлер капут». У окраин Ленинграда и Москвы они фанатично ощущали себя уже победителями России.

Ни Белозеров, ни комполка не знали немецкого. Оперуполномоченный, с помощью карманного разговорника, пытался заставить гитлеровца показать на карте огневые точки, командные пункты, одновременно выяснить, где находятся представители и пункты абвера. Куда там. Обер протестующе визжал лишь «найн» и «нихт», словно боров, притащенный для переделки на отбивные.

Белозеров позвонил в особдив. Копалова, как и переводчика, не было. Майора Кириллова связали со штадивом. Офицер разведки оказался раненым, но не настолько, чтобы не мог вести допрос.

— Политрук, может, вы с бойцами доведете этого «найн» до штадива? Здесь метров триста, — сказал командир.

До штаба добирались по «Невскому проспекту». Сержант и ефрейтор из тех, что с Агеевым взяли «языка», толкали гитлеровца вперед, придерживая за конец ремня, которым связаны были предплечья. Немец явно дрожал от страха. Боялся не допроса, не плена, не того, что могут когда-то пустить в расход. Нет, вбирал в плечи голову, сжимался каждый раз, когда слышал свист своего снаряда, разрыв своей мины. А гальку и глину берега его соотечественники почти без перерыва пахали снова.

— Что, не по носу свой табак, сволочь такая? — процедил политрук, когда, в который раз, подогнулись ноги у его подопечного. — Нет, ты понюхай, гад, чем нас потчуете, только у нас-то поджилки не трясутся. У, сука! — сжались кулаки Белозерова.

Факелы взрывов побежали вдруг от дальнего пляжа навстречу им. Низко режущий воздух вой послышался рядом. Разведчик Беспалов, дав подножку немцу, и одновременно с политруком, подхватив его и брякнув плашмя в воронку у откоса, навалились сверху, втиснув его голову в глину. В этот момент у них ничего ценнее этого проклятого обера не было в жизни. Не дай бог его укокошит. Даже забыли о себе.

Когда отряхнули с ватников землю и встали, подталкивая немца вперед, политрук невольно подумал о странных поворотах судьбы. Давно ли, казалось, была средняя школа, уроки любимого учителя обществоведения Симонова, уроки немецкого языка, который так никто и не освоил, но на которых было твердо усвоено, что если фашисты и вздумают напасть на нас, «если завтра война», немецкий народ под руководством КПГ и ротфронтовцев не даст в обиду Отечество трудящихся. Фашизму будет нанесен удар не только нами, но и славным рабочим классом Германии. В сорок глоток, с твердой верой в него, школьники распевали: «Товарищи в тюрьмах, в застенках холодных, вы с нами, вы с нами, хоть нет вас в колоннах…» и «проверьте прицел, заряжайте ружье, вперед, пролетарий, за дело свое!..» Собирали взносы МОПРа в помощь немецким антифашистам.

А через полтора-два года ненависть в душе Белозерова уже не могла делиться на большую к членам партии Гитлера и на меньшую — к беспартийным немцам, испанцам, мадьярам, маршировавшим по советской земле, беспрекословно вешавшим по команде эсэсовцев людей России, убивавшим детей, насиловавшим женщин.

А вот только что своим телом он закрывал настоящего фашиста. Правда, нужного, ох как нужного, для истребления их всех, пришедших сюда.

Обер был доставлен в штаб дивизии целым. При допросе лежавшим на нарах с раздробленной голенью подполковником — представителем разведотдела фронта, ожидавшим эвакуации, разговорился. Сообщил много сведений о передвижении частей. Но лишь после того, как подполковник предоставил выбор: переправиться в лодке вместе с ним и следовать в плен или быть безвестно закопанным здесь. Сообщил, между прочим, по настояниям Белозерова и о том, что на их участке, куда вчера добавили много артиллерии, зачем-то появились абверовцы из отдела I Ц-корпуса, находящегося где-то за участком. Это явно не было случайно. Политрук, записав в блокнот показания немца, помчался бегом в особдив. Но попал из-за обстрелов туда через час или полтора.

Копалов и его заместитель Новиков, в прошлый раз поддержавший его в споре с начальником, только что появились в землянке.

Дежурный по отделу докладывал о происшествиях в соединении за их отсутствие, одновременно раскладывая по трем котелкам пшенную кашу из термоса. С наката прямо в котелок упали дегтеобразные капли воды. Три шнура, запаленные для улучшения освещения, дали подтаять изморози.

Копалов, потянувшись было к котелку, рявкнул на младшего лейтенанта:

— Ты что, ослеп? Или вместо масла решил дерьмом мою кашу сдобрить? Лижи ее сам!

— Виноват, товарищ начальник, это вода покапывает. Извините.

— Я тебя извиню! Ты что не допираешь, осел, кто у нас накладен вместо третьего наката? Хочешь, чтобы оттаяли? Чего ты развел иллюминацию под самым потолком? Трубку, что ли, в штанах сослепу не найдешь при одном шнуре? Погаси сейчас же.

Котелок с «блондинкой» от резкого толчка покатился по нарам.

С той же резкостью начальник отдела повернулся к Белозерову.

— Где язык?! — Угрожающе, не здороваясь, крикнул он.

— Какой язык? — растерялся политрук, поставив в невольную связь с вопросом историю с «лизанием» котелка.

— Какой, какой, — протрубил Копалов, — такой, какого ты за рвом захватил?

— Ну, во-первых, пленного не я захватил, — ответил уполномоченный, — а разведка полка…

— Это не имеет значения. Конвоировал, говорят, ты. Значит, он должен быть прежде у нас, — перебил Копалов.

— Да. Я с разведчиками полка немца, по просьбе майора, доставил в штаб и присутствовал при допросе. Вот его показания, — рука Белозерова полезла за пазуху.

— Плевать я хотел на его показания! Ты отвечай, почему фриц не здесь? Ты, контрразведчик хреновый! Еще из КРО! Почему отдал немца командованию? Фигурант — командир полка, видите ли, его «попросили», — бушевал Копалов. — Скоро он, белогвардейская шваль, «попросит» отдать себе на поруки немецких шпионов, а ты — «пожалуйста!». Что мне сейчас докладывать руководству? Был, дескать, гитлеровец у нас для вербовки, да весь вышел. И кто он, не знаем. Так, что ли? Нет, ты скажи, чего мне докладывать? Объяснить, что бездельник, который еще не расстрелял ни одного предателя, куда-то сбагрил и пленного, которого надо было использовать? Чего докладывать?! — Голос с прононсом то падал до шепота, то возвышался до трубных нот.

Белозеров почувствовал, как щеки, затылок, голова наливаются кипятком, как подергивается веко. Сами собой сжались кулаки. Но одновременно почувствовал, как Новиков, стоявший позади в темноте, резко дернул его за ремень.

Чей-то дикий крик, перекрытый почти одновременно близким разрывом, донесся сквозь землю блиндажа извне, и вновь возвратилась накаленная тишина.

— Я вам повторяю, товарищ батальонный комиссар, — уже завязав свои нервы в узел, словами, четко разрезанными как куски пищевого льда, доложил политрук, — оберлейтенант взят разведкой полка, хоть в группе захвата был и наш человек. Цель — разведка переднего края для боевой операции. Решение командира полка, который не больше белогвардеец, чем мы с вами (Копалов дернулся, но смолчал), направить пленного в штадив немедленно — было правильным. Тем не менее я вам звонил, но в отделе был только дежурный. Я не «конвоировал» пленного, а следовал с сопровождающими, чтобы при допросе его в штабе одновременно выяснить все, что интересует вас. В полк девяносто шестой немецкой прибыла с неизвестной целью группа офицеров абвера.

Батальонный рванул трубку телефона.

— Двенадцатый! Иван Сергеевич? Копалов на проводе. Здесь такое дело. На участке восьмерки захватили оберлейтенанта. Как фамилия? Сейчас, — метнул глазами в сторону Белозерова, — Щвабе. Ганс Швабе. Ах, уже известно? Так вот, мой олух политрук Белозеров отдал его в службу Евстигнеева[57] без обстоятельного допроса. Направляю вам представление на строжайшее наказание. Больше такого не повторится. Что? Не надо? Но, Иван Сергеевич… Да, он участвовал. Есть показания. Правда, говорит, не очень конкретные. Да, там, на передке их девяносто шестой, кто-то появился по нашей линии. А, вы уже знаете? Да, он здесь. Передаю, — Копалов сунул трубку политруку, — отвечай сам, «крокист», — растянул с издевкой.

В трубке послышался неторопливый спокойный голос, сразу подкупивший мягкостью все еще взбешенного политрука.

— Так что там у вас произошло, товарищ Белозеров?

Быстро, почти захлебываясь, политрук доложил о своих решениях, какие вопросы поставил перед пленным, и уже стал передавать его ответы, как Качалов[58], дав понять, что уже читал протокол, его прервал.

— Знаю, политрук. Все правильно. Здесь принимаем нужные меры. Ваша задача… Ну, ты знаешь свою задачу… Действуй, парень, по обстановке. Понял?

— Понял, товарищ полковой комиссар.

— Ну и хорошо. Валяй, действуй. Дай Копалова…

Белозеров уже не слушал, о чем говорили его начальники. Он был доволен. Даже когда его шеф, к которому ощущал взаимную неприязнь, долго потом его инструктировал о том, что политрук знал не хуже его — больше внимания перебежчикам со стороны противника и к псевдораненым, проверке через связистов линий пониженной слышимости, политрук только произносил «угу» и «хорошо», уплетая ложкой подсунутую майором кашу, словно этим подчеркивал все презрение к говорившему. Тот, в свою очередь, неожиданно по телефону облитый «сверху» ушатом воды, не обращал внимания на неуставные действия при официальном разговоре. Впрочем, уставные нормы обращения между сотрудниками в разведке никогда не считались обязательными.

Около полуночи Белозеров возвращался на КП полка. Орудия и минометы немцев, лупившие обычно по переправам без перерыва, студили свои глотки. Изредка пощелкивали снайперы-ночники с обеих сторон, да кто-то где-то то ли подрывал отдельные противопехотные мины, то ли сам подрывался на них.

Политрук уже шел не торопясь. Благополучный, если не сказать хороший, результат бесед в особдиве; легкий морозец; серебристая изморозь, вспыхивавшая под луной на камнях; ветер с реки, относивший в сторону запахи морга; успокоительный шум шуги, толкаемой к берегу уже довольно крупными льдинами (Неву в сорок первом сковало рано); храп, доносившийся из «лисьих нор», как называли небольшие землянки, — все это понемногу снимало перегрузку прошедшего дня. Должно быть, поэтому Белозеров вначале испугался за свое психическое состояние, вдруг услышав вблизи женский голос, читающий… стихи. Потом, остановившись, покрутив головой, подумал, что, видимо, какая-то женщина из красноармейцев лишилась рассудка — на фронте не редкость. Но голос внезапно сменился другим. Что за наваждение? Прислушавшись, узнал и голос читающей, и землянку, откуда он доносился. Это же его батальон связи, в формировании которого он участвовал в Ленинграде и с которым переправлялся. А голос? Голос принадлежал той, которая ой как ему нравилась! Да шибко нравилась одновременно и комбату Зюлимову, но… уже была женой летчика, тоже где-то сражавшегося. Сделав несколько шагов поближе, явственно разобрал слова:

Любовь любому рожденному дадена,—

но между служб,

доходов

и прочего

со дня на день

очерствевает сердечная почва.

«Да это же Маяковский! Поэма “Люблю”», — пронеслось в голове Белозерова. Он был с подростков маяковист. Не дав начать вторую строфу, политрук из-за плащпалаток, закрывавших в землянку вход, и пользуясь секундной заминкой читавшей, почти выкрикнул:

На сердце тело надето,

на тело — рубаха.

Но и этого мало.

Один —

идиот! —

манжеты надел

на грудь и стал заливать крахмалом.

И полураздвинул плащпалатки. Легкий испуг внутри землянки от вторжения его голоса сменился девичьим хохотом.

— Залезайте, политрук, сюда. Посидите с нами. У нас день рождения, — звонко посыпалось сразу несколько голосов.

Белозеров, прогнувшись, влез в землянку. На брезенте, разостланном на песке, полулежали, полусидели пять-шесть девушек. Связистки, санинструктор и техник-интендант второго ранга Раиса Коренева, голос которой Белозеров узнал. Все, кто ногами, кто спиной, тянулись к самодельному «теплоагрега-ту», мало дававшему дыма и копоти: на нескольких врытых снарядных гильзах нагревался от горевших под ним десятка стеариновых свечей пулеметный щит, отдававший понемногу тепло.

— Ну, что же вы? Продолжайте читать, — сказал политрук, опускаясь на брезент.

— Нет уж, продолжайте вы! Мы слышали ваше продолжение. Сначала подумали, что домовой, — под общий смех сказала Раиса.

— Какой же домовой у вас под землей, — сострил Белозеров, — откуда такая роскошь? — указал на толстые свечи.

— А мы, когда ползали по линии, нашли целый ящик, — бойко ответила черномазенькая связистка.

Вторая со смехом отозвалась:

— Фрицы оставили, чтобы мы панихиду по ним справляли.

— Простите, товарищ политрук, угощать вас нечем. Все уже съели, — весело откликнулась санинструктор.

— И выпили, — снова под общий смех заметила черномазая.

— А кто у вас новорожденные-то? — не удержался Белозеров.

— Да вон в уголке, наши Вера и Катя.

— Ну что ж, поздравляю вас, Вера и Катя, — не разглядев в темноте ни одной, выпалил политрук, — только у меня тоже нет вам подарка.

— А вы прочитайте нам стихи, — послышалось из угла.

И вот чуть ли не до утра читали наперебой, да с каким упоением, Пушкина и Блока, Сергея Есенина, но больше всего — Маяковского, Прокофьева, Эдуарда Багрицкого. Видно, потому что были созвучнее настроению и обстановке.

Боевые лошади уносили нас,

На широкой площади,

Убивали нас, —

неслись над ночными траншеями девичьи голоса:

Чтоб земля суровая

Кровью истекла,

Чтобы юность новая

Из костей взошла…

Вырывалось из-под земли, летело в небо, пересекалось с трассами яростного свинца.

«Ну, честное слово, — думал политрук, — расскажи кому-нибудь там, за фронтом, или после войны о таком “литературном вечере”, да еще где? В заневском аду, на пепле выжженной Московской Дубровки, в самой преисподней, никто не поверит. Тяжело поверить. Но ведь это было! Только что было. И я участвовал в нем. Притом не просто читали стихи, а заливисто смеялись, шутили, как в предвоенное мирное время, невзирая на то, что по всему откосу смерть справляла тризну».

Но когда Белозеров рассказал тем же утром о «литконцерте» врачу Евсеенко, Николай Николаевич рассмеялся, и поведал еще один случай со слов военврача Георгия Горина — начальника медсанслужбы седьмого полка.

Однажды на рассвете они с удивлением наблюдали «необычное зрелище», как выразился Горин. На берегу, почти у кромки воды, на какой-то торчавшей коряге пристроилась белокурая девушка-санинструктор с гитарой. Играла на гитаре и пела что-то веселое-превеселое. Солнце только что показалось из-за горизонта, раздвинув тучи, освещало берег и как бы дополняло эту картину. Девушке кричали, чтобы она уходила в укрытие. Немцы молотили по «пятачку». Но она не обращала внимания, и ушла, когда мины стали ложиться поблизости от нее.

— Это была, конечно, бравада, — произнес Евсеенко, — но вместе — как бы вызов врагу, символ русского бесстрашия, вера в жизнь, наконец, в Победу. И конечно, в какой-то степени это поднимало моральный дух всех, кто видел славную девушку. А вы, политрук, о стихах в землянке, — то ли с какой-то иронией, то ли с подтверждением, что и здесь думают не только о гибели, завершил военврач.

И у обоих, не иначе, бежали одни и те же мысли:

«Милые, родные наши девчата! Русские советские девушки — слиток нежности, смелости, жертвенности и стремления к священной мести. Советские люди, воспитанные в братстве и стойкости. Кто их сломает, кто отнимет их душу? А подвиг Зои? А Николая Гастелло? Тот же снайпер Вежливцев здесь? Не кремневые люди, не стальные сердца, а светлые алмазные души. Согрей алмаз в ладони — отдаст тебе тепло. Оттолкни — холодный, а выстоит перед встречей с любым железом. И освети добрым лучиком — засияет многоцветьем, приподнимая себя и тебя».

Настал канун праздника 24-й годовщины Октябрьской революции. Яркое солнце, внезапно четвертого осветившее «пятачок» воспоминанием о мирной жизни и поигравшее звездочками свежего утреннего снега, уже пятого сменилось снова грязно-серым сукном шлиссельбургского неба.

Через реку, затянутую тонким льдом, непрерывно подбрасывались подкрепления к полкам, отправляемым, по горькой шутке бойцов, «в наркомзем». Атака по-прежнему следовала за атакой. На правый берег «в наркомздрав» увозили все меньше раненых. Немцы в предпраздничные дни остервенели. Буквально град осколков, как из жерла вулкана, извергался на клочок земли, до отказа набитый людьми. Редкие мина или снаряд кого-либо не выводили из строя. «Куда ни врежет — богу андел свежий», — как-то точно определил бородатый старшина Балашов — доброволец с Вологодской земли, безуспешно пытавшийся спасти «пробитого железкой» друга. Несмотря на пополнение, дивизии таяли со страшной силой. Потоком продолжали уходить ко дну переправляемые по воде продовольствие, боеприпасы, орудия. На полк Кириллова пятого ноября оставались по двести граммов спирта на брата, дюжины две ящиков с неизвестно откуда взявшимися баночками «шпроты в масле» и триста килограммов ржаных, настоящих, «мобилизационных» сухарей. Эти шпроты в масле, несколько дней запиваемые невской водичкой, выжившим помнились очень долго. Сколько лет не хотелось им снова пробовать этот деликатес, добавивший к трупно-толовому аромату окопной жизни свой невыразимо острый «букет».

Командиры и политработники, притулившись под земляными козырьками траншей, вели с бойцами политбеседы о наступающем великом празднике, призывали истреблять врагов, прорвать оборону фашистских гадов. Комсомольцы от руки сумели изготовить боевой листок с Геббельсом, опутавшим своим обезьяньим из «колючки» хвостом Арбузово. Перерисовали в четырех экземплярах. Как факт, характерный для «пятачка», но от этого не ставший менее героическим, рассказывалось о подвиге рядового соседней восемьдесят шестой дивизии. Увидев первым, что комроты убит после отданной им команды о броске на «фигурную рощу», боец Лапкин не растерялся и звонким, знакомым всей роте голосом прокричал: «Слушай мою команду! Ротой командую я — Андрей Лапкин! Ручной пулемет к сгоревшей березе! Автоматчики — слева и справа в обход! Со штыками за мной в атаку! Ура!» Рота помчалась за ним вперед и сумела метров через сто закрепиться ближе к противнику.

Политработники читали «Ленинградскую правду» недельной давности с сообщением о пулеметчике Заходском, уничтожившим полтораста фашистских вояк, и лейтенанте Понеделине, снайперски уложившем семьдесят трех.

К шестому участились контратаки немцев. Они помнили о нашем празднике. Они знали, что можно ждать от коммунистов в октябрьскую дату.

— Товарищ политрук, вас здесь зовут, — вползая в землянку, указал на выход связной командира батальона.

Белозеров выполз наружу. Обдало стужей и промозглым ветром. Шел частый колючий игольчатый снег. Немцы, несмотря на темный вечер, почему- то выключили свои небесные лампочки.

К удивлению политрука, обильно посыпаемого снегом, всего, казалось, в полукилометре от дежуривших здесь над головой разбухших туч, мигали звезды. Яркие, зимние, искристые звезды над простором реки. «Черт знает, что творится с погодой», — подумал Сергей.

В полутьме не сразу увидел прислонившегося к корневищу, нависавшему перед КП, то ли сержанта, то ли ефрейтора.

— Вы… из особого отдела? — тихо и хрипло обратился он. Услышав подтверждение, добавил, — у нас во втором батальоне буза. Командиров в роте перебили, а остальные никого не слушают. Тахиров всех сговаривает отходить к реке, а лейтенант, умирая, говорил не двигаться с передка. Поэтому я и побежал к вам, как меня старший лейтенант Зуев… как мне раньше… советовали.

— Кем перебиты командиры? — чуть не закричал Белозеров. — Своими?

— Да нет же; конечно, немцами. Но никого уже не осталось, и ребята бузят, команды не слушают, а тут еще этот… сержант Тахиров… — Последние слова вырывались со свистом, красноармеец заскользил на грунт.

Политрук подхватил его под мышки.

— Что с вами? Вы ранены?

И только сейчас заметил: у того из потемневшего рукава стекает на ватник черная в полумраке струйка.

— А ну-ка сюда, — потащил его в землянку, — где это вас?

— Да я… мы с Гавриловым ползли… за раненым нашим командиром роты… а снайпер и врезал. Ваську-то там же наповал, а я свалился обратно в окоп… увидел такое… да и к вам, — с трудом выговаривая слова, уже не сказал — прошептал боец.

Попросив находившегося на КП начальника связи оказать ему первую помощь и вызвать откуда-либо санинструктора, Белозеров взглянул на часы. Было двадцать три тридцать. Чуть не столкнувшись с направлявшимися сюда беглым шагом майором Кирилловым и начальником штаба полка, бросив на ходу: «Неприятности в роте, взгляну, информирую», быстро, по обледеневшей глине заскользил к передку. Снег из недвижимой, словно крыша, поганой тучи слепил глаза, заставлял ладонью или рукавом постоянно обтирать лицо. Еще за поворотом к траншее, развернутой бруствером к насыпи узкоколейки, на подходе к роте лейтенанта Крылова, погибшего несколько часов назад, оперуполномоченный услышал сдержанный шум голосов и отборную ругань. Одновременно прослушивался чей-то прерывистый громкий стон со стороны противника. Повернув на позицию роты, увидел в траншее несколько качавшихся на темном фоне светлячков-цигарок кучки столпившихся красноармейцев.

— Что здесь происходит?

Рассудив по тону и комсоставскому ремню на ватнике, что имеет дело со старшим по званию, от толпы отделился младший командир с четырьмя треугольниками на петлицах.

— Замполитрука? Старшина? Где командиры?

— Старшина Мокрецов. Командиры: я и сержант Тахиров. На одно отделение назначил красноармейца Лыкова. Только что назначенный командир роты лейтенант Елисеев ранен. Находится там вон — на нейтралке. Слышите, это он…

С ветром донесся снова стон и сдавленная просьба о помощи.

— В чем же дело, старшина? Почему не спасаете командира? Знаете, что через двадцать минут сигнал атаки?

— Знаем, простите, ваше звание? Знаем, товарищ политрук, но три пары ползали за ним. Вернулась одна. Снайперы… Сержант Тахиров отказывается посылать людей.

— Что? — прикрикнул Белозеров. — Так кто же здесь старший, вы или Тахиров? Кто за ротного?!

— Я… но какой же я командир…

— Командир роты Мокрецов, наведите порядок, — жестко и громко, чтобы слышали все, отрезал политрук. Оба подошли вплотную к бойцам.

— Тахиров! — Старшина, почувствовав поддержку, казалось, вложил в приказание всю свою слабенькую волю. — Выделить двух бойцов и доставить раненого сюда!

Сержант, не отвечая, с вызовом передвинул за спину карабин и вынул кисет.

— Сержант Тахиров! Выполняйте приказ командира! — каким-то взвизгнувшим голосом прикрикнул Белозеров.

— Да идите вы все на…! — истерично заорал отделенный и передразнил, — «сержант Тахиров… приказ командира!..» Тьфу. Полсотни уже было этих командиров. Гоните сюда ваше большое начальство! Пусть поползает! Хватит им сестричек по блиндажам щупать! Пусть они сами вон туда слазят. Нам уже хватит! — Голос Тахирова исступленно бросал слова-болванки. — Никуда не пойдем, ни в какие наступленья. Верно, ребята? Выводи обратно! Нашли роту в семнадцать душ! Хоть в тюрьму сажайте!

— Там хоть остатние живы будем, — прорезался сзади писклявый возглас.

— Точно! — завопил Тахиров. — Кончай с приказами! Плывем на правый!

— Это что, бунт?! — угрожающе крикнул в темноту старшина.

— Бунт-не бунт, а пока мы живы, свои черепа еще пригодятся, — шагнул вбок командир отделения, явно направляясь в ход сообщения.

— Стоять! — перегородил траншею уполномоченный.

Взвинченные отделенным бойцы зашумели в его поддержку. Лязгая котелками, тоже сделали несколько шагов. Ракеты то освещали их возбужденные лица и бешеные глаза Тахирова, то, отгорев, погружали во тьму.

Политрук почувствовал вместе с дрожью, прокатившейся по позвоночнику, что разговорами дело не спасешь. Такого в его жизни еще не бывало, хоть, по правде, и жизни-то два десятка. Взглянул на часы. Двадцать две минуты. Всего двадцать две до сигнала атаки, «двадцать две минуты» билось, пульсировало в голове. Надо что-то решать, без докладов, команд, чьих-то советов… сию же минуту, нет, секунду! Эта безотлагательность, смешавшаяся в его голове с ненавистью и презрением к паникеру, трусу, отступнику, с сознанием, что боевую задачу любой ценой должно выполнить, а ее не выполнить, если сейчас же не навести порядок, не втемяшить людям, уже охваченным стадным приступом и не внимающим словам, не отрезвить их. Не доказать, что в атаке можно целым остаться, а не выполнив приказание, только погибнуть и погибнуть как изменник и трус, — все эти мысли промчались разом.

— Еще раз приказываю… — начал политрук.

— Пусти, б… — толкнул его локтем в грудь Тахиров, пытаясь пройти.

Если бы еще неделю назад, когда Белозеров участвовал с командирами и другими политработниками в формировании батальона, знакомился с красноармейцами, в основном с такими же, как он, молодыми, задорными парнями- добровольцами, мог представить, что вытащит из кобуры пистолет и разрядит в одного из них, — это казалось бы невероятным.

Да, как и каждого человека, одни его располагали к себе, другие были не то чтобы антипатичны, но чем-то его не устраивали — словами, поведением, внешностью, — но все они были наши люди, его товарищи, вместе с ним отправляемые на испытание огнем. И хотя, по обязанности, по долгу службы, он не должен был слепо всем подряд доверять, был обязан уточнять для себя, что каждый из них представляет по характеру, по убежденности, стойкости духа, понятие врага для него относилось лишь к тем, чьи рогатые каски появлялись вначале в газетах, а потом наяву выглядывали из окопов, когда мимо них надо было без шороха переправлять или встречать своих.

И вот свой стал врагом. В красноармейской шинели, со звездой на шапке из серой ткани, подобной меху, с треугольниками на забрызганных грязью петлицах, обозначавших, что ему не только предписано жить и воевать самому, но и отвечать за других, командовать ими. Теми, для кого его приказ — закон, для кого его поступок — пример. Но здесь его поведение сознательно преступило закон. Здесь оно дало такой пример, который может быть поддержан действием, обречет и поддержавших его, и сомневающихся на смерть. Мало того, на сотне метров откроет дверь для рогатых касок, для их прорыва в боевые порядки изрядно истрепанного полка. К тому же, когда у тебя на глазах день за днем и месяц за месяцем умирают десятки, сотни, даже тысячи тебе подобных, когда все они и для всех, кроме близких друзей, станут лишь «боевыми штыками», «единицами», «списочным составом», чья-то отдельная жизнь уже, хочешь не хочешь, теряет цену. Цена выполнения задачи, пусть самой малой, но поставленной перед ними, становится больше. Но политрук сейчас об этом, конечно, не думал, ничего не сравнивал. Он лишь видел перед собой скуластое лицо с приплюснутым носом и узкими озверевшими глазами, высвеченными немецкой ракетой.

— Властью, данной мне, постановляю, — не своим, а срывающимся, никогда больше им не слышанным в жизни, голосом, оттолкнув от себя налезавшего грудью сержанта, прохрипел уполномоченный, — за нарушение присяги, за отказ от приказа командира, трусость и измену боевому товариществу — расстрелять! — И забыв назвать даже фамилию — кого расстрелять, лихорадочно нажал спусковой крючок. Еще и еще. Тахиров рухнул на дно траншеи.

Секунды общего оцепенения. У политрука свело судорогой челюсти, руки, голени, зубы стучали. Затем наступила какая-то внутренняя опустошенность. Он стоял без движения. Продолжение чувства ненависти? Чувство исполненного долга? Угрызение совести? Сожаление о случившемся? Презрение к себе? Нет, пустота. Душу выворачивать будет потом — через день, через год, всю жизнь. Сейчас Белозеров ничего не испытывал. Дергая вверх и вниз рукой, старался попасть стволом в кобуру, что раньше делалось автоматически. И только озноб и пустота в голове, и тягучая тошнотворная боль где-то под ложечкой.

— Всем по местам, подготовиться! — словно через вату услышал голос старшины Мокрецова.

Затем команды, уже чьи-то еще, следовали как в лихорадке и так же лихорадочно исполнялись.

Послышался снова стон из-за бруствера.

Словно очнувшись, Белозеров ткнул пальцем в двух первых, стоявших рядом бойцов, и скомандовал:

— Вместе со мной за раненым! Старшина, связного к комбату — доложить обстановку. По ракетам поднять и на три сосны! Равняйтесь в действиях на соседей.

— А с этим? — не добавив больше ни слова и указав на мертвого, дрогнувшим голосом спросил старшина.

— Документы… все мне. Самого… за бруствер. Ребята, — как-то вдруг неожиданно для себя виновато произнес и одновременно взял жестко за плечи обоих бойцов, испуганно смотревших ему в лицо, — притащим раненого. Быстро давайте. Винтовки к стенке. Как погаснет ракета, переваливайтесь за мной и переползайте. Ползите как мертвые!

Долго политрук потом вспоминал всю несуразность такой команды, но бойцы его поняли.

Ползли на стон. Ползли, как только затухали ракеты. Когда они взлетали, лежали рядом, не шевелясь. И хотя снайпер их ожидал, свинцовые осы жужжали мимо.

Лейтенант Елисеев в полубессознательном состоянии растянулся вниз головой по краю воронки. Правая ступня и коленный сустав были раздроблены. Спасло его то, что в таком положении бедро изнутри оказалось придавленным тяжелой плитой от миномета. Пока Белозеров накладывал жгут из планшетного ремешка, затем бойцы стаскивали плиту, зеленая и красная ракеты дивизии взмыли в небо.

Тявкнули глотки полковых минометов, резко грохнули сорокапятки, помчались трассирующие пули, и через секунды донесся отчаянный многоголосый нестройный крик:

— Ур-р-а, за Родину, мать-перемать!

Кто-то из бойцов, споткнувшись о раненого, перепрыгивая через воронку, где лежал радом с ним Белозеров, поддал политруку каблуком по каске и промчался вперед. Взглянув на рванувшуюся вперед редкую цепочку бойцов, политрук, коротко приказав своим тащить раненого на исходные, хотел, отстегивая гранаты, броситься с атакующими. Но в этот момент один из его красноармейцев, со стоном схватившись за живот и изогнувшись крючком, рухнул рядом с Елисеевым. Уполномоченный, крикнув второму, чтобы тащил его к траншее, впрягся в ремень лежавшего уже без сознания лейтенанта и поволок его к окопам. Тот пронзительно взвыл от боли, и этот крик, выделяясь из всей какофонии боя, резанул по оглохшим нервам.

Перевалившись, наконец, в траншею, Белозеров втащил на себя и тяжелое тело раненого, опустив его на дно окопа. Следом скатился через бруствер залитый кровью Мокрецов. Правой рукой он волочил винтовку, левой зажимал свое левое ухо, вернее кровоточащее место, где оно когда-то было. Первое, что он, узнав политрука, со стоном вымолвил:

— Пошли. Все пошли!

— Кто командует? — спросил тот.

— Комбат. Объявился перед атакой. Их всего-то у него, на взвод не наберется, — простонал старшина, вынимая из-за пазухи и разрывая индпакет зубами.

— Сестра! — закричал Белозеров, увидев, что две девчонки-санинструктора ползком кого-то втягивают на шинели на вход сообщения, — здесь тоже раненые!

В это время немецкая артиллерия и минометы, до того в основном хлеставшие по наступавшим, перенесли огонь сюда к исходным полка, отрезая бойцов, отходящих и ползущих назад, после задохнувшейся очередной попытки прорваться.

Давно перегоревшая земля снова взлетала из тюльпанов огня черными фонтанами, сыпалась, перемешанная с осколками бризантных снарядов, рвавшихся как шаровые молнии на валившихся вновь в окопы смертельно измученных бойцов.

Немцы тоже в какой-то двадцатый или же сто двадцатый раз, приняв жиденькие цепочки «красных» и их откат за свою победу, истолковав как возможность легко сбросить их с берега, пошли, сменив характер огня, в контратаку.

На фоне плещущих за узкоколейкой ярко-оранжевых языков чего-то зажженного нашими минами, поднимались и опускались, словно впечатанные в это зарево, силуэты гитлеровцев, несшихся по пятам отходивших. Вот уже рядом их лающие автоматные очереди, лающая немецкая ругань в перехлест с полюбившимся им русским матом. И тут же откуда-то крик командира полка Кириллова:

— Ребята, бей их гранатами! Лупи, чем можешь, фашистскую сволочь!

Десятки скатившихся в траншею людей, с оттяжкой сворачивали жестяные рукоятки «карманной артиллерии», как кто-то позднее прозвал РГД; швыряли их в появлявшиеся перед глазами фигуры с рвущимися от животов языками пламени; хватали, натыкаясь друг на друга, длинные деревянные палки — падавшие к ногам немецкие гранаты; кидали их обратно за бруствер, пряча головы от разрывов.

Белозеров, сорвав кольцо и бросив в приближавшихся гитлеровцев последнюю, лежавшую в сумке лимонку, невольно пригнулся: рядом с ухом помчался горячий трассирующий, бьющий в челюсть спрессованным воздухом поток свинца, а сзади, почти вплотную, ровной грохочущей строчкой перекрыл все заокопные взрывы пулемет. Это в нескольких шагах ударил по контратакующим с угла окопа командир батальона.

А рядом… за второго номера подправлял ему ленту сам майор Кириллов… «Дожили», — подумал уполномоченный, и вдруг увидел, что командир полка метнулся влево на артиллерийскую огневую, куда выкатить успели орудие, но расчет, не открыв огня, за полминуты выбыл из строя; увидел, как Павел Михайлович, сбросив ватник, плотно прилип глазом к прицелу, как его руки быстро вращали маховик наводки. Выстрел! Немецкий «ишак подох».

— Вот это класс! — невольно вырвалось у особиста. Снова стало стыдно за себя и начальника особдива. Контратака бойцами была отбита.

Немцы уже полегли на поле. Единичные тени их мелькали в пространстве. Осветительных не пускали. За узкоколейкой то все еще поднимались, то пропадали всполохи пламени, и тогда весь плацдарм покрывался сумраком. Дым рассеивался. Тучи испуганно улепетывали за горизонт. Звезды в небе, как раненые, к которым снова возвращалось сознание, открывали понемногу глаза.

Командир полка, вытирая масляные руки о ватник, и повернувшись к кучке бойцов, все еще не снимавших цевье винтовок с бруствера или вцепившихся в РГД, крикнул, словно снова звал в атаку:

— Молодцы! Молодцы, ребята! Так им, гадам! — Тишина была ответом. Ребятам было не до восторгов.

— А вы чуть было меня не срезали, товарищ майор, — подойдя вплотную к командиру, сказал Белозеров.

— А какого черта вы здесь бродите? — с досадой ответил командир полка. — Я, было, заметил, когда Сизов нажал на гашетки, что чья-то каска нырнула вниз. Даже выматерился. Комбат, подтверди, — уже не с досадой, а как-то озорно сказал Кириллов, — но нам уже было не до привидений. Пришли — фрицы прут, а «максим» кверху рылом. И прислуга, глядим, на том свете… Ну, что там, в роте у него, случилось?

Белозеров коротко рассказал.

— Так, значит; гробанул, говоришь? Ну что же, поделом вору… А ты где был?! — вдруг с криком повернулся он к Сизову. — На правом фланге? А какого дьявола без командиров бойцов оставил? Ну и что же кучка? Нас всех здесь кучка. За каждую кучку отвечать надо! Сейчас же наведите порядок! Потери? Раненых? Тех, что не вояки, на переправы! Общая численность? Боеприпасы? Назначить командиров! Жду доклада. Пополнять тебя нечем. Выставь охранение и спать. С рассветом зарывайтесь поглубже. Наверняка попытаются доколачивать. Держись, Сизов!

Комбат молча козырнул, отвернулся. Майор пошел медленно в другой батальон.

Через час в землянке Белозеров, выведя на бумаге «…ноября 1941 года, я… рассмотрев… материалы на…», вынул из кармана документы Тахирова. Из бумажника торчал недавно свернутый треугольник письма. В красноармейской книжке — фото. Молодая женщина держит на коленях веселого узкоглазенького мальчугана с кудряшками, спадающими на лоб. Пухлая ручонка поднята в приветствии папе. Конечно, по подсказке фотографа или матери…

Не было для политрука ни раньше ни позднее ничего страшнее вот этого увиденного маленького снимка. Не было более страшной мести за его, казалось ему, справедливый и единственно возможный шаг, чем месть от взгляда на эту ручонку, на излучающего свет малыша, приникшего к груди озабоченной женщины.

Сколько он потом ни успокаивал себя, что девяносто девять процентов было за то, что сержант все равно бы отсюда не вернулся, как тысячи других, что вся война еще была впереди или что Тахиров мог без рук, без ног стать лишь обузой молодой семье, совесть односложно отвечала ему: «А ты-то остался, а ты-то жив, а тебя-то сохранила судьба; хотя и с осколками, но есть пока и руки и ноги…»

Но это было потом — всю жизнь, а тогда, в тот казенный момент государством предписанного оформления казни труса в боевой обстановке, труса, который все же был человеком, рожденным матерью и взращенным на той же земле, что и ты, политрук почувствовал тот же тошнотворный комок, что подкатил ему к глотке в окопе. Не в силах от какого-то овладевшего страха перед собой прочитать, что написано на обороте фотографии, записал с красноармейской книжки фамилию, имя, отчество в помятый листок постановления, подписал его сам и дал подписать, в соответствии с приказом Верховного Главнокомандующего, свидетелям происшедшего, — сидевшим тут же с забинтованной от шеи до макушки головой старшине Мокрецову и какому-то приведенному им из окопа ефрейтору.

Оба молча угрюмо подписали и вышли с разрешения из блиндажа. Комиссар поставил подпись последним, хотя его подпись не была обязательной.

Свернув «постановление» и сунув в карман, Белозеров протянул бумажник с документами капитану, исполнявшему обязанности начальника штаба. Предыдущего начштаба только что, час назад, переправили еле живого в медсанбат.

— Кроме красноармейской книжки, отправьте, пожалуйста, все по адресу, что в письме, — снова каким-то дрогнувшим голосом сказал политрук.

— А как сообщить, что написать о смерти? — спросил начштаба.

— То есть как что? — растерялся тот. — Извещение, обычное извещение…

— Похоронку: «Погиб смертью храбрых»? — с какой-то в растянутости слов уловимой издевочкой произнес язвительно капитан.

— Да, да, черт возьми, погиб смертью храбрых! — не ожидая от себя опалившей вспышки нервов, заорал Белозеров.

— Но это же явная ложь, политрук, — приняв эту вспышку за личное оскорбление, так же в несколько повышенном тоне возразил начштаба.

И тут из темного угла землянки, где, казалось, дремал Кириллов, раздалось:

— Капитан, делайте, что вас просят! Все правильно…

И больше ни слова, будто не слышал даже уставного: «Есть отправить обычное». Кузнецов сидел молча на нарах, грыз обломок карандаша.

Комполка, умудренный жизнью, уже полчаса наблюдал за особистом. Он понимал, ох как понимал, что творилось у того в душе. Откуда появилась и эта резкость и срывы голоса. Нервный стресс. «Ему же всего двадцать-двадцать два года, — подумал майор, — а решает судьбы, людские судьбы. Обязан с ходу их не только решать, а и исполнять решения. А собственно, как и мы все. Но он же один и свидетель и защитник, он и прокурор и трибунал в окопе, и исполнитель приговора. Все в одном мальчишеском лице. И до чего нам надо было дойти, чтобы Верховный был вынужден отдать приказ о таком единоличном страшном суде, о личной власти таких мальчишек над жизнью людей. И хорошо, если попадется такой вот совестливый, не равнодушный, думающий, переживающий парень, и то с подростковой горячностью, а когда малосмышленый сопляк, да карьерист с паршивым характером, с холодной кровью? Но и то сказать, а мы — командиры полков, батальонов, наконец, взводов, разве не уполномочены посылать на верную смерть не по одному, не штучно, и не провинившихся в чем-то бойцов, а десятками, сотнями… И ведь тоже единолично, единоначально! А это как? Это чем-то лучше? — совсем запутался, остановил свои мысли Кириллов. — Лезет какая-то дребедень. Ну ее к богу», — и лег на нары, чтобы уснуть хоть на полчаса.

Оперуполномоченный, согнувшись, вышел из землянки на берег.

После провалившегося очередного наступления и отчаянных немецких контратак на «пятачке» было сравнительно тихо. Обе измочаленные смертью стороны тяжело спали. Редкие ракеты лениво взлетали, будто для того лишь, чтобы тушить в эту ночь особенно четкие звезды. Северный ветер подгонял ползущие по-пластунски к Неве дымы и с плацдарма и от Шлиссельбурга, меж берегами подо льдом шумевшей реки. Прислушавшись, можно было в этом шуме услышать то алюминиевый стук котелка, то случайные удары весел, то глухое лязганье металла при выгрузке оружия, термосов и боеприпасов из-за растяпистости их хозяев. Командование, используя ветреную, дымную ночь, непрерывно перебрасывало новые свежие батальоны на эту беспримерную людобойню.

Думать ни о чем не хотелось. На душе было вязко и гнусно. Появилась какая-то тяга остаться одному, пусть даже на этой скользкой земле, воняющей толом, разложением, мокрыми шинелями, пропитанными сквозь гимнастерки солдатским потом.

Белозеров сел за выступ бревен прямо на землю. Все равно после боя был с ног до головы в налипшей грязи, местами просохшей и сдиравшейся как чешуя с очищаемой рыбы. Сел, чтобы стать хоть на полчаса никем не замеченным, не отвечать на вопросы бегущих с лодок, куда им податься, где их части, о чем он сейчас знал ровно столько же, как и они — бедолаги. Одно он усвоил: здесь через день, через неделю, через двадцать дней все подадутся в «царство небесное», и хорошо если сразу, а то оторвет «какую-нибудь деталь», как сказал недавно тот, нигде не унывающий, боец из-под Вологды, и умирай себе медленной смертью.

В общем, пока здесь открыты два адреса — в «наркомзем» или в «наркомздрав».

И вновь та же стойкая навязчивая мысль: но пропадать так с музыкой, с каким-то толком! Прорваться бы, найти бы пути, пройти навстречу волховчанам, исполнить приказ, да положить бы своими, именно своими руками перед своим неизбежным концом побольше фашистов. Вот это главное. А то ведь даже неизвестно, сколько рухнули наземь от моих гранат или пуль. Иногда стрелял в белый свет, как в копеечку, не видя фрицев. А вдруг и всего-то моего «героизма», что убил своего?.. Вот уж Копалов будет доволен этакой «победой». Еще одну палочку в отчет поставит, приукрасит итоги активной борьбы с изменой и трусостью. Тьфу! А может, совсем ему о том не докладывать и не сдавать постановление? Может, выложить, когда начнут обвинять в «мягкотелости» и «недостаточной принципиальности в борьбе с отдельными паникерами», в отличие от других работников? Когда Копалов или кто-то другой ткнут пальцем и скажут: «Вот, поглядите на товарища Белозерова: полк у него задачи не выполнил, трусил, откатывался на исходные, а у него там оказалось и паникеров нет, и дезертиров нет».

Вот тогда-то и встать, и положить эту бумагу, и сказать: «Вот вам, возьмите!» Только хвастаться-то этим, дескать, не пристало, не хотелось, нечем! Потому и не доложил. Так ведь опять, глядишь, обвинят: «превратное понимание гуманизма, тем более в боевой обстановке!» Ох, сколько он слышал подобных фраз. Не намного меньше, пожалуй, чем призывов и напоминаний о строжайшем соблюдении социалистической законности, дисциплины, принципов соцгуманизма и заботы о людях, не отступления от приказов; о подчинении своих интересов, интересов индивидуумов, общегосударственным, общенародным! Да они и не были для него, как и для его соратников, фразами. Разве эти понятия он не впитывал с букваря, с треугольного красного галстука. И может, этот внутренний, сегодняшний его раздрай действительно только интеллигентская мягкотелость, неумение диалектически смотреть на жизнь?

Но сколько политрук ни думал так, сколько ни пытался успокоить себя словами того подвижника справедливости, кто был для него еще с прочитанной в детстве книжки подлинным примером порядочности, самоотверженности, рыцарем чести, человечности, правды, достоинства, о том, что сегодня он — Феликс Дзержинский — вынужденно требует расстрела того, кто в иных условиях, в другой обстановке не заслуживал бы даже простого наказания. А что-то все-таки терзало душу, не давало прийти в себя. Фотография? Должно быть, она — эта фотография, которой уже нет, но с которой глядят глазенки-бусинки мальчугана, зовущего отца; смотрят с жалостью к отцу, к себе, к матери, к нему молокососу-преступнику, преступившему что-то большее, чем не преступленный им закон. Да, он не нарушил закон, не допустил самоуправства. Он — законопослушный солдат, не то чтобы накрепко запомнил, а впитал в себя с первого дня службы: «Приказ — закон для подчиненного». Он точно исполнил приказ Ставки Верховного Главнокомандующего, относившийся к его, Белозерова, служебному долгу. И все-таки… Впервые в жизни Белозеров чувствовал: есть что-то выше, непреоборимее самого Высшего приказа, закона, учрежденного людьми для людей.

Стало ознобно. Звездное небо снова затягивала пелена туч. Завихрились в ветре ватные хлопья, быстро усеивая все окрест, словно стараясь поскорей укрыть от судного взгляда, что натворили здесь за день люди.

Политрук шагнул из укрытия. Привыкшими к сумраку глазами увидел, как, толкнув деревянный щит, вылез без шапки Кузнецов и, сделав неотложные свои дела, свернул цигарку.

— А вы, Сергей, чего здесь проветриваетесь, — спросил он приблизившегося Белозерова, — майор просил, коли увижу, позвать. Пошли, что ли?

Вошли в блиндаж. Начальник штаба, начальник связи, вновь прибывший старший врач полка и офицер для поручений притулились у стола на нарах. С другой стороны, за стеариновой свечкой, поставленной в банку из-под тушенки и горевшей вместо обычного огрызка шнура, командир полка самолично разливал из фляги водку в скученные рядом с одиноким тающим светильником жестяные кружки. Кружек было шесть. Порученец, увидев вошедшего с комиссаром политрука, подал седьмую.

— Ну что же, товарищи, — сказал майор, — с наступающим! Завтра немцы отпраздновать нам наверняка не дадут. Да и мы постараемся им напомнить, что для фашистов значит Октябрьская революция. Ну что ж, товарищи, за Верховного, — поглядел он на портретик из журнала, появившийся откуда-то сегодня на одном из столбов блиндажа, — за нашу Победу!

Кружки дружно с негромким стуком соединились.

— За то, чтобы двадцать пятую, четверть века Советской власти, справить уже после окончательной победы, — громко произнес комиссар. Каждый взял с газеты по сухарю и по две шпротины в прованском масле, вытащенных предварительно из банок.

Все захрустели сухарями, вытирая рукавом стекающие на подбородок капельки масла.

Начштаба, оставив в кружке водки и взяв «бутерброд», протянул их с улыбкой в угол телефонисту.

— На, хвати чуток ради праздника. Хоть и не положено на смене, но, говорят, за компанию… — затем оглянулся на командира, не взгреет ли? Майор не протестовал.

— Только в следующий раз, — продолжил капитан, — как за водой побежишь, так хоть и трудно, но старайся зачерпнуть без «революционной» расцветки, а то принес вон… и запить нечем… Чуть было я не проглотил.

— Да я, товарищ капитан, старался, да она, окаянная, сплошь плывет, как ведром ни отталкивал, — пытался оправдываться телефонист.

— Ну вот, нашли о чем за столом… — проворчал, жуя, Абросимов, — аж закусь обратно враз потянуло.

Все на миг замолчали.

Военврач с потемневшим, как у негра, лицом от усталости и копоти, на котором жили только глаза, отправив в рот крошки от сухаря, с горечью в голосе произнес:

— Н-да, до этого года бывало в этот вечер всегда сидели у репродуктора. Слушали торжественное заседание, что-то скажет товарищ Сталин… Интересно, как там сейчас в Москве-то? Может, по-старому?

— Да ты что, сдурел? — сказал Кузнецов. — Кто под бомбы собираться будет? Только там и дела. Ты еще скажи, что сейчас закончился большой концерт.

— А концерт-то фрицы чего-то и впрямь в двадцать три закончили. Уморились гады. Не иначе готовятся к «празднику», — заметил начштаба, — да и наши матюгальники, — кивнул на телефоны, — тоже молчат.

Все затихли, прислушиваясь, как то ли оттаявшая вода, то ли песок струились в углу.

— Ну, вот что, орлы, пока суть да дело, давайте спать. Василий Иванович, — обратился комполка к начштаба, — выясни к утру, что у нас осталось, и потери. Надо доложить Александру Павловичу. Может, подбросит батальончик. Боюсь, не смяли бы завтра нас.

— Смять-то не сомнут, — в том же духе ответил капитан, — а вот наступать явно уж нечем.

С этими словами он чиркнул спичкой, поджег задымивший и вновь завонявший жженной резиной свисавший шнур, задул свечу, посветившую ради праздника, сунул ее на перекладину между бревен.

Через несколько минут блиндаж наполнился храпом и посвистыванием. Слышались только отрывистые вполголоса разговоры начштаба с телефонистом и батальонами. Военврач ушел к себе на ППМ.

Командир оказался прав. Седьмого и восьмого горело не только то, что оставалось под облаками. Горело небо. Немецкие бомбардировщики сменяли в облаках наших штурмовиков. Бомбы перекраивали рельеф, зарывая или углубляя прежние воронки, отрывая новые. Взлетали в воздух бревна накатов и тела в сотый раз убиваемых солдат. В невыносимом смраде, до полного износа батальонов и рот, не ожидая новых подкреплений, полки бросались в этот праздник крови снова и снова.

Однако прорваться не удавалось, как и гитлеровцы не смогли хотя бы уменьшить площадь плацдарма. Было, похоже, что земля, перегоревшая, ставшая воистину железной, сама не позволяет сжать ее границы.

Ночами продолжали поступать подкрепления, но уже более скупые, чем раньше.

Утром девятого Белозеров не успел познакомиться с очередным пополнением, как его вызвали в особдив. Добравшись с перебежками до блиндажа, оставленного с неделю назад Особому отделу дивизии сотрудниками отдела группы, переоформленной в восьмую армию, и возвращенными на правый берег, Белозеров с трудом открыл с помощью охраны бревенчатую дверь. Ее заклинило еще горячим осколком, килограмма в три. Притом при неведении хозяев — так они привыкли к постоянному грохоту, визгу и ударам над головой и рядом с ними.

В суглинистой «комнате» находилось несколько человек. Старый знакомый — начальник Белозерова майор Новиков, замещавший Копалова, вызванного в тот день в Ленинград; незнакомый политруку худощавый чернобровый старлей, крепко пожавший ему руку, как-то странно рекомендуясь: «Григорий Григорьевич от генерала Бондарева», и какой-то красноармеец в засаленном ватнике, перетянутом сыромятным ремнем, таких же ватных штанах и потрепанной шапке, сидевший на нарах.

— Здравствуй! Чаю хочешь? — Новиков вытащил немецкий термос.

— Нет, спасибо, товарищ майор. Пока до вас прешь, немцы вдоволь согреют.

Действительно, разрывы по берегу и вблизи блиндажа сегодня гремели ежесекундно.

— Зачем вызывали?

— Скажи, Сергей, ты хорошо знаешь свою нейтралку и передок на твоем участке?

— Более-менее, — уклончиво ответил Белозеров, — а в чем дело-то?

— Да в том, что тебе предстоит твое дело, с которого ты сюда и попал, — ответил Новиков, с явным нажимом на «твое», — надеюсь, вы знакомы? — и показал с непонятной для политрука широкой улыбкой на парня в ватнике.

Тот, расхохотавшись, поднялся с нар и протянул к Белозерову руки. Только тут по широкому белозубому рту, по сморщенной в смехе пуговице носа и по светлым смеющимся глазам, над которыми из-под шапки свисала прядка льняных волос, Сергей узнал своего товарища по недавней работе в Питере и не рядового, а тоже политрука.

— Сашка! Арбузов! — завопил он.

— Я, Серега, я! Кому еще быть? — весело отозвался тот, обнимая соратника при общей улыбке присутствовавших.

— Ты что, мне на смену? — с таким же смехом спросил Белозеров.

— Да нет. Пока нет. Для совместного действа и твоего содейства, — Сашка любил придумывать рифмы, — все с твоим «Матросом». Мне пришлось заканчивать его «репетиции».

— А где он? — Белозеров оглядел землянку.

— Рядом, в персональной лисьей норе, — ответил за Арбузова майор. — Не тащить же его на совещание.

Лишь тут Белозерову стало понятно: разведчика, что он готовил месяц до «командировки», решено перебрасывать с «пятачка», а не на участке пятьдесят пятой армии, к чему начинали его готовить. Но зачем тут Григорий Григорьевич от прославленного генерала?

— Товарищи, товарищи, прошу садиться, — продолжил Новиков, — у нас мало времени. Так как же, Сергей, в отношении местности? Дело в том, что «Матроса» решено выбросить в зону девяносто шестой пехотной дивизии, двадцать восьмого армейского корпуса. Имею в виду немецкого. Там на весь наш район сформирован корпусной абверцентр, или центр «1 Ц», и, по-видимому, ищет работу, — иронически схохмил Новиков, — а твоя часть именно с того фланга. Знаешь, где лучше можно прорваться? Кстати, товарищ Тюпа, — указал на Григория Григорьевича, — начальник разведки наших соседей, сто шестьдесят восьмой СД. И ему требуется наша помощь, точнее твоего «Матроса», как говорится, с оказией. Конечно, коли будет у него удача.

«Начальник разведки — Тюпа», — усмехнулся мысленно Белозеров. Вот почему он рекомендуется «Григорий Григорьевич»! Увы, Сергей не знал, что Тюпа — один из храбрейших, толковейших молодых разведчиков всего фронта, и что талант его и заслуги давно обогнали воинское звание.

— Значит, легенда меняется? — с заметным сожалением в голосе спросил политрук. Ведь сколько дней и ночей ему пришлось потратить на ее разработку и точнейшее запоминание агентом…

— Наоборот, — перебил его Арбузов, — все получается еще лучше. Рвануть в плен из здешнего кромешного ада, в понимании фрицев, куда больше резону, чем из-под Колпина. Это раз. Агент по легенде, да и фактически, из моряков, а здесь как раз морбригада. Это два…

— Да, — перебил его Белозеров, — но в четвертой морской все оставшиеся наперечет. Говорят, одни юнги в живых пока ходят. Ведь там ребята, вечная им слава, дрались как львы. Можно сказать, тельняшками глотки «ишакам» затыкали. А оставшиеся знают друг друга как облупленные. И, не дай бог, кого-то из раненых фрицы с поля уволокут…

— Предусмотрено, — не дав закончить, взаимно перебил его Арбузов, — в списки и во все документы он уже внесен, а в четвертую бригаду днями подбросили изрядно краснофлотцев с разных коробок из Ленинграда и из Кронштадта. Так что далеко не все знакомы.

— Ну, об этом потом, — прервал Новиков, — Сергей, — снова обратился по имени, — не слышу ответа. У кого есть карта? — Придвинул на столе «Летучую мышь», подкрутил в фонаре фитиль. «Богаче стали жить особисты, — подумал Белозеров, — свой фонарь имеют». Тюпа вытащил карту из планшета, разостлал на доске. Белозеров, глядя на карту, как в свое время после гибели Беридзе, мучительно вспоминал ложбинки, траншеи, укрытия, что помогали передвигаться в зоне действия огня противника, разведанные заграждения и участки минных полей.

Несколько минут все у стола молчали. Только постоянный грохот разрывов, сотрясавших блиндаж, а значит, всю землю берега, заставлявших подпрыгивать огонь фонаря, хлестал по ушам.

— Думаю, всего безопаснее ползти через эти два овражка, — Белозеров показал их на карте, — что южнее отметки сто семнадцать. Там большая воронка, мокрый песок и нашими саперами сняты мины. Затем, — карандаш пошел дугообразно на север, — выползать вот к этим развалинам у Арбузово. Там мин и проволоки нет, поскольку все время атакуют нас к северу именно оттуда. Но там, в глубинке, две или три укрепленные огневые точки — минометы. Вот перед ними, когда пустят ракеты, и надо не дать зевка. Махать руками и жать к ним с их поганым «мандатом». В общем, по легенде.

— А где застрять сопровождающему? — спросил Новиков.

— Считаю, что дальше вот этого оврага, где воронка от бомбы, — ткнул карандашом, — ползти нельзя. Уже отсюда любые крики, любой шумок, не говоря о выстрелах, скажут — прошел, взят или… Кстати, кто сопровождает? Поручите мне. Ведь готовил-то я, — и, чтобы не обидеть приятеля, добавил, — в основном.

Майор молчал.

— А ты что, не заметил моей экипировочки, — подал голос Арбузов, — конечно, мне не хотелось бы «или…», но ты-то вроде уже получил летом свою царапину? Как нога-то?

— Нормально. Работает, — коротко ответил Белозеров, которому действительно прошило пулей ногу при такой же переброске разведчиков еще под Лугой.

— Пойдет Арбузов, — наконец, так же коротко ответил майор.

— Во, слышал? — с задором воскликнул Саша и скаламбурил: — А собственно, кому и ползти к Арбузово, коль не самому Арбузову?

Все засмеялись.

— Ну, вот что, ребята, — продолжил Новиков, — с вами все ясно. Поработайте еще с агентом. Вдолбите, о каких частях и командирах — имею в виду полки, батальоны, а не соединения, на «пятачке» он знает и может «продать». Ну из соединений, может назвать «свою» четвертую морбригаду, сто пятнадцатую стрелковую. Все равно ее там знают. Может быть, первую НКВД— ее переформировывают и переименовывают. И с фамилиями пусть не стесняется. Здесь каждые два-три дня замены, особенно в батальонном звене. КП может открыть, бывшие немецкие. Все равно они по ним лупят. Ну, а в остальном, в главном — все по легенде. Это не хуже меня знаете. С вашей, Григорий Григорьевич, задачей, — обернулся к Тюпе, — все ясно. Разведчик уже проинструктирован. Будет слушать. Его дело ушами да глазами работать. При благополучии и возможности сообщит. Успеха вам, — и протянул руку.

Тюпа, свернув карту и попрощавшись с каждым из присутствующих, ушел.

— А собственно что, товарищ майор, разведотделу-то надо от нас, от нашего «Матроса»? — спросил Белозеров по уходе Тюпы. — Или секрет?

— Да нет. Никакого секрета нет. И вопрос не персонально в «Матросе». Они перебросили разведгруппу, потом вторую. И ни от одной ничего не слышно уже две недели. Вот и просят сориентировать, по возможности, нашу агентуру. Может, там услышат что-то о них. Саша, — кивнул на Арбузова, — расскажет тебе подробнее. А сейчас не теряйте времени — поработайте еще с «Матросом». И подбодрите, как следует, парня перед операцией. Перебрасывать будем сегодня. Я иду в двести шестьдесят пятую. Попробую договориться с комдивом, чтобы в двадцать три на полчасика дали огоньку в направлении малодубровского болота; переключили внимание арбузовских вояк от вашего участка. Так что, хлопцы, до вечера! — С этими словами майор Новиков нахлобучил каску на свои прямые с пробором волосы, уже тронутые снежком, и, согнувшись, вышел из блиндажа.

— Ну что, Сергей, — поднялся с нар Арбузов, — пошли за «Матросом»?

— Да погоди ты. Не торопись. Расскажи хоть, как там в Ленинграде? Как на других направлениях? Фрицы рвутся так же, как и здесь?

— Вроде нет, полегче. Понимать начали — с ходу не прошибить. Кое-где переходят к обороне, к примеру под Ораниенбаумом.

— Ну, там им Кронштадт прикурить дает, — сказал Белозеров, — не разбежаться! А что по нашей-то линии есть хорошего?

Арбузов рассмеялся.

— Хочешь, расскажу тебе байку. Цирковой номер! К нашему Ване Ревину шпион на работу наниматься пришел.

— Как так?

— А вот так, — продолжая смеяться, рассказывал Арбузов. — Ревина, как и тебя, «командировали» на передовые, на Красногвардейское[59] направление. И вот сидит Иван свет Дмитриевич в своем отделе — земляном отеле, а постовой докладывает: «Тут парень какой-то прибыл к нам для прохождения службы». Входит ефрейтор, подтянутый, все по уставу. Чеканит: так и так, прибыл из госпиталя, по излечении в ваше распоряжение, во взвод охраны. Ваня в недоумении. Знает, что взвод своей охраны комплектуют сами, и никто им никого не присылает. А из госпиталей направляют обычно в запасную бригаду на Карла Маркса. Спрашивает, кто и почему направил. Берет документы. Ефрейтор чеканит: проходил службу в заградотряде, подчиненном вам, то есть вроде Особому отделу. Сейчас заградотряд расформирован, пока я лежал в госпитале. Потому, дескать, и явился для назначения в охрану. Тут рассмеялся и Белозеров.

— Ну и что же Ваня?

— Ваня поглядел документы. Все изготовлены отлично, в соответствии. Ну и взял его не в охрану, а под охрану. Пришел начальник, привели к нему. Раскололся как миленький.

— Слушай, Саша, неужели там, в абвере, или в этих «Ц» такие идиоты, что не знают, кому подчиняются заградительные отряды? Что не подведомствены особым отделам, что формируются и управляются армейскими штабами и командирами?

— Видно, не знают. Для них, видно, все, кто кого-то ловит и задерживает, — это НКВД. А вот то, что заградотряд в той дивизии командование упразднило, это было точно. Значит, от кого-то немцы узнали.

— Ну, а в госпитале-то он был?

— Не знаю. Не спрашивал. Черт его знает. А вот в заградотряде точно служил! По документам штаба выбыл по ранению два месяца назад.

— Так, может, он немцам сам и набрехал о подчинении заградки особым отделам? Сам не знал, кому подчиняются?

Оба снова расхохотались.

— Ну, а в Ленинграде… что тебе сказать? Вот слона в зоопарке убили…

— Это еще при мне. Пятнадцатого прошлого месяца, — прервал товарища Белозеров, — ты мне не про слонов, про людей расскажи. Как люди-то живут? — Туго, Сережа, туго. Как и при тебе, рабочим — четыреста, служащим и детям — всего по двести.

— Ну, что же, дружище, давай пошли, — уже заторопился Белозеров.

Весь день они провели с агентом Иваном Терпиным, который с радостью встретил недавнего руководителя, или, как он называл, инструктора. На троих, по-братски, разделили обед — две банки консервов и сухари, полученные Арбузовым специально для операции.

«Приободрять» парня не пришлось. Разведчик держался спокойно, уверенно. Шутил. Просил оперативных работников не беспокоиться за него, за его судьбу. Иногда, казалось не он, а Арбузов и Белозеров уже этой ночью должны предстать перед костоломами службы Канариса — хитрой, пронырливой, известной коварством, произволом и отменной жестокостью. Не только предстать и держать ответ, а и пытаться убедить его в искренности и полезности гитлеровцам; сделать первые шаги к тому, чтобы попасть в их школу разведки.

Вечер выдался, на счастье, не только изрядно пасмурным, но и промозгло холодным, ветреным. Для снижения бдительности постов — лучше не придумать. Небо сплошь затянуло тучами. Ошметки мокрой пелены снега, плохо пробиваемой светом ракет, ветер нещадно лепил на лица, шинели, ватники, грязным покрывалом расстилался по земле. Рваные клочья дымовой завесы, сегодня постоянно висевшей над Невой для переброски подкреплений и эвакуации раненых, так же неслись, кстати, к юго-востоку, над ходами сообщения, по которым продирались Белозеров, «Матрос» и Арбузов. Шли, запинаясь о колени, ступни отдыхавших бойцов, укрывавшихся наполовину от непогоды под козырьками. Красноармейцы, находившиеся ближе к переднему краю, прижимаясь к стенкам, уступали проход политруку и бойцам в натянутых поверх ватников маскхалатах. Предупрежденные комбатом, ни при каких обстоятельствах без его команды не открывать огня, и считая, что эти двое отправляются в обычную войсковую разведку, бойцы иногда похлопывали уходящих по плечу, спине, шепотом желая успеха.

В конце окопного чавканья — лед на лужах мягко ломался под подошвами — встретил командир батальона Морозов.

— Полный порядок, товарищ политрук, — доложил он, — немчура вроде угомонилась. Погодка-то ко сну располагает. Счастливо вам, — и ушел налево по траншее, оставив группу исполнять задачу.

И действительно, постоянных интенсивных ни пулеметных, ни автоматных очередей не было слышно с обеих сторон. Снайперские выстрелы трещали редко — цели в снежно-дымовой карусели засечь было трудно. Лишь беспрестанно рвали грязный воздух разрывы мин и осколочно-фугасных снарядов на плесе реки, которую немцы продолжали крыть почти вслепую, зная, что именно сейчас усиленно работают переправы. Разлетавшиеся над Невой раскаленные осколки смотрелись с «пятачка» как искры уже почти затухших, но растревоженных, костров.

Трое сверили свои часы.

— Без двух двадцать три, — сказал Арбузов, обняв Белозерова, — пора на исходные.

Сергей потянулся к Терпину, крепко обнял:

— Успеха, Ваня!

— Вам тоже, — шепотом ответил тот.

И вместе с Арбузовым перемахнули через бруствер; легли, опершись в него ногами. Через несколько мгновений в эту относительную тишину, с фланга соседней дивизии врезалась очередь пулемета, прогремело несколько залпов, и заквакали разрывами мины за болотом на немецких позициях.

Две лежавшие фигуры за бруствером растворились в дыму. После того как немцы лениво ответили на этот краткий обстрел, видимо, приняв его за разведку огневых точек, передний край снова погрузился в чуткий сон оружейных стволов.

«Только бы не услыхать стрельбы из-за оврагов, только бы успел он подползти к ним поближе», — крутилось в голове Белозерова. Десять, двадцать, сорок минут ничего не слышно и нет Александра… И, как всегда, в такие минуты десятки тревожных, колючих мыслей, давящих мозг сомнений: а все ли мы продумали, все ли сделали? Не ошибкой ли было решение пустить «беглеца» без стрельбы вдогонку поверху? «Что же другие солдаты спали, — подумают немцы, — не заметили, как он кувыркнулся из окопа?» Или все-таки было верным не прибегать к стандартному действию? Мало ли что случается и с красноармейской бдительностью, тем более что у самих фрицев подобных случаев сколько угодно. В плен уходят редко, но зато берут их «языков» даже прямо с постов. И все-таки вдруг мы промахнулись? Но выстрелов у немцев, слава богу, не слышно. Может, удалось?

Облокотившись на край окопа, снова и снова наш политрук вглядывался в задымленный простор. И вот, наконец, куда как правее, ближе к Неве, ползет по земле размытое пятно. Человек! Сашка! Бросился туда. Бойцам, следившим также в направлении за предпольем, если можно так назвать полсотни метров земли, искореженной, но без мин:

— Ребята, не стрелять! Тихо! Свой идет!

Мы знаем радостные встречи с друзьями, родными, любимыми. Но не каждому довелось испытать встречу с близким по духу человеком, только что находившимся рядом с логовом верной смерти; там, где один неосторожный шаг, звук, движение — верный конец и тебе, и делу, которое осуществляешь.

Контрразведчик свалился прямо на руки Белозерова. Обняв за плечи, не вымолвил — выдохнул:

— Прошел! Удачно Ваня прошел.

— Ну и как? Сашка, давай подробно!

— После, после. Пошли к майору.

Мчались, не чуя под собой ног, своих и чужих, за которые цеплялись.

Новиков не спал. Лишь посмотрев на часы, покачал головой.

— Ну как? Живой наш Иоган-Иван, все удачно?

— Как по нотам, товарищ майор. Все рассказывать? — это Арбузов.

— Нет, половину либо четверть, — уже с досадой, но полушуткой ответил Новиков, — давайте все до последнего шага, точнее ползка. Все было вовремя? Я слышал, как ругнулись «самовары». Вы успели?

— Говорю, все было классно, Александр Васильевич. Ползли до ямы по глине мордой. Погодка мировая. По оврагам ни черта не видно между ракетами. Свалились в воронку. Залегли. Наш Ваня лежит, растирает руку — шарахнул локтем о какой-то камень. И тут слышим — немцы… их разговор. Сначала подумали, не идут ли разведкой навстречу, вроде шибко близко… Вот не хватало! Потом поняли — ветер к нам, а лежим уже рядом с их окопами или дозором. Как очередная ракета погасла, Ваня выполз и… вперед под следующую. Слышу: «Хальт! Хенде хох!» и звук железа. Ну, думаю, все. Сейчас врежут. Но слышу, Ваня скороговоркой шпарит по-немецки. Какой-то шум. Видно, потащили. Потом все стихло. Все как по нотам — умом и потом.

— Ишь ты, расхвастался! — оборвал Новиков.

— Да нет, это я так, для рифмы, — смутился Арбузов.

— Ну, вот что «для рифмы», ложитесь спать. Молодцы!

— Спасибо. Сейчас, Александр Васильевич, — и вполголоса, — Александр Васильевич, не найдется глоточек спирту? Что-то трясет.

Арбузов молча выпил из кружки спирт, закусил размоченным в воде сухарем, завалился, не расстегнув даже ремня, на дощатые нары и тут же заснул. Нервишки взяли свое.

Майор прикрыл его какой-то тряпкой, бывшей, должно быть, когда-то одеялом, и, посидев минуты три, уставясь на танцующий огонь фонаря, постукивая пальцами по столу, обратился к до сих пор молчавшему Белозерову:

— Так что же, будем докладывать, что все в порядке? Или подождем?

— А что еще ждать, товарищ майор. Ведь действительно, вроде все в порядке.

— Вот именно «вроде». А если «Матроса» сейчас пытают, а поутру вздернут на елку?

У Новикова болезненно сжались губы и прищурились всегда распахнутые светлые глаза.

— Нет, не может этого быть, Александр Васильевич. Парень железный и по легенде придраться не к чему. А потом, здесь было сделано все, что вы, мы и он должны были сделать.

— Он действительно немец, как сказал мне Арбузов? — спросил майор. — Как же он с августа остался в армии, в морпехоте? Или вы его перевербовали?

— Нет, ну какой же он немец. Он из Поволжья. Мать чисто русская, а батька — немец где-то в шестом или седьмом колене, поди с Петра или Екатерины. Вся семья обрусевшая, хотя сохранили в семье и язык и уклад немецкий и русский. Батька был до депортации директором школы. Даже помог в переселении односельчан. Понимающий все мужик. Я читал его письма Ивану. В семье-то его Ваней так и зовут, да и в красноармейской книжке Иван, а не Иоган, как было в паспорте. Потому и не заметили его в части. Тем более фамилия-то Терпин. А сказку Гофмана про немца Терпина вряд ли многие у нас читали.

— Я, к примеру, не читал, — улыбнулся Новиков, — а вы где читали?

— А я прочитал, — засмеялся политрук, — когда мне Иван о ней рассказал. Он же сам к нам пришел, узнав о депортации семьи. И, знаете, такого русского советского патриота, как он, еще поискать! Это настоящий антифашист, кстати, как и отец. Отец ему пишет: «Депортация, сынок, и увольнения людей с национальностью противника во время войн — это историческая необходимость, неизбежное зло в любой войне, для любой страны. Так что ты, сынок, смотри, не сердись на Советскую власть, что нас увезли. Она твоя и ты ее защищай. А мы проживем. Люди не такое переживали». Вот такой он немец, товарищ майор. Я в нем уверен.

— Это хорошо, Сергей. Ну, ты как, переночуешь здесь или к себе в полк?

— Пойду к себе, Александр Васильевич. Что-то неспокойно на душе. Пополнение снова дали, а я с ним еще не знаком и осведомления нашего нет, комбат говорит, ребята вроде не плохие. Но, глядишь, могут и подбросить под сурдинку кого-то оттуда, из под Мги…

— Прав, политрук, — подхватил его мысль майор Новиков, — комиссар Куприн[60] еще месяц назад сообщил, что в госпиталях арестованы несколько шпионов, переброшенных под видом раненых. Значит, в дивизиях проморгали.

— А мне об этом прошлый раз напомнил по телефону и Качалов, — сказал Белозеров, — когда я давал объяснения по пленному немцу… ну когда наш начальник-то поднял пыль.

— Вот видишь, — с улыбкой вспомнив потасовку, сказал майор, — давай ориентируй об этом всех и политработников и командиров, чтобы о любых поступающих в одиночку из соседних частей, а особенно «чужих» из воронок, получали подтверждение в штабах об их службе. И сам расспрашивай. Здесь такое проходное место, что ничего не стоит в лодку плюхнуть какого-то «гостя» с поцарапанным задом вместо раненого «своего». Кстати, как у тебя отношения с начальником штаба? Все сведения о положении в полку у него. Кто там у вас?

— Новый, капитан Королев, — и тут же вспомнил язвительную улыбочку начальника штаба, — по-моему, не любит он нас…

Шквальный артиллерийский огонь от ГЭС и с правого берега, десятки разрывов тяжелых снарядов близ землянки, от которых ходуном заходила вся импровизированная мебель, замигал и погас фонарь, прервали объяснения Белозерова.

— А за что тебя любить, Сергей? — поджигая фитиль, ответил с горьковатой усмешкой Новиков. — Тебя — полкового ассенизатора, чистильщика армии от дерьма? И ничего тут унизительного, не дергайся в гневе, — увидев, что собеседник готов к возражению, продолжил майор, — нас могут ценить, могут уважать, даже сдуру побаиваться. А любить? Черт его знает! Наверное, того, кто едет на бочке, любят родители, дети, жена… Остальные понимают их нужность, необходимость, могут сочувствовать, чувствовать благодарность за не легкий труд, за моральную тяжесть, а ведь кто-то и нос воротит… кто-то из дураков, — добавил начальник, — так что ты не хмурься.

— Да нет, вы правы, я совсем не хмурюсь, — уже со смехом откликнулся Белозеров, тепло вспоминая недавний окопный «вечер поэзии». — Даже Маяковский называл себя, и не как-то, а с гордостью: «Я ассенизатор и водовоз, революцией мобилизованный и призванный». А ведь он пытался чистить Отечество от буржуев, дезертиров, бюрократов, кого там еще… трусов, взяточников, только стихами да плакатами.

— Вот видишь, — так же засмеялся Новиков, — выходит, ты важнее по эффективности самого Маяковского! Только вот, учитывая эффективность, и «чистить»-то надо с умом, с умом, Сергей, с осторожностью. У нас в руках не плакатики, да и не черпаки. Не дай бог зарваться, — и, не дав ответить, похлопал дружески по спине. — Ну, иди. Счастливо! Вроде там поутихло, — посмотрел на накат.

Белозеров вышел на берег. Ветер и снежная метель прекратились, но пролетавшие иголки снега продолжали колоть лицо. «Нет, конечно, в сознании большинства населения и не возникнет мысль о схожести нашей профессии, наших обязанностей с ассенизацией. Это какая-то чушь собачья, — политрук мысленно продолжал беседу с майором, хрустко ступая по замерзшей гальке, — все честные люди, наоборот, считают почетной нашу работу, особенно после разгрома ежовщины. Другое дело — кто-то из них, чаще «бывшие» да недоумки, ассоциируют ее с ролью царской охранки, не понимают, что, по сути, особист, сотрудник госбезопасности — не держиморда из контрразведки Врангеля или Деникина, а его же, дурака, защищает. А профессия прокурора или судьи — председателя трибунала, коих даже более резонно сравнить с ассенизаторами? Они-то престижны — дальше некуда! Нет, пересолил Александр Васильевич в своем сравнении». Успокоив самолюбие, уполномоченный осмотрелся.

Холодный свет осветительных ракет по-прежнему вспыхивал под облаками. В глубинке на правом берегу реки, в районе станции, жарко горели то ли цистерны, то ли чудом сохранившиеся строения. Ножевые языки пожара, разрывавшие дым, казались языками какого-то чудища, засевшего там за Невской Дубровкой. Артиллерийская дуэль закончилась, но обычный методический обстрел переправ с укреплений ГЭС продолжался. Отдельные осколки со свистом неслись через «Невский проспект», врезаясь в отмель. Горели бревна двух блиндажей. На берегу было по-прежнему людно. Лодки подходили и уходили, раздвигая льдины. Белозеров обогнул понтонеров и танкистов, пытавшихся стянуть лебедкой с плашкоута танк. Двое или трое смельчаков-понтонеров, сбросив шинели, не вошли, а влетели по пояс в ледяную воду, чтобы закрепить дополнительные тяги пальцами, не гнувшимися от стужи. Потихоньку, как больной бегемот, танк, покачиваясь, выползал на прибрежный песок.

Несколько минут политрук, завороженный этой картиной — слаженной, самоотверженной, напряженной и в то же время скромной работы под огнем противника, не считавшейся никем героизмом или подвигом, стоял сторонним наблюдателем и мысленно поймал себя на том: «Что это я, в театре, что ли?» — и бросился в полк. Увы, не всегда, убеждался особист, эта слаженность, это понимание каждым бойцом, каждым командиром своей роли в достижении цели, рождающие жертвенность и подвиг, наблюдаются в подразделениях. Наряду с господствующим воистину массовым героизмом в этой смертельной боевой обстановке то там, то здесь появляются уже не иначе психогенные срывы. Не измена, не трусость, не паника, организованные кем-то, а просто внезапная растерянность, неуверенность в том, что его личное спокойствие, вера в себя, самоотверженность могут здесь повлиять на исход этой бешеной кровавой схватки тысяч людей и тысяч тонн металла.

Однажды, до отделения необстрелянных юнцов, прибывших в полк накануне, испугавшись пьяного рева атакующих немцев, усиленного радиосредствами, шарахнулись в ход сообщения, ведущего к берегу, но столкнулись с бежавшим навстречу Белозеровым.

— Куда?! — благим матом заорал тот.

— Лейтенанта у нас убило, — виновато закричал один.

— Там немцы, немцы, — вопили другие, но тем не менее застопорили прыткие коленки.

— А вы пришли воевать с французами, мать вашу?! — крикнул политрук. — Ну, давай обратно!

— Да глядите, глядите, эти е… винтовки-то не стреляют, в них один песок! — Горбоносый ефрейтор потряс карабином. Политрук уже знал, что недавно поступившие СВТ заедают влезавшие в их отверстия грязь и песок. Знал, что опытные бойцы уже носят их в рукавах, отрезанных от шинелей и ватников.

— Садись, — внезапно переходя с фальцета на обычный командный тон, отрубил Белозеров и, как-то неожиданно для себя, спокойно добавил по-граждански, — давайте чистить! — И потянул винтовку ефрейтора к себе.

— Как, сейчас? — растерялся тот.

— Да, да, давайте, ребята, живо! Немцы не ждут! — снова неожиданно по-деловому, с невольной иронией выпалил уполномоченный, начав разбирать затвор карабина.

Поздней он рассказал Кузнецову:

— Убей, не пойму, почему они вдруг не только нажали на тормоза и, еще слыша сзади крики, взрывы, автоматные очереди, стали прочищать, продувать стволы и затворы. Но факт есть факт.

Вскоре политрук, протолкнувшись вперед, скомандовал:

— А теперь, ребята, за мной!

Неслись по траншее туда, где снова все полыхало, грохотало, ревело. Отделение «беглецов» присоединилось к роте, ударившей по уже полурассеянным огнем фашистам. Вылазка противника была отбита.

Но день ото дня после праздника обстановка становилась все сложней. Танковой поддержки не было. Единицы переправленных танков снова сгорели в одночасье. Ни к Арбузово, ни к ГЭС, ни к Шестому рабочему поселку, являвшимся ориентирами наступления, пробиться никак не удавалось. Не улучшила положение и 168-я прославленная дивизия генерала Бондарева, немало испытавшая до Дубровки, и прибывшая сюда перед праздником, хотя слова «пришли бондаревцы», активно распространяемые политработниками в частях, воскрешали, в который раз, надежду на успех. Бондаревцы также были перемолоты за недели.

На очередной запрос начальства Кириллов доложил, что в полку осталось восемьдесят семь штыков. В ответ получил лаконичное: «В двенадцать ноль- ноль атаковать противника. Закрепиться на северо-восточной окраине Арбузово. Атаку возглавить командиру и комиссару полка!» Сунув трубку телефонисту, майор буркнул: «Приехали». Приказал снять знамя с древка, выделить одного командира и бойцов, чтобы при сигнале о его и комиссара гибели переправили любой ценой полотнище на правый берег. Дал команду собрать в кулак свою, по сути, роту, считавшуюся все еще полком, для последнего самоубийственного броска.

Правда, и на этот раз часть бойцов и командиров уцелела. В том числе и сам майор, получивший легкую «царапину в мякоть».

А к ночи в полк поступил еще один батальон, назавтра второй…

После очередной попытки прорыва оставшимися силами шести дивизий, завершившейся столь же «успешно», наши командиры свалились на нары и ушли единственно возможным путем на несколько часов от крика и стонов. Грохот привычной, продолжавшейся всю ночь канонады и разрывов мин над головой никому не мешал.

Разбудил тех, кто выжил, снаряд, прошедший под накаты и разорвавшийся в блиндаже.

Белозеров очнулся от ножевой боли в голове и невыносимого горького удушья. Запах тола не давал дышать.

Кругом — тишина барокамеры и сплошная тьма. Многопудовая тяжесть сковала тело от груди до пяток, и, похоже, что его под нею просто не было. Жили лишь лихорадочные мысли, летящие сквозь страшные боли в черепе… в черепе ли? Рукой потянулся к голове. Ладонь прикоснулась к горячему мозгу, обнаженному, свисающему на правое ухо.

Осторожно сжал его, сдвинул… Ошибки быть не могло: под пальцами четкие извилины.

— Неужто «тот свет» все же существует? Сдвигаю свой мозг… без него в сознании? Что это мистика? Душа живет?

Какой-то зеленый луч в темноте, круги перед глазами желтые, зеленые, черные заметались, сопровождая полет Белозерова куда-то в бездну… «В преисподнюю», — мелькнула мысль. Волна удушья толкнула, накатилась, унесла сознание.

Он не слышал, как стучали лопаты, вскрывавшие могилу мертвых и живых, как подобный ножу хирурга врезался воздух в замурованный блиндаж, а за ним ворвались и сами бойцы-спасатели. Живыми вынесли его, Кириллова, Кузнецова и покойных с разбитыми надвое головами начальника штаба и начальника связи — соседей политрука по нарам.

Когда Белозеров пришел в себя и увидел небо, затем склонившиеся темные, с седыми пучками, волосы медсестры, старающейся остановить ручейки из его уха и кисти руки, он, вспомнив все, здоровой рукой машинально схватился за голову, стал сдирать остатки чужой и уже холодной ткани со своих волос…

Не знал и не ведал политрук тогда, в той окаянной ночи его юности, что впереди через десятки лет придется не раз еще освобождать свою рано поседевшую голову от цепких объятий чужого мозга.

Послесловие автора

Событийный ряд, описанный в повести, соответствует действительности. Изменены имена и фамилии нескольких героев. Отдельные события смещены во времени. Тексты документов и цифры — подлинные. Любителей собирать и обобщать теневые факты в действиях советских войск и военной контрразведки предупреждаю: трагедия «Невского пятачка» не характерна для большинства других операций Красной армии. Операция была специфична и в условиях блокады. Ее трагизм лишь подчеркивает величие подвига советских людей в смертельной битве за Ленинград, героизм и жертвенность его защитников. Да, продолжаются споры о том, оправданны ли жертвы двух операций по удержанию Невского плацдарма (IX.1941–IV.1942 и IX.1942–I.1943), предпринятых по приказам генерала армии Г. К. Жукова и генерал-лейтенанта Л. А. Говорова. «Сражения войск в условиях, при которых защитники крошечного плацдарма отражали в день по 15–16 атак противника. На них обрушивалось до 50 тысяч снарядов, мин и авиабомб в сутки. Однако сломить их волю не удалось» (Энциклопедия «Великая Отечественная война 1941–1945 гг.). Но в этих спорах превалирует то, что в дни, критические для жизни Ленинграда, прорыв блокады был наиболее возможен здесь, где всего 12 километров отделяли войска Невской оперативной группы (НОГ) от нашей 54-й армии, пробивавшейся им навстречу. Где удержание «пятачка» и боевая активность воинов предотвратили намеченное немцами с этого направления наступление на город, где немцы в ежедневных боях также несли большие потери. Только осенью 1941-го была разгромлена 7-я авиадесантная дивизия вермахта, четыре пехотных, танковая и моторизованная дивизии потеряли от 50 до 70 % личного состава и техники, что заставило немцев снимать войска с других участков фронта, и не давало им возможности соединиться с германо-финскими войсками на севере Ладожского и Онежского озер. И, наконец, в январе 1943-го «Невский пятачок» сыграл немалую роль в прорыве блокады под Шлиссельбургом.

В повести автор, в отличие от публикаций облыжных вымыслов об Особых отделах, контрразведке «СМЕРШ», объясняемых чаще всего некомпетентностью авторов, пытается сказать на основе фактов о подлинных целях и направлении действий контрразведки фронта. О работе контрразведчиков в условиях блокированного города, равных для всех родов войск и служб. Об отваге, мужестве, самоотверженности, морально-нравственных принципах особистов-контрразведчиков в боях и в чекистских операциях, в том числе за линией фронта. За годы войны пали смертью храбрых 1276 офицеров контрразведки войск, оборонявших Ленинград.

Ершов Анатолий Алексеевич

Родился 9 мая 1948 года в семье сотрудника МГБ. Окончил среднюю школу в 1966 году. Служил в войсках ПВО. В 1970-е годы активно занимался общественной деятельностью — руководил работой Комсомольского оперативного отряда Выборгского района г. Ленинграда по пресечению противоправной деятельности со стороны граждан в отношении иностранных туристов в гостинице «Ленинград». Закончил Ленинградский механический институт по специальности инженер-механик. Работал старшим инженером, научным сотрудником, заведующим базовой лабораторией. За это время по итогам проведенных исследовательских работ написал более 10 научно-технических отчетов. С 1993 по 2010 год работал в фирме-таможенном брокере в качестве консультанта по вопросам таможенного права. С 2011 года на пенсии. С 2012 года и по настоящее время занимается исследованиями в области разведывательной деятельности отделов УНКВД Мурманской области и Штаба Северного флота на территории Северной Норвегии в период 1940–1945 годов.

Их было тринадцать

© А. А. Ершов, 2017

В детстве мне приходилось слышать от своего отца Алексея Борисовича Ершова рассказы о деятельности советских и норвежских разведчиков на территории Северной Норвегии во время Великой Отечественной войны. В то время отец работал в УНКВД Мурманской области и являлся непосредственным участником тех событий. Его рассказы были интересными, захватывающими, но он не называл дат, участников событий и мест, где они происходили. Поэтому невозможно было увидеть целостную картину того, что происходило в военное время в норвежской губернии Финнмарк, находящейся на полуострове Варангер в Северной Норвегии. Я стал искать книги, в которых рассказывалось о том времени. Прочитал мемуары разведчиков 181 особого разведывательного отряда разведывательного отдела штаба Северного флота — дважды Героя Советского Союза капитана 2 ранга В. Н. Леонова и Героя Советского Союза полковника М. А. Бабикова, подполковника ФСБ в отставке А. Б. Ершова, очерки и дневники военного корреспондента К. М. Симонова. Кроме того, я ознакомился с выпущенными в Мурманске и подаренными моему отцу сборниками очерков о работе мурманских чекистов в предвоенное и военное время, в которых также описывались события, происходившие с участием моего отца. Каждая из этих книг была по-своему интересна. В то же время в них имелись противоречия в описании одних и тех же событий, которые касались дат, а также участников этих событий и ряда других моментов. И эти противоречия, казалось, неустранимы. Но…

В один из мартовских дней 2010 года в моей квартире, находящейся в доме на бульваре Разведчика в Петергофе (пригородный район Санкт-Петербурга), прозвучал телефонный звонок из Мурманска. Ранее, до своей смерти в 2004 году, в этой квартире жил мой отец, Алексей Борисович Ершов, вместе со своим средним сыном Борисом. Всего в семье Ершовых было три сына: старший Геннадий (умер в 2002 году), средний Борис (умер в 2006 году) и я, младший. Звонивший представился Геннадием Александровичем Гурылевым, председателем некоммерческого фонда поддержки сотрудников и пенсионеров ФСБ Мурманской области «Щит». Сказал, что хорошо знал моего отца, с которым познакомился в начале 90-х годов. В то время сотрудники отдела кадров Управления ФСБ по Мурманской области, собирая для своего музея информацию о работниках УНКВД Мурманской области предвоенного и военного периода, вышли на моего отца, который там работал с июля 1938 по октябрь 1947 года. По приглашению руководства УФСБ отец стал практически ежегодно приезжать в Мурманск. Там он встречался с сотрудниками управления, рассказывал им о той большой работе, что велась чекистами Мурманска в предвоенный и военный периоды, о вкладе сотрудников УНКВД Мурманской области в победу над врагом. А делалось ими немало: еще в предвоенный период, при непосредственном участии отца, в Северной Норвегии после ее оккупации немцами была создана разветвленная разведывательная сеть, благодаря которой советские чекисты получали информацию о составе, численности, месторасположении и деятельности немецких оккупационных сил на территории Северной Норвегии. Во время войны УНКВД Мурманской области совместно с разведотделом штаба Северного флота забрасывало на норвежскую землю разведгруппы, в составе которых и мой отец не менее двух раз высаживался в тылу врага. Геннадий Александрович от имени Фонда предложил мне вместе с моими сыновьями в канун Дня Победы в составе делегации мурманских ветеранов посетить Северную Норвегию и возложить венки к памятникам, возведенным в честь событий, которые произошли в то военное время на норвежской территории. Это предложение нами было с благодарностью принято. Правда, младший сын, Михаил, поехать не смог, и нашу семью в майской поездке 2010 года в Северную Норвегию представляли я и мой старший сын Дмитрий. В дальнейшем весенние поездки в Мурманск и Норвегию для нашей семьи стали традиционными. В ходе этих поездок мне довелось познакомиться с Якобом Миккельсеном — сыном Альберта Миккельсена, Лейфом-Эрлингом Ульсеном — сыном Хенри Ульсена и племянником Гудвара Ульсена. Альберт Миккельсен и братья Ульсен были активными участниками норвежского Сопротивления. Якоб Миккельсен и Лейф-Эрлинг Ульсен рассказывали мне о борьбе норвежского народа с немецким фашизмом, об участии их родственников в этой борьбе. В то же самое время в Мурманске я ознакомился с книгами норвежских исследователей движения Сопротивления в Северной Норвегии — Мортена Йентофта, Рюне Раутио, Ханса Кристиана Эрик- сена. И, читая произведения на русском языке норвежских журналистов и воспоминания советских участников событий той поры, снова столкнулся с тем же: описание одних и тех же событий в воспоминаниях А. Б. Ершова, М. А. Бабикова, К. М. Симонова, норвежских исследователей и разведчиков, а также потомков разведчиков несколько различается. Еще больше захотелось узнать, как же все было на самом деле? Понятно, что наиболее объективную картину тех событий можно получить только в архивах. Геннадий Александрович предложил мне поработать с документами Военно-морского архива — филиала Центрального архива Министерства обороны Российской Федерации (город Гатчина, Ленинградская область) и затем, опираясь на все собранные мной материалы, написать небольшой очерк о событиях того времени. Согласившись на предложение, я должен был найти документальное подтверждение рассказов отца, уточнить неясные моменты, связанные с высадками на норвежскую землю, убрать нестыковки в его рассказах и воспоминаниях других очевидцев этих событий. Для получения доступа к материалам Военно-морского архива на имя начальника архива были оформлены необходимые документы. Параллельно с этим я смог ознакомиться с материалами, хранившимися в музее Северного флота (г. Мурманск).

В апреле 2013 года началась моя работа в Военно-морском архиве с документами фондов Северного флота за период 1941–1945 годов в поисках материалов, касающихся разведывательной деятельности разведывательного отдела штаба Северного флота и Управления НКВД Мурманской области на территории Северной Норвегии. В документах архива и музея мною была собрана документальная информация о составах разведывательных групп, способах высадок разведчиков на норвежскую землю (самолетами, торпедными катерами, подводными лодками) и условиях, в которых производились высадки и снятия разведчиков, об информации, поставляемой разведчиками командованию СФ. В результате изучения архивных документов удалось установить точные места высадок и снятий разведгрупп за весь период военных действий на Северном театре, узнать, кто из норвежских патриотов был награжден орденами и медалями Советского Союза за активное участие в борьбе с немецким фашизмом. Собранный мной материал помог уточнить некоторые моменты деятельности наших разведчиков в период Великой Отечественной войны, устранить неясности и неточности в изложении событий, происходивших в губернии Финнмарк (Северная Норвегия). Мной была воссоздана картина первых двух высадок советско-норвежских разведывательных групп на норвежскую землю с сентября 1941 по январь 1942 года, составленная на основании документальных материалов Военно-морского архива, музея Северного флота, личного дела А. Б. Ершова (архив УФСБ России по Вологодской области) и документов Центрального архива Министерства обороны и Российского государственного военного архива, выложенных в открытый доступ в сети Интернет (обобщенный банк данных «Мемориал» — https://www.obd-memorial.ru/html/index.html и портал документов Второй мировой войны «Память народа» — http://www.podvig-naroda.ru/?#tab=navHome), а также воспоминаний советских и норвежских очевидцев событий той поры, рассказов родственников норвежских патриотов и исследований норвежских и российских специалистов. В этих высадках принимал участие и мой отец. При этом я постарался максимально устранить встречавшиеся в различных источниках несоответствия при описании тех далеких событий. Таким образом, все нижеизложенное является наиболее достоверным описанием высадок, снятия и деятельности первых советско-норвежских разведгрупп на территории Северной Норвегии. Итак …

8 июля 1938 года в штат УНКВД Мурманской области в качестве помощника оперуполномоченного Полярного районного отделения был зачислен Алексей Ершов[61], сыгравший впоследствии немалую роль в создании партизанского движения в Северной Норвегии (в дальнейшем звания, занимаемые должности и перемещения по службе А. Б. Ершова даны по его Личному делу). Уже первого февраля 1939 года Алексея Ершова перевели на должность оперуполномоченного УНКВД Мурманской области. Вчерашний токарь с Кировского завода Ленинграда был направлен в органы НКВД по комсомольской путевке и стал чекистом, не имея специальной подготовки. Всю премудрость оперативной работы он постигал на практике под руководством своих непосредственных начальников. Время, в которое Алексей Ершов прибыл для прохождения службы в Мурманск, было напряженное: сначала была финская кампания 1939–1940 годов, а 9 апреля 1940 года немецкие войска под предлогом защиты Норвегии от военной агрессии со стороны Великобритании и Франции вторглись на ее территорию. Большая и лучшая часть норвежского вооружения была потеряна уже в первые 24 часа после немецкого вторжения. 9 июня 1940 года норвежские войска капитулировали. 17 июня немецкий флаг взвился над Киркенесом, а в июле немецкие войска взяли под контроль границу Норвегии с Финляндией. Дольше всех норвежский флаг развевался над крепостью Вардёхус в городе Вардё губернии Финнмарк. Но и он был спущен 20 июля 1940 года. Оккупация Норвегии фашистской Германией началась. Для жителей губернии Финнмарк, особенно для членов компартии Норвегии и сочувствующих ей, настали тяжелые времена. После того как в августе 1940 года немецкие полицейские стали обыскивать дома коммунистов, а штаб-квартиры и печатные органы компартии Норвегии были захвачены немцами, здешним коммунистам и им сочувствующим стало ясно, что надо бежать, и бежать надо именно в СССР. Правда, бегство норвежцев в Советский Союз началось еще в мае 1940 года, но это были единичные случаи. А в августе 1940 года начался массовый исход. Норвежцы уходили на своих рыбацких шхунах целыми семьями, так как понимали, что оставшимся не поздоровится. Основная масса бежавших — порядка двух третей от всего количества — была из Киберга и других селений, находившихся на западном побережье Варангер-фьорда. Остальные почти все были из коммуны Сёр-Варангер, пограничной с Финляндией. Руководство УНКВД Мурманской области прекрасно понимало, насколько важна для безопасности нашей страны информация о деятельности немецких оккупационных войск в Северной Норвегии и их планах относительно Советского Союза. Поэтому летом 1940 года оно обозначило в качестве приоритетной задачу сбора информации о действиях немецких оккупационных сил в Северной Норвегии. Беглецы рассказывали Алексею Ершову и другим сотрудникам УНКВД Мурманской области, принимавшим участие в опросах норвежских эмигрантов, о концентрации в Северной Норвегии немецких войск, строительстве дорог и аэродромов, о перевозке большого количества вооружения и продовольствия. Алфред Халвари, например, сообщил, что немцы собираются размещать военный гарнизон в Сванвике. Из рассказов перебежчиков четко вырисовывалась картина надвигающейся угрозы Советскому Союзу, и в частности советскому Заполярью, от немецких вооруженных сил со стороны Норвегии. При этом практически все мужчины- норвежцы и на официальных опросах в НКВД, и в личных беседах с сотрудниками госбезопасности твердо заявляли, что прибыли в Россию не под защиту штыков Красной Армии, а для активного участия в борьбе с гитлеровскими захватчиками. При этом беглецы хорошо знали многих жителей Финнмарка.

Для оперативной работы на норвежском направлении в самом Управлении НКВД была создана специальная группа. В нее вошли: Алексей Борисович Ершов, оперативный уполномоченный (с 28 ноября 1940 года — старший оперуполномоченный) УНКВД Мурманской области; Филипп Антонович Савченко, оперативный уполномоченный Управления; Артур Ялмарович Ойен, норвежец, имевший советское гражданство, житель Цыпнаволока, переводчик Управления. Цыпнаволок — это норвежское поселение на полуострове Рыбачий, появившееся там еще в XIX веке. Старшим оперативной группы был назначен зам. начальника 3 отдела УГБ НКВД сержант Зак. Начальник Управления НКВД Мурманской области поставил перед группой задачу — совместно с прибывшими в Советский Союз норвежскими патриотами в короткий срок создать в приграничных городах и поселках норвежской губернии Финнмарк (Киркенес, Варде, Киберг, Нейден, Берлевог) мобильные разведывательные ячейки, способные собирать нужную советской разведке информацию о германских оккупационных войсках. Это следовало сделать там, где ранее не велось никакой разведывательной работы. В качестве оперативной базы в поселке Вайда-Губа (северная оконечность полуострова Рыбачий) группе Ершова выделили трехкомнатный дом. Для высадки разведчиков на норвежское побережье требовалось судно, сходное по внешнему виду с норвежскими рыбацкими мотоботами. В то время рыболовные боты России и Норвегии по внешнему виду конструктивно отличались друг от друга, поэтому для выходов в море группе был выделен один из ботов, на которых норвежцы прибыли со своей родины в Мурманск. Капитаном и бывшим хозяином бота являлся коммунист из поселка Киберг Улаф Ларсен, помогал ему его брат Отто Ларсен. Мотористом стал Рейдар Ялмарович Ойен (брат Артура Ялмаровича Ойена). Мотоботу, переданному группе Ершова, были разрешены круглосуточное, без досмотра пограничниками, плавание близ берегов полуострова Рыбачий, бездосмотровый выход в нейтральные воды Баренцева моря и возвращение обратно. Так как бот был оснащен рыболовным снаряжением, то в нейтральных водах экипаж занимался рыболовством.

Бот ничем не отличался от других норвежских рыбацких судов. В 1940 году пограничный контроль норвежского побережья Варангер-фьорда со стороны немецких оккупационных сил осуществлялся еще недостаточно. Поэтому подойти к норвежскому берегу и высадить на берег с мотобота людей было относительно нетрудно. На побережье с мотобота сроком на 15–20 дней высаживались группы норвежцев до трех человек. Их первоначальной задачей было искать среди местного населения людей, которые согласятся собирать и передавать советской разведке информацию о составе и дислокации немецких войск, строительстве аэродромов и дорог, планах немецкого командования. Норвежцы, согласившиеся помогать Советской России в сборе столь необходимой информации, передавали собранные ими сведения связным. Последние, в свою очередь, передавали их сотрудникам НКВД. Для этого они под видом рыбаков выходили в Баренцево море, где встречались с ботом Улафа Ларсена и находившимися на его борту чекистами. Встреча двух рыболовных норвежских ботов в открытом море не вызывала подозрений. После встречи и переговоров боты отправлялись к себе домой — один в Норвегию, а второй в Вайда-губу, откуда полученная информация передавалась в Мурманское УНКВД. Одним из наиболее активных связных был Алфред Матисен, руководитель разведывательной ячейки поселка Киберг. Как рыбак Матисен мог выходить в море чаще других и встречаться там с мурманскими чекистами. Алфред Матисен завербовал Рикарда Эриксена (Линдт), который был учителем, а до немецкой оккупации служил во флоте Норвегии. Как человек, служивший в армии, Рикард Эриксен хорошо разбирался в военной технике, а как учитель он имел возможность перемещаться по территории Финнмарка, не вызывая излишних подозрений. Все это делало Рикарда Эриксена очень полезным разведчиком.

Так как все полеты советской авиации над территорией, прилегающей к норвежскому побережью, а также плавание советских военных судов в районе, прилегающем к норвежским территориальным водам, были запрещены, то информация, передаваемая норвежскими патриотами мурманским чекистам, имела чрезвычайную важность. Все полученные сведения из УНКВД Мурманской области оперативно передавались в Москву в Управление НКВД и штабы Северного флота и 14-й армии. На основании этой информации, а также данных войсковой разведки и средств радионаблюдения разведывательным отделом штаба Северного флота составлялись разведывательные сводки, представляемые руководству Северного флота и пересылаемые в штаб 14-й армии и в Главный штаб флота в Москву. Все получаемые мурманскими чекистами от норвежских разведчиков данные указывали на активную подготовку немецкими оккупационными властями к наступательным, а не оборонительным действиям. Благодаря активной работе норвежских патриотов еще до начала войны удалось достаточно точно установить численность и вооружение дислоцированных в норвежской губернии Финнмарк германских оккупационных войск, количественный — по каждому типу самолетов и по местам их дислокации — состав немецкой авиации, места и характер ведущихся немцами военно-строительных и дорожных работ. Все это помогло штабам Северного флота и 14-й армии подготовиться и отразить наступление противника в самом начале войны.

20 июня 1941 года при очередной встрече в Баренцевом море, Алфред Матисен сообщил Алексею Ершову, что немецкие войска спешно перебрасываются через Киркенес и Петсамо к границе Советского Союза, а немецкие офицеры говорят, что они идут воевать с СССР.

Как только мотобот Улафа Ларсена вернулся в Вайда-губу, Алексей Ершов поспешил с докладом в Мурманск, и в 23 часа 30 минут 21 июня доложил полученную от норвежских патриотов информацию начальнику Управления майору госбезопасности Алексею Федоровичу Ручкину. Все полученные сведения тут же были переданы по «ВЧ» в Москву в Управление НКВД СССР и, параллельно, командующему Северным флотом контр-адмиралу Арсению Григорьевичу Головко и командующему 14-й Армией генерал-лейтенанту Валериану Александровичу Фролову. Благодаря оперативной реакции командования на полученную от руководства Мурманского НКВД информацию, в первые дни войны флот смог избежать серьезных потерь при налетах немецкой авиации.

Начавшаяся 22 июня 1941 года война поставила крест на встречах норвежских связных и работников НКВД в открытом море. С началом боевых действий против Советского Союза немцы резко ужесточили контроль за побережьем Варангер-фьорда и его населением. Теперь на каждый выход в море надо было оформлять специальный пропуск. Из-за такого пропускного режима Управлению НКВД Мурманской области и штабам Северного флота и 14-й армии стало невозможно получать оперативную информацию с норвежской территории. Надо было искать другие пути для связи и передачи теперь уже вдвойне необходимых сведений о планах немецкого командования, местах дислокации и количественном и качественном составе немецких войск в Северной Норвегии. Разведывательный отдел УНКВД Мурманской области (начальник отдела капитан госбезопасности Сергей Максимович Филин) совместно с разведотделом Северного флота (начальник отдела капитан 3 ранга Павел Александрович Визгин) в июле 1941 года решили подготовить советско-норвежскую группу разведчиков, имеющую радиоаппаратуру для связи с Мурманском, к парашютному десанту в Норвегию. Группа была сформирована и успешно прошла ускоренный курс теоретической подготовки к прыжкам с парашютом на военном аэродроме Африканда. К сожалению, при выполнении тренировочного прыжка с высоты 1200 метров случилось несчастье: у Ивара Эриксена, норвежского участника группы, во время исполнения тренировочного прыжка не раскрылся парашют, и он погиб. Судебно-медицинская экспертиза установила, что в момент прыжка у Ивара произошел сердечный приступ (судорога сердечной мышцы), который привел к смерти еще в период свободного падения. Похоронили Ивара с установленными в советской авиации почестями: прощальной панихидой, оркестром, салютом, пропеллером самолета на могильном памятнике. Он стал первым, но, к сожалению, далеко не последним, из погибших норвежцев. Его смерть вызвала у участников группы недоверие к парашюту и резко отрицательное отношение к десантированию с его помощью. Пришлось заниматься поиском другого способа. Тогда-то и появилась идея высадить десант на норвежскую землю с помощью подводной лодки Северного флота. Такой вариант норвежские патриоты, потомственные моряки, встретили с одобрением. Ведь море их родная стихия! Разведывательные отделы УНКВД Мурманской области и Северного флота совместно разработали и согласовали с соответствующими инстанциями УНКВД и штаба Северного флота конкретный план этой операции. В результате была создана русско-норвежская десантная группа разведчиков из 14 человек в следующем составе:

командир — старший лейтенант Георгий Васильевич Кудрявцев, 1911 года рождения, в Рабоче-крестьянской Красной Армии (РККА) с 1932 года. Командир морского пункта связи разведотдела Северного флота, окончил военно-командное училище[62];

заместитель командира по разведке и контрразведке — старший оперуполномоченный УНКВД Мурманской области Алексей Борисович Ершов, 1916 года рождения;

старший радист — мичман Михаил Георгиевич Баранов, 1912 года рождения, в РККА с 1934 года. Старший радист морского пункта связи разведотдела СФ[63];

радист — краснофлотец Сергей Николаевич Щетинин, 1922 года рождения, в РККА с 1941 года. Радист морского пункта связи разведотдела СФ[64];

лейтенант (младший политрук) Геннадий Ильич Сметанин, 1914 года рождения, в Военно-Морском флоте с 1941 года. Командир оперативной группы МПС разведотдела СФ, специалист военно-подрывного дела[65];

переводчики, советские норвежцы из селения Цыпнаволок, родные братья — Хокун Ойен, 1911 года рождения, сотрудник УНКВД Мурманской области,

Коре Ойен, 1917 года рождения, в ВМФ с 1941 года, краснофлотец 4-го добровольческого отряда моряков Северного флота (впоследствии знаменитый 181 особый разведывательный отряд РО ШСФ)[66];

разведчики, норвежские патриоты, эмигранты 1940 года —

Рикард Юхансен (Йохансен), 1919 года рождения, из Бугойфьорда (Сёр-Варангер), от УНКВД Мурманской области;

Хокун Халвари, 1905 года рождения, из Киберга, от УНКВД Мурманской области;

Франц Юоппари, 1902 года рождения, из Киберга, от разведотдела СФ;

Хилмар Хейккиля, 1906 года рождения, из Киберга, от УНКВД Мурманской области;

Гуннар Берг, 1912 года рождения, из Якобснеса под Киркенесом, родом из Вардё, этот поход для него будет третьим посещением родных мест после бегства в СССР, от УНКВД Мурманской области;

Рагнвалд Миккелсен, 1920 года рождения, из поселка Крамвик, от УНКВД Мурманской области;

Ингвалд Миккелсен, 1908 года рождения, из поселка Комагвер, от разведотдела СФ.

Рангвалд и Ингвалд Миккелсены были сводными братьями.

Чтобы установить более широкие контакты с населением, для первой разведывательной группы из норвежских эмигрантов специально подбирали тех, кто ранее проживал в районе, определенном заданием. Для организации надежной связи с радиоцентром советского командования в местечке Лавна (западный берег Кольского залива напротив Мурманска) группу разведчиков обеспечили двумя десантными радиостанциями и четырьмя персональными шифрами (для Кудрявцева, Ершова, Баранова и Щетинина). В целях затруднения поиска и обнаружения немцами разведчиков передачи из Мурманска необходимо было вести строго в заранее оговоренное время, но радисты десанта могли связываться с радиоцентром в любое время суток. Для приема их радиопередач в радиоцентре круглосуточно работали четыре радиостанции. Все участники разведгруппы получили автоматы ППД, гранаты и запас патронов. Северный флот взял на себя обязанности по их доставке на норвежскую землю с последующим снятием оттуда с помощью подводной лодки, а также по переброске с помощью авиации флота дополнительного продовольствия, боеприпасов и другого снаряжения, необходимого разведчикам во время пребывания в тылу врага.

Перед группой были поставлены задачи:

• активировать деятельность норвежской разведывательной сети в Восточном Финнмарке, снизившей свою активность в связи с началом войны;

• провести активную разведку прибрежных норвежских населенных пунктов и передать в Мурманск собранную информацию о находящихся там германских оккупационных войсках;

• рассмотреть возможности для ведения в Северной Норвегии партизанской деятельности на постоянной основе и провести ряд диверсионных актов в отношении немецких военных объектов.

Для проведения разведывательной деятельности были определены норвежские города, в первую очередь крупные портовые центры Варангер-фьорда, такие как Киркенес, Вадсё и Вардё. Но сначала требовалось проверить поселки Комагвер и Киберг. Местом высадки десанта выбрали мыс Лангбунес, находящийся неподалеку от Киберга между поселками Крамвик и Комагвер. Первоначально высадку разведчиков на мыс Лангбунес предполагалось произвести в конце августа, но из-за слишком светлой поры ее пришлось перенести на более поздний срок. И в последующем, в целях обеспечения скрытности производимых операций, все боевые походы подводных лодок с задачей высадки / снятия разведгрупп производились только в период со второй половины сентября до середины апреля.

Во второй половине сентября северные ночи стали длиннее и темнее. Подготовка к высадке разведчиков на норвежский берег вступила в решающую фазу. Для выполнения этой задачи из 15 подводных лодок, имевшихся в составе Бригады подводных лодок Северного флота (лодки типа «М», «Щ» и «К»), была выбрана лодка типа «М» XII-й серии («Малютка»). В надводном положении она имела осадку 2,85 метра, что позволяло максимально близко подходить к берегу. Штаб Северного флота предоставил десантникам для высадки подводную лодку М-173 под командованием капитан-лейтенанта Ивана Андреевича Кунца. Отмечу, что в дальнейшем для производства высадок и снятий разведгрупп командованием Северного флота использовались подлодки всех типов. Перед самым выходом в поход заболел Франц Юоппари, и его пришлось оставить в Мурманске. Подготовить ему замену уже не успевали, поэтому было принято решение отправить на норвежскую землю не четырнадцать, а тринадцать разведчиков.

В ночь на 24 сентября 1941 года на главной базе Северного флота в Полярном разведчики со всем своим снаряжением погрузились на подводную лодку М-173. В 6 часов 24 минуты 24 сентября 1941 она покинула базу, чтобы выполнить поставленные перед ней задачи: основной была боевая задача — вести неограниченную подводную войну против транспортов и боевых кораблей противника с целью прекращения подвоза ими питания и вооружения в порты Варангер-фьорда; а дополнительной задачей стало осуществление высадки десанта на мысе Лангбунес[67]. Это означало, что при встрече с противником командир лодки должен был в первую очередь атаковать его, не думая о высадке десанта. Таким образом, высадка разведчиков могла быть сорвана из-за ведения подлодкой боевых действий. Лодка могла погибнуть на минном поле или во время боя с противником. Понятно, что разведчики испытывали большую психологическую нагрузку, находясь под водой в замкнутом пространстве. Для экипажа подводной лодки это была повседневная служба, люди привыкли к нахождению на глубине, к ведению боевых действий и ликвидации различных чрезвычайных ситуаций. Каждый из них во время боевой тревоги был занят своим конкретным делом, не оставляющим лишнего времени на размышления. Но пассажиры… Ведь разведчики на лодке находились в качестве пассажиров. Им во время тревоги ничего не оставалось, как сидеть и ждать.

Вот только две иллюстрации к сказанному.

1. Подводная лодка К-21 Северного флота, командир лодки капитан 2 ранга Николай Александрович Лунин. Во время боевого похода подводной лодки в период с 10 февраля по 23 февраля 1943 года (боевые задачи, поставленные перед лодкой: 1) ведение неограниченной подводной войны; 2) постановка минных заграждений; 3) высадка на норвежский берег разведгруппы) 12 февраля произошел пожар на подстанции пятого отсека (энергетический отсек лодки). Подстанция выгорела. Лодка была вынуждена всплыть, и, на время тушения пожара, оказалась уязвимой для боевых кораблей и самолетов противника[68]. На борту лодки в это время находилось 3 разведчика и 5 сопровождающих их лиц. В задачу 4-х сопровождающих входило обеспечение высадки разведчиков и груза на берег. Пятым сопровождающим был представитель разведотдела Штаба СФ, руководивший операцией[69].

2. Подводная лодка С-56, командир лодки капитан-лейтенант Григорий Иванович Щедрин. Во время боевого похода с 31 марта по 19 апреля 1943 года, после проведения лодкой атаки немецкого транспорта, в течение трех часов подвергалась бомбежке кораблями противника. При этом лодка провалилась на глубину 105 метров, хотя рабочая глубина погружения ПЛ такой серии — 80, а предельная — 100 метров. На борту подлодки в это время находились три снятых с норвежского берега разведчика-норвежца и представитель разведотдела ШСФ[70].

И это далеко не все случаи. Так что разведчикам приходилось переживать смертельные опасности не только на норвежской земле, но и во время их доставки и возвращения. Но, несмотря на все риски, люди уходили в боевые разведывательные походы, возвращались и шли снова… Следует отметить, что и в последующих, почти во всех (но все же не во всех!), боевых походах задача высадки или снятия разведывательных групп перед командирами подводных лодок ставилась в качестве дополнительной к основной задаче. Понятно, что основными задачами считались неограниченная подводная война и минирование морских путей прохождения боевых кораблей и транспортов неприятеля.

Из-за особого характера поставленной задачи вместе с командиром подлодки капитан-лейтенантом И. А. Кунцом в море вышел командир 4 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитан 2 ранга Николай Иванович Морозов в качестве обеспечивающего боевой поход. На лодке кроме экипажа из 19 человек находились еще как минимум 13 человек. К слову, экипаж подводных лодок этой серии первоначально состоял из 18 человек, но в 1941 году в штат лодок ввели должность старшего рулевого, а в конце 1941 — вахтенного командира. Так что в 1942 году в штате таких подлодок состояло уже 20 человек. На подлодке также находилось боевое снаряжение: 2 торпеды и 195 снарядов к 45-миллиметровой пушке. Обычно во всех боевых походах, где высаживали или снимали разведывательные группы с норвежского берега, на лодках присутствовали представители направлявшей разведчиков на выполнение боевого задания службы либо разведывательного отдела штаба Северного флота либо разведывательного отдела УНКВД Мурманской области. В данном случае информации об их присутствии на борту подлодки я не нашел. Но и так кроме разведгруппы здесь находилось еще ее снаряжение, значительно больше тонны весом. Поэтому, учитывая водоизмещение подлодки (206 тонн / 258 тонн) и ее малые габариты, она, очевидно, была перегружена, а экипаж из-за тесноты с трудом выполнял свои боевые обязанности. Разведчиков разместили в различных отсеках лодки: в концевых (торпедном и электромоторном) — по 3 человека, в дизельном и двух аккумуляторных — по 2. На центральном посту находился старший лейтенант Кудрявцев. Из-за тесноты в отсеках весь переход разведчики вынуждены были провести полусидя-полустоя. Стало очевидно, что в первую очередь необходимо высадить десант, а уж потом приступать к выполнению основной задачи.

Время и место высадки десантников указано в донесении командира подводной лодки капитан-лейтенанта Кунца командиру Бригады подводных лодок СФ капитану 1 ранга Н. И. Виноградову[71]. О присутствии на лодке во время этого боевого похода командира 4 дивизиона БПЛ СФ капитана 2 ранга Н. И. Морозова сказано там же, в выводах по боевой деятельности ПЛ М-173 временно исполняющего обязанности командира бригады подводных лодок Северного флота капитана 2 ранга Магомета Имадутдиновича Гаджиева. Фамилии членов экипажа подводной лодки, принимавших участие в высадке разведчиков, взяты из очерка С. Ковалева «Высадки разведывательно-диверсионных групп Северного флота с подводных лодок в годы Великой Отечественной войны»[72] и уточнены по карточкам личного состава СФ[73], хранящимся в Военно-морском архиве. Координаты точки высадки на побережье Северной Норвегии первой разведывательной группы в донесении командира лодки не указаны. К сожалению, в Военно-морском архиве я не обнаружил вахтенного и навигационного журналов подводной лодки М-173 за весь период ее боевой деятельности (в свой последний боевой поход лодка вышла 08 августа 1942 года в район Вардё, из которого уже не вернулась). Эти сведения определены по навигационному журналу подводной лодки М-176, приходившей в двадцатых числах октября 1941 года забирать разведчиков в точке их высадки — 70°14’,8 с. ш. и 30°45’,1 в. д.[74] В основу описания событий, происходивших во время боевого похода подводной лодки М-173, взяты отчет командира лодки капитан-лейтенанта И. А. Кунца[75], Исторический журнал подводной лодки М-173 и приложения к нему[76]. В Историческом журнале ПЛ М-173 даны выписки из вахтенных журналов лодки по всем ее боевым походам, кальки маневрирования подводной лодки во время ее боевых столкновений с кораблями противника и обоих высадок десантов на норвежский берег (вторая высадка с ПЛ М-173 была произведена 4 апреля 1942 года в бухте Итре-Сюльтевик в Сюльте-фьорде), а также легенды[77] к боевым столкновениям ПЛ М-173 с кораблями противника и к двум операциям по высадке с подводной лодки десанта.

Итак, 24 сентября 1941 года подводная лодка М-173 вышла из главной базы в 06.24 утра. В 07.11 была закончена дифферентовка[78] в губе Оленья, и лодка легла на боевой курс. В район зарядки аккумуляторных батарей лодка пришла в 20.30 того же дня. 25 сентября в 05.30 утра подводная лодка погрузилась и до 21.34 шла под водой. В 21.34 всплыла и под электромотором подошла, благодаря малым размерам и небольшой осадке, вплотную к берегу мыса Лангбюнес. В 22.27 на глубине 12 метров лодка встала на якорь на расстоянии 20-ти метров от мыса, после чего началась высадка десанта. Для обеспечения безопасности, подлодка на якорь не становилась, чтобы в случае необходимости его смогли бы выбрать в короткое время, а якорная цепь была потравлена только до касания грунта. Переправа людей и груза осуществлялась на двух резиновых шлюпках авиационного типа. Под руководством командира БЧ-I–IV старшего лейтенанта Арсения Михайловича Гаврилова и старшего группы рулевых главного старшины Михаила Ивановича Кулешова были подготовлены две резиновые шлюпки, назначены гребцы, погружены припасы и оружие. На первую шлюпку (гребец-краснофлотец Павел Александрович Люлин — рулевой лодки) погрузились 3 разведчика. На случай обнаружения их противником был оговорен сигнал — взрыв гранаты. Через четверть часа к берегу пошла вторая шлюпка. Вскоре первая вернулась и снова отправилась к берегу. Затем также пришла и ушла обратно вторая шлюпка. В 23.30 от борта подводной лодки отошла последняя шлюпка с остатками вещей и двумя краснофлотцами, посланными доставить шлюпки обратно. В 23.50 к борту подлодки переправили обе шлюпки.

За полтора часа все 13 человек с оружием и имуществом выгрузились на берег. Последним на берег вышел командир группы старший лейтенант Кудрявцев. Высадка десанта, по мнению руководства подводной лодки и Северного флота, прошла успешно — быстро и скрытно. Погода благоприятствовала высадке: видимость — 20 кабельтовых (один кабельтов равняется примерно 185 метрам), ветер северо-восточный силой 3 балла, волнение на море — 2 балла. После того как шлюпки погрузили в лодку, она выбрала якорь, отошла от берега на восток и легла на курс следования в район Перс-фьорда — своей боевой позиции на этот военный поход. Во время несения службы, экипажу подлодки противник так и не встретился. А вот во время возвращения на главную базу было замечено одиночное судно противника. Но при попытке его атаковать, субмарина из-за ошибки личного состава (неправильно задраили кольцевой зазор торпедного аппарата) получила дифферент на нос, и цель была пропущена. 5 октября в 11.10 лодка вернулась на базу. В подразделе «Подводными лодками» раздела II «Разведка, проводимая Северным флотом» отчета начальника разведывательного отдела штаба Северного флота капитана 3 ранга П. А. Визгина о войсковой разведке на Северном театре в 1941 году отмечено: «Впервые в истории было использование ПЛ типа “М” для высадки на норвежскую территорию разведгруппы в составе 13 человек. Операция была проведена скрытно и показала широкие возможности использования ПЛ в этих целях»[79].

Сразу же после высадки разведчики пересекли шоссе, соединяющее города Вардё и Вадсё, и пошли долиной реки Лангвик-Эльв в направлении местечка Кироянки (в переводе с финского языка означает «Проклятое болото»), находящееся в долине Комагдален. Здесь они остановились в Фростбю, в одном из летних домиков, используемых местным населением во время покоса. В качестве места базирования разведгруппы дома выбрали еще в Мурманске, во время планирования операции. Перед ночевкой разведчики сделали тайники, куда спрятали часть диверсионного имущества (запасные батареи, одежду, оружие и боеприпасы), и укрыли их камнями и сеном. Развернув радиостанцию, они связались с Мурманском и сообщили, что обосновались в Кироянки и готовы к выполнению задания.

На следующий день сводные братья Рангвалд и Ингвалд Миккельсен пошли в Комагвер. Побывали они еще и в поселке Крамвик. Вернувшись через двое суток, братья принесли много важной информации. Так, выяснилось, что в маленьких поселках немцев нет, только временами приезжают патрули на мотоциклах или приходят на катерах. Они проверяют у жителей документы и уезжают. На ночевку немцы никогда не остаются. Норвежцам разрешается в маленькие поселки приезжать или приходить без пропусков, но если появляются незнакомцы, жители обязаны докладывать о них ленсману (полицейский чин в сельских местностях Норвегии). В связи с этим жители держатся настороженно, приглядываются друг к другу, в разговор не вступают. Для поездок в Киркенес, Вардё и Вадсё требуется пропуск, который можно получить в комендатуре и у ленсмана. Также разведчики сообщили, что 1 октября к ним придет Хилмар Миккелсен из Комагвера, брат Ингвалда, который хочет сотрудничать с русскими. Гуннар Берг посетил Вардё, где встретился со своими товарищами по компартии Норвегии, которые рассказали об обстановке в городе и районе. Гуннар пообещал обеспечить их оружием для диверсионной работы.

Братья Хокун и Коре Ойен посетили Киберг, где встретились с Сигвардом Эриксеном. Гуннар Берг и братья Ойен должны были вернуться 5 октября. 30 сентября Хокон Халвари ушел в Киберг на встречу с Алфредом Матисеном. Встреча не состоялась, но Хокон Халвари оставил для Матисена записку о необходимости встречи в определенном месте.

Кудрявцев и Ершов провели разведку в окрестностях Киберга. 1 октября Хилмар Миккелсен вместе с еще одним норвежцем пришел на встречу с Ершовым. У Хилмара имелся ряд документов, необходимых для свободного перемещения на всей территории полуострова — от Вадсё до реки Тана, и постоянный пропуск по западному побережью Варангер-фьорда. Документы были выданы комендатурой оккупационных властей. Он мог ездить по побережью и ходить на рейсовых ботах и катерах довольно свободно, были бы деньги и время. Конечно, такой человек был очень важен для разведчиков. Кудрявцев и Ершов обговорили с ним маршрут его поездки. Условились, что он сначала отправится в Вадсё, оттуда в Кибю, а затем, если все сложится благоприятно, побывает в поселках, расположенных по реке Тана. Затем он постарается добраться до Тана-фьорда и посмотрит, есть ли там немецкие гарнизоны, и, если есть, то какие и чем занимаются. Разведчики прикинули, что на такую поездку ему понадобится не менее двух недель. Хилмару посоветовали путешествовать без спешки — пусть знакомые и их соседи принимают его за человека, который решил немного отдохнуть после летней и осенней путины. Но в то же время они предупредили Хилмара Миккелсена, чтобы гостил он в меру, не надоедал хозяевам, все расходы на встречи и застолья принимал на себя, для чего снабдили его деньгами.

1 октября к разведчикам также пришли Рикард Эриксен и его племянник Ингольф Эриксен. На вопрос Ершова, как они нашли базу разведчиков, Эриксен сказал, что о появлении на полуострове Варангер советских десантников ему сообщили люди, встречавшиеся с нашими бойцами. Прикинув, где разведчики могли находиться, Эриксен пришел к выводу, что они обосновались в Кироянки, и решил с племянником прийти сюда. В одном месте норвежцы увидели следы и поняли, что идут правильно. Рикард Эриксен передал разведчикам много важной информации о дислокации немецких войск, в том числе о начале большого строительства на мысе Кибергнес, куда завезено немало цемента, железной арматуры, стальных балок и металлических дверей с поворотным замковым устройством (немцы устанавливали там дальнобойную артиллерийскую батарею). Кроме того, Рикард Эриксен порекомендовал им сменить место базирования, так как оно пользовалось популярностью у местного населения: здесь были хорошие грибные, ягодные и охотничьи угодья. Учитывая, как легко их нашли Эриксены, разведчики решили покинуть обжитое место. Устроив в Кироянки землянку для встреч со связниками и спрятав здесь бóльшую часть продовольствия. По совету Рикарда Эриксена, они отправились вглубь долины Комаг, и обосновались в избушке в местечке Бьёрнескар, в 25 километрах от моря.

Уже 2 октября с разведывательными целями Рикард Эриксен отправился в Вардё, а его племянник Ингольф — в Вадсё. В результате такой активной деятельности разведчики в короткий срок получили и передали в Мурманск подробные сведения о находившихся в губернии Финнмарк немецких сухопутных и военно-морских силах: местах их расположения, численности, вооружении, об артиллерийских батареях на мысе Скаген, складах боеприпасов в местечке Ворбергет, а также данные о концлагере для советских военнопленных под Киркенесом. 5 октября Кудрявцев, Ершов и Хокун Халвари из Бьернескар отправились в Кироянки, так как туда должны были вернуться Гуннар Берг и братья Ойены. Встретившись со своими товарищами, они вместе вернулись в Бьёрнескар. 6 октября в Кироянки на встречу с разведчиками должен был явиться Альфред Матисен. С новой базы в Бьёрнескар туда пошли четверо — Алексей Ершов, Георгий Кудрявцев, Хокун Халвари и Хокун Ойен. В то время, когда Матисен в условленном месте ожидал советских разведчиков, сюда же неожиданно пришел норвежский финн Беньямин Хагала из Комагвера. У Алфреда Матисена не нашлось повода выпроводить Хагала с условленного места, и поскольку они были знакомы, у них завязалась беседа. И тут появились советские разведчики, перед которыми встала непростая задача. Что делать с незнакомцем? Застрелить его или завербовать? Они решили сделать вид, будто случайно наткнулись на местных жителей. И чтобы не выдать Матисена, инсценировали вербовку обоих. Разведчики разделились на пары — Ершов с Хокуном Халвари и Кудрявцев с Хокуном Ойеном, и развели встреченных норвежцев так, чтобы они видели друг друга, но не слышали, о чем их спрашивают. Для большей убедительности разведчики угрожали им оружием. Ершов вел «допрос» Матисена, Кудрявцев — незнакомца. Матисен рассказал Ершову, что с детства знает Хагала, жителя соседнего с Кибергом поселка. На вопросы о его политических взглядах, не станет ли Хагала предателем и как правильно с ним поступить, Матисен ответил: мол, это беспартийный человек, который никогда принародно не высказывал своих политических взглядов. Никаких причин для предательства со стороны Хагала он не видел, поэтому рекомендовал сделать вид, что встреча с разведчиками произошла случайно, и предложить помогать подпольной организации норвежских патриотов, ведущих борьбу с оккупантами. Хагала отпустили после того, как тот письменно обязался молчать и собирать информацию о строительстве немцами укрепсооружений в Киберге. С ним также договорились о встрече 20 октября на мысе Лангбунес. После «допросов с пристрастием» разведчики остались в Кироянки, так как на следующий день туда должны были прибыть Рикард и Ингольф Эриксен. Это, конечно, было ошибкой с их стороны, но ведь они не имели возможности предупредить Эриксенов о смене места встречи. Да и со стороны всегда легко судить о действиях людей в тех или иных обстоятельствах, тем более в военное время, когда любое решение принимается в стрессовой ситуации. А ведь у войны свои законы… Хагала был очень напуган неожиданной встречей с русскими. Он понимал, что чудом избежал смерти. Поэтому, придя домой, Хагала рассказал жене и брату о беседе с советскими разведчиками. Так как и он, и его близкие боялись репрессий со стороны немцев за связь с русскими, брат Хагала решил донести о случившемся. Ленсман принял телефонное сообщение из Комагвера и передал его начальнику местного отделения полиции безопасности старшему сержанту СС Мюнху. Тот, в свою очередь, позвонил в Киркенес своему руководителю младшему лейтенанту СС Вилли Лаква и местному армейскому руководству в Вардё. На следующий день, 7 октября, старшие сержанты СС Мюнх и Хюбер и сотрудник полиции безопасности из Вардё поехали в Киберг, взяв с собой солдат из 11-й роты 193-го пехотного полка. В качестве проводников с ними поехали направленные ленсманом норвежские полицейские Йян Олсен и Олаф Марстокк. В Киберге они арестовали Алфреда Матисена и посадили его под арест, а сами поехали в Комагвер, где допросили звонившего норвежца, а затем направились в Кироянки.

Они подошли туда в три часа дня, разделились на две группы и стали окружать избушку с севера и юга. В доме с Рикардом Эриксеном и его племянником Ингольфом, вернувшимися из Вардё и Вадсё с информацией о составе немецких гарнизонов в этих городах, как раз беседовали Кудрявцев, Ершов и Хокун Ойен. Выставленный разведчиками часовой увидел немцев и поднял тревогу. Разведчики решили прорываться из окружения с боем. В случае если придется рассеяться, договорились встретиться в Бьёрнескаре. Отстреливаясь, они начали уходить через болото, на котором стали хорошей мишенью для врагов. Тем не менее им почти удалось перейти болото, когда пуля попала под колено Хокуну Ойен, и тот не смог идти самостоятельно. Хокун прекрасно понимал, что будет обузой для боевых товарищей, поэтому хладнокровно принял решение остаться и прикрывать отход разведчиков. Ему дали две ручные гранаты в дополнение к имевшемуся боезапасу, а остальные продолжили отход. Хокун Ойен, прикрывая своих товарищей, принял бой с врагом, а когда немцы подошли вплотную, застрелился. Это была первая потеря советских и норвежских разведчиков на территории Финнмарка. К сожалению, далеко не последняя… Немцы тоже понесли потери: шестеро убитых и двое раненых. К тому же партизаны, перейдя болото, оказались в лучшем положении. Да и погода вдруг испортилась — пошел мокрый снег, стала плохой видимость, и немцы прекратили преследование разведчиков.

На следующий день от 400 до 500 солдат 193-го пехотного полка, присланных из Вардё, прочесывали долину Комагвер и находящиеся там поселки. Они обыскали все дома, но никого не нашли. Их добычей стали только запасы продовольствия, найденные в Кироянки. Немцы решили, что русские ушли вглубь полуострова Варангер, в горы, и, считая, что из-за наступившей плохой погоды и отсутствия продовольствия русским все равно придется спуститься оттуда, 12 октября они прекратили широкомасштабные поиски и оставили только патрули. Тело Хокуна Ойен из Кироянки перевезли в Киберг. Там полиция безопасности с целью опознания тела показывала его местным жителям. Но никто его не опознал: кто мог знать норвежца из Цыпнаволока, находящегося на полуострове Рыбачий в России? Вечером убитый был похоронен немцами за пределами поселка (сегодня предполагаемое место его захоронения найдено).

Уйдя от преследования, партизаны вернулись в избушку в Бьёрнескар. Рикард и Ингольф Эриксены, понимая, что теперь им домой дороги нет, остались с ними. Так как теперь это место тоже стало небезопасным, Рикард Эриксен предложил перебраться на гору Шипскьёлен, в самую высокую часть Финнмарка. Там в 30-е годы норвежская энергетическая компания построила для своих нужд избушку, которая в настоящее время пустовала.

8 октября Рикард Эриксен, Алексей Ершов и Рангвалд Миккелсен отправились в разведку. Найдя искомую избушку, Ершов и Эриксен отправились обратно за товарищами, а Рангвалд Миккелсен остался ее протапливать. Только благодаря Рикарду Эриксену обессиленные разведчики все же добрались до Бьёрнескара. И 9 октября уже вся группа отправились на Шипскьёлен. В тот день северный ветер усилился до бури, началась сильная метель, и разведчиков спасло только то, что Рикард прекрасно ориентировался на местности. Почти без сил они добрались до избушки, где их ждал взволнованный Рангвалд Миккелсен.

10 октября в Восточном Финнмарке установилась настоящая зима. Из-за утраты в Кироянки запасов продовольствия и одежды положение разведчиков становилось критическим. 11 октября они запросили Мурманск переслать им продовольствие, одежду и боеприпасы. Поскольку партизаны в это время укрывались в горах центральной части полуострова Варангер, в районе наиболее приметной высоты 637, они попросили сбросить груз в трех километрах на север от горной вершины. 12 октября дважды, по двое, самолеты Пе-2 5-й авиаэскадрильи 72-га авиаполка ВВС СФ вылетали на сбрасывание разведчикам оружия, боеприпасов и продуктов[80]. С аэродрома в Ваенге самолеты взлетали в 10.33 и 17.15, подлетное время до назначенного места было примерно 40–50 минут. В первом вылете груз не был сброшен из-за того, что с самолета не увидели условных сигналов с земли. Во втором полете груз был сброшен в 16.30 с высоты 200 метров по расчетному времени, не дожидаясь сигналов с земли. Оба раза разведчики видели пролетавший над ними самолет, но выброс какого-либо груза не зафиксировали. Получив из Мурманска сообщение о том, что груз сброшен, разведчики активно искали его, но ничего не нашли. Причины происшедшего выяснились только по возвращении их в Мурманск. Анализируя события того дня со старшим лейтенантом разведывательного отдела штаба Северного флота Николаем Васильевичем Лобановым, выполнявшим операцию по переброске груза, Рикард Эриксен, бежавший из Финнмарка вместе с нашими разведчиками, выяснил, что советские карты этого района не соответствуют фактическому состоянию местности. Через несколько лет после окончания войны он нашел разорванные мешки в нескольких километрах от того места, где их должны были выбросить.

Продукты у разведчиков закончились, они начали болеть, их мучил голод, вынуждавший использовать для питания различные виды подножного корма. Не решало проблему и оленье мясо (в дни удачной охоты), так как, сваренное без соли и употребленное в пищу без хлеба, оно вызывало расстройство желудка. Разведывательную деятельность в это время пришлось прекратить. В связи с этим 17 октября разведчики вышли на связь с Мурманском и попросили забрать их. В ответ услышали, что смогу это сделать в ночь с 18 на 19 октября или с 19 на 20 октября с мыса Лангбунес в том месте, где их высадили.

18 октября ранним утром 14 человек (12 разведчиков и примкнувшие к ним Рикард и Ингольф Эриксен) покинули свое укрытие в Шипскьёлене и направились к мысу Лангбунес. Пройти предстояло порядка 35 километров. Чтобы не проваливаться в снег, они смастерили из обломков досок что-то наподобие лыж. Идти на этих досках как на настоящих лыжах было нельзя, но в снег они провалиться не давали. Разведчики пришли на мыс Лангбунес около полуночи с 18 на 19 октября и обосновались на берегу Варангер-фьорда в заброшенном летнем домике, принадлежавшем семье Хейккиля (по другим источникам — Алберту Миккелсен), который находился на расстоянии приблизительно одного километра от шоссе Вардё — Вадсё. Там они получили сообщение из Мурманска, что за ними из Полярного вышел торпедный катер. Разведчики ждали его до утра 19 октября, но он так и не появился. В следующую ночь, на 20 октября, катера опять не было. Правда, разведчики увидели, что мимо проплыл какой- то катер. Решив, что именно этот катер послан за ними, они стали жечь бумагу, найденную в домике, чтобы привлечь к себе внимание, но тот прошел мимо. Ранним утром 20 октября разведчикам сообщили, что катер не смог за ними прийти из-за шторма, и снимут их утром 21 октября (подтверждение этому есть в вахтенном журнале торпедного катера ТК-12 за период 01.08–31.10.41[81]).

Согласно вахтенному журналу ТКА-12 с базы торпедных катеров, что находилась в проливе Кувшинская салма, 18 октября вечером вышел торпедный катер в направлении бухты Пумманки, расположенной на юго-западном берегу губы Большая Волоковая полуострова Средний. В военное время бухта использовалась в качестве маневровой базы торпедных катеров Северного флота. Здесь торпедные катера заправлялись топливом перед выходом в боевой поход и пережидали непогоду, отсюда же выходили в море на выполнение боевых заданий. По пути в Пумманки катер действительно попал в шторм, во время которого у него были залиты моторные аккумуляторы и аккумуляторы радиостанции, и поэтому его экипаж не смог даже добраться до Пумманки и, соответственно, выполнить поставленную перед ним боевую задачу. Катер был вынужден утром 19-го октября вернуться в Цыпнаволок, а в полночь с 20 на 21 октября перейти для замены аккумуляторов в Кувшинскую салму. Примерное время перехода из Кувшинской салмы до Пумманки — порядка 2–2,5 часа, а от Пум- манки до мыса Лангбунес — 2,5–3 часа. Значит, при нормальной погоде, торпедный катер к 4–6 часам утра 19 октября вполне мог подойти к мысу Лангбунес и забрать разведчиков. Начиная с середины октября, из-за постоянных штормов и обледенений корпусов выход торпедных катеров в море для поиска и уничтожения кораблей противника был закрыт.

20 октября ранним утром после переговоров с Мурманском разведчики приняли решение остаться в домике на берегу еще на сутки. Ингвалд Миккелсен и Рикард Юхансен были направлены в Комагвер за едой. А Хокун Халвари, Рангвалд Миккелсен и Рикард Эриксен получили задание пробраться в Киберг, чтобы купить у кого-либо из местных жителей рыболовный бот, чтобы, в случае новых осложнений в деле снятия их с норвежского берега, самостоятельно возвратиться на полуостров Рыбачий. По дороге к Киберг было небольшое селение Крамвик, где жил старший единокровный брат Рангвалда Миккелсена Алберт Миккелсен. Разведчики зашли к Алберту и попросили его помочь найти бот, чтобы переправиться в Россию, а также место в горах поблизости от моря, где можно было бы на время укрыться. Альберт пообещал им помочь и предупредил, что в Киберге сейчас много немцев и туда лучше не ходить. Кроме того, он попросил Эрлинга Малина, жившего неподалеку от Крамвика в местечке Груннес, передать разведчикам, остававшимся на берегу, продовольствие и показать им место недалеко от берега, где можно было бы временно укрыться.

Ингвалд Миккелсен и Рикард Юхансен побывали в доме Ингвара Миккелсена, брата Ингвалда, где им дали капусту и картошку, и разведчики с продуктами вернулись на Лангбунес. Они принесли также и тревожную весть о том, что ночью в Комагвере ночевал чуть ли не взвод солдат. Около 12 часов дня на берег мыса Лангбунес к разведчикам пришел Эрлинг Малин: он принес еще еды и указал им место в горах, в северо-западной стороне дороги Вардё — Вад- сё, где была расщелина, в которой можно было бы переждать пару дней. Ершов и Кудрявцев приняли решение дождаться ушедших разведчиков и всем вместе перебраться в горы. Малин ушел около двух часов дня. Хокун Халвари, Рангвалд Миккелсен и Рикард Эриксен по предложению Алберта Миккелсена воспользовались его гостеприимством, и, до разрешения вопроса о приобретении мотобота, остались у него в доме. Однако во второй половине дня со стороны мыса послышалась сильная стрельба, разведчики поняли, что возвращаться небезопасно, и спрятались в подвале у Алберта Миккелсена.

Анализируя все имеющиеся материалы, можно сделать ряд предположений о появлении немцев на мысе Лангбунес. Под утро 20 октября мимо разведчиков морем прошел какой-то катер (норвежский источник утверждает, что это был немецкий сторожевой катер), с него могли видеть световые сигналы, подаваемые с берега, и сообщить об этом в береговую службу. Кроме того, Беньямин Хагала сообщил оккупационным властям о том, что русские разведчики назначили ему 20 октября встречу на мысе Лангбунес. Некоторые норвежские источники сообщают, что Матисен признался в связях с советскими разведчиками только по прошествии более месяца после своего ареста, а чтобы спасти своих товарищей, он все взял на себя, и твердо заявил, что один помогал русским. Другими словами, он не сказал немцам о возможном нахождении русских на мысе Лангбунес 20 октября. Отсюда следует, что немцы сопоставили два источника информации, которые получили от команды сторожевого катера о каких-то огнях на берегу мыса и от Хагала, рассказавшего о назначенной на 20 октября встрече). Из рассказа Рюне Раутио[82]следует, что для проверки на мыс Лангбунес были направлены две группы солдат: первая — патруль 10-й роты 193 пехотного полка из Комагвера (по приказанию из штаба в Вадсё), вторая — патруль 11 роты того же полка из Вардё. В любом случае, немцы проводили в этом районе активные действия по поиску русской группы. Учитывая то, что из-за снегопада дороги были засыпаны, и по ним было трудно проехать, немцы дали указание организации, отвечающей за чистоту дорог, расчистить 19 октября дорожное полотно от Вадсё до Киберга. Из рассказа водителя снегоуборочной машины Карла Густава Линдсета следует, что в субботу 18 октября он и его напарник, водитель второй машины, Кристоферсен пришли в Вадсё в офис региональной организации, обеспечивающей и поддерживающей должное состояние дорог на территории губернии Финнмарк. Там они встретились с инженером Иргенесом, который сообщил, что они должны начать уборку снега на день позже, поскольку организация получила от немцев специальное задание о расчистке к 20 октября участка дороги от Вадсё до Киберга. На следующий день, в воскресенье, 19 октября в 15.30 они, каждый на своей машине, начали уборку снега в Вадсё, постепенно продвигаясь к Кибергу. За ними следовали две грузовые машины с немецкими солдатами. Колонна прошла до Киберга, где все заночевали. 20 октября машины двинулись в Комагвер. Там Кристоферсен днем видел, как немецкие солдаты входили в дом Беньямина Хагала, после чего, ближе к 16 часам дня, колонна немцев направилась на Лангбунес. Впереди шла снегоуборочная машина, за рулем которой сидел Карл Густав Линдсет, а за ней две автомашины с солдатами. Водителю Кристоферсену было приказано выехать в Вадсё и оттуда привести в Комагвер шесть грузовиков с немецкими солдатами.

Вскоре после ухода Эрлинга Малина, около четырех часов дня, в уже наступающих сумерках, разведчики увидели, как на шоссе напротив летнего домика остановилась колонна автомобилей, из которых вышли немцы, примерно 40–45 человек (по норвежской версии, 15–20 человек), и, развернувшись в цепочку, медленно стали приближаться к домику. Это была группа немецких солдат, посланная из Комагвера. В это время в домике находилось одиннадцать человек: десять разведчиков и Инголф Эриксен, племянник Рикарда Эриксена. Утром 20 октября 1941 года в домике на мысе Лангбунес всего было 12 человек — 10 разведчиков, плюс примкнувшие к ним после боя в Кироянки Рикард и Инголф Эриксен. Хокун Халвари, Рангвалд Миккелсен и Рикард Эриксен в это время все еще находились в гостях у Альберта Миккелсена. Итак, отсюда следует, что в домике на берегу Варангер-фиорда находились Георгий Кудрявцев, Алексей Ершов, Геннадий Сметанин, Михаил Баранов, Сергей Щетинин, Коре Ойен, Рикард Йохансен, Гуннар Берг, Хильмар Хейкиля, Ингвалд Миккелсен и Инголф Эриксен. Последний не имел боевой выучки, поэтому в бою не участвовал, и по приказанию командира группы Георгия Кудрявцева прятался на чердаке домика. Дозорный, выставленный разведчиками, увидев немцев, поднял тревогу. Кудрявцев отдал приказ всем оставаться на местах, держаться спокойно, и приготовиться к бою, но не стрелять, чтобы подпустить солдат как можно ближе, и ударить всем сразу. Вероятно, это было ошибкой не имевшего боевого опыта командира. Но снова отметим, что легко судить, когда не несешь ответственности за совершенные действия. Ведь немцы могли просто подойти к берегу и повернуть назад.

Немецкие солдаты и руководившие ими два офицера сначала стали осматривать территорию вокруг домика. На берегу моря они остановились, и стали что-то рассматривать: видимо, остатки жженой бумаги, оставшейся от костра, которым разведчики пытались привлечь к себе внимание катера. Посовещавшись, несколько солдат и один офицер подошли вплотную к домику. Офицер открыл дверь и переступил через порог. В полумраке он увидел человека и выстрелил в него. Это был Геннадий Сметанин, погибший на месте. Сергей Щетинин, стоявший у дверей с ножом в руке, набросился на немца и несколько раз ударил его ножом[83]. Офицер упал с криками на ломаном русском «Не надо! Не надо!» и выполз из домика. И тут разведчики открыли по врагам огонь из всех автоматов и забросали их гранатами. Это буквально ошеломило немцев. Часть приблизившихся к домику солдат и второй офицер были убиты, остальные поспешили отбежать, и начали вести огонь на расстоянии. Георгий Кудрявцев и Гуннар Берг выскочили на улицу и оттуда открыли стрельбу по противнику. Бой продолжался до полной темноты и только потом постепенно прекратился. Немцы отступили (норвежские же источники говорят, что немцы бежали с поля боя). Причиной этого отступления стало неожиданное появление второй группы немецких солдат, прибывших из Киберга. И те, и другие, посчитали, что перед ними советские партизаны, и открыли огонь друг по другу. После короткой перестрелки обе группы покинули мыс. Одни удалились в Комагвер, другие в Киберг.

Наши разведчики об этом не знали и, воспользовавшись передышкой, подсчитали свои потери: убитыми оказались командир разведгруппы Георгий Кудрявцев, а также Геннадий Сметанин и Гуннар Берг, раненых среди разведчиков не было. Алексей Ершов принял на себя командование группой. Положение казалось безнадежным: они были прижаты к морю, а немцы, как в том момент логично считали разведчики, остались на берегу и блокировали их численно превосходящими силами. Было очевидно, что на рассвете следующего дня противник получит подкрепление, и тогда все будет кончено. Алексей Ершов собрал оставшихся десантников, призвал всех продолжать бой до последнего патрона, который, чтобы не попасть в плен, надо израсходовать на себя. На это Рикард Юхансен заметил: «Яршев, у нас есть еще один шанец» (эту фразу Алексей Ершов запомнил на всю жизнь и часто повторял ее, сохраняя норвежский акцент). Рикард пояснил, что сейчас на море отлив, большая вода ушла, обнажив многие камни, скрытые водой во время прилива. Он предложил осторожно обойти блокирующую цепь вражеских солдат между этих камней, перейти дорогу Вардё — Вадсё, и уйти в горы в расщелину, которую днем указал им Эрлинг Малин. Торпедный катер или подводную лодку, по его словам, здесь ждать нельзя — место снятия разведчиков с норвежского берега раскрыто. Немцы в любое время могут начать повторный штурм, и тогда они все погибнут, надо немедленно уходить. Ершов одобрил предложение Рихарда, но внес небольшие коррективы. Они договорились, что Алексей Ершов, Сергей Щетинин, Михаил Баранов и Рикард Юхансен пойдут в горы, а затем отправятся в Перс-фьод к Гудвару Улсену, норвежскому связному, рекомендованному Рикардом Эриксеном, к тому же Рикард Юхансен знал Гудвара Ульсена, что облегчало возможность связаться с ним. Ингвалд Миккелсен и Коре Ойен пойдут в Крамвик к спрятавшимся у Альберта Миккелсена разведчикам, и сообщат о случившемся, затем на добытом ими мотоботе все они должны самостоятельно добраться до Мурманска, и сообщить командованию флотом и руководству УНКВД Мурманской области о произошедшем. Про Инголфа Эриксена, сидевшего на чердаке, впопыхах все забыли. Через некоторое время, когда разведчики уже ушли, он вылез с чердака и, никого не обнаружив, пошел в Груннес к Эрлингу Малину, а потом объединился с разведчиками, скрывавшимися у Альберта Миккельсена. Хилмар Хейккиля во время боя сбежал и спрятался в Киберге у родственников. Приняв непростое решение, разведчики разбили и оставили в домике одну из двух имевшихся у них радиостанций, для того чтобы немцы решили, что у них больше нет радиосвязи, и, собрав оставшиеся патроны и гранаты, выбросили в море затворы автоматов погибших. После этого они вошли в воду и между выступавшими из воды камнями скрытно обошли, как они думали, блокировавшую их на берегу цепь противника.

Благополучно миновав дорогу Вардё — Вадсё, разведчики разделились. Четверо устремились в горы, к расщелине, а двое — в Крамвик. Начавшийся снегопад надежно скрыл их следы.

Около 23 часов 30 минут 20 октября Кристоферсен и захваченный в собственном доме немцами норвежец русского происхождения Александр Ширнов выехали из Комагвера на мыс Лангбунес на снегоуборочной машине с колонной солдат, прибывших из Вадсё. Там немцы заставили Кристоферсена и Ширнова идти к домику впереди них. После обстрела дома, немцы заставили войти туда норвежцев и все осмотреть. Тем временем немцы обследовали местность, прилегающую к домику, и обнаружили там трупы своих солдат и советских разведчиков. После того, как Кристоферсен и Ширнов вышли из домика, немцы сами осмотрели его и нашли там убитого Геннадия Сметанина, валявшееся на полу оружие и разбитую рацию. Погрузив с помощью Кристоферсена и Ширнова тела погибших в грузовик, немцы покинули мыс Лангбунес. Все это происходило во втором часу ночи 21 октября. По словам Кристоферсена, в это время с ними было около сотни немецких солдат, а водители снегоуборочных машин отмечали, что той ночью на грузовике немцы, кроме своих убитых и раненых, вывезли и тела наших разведчиков. По информации норвежских источников, в бою погибло не менее шести немецких солдат.

Около 9 часов вечера 21 октября немцы вновь вернулись на мыс, теперь уже с бензином, и сожгли домик для того, чтобы советские разведчики не могли больше использовать его в качестве укрытия.

Четверо наших десантников, немного отдохнув и обсохнув в указанной Эрлингом Малином расщелине в горах, направились в Перс-фьорд к Гудвару Улсену, куда прибыли вечером 21 октября. Сначала в дом Гудвара вошел только Рикард Юхансен, его тепло встретили братья Улсен, а потом зашли и остальные. В доме они смогли, наконец, помыться, как следует поесть и выспаться. О произошедшем бое, гибели боевых товарищей, разделении группы, своей передислокации и о том, где будут ждать подводную лодку, разведчики сообщили в Мурманск утром 22 октября. Связь из-за подсевших элементов была плохой, практически односторонней. Но все-таки Мурманск их услышал, и руководство флота направило в Перс-фьорд подводную лодку М-176 под командованием капитан-лейтенанта Иосифа Лукича Бондаревича[84].

В течение нескольких дней немцы усиленно искали разведчиков, обыскивали все дома в близлежащих селениях. Заглядывали они и к Эрлингу Малину и Алберту Миккелсену, но, к счастью, нигде ничего подозрительного не обнаружили. Эрлинг Малин и Алберт Миккелсен все это время поддерживали постоянную связь со своими товарищами в Перс-фьорде, Киберге и Комагвере, и получали от них информацию о происходящих там событиях. Одновременно они готовились к отправке разведчиков в Советский Союз на полуостров Рыбачий — подбирали им теплую одежду, обустраивали лодку, запасали продовольствие на время путешествия. В качестве плавсредства Алберт Миккелсен предоставил разведчикам свою старую трехвесельную лодку «Нордланд» (Nordland) с парусом, швартовыми и рубкой в кормовой части. В качестве компенсации за лодку и закупленные для них еду и теплую одежду разведчики, в свою очередь, передали Алберту Миккелсену 600 крон. 22 октября Эрлинг Малин получил весточку от Гудвара Улсена, что остальные разведчики благополучно добрались до Перс-фьорда и находятся у него. Также Улсен сообщил, что они просят сбросить им продовольствие и питание к рации на склон горы Штейнфилет в нескольких километрах от его дома. Обо всем этом Эрлинг Малин рассказал прятавшимся у Алберта Миккелсена разведчикам.

22 октября в десятом часу вечера Рангвалд и Ингвалд Миккельсен, Коре Ойен, Хокун Халвари, Рикард и Инголф Эриксен, поужинав, покинули гостеприимный дом Алберта Миккельсена и пошли к эллингу, где стояла приготовленная для них лодка. Их провожали Алберт Миккелсен и братья Эрлинг и Эйнар Малины. За руль лодки сел Хокун Халвари, много лет рыбачивший в этих местах. Остальные гребли и управляли парусом. Доплыв до острова Стурскьярет, разведчики приняли на борт балласт для большей устойчивости лодки во время волнения на море, и в час ночи 23 октября взяли курс на Вайда-губу, расположенную на полуострове Рыбачий. Первую часть пути из-за очень слабого ветра им пришлось идти только на веслах. Но вскоре ветер резко усилился, погода испортилась. Лодка под парусом пошла веселее, однако у разведчиков появились опасения за свои жизни. Тем не менее, примерно в 7 часов 30 минут утра, они увидели берег. Их заметили, и фонариком показали, куда подойти. Преодолев в штормовую погоду расстояние порядка 60 километров, наши герои все же достигли советского берега. В Вайда-губе их встретили пограничники 100 Озерковского погранотряда под руководством майора Ивана Иустиновича Каленикова, обогрели, накормили и сообщили о них в Мурманск. Оттуда дали команду переправить разведчиков в Мотка-губу, где их заберет катер и перевезет в Полярный. Разведчиков на лошадях отвезли в Мотка-губу, откуда на катере доставили в Полярный. В день прибытия наших разведчиков в Вайда-губу в расположении погранотряда находился военный корреспондент Константин Михайлович Симонов. Он встретился с разведчиками, побеседовал с ними, и изложил их историю в своих военных заметках. Время было военное, и не все можно было называть своими именами, да и судьба оставшихся на норвежской земле разведчиков была неизвестна, а о прибывших на советскую землю не стоило открыто говорить, поэтому Симонов изменил их имена, состав группы и обстоятельства их деятельности. Время, повторюсь, было военное. Гораздо хуже, когда, несмотря на возможность посетить архивы и собрать проверенный материал, некоторые современные исследователи прошедшие события излагают, опираясь только на чьи-то, не всегда достоверные рассказы.

Утром 23 октября Алберт Миккельсен пошел в Киберг, чтобы позвонить в Вардё ленсману и сообщить о пропаже лодки. Это он сделал специально, для того чтобы снять с себя подозрения в пособничестве русским. Ленсман связался с полицией в Вадсё и попросил их проверить, не объявлялась ли у них или в Северном Варангере пропавшая лодка. 27 октября ленсману сообщили, что ее нигде не видели.

После прибытия в Мурманск разведчики доложили командованию Северного флота и руководству УНКВД Мурманской области о том, что с ними произошло в Норвегии, и передали просьбу Ершова о выброске продовольствия в Перс-фьорде.

Руководство Мурманского УНКВД и командование Северного флота придавали большое значение первой высадке советских разведчиков на норвежскую землю. И налаженные ими контакты с местным населением, и собранная информация о противнике, и накопленные опыт десантирования, и полученные навыки работы в условиях сурового климата и столь же суровой природы, — все это было необходимо как для определения точек ударов по врагу, так и для планирования следующих высадок разведывательных групп в Северную Норвегию.

В связи с вышесказанным командование Северного флота сразу откликнулось на просьбу десантников о снятии их с норвежской земли. На подлодке, отправленной за ними, в том числе находился и командир 4-го дивизиона подводных лодок бригады подлодок Северного флота капитан 2 ранга Н. И. Морозов, присутствовавший при высадке разведчиков на норвежский берег. И это очень важно, поскольку он знал место высадки и мог правильно сориентировать других.

Разные источники указывают неодинаковые даты выхода подводной лодки М-176 —и 19 октября и 20 октября 1941 года. Так, какая же из этих дат верна? В рукописном отчете командира подводной лодки М-176[85] говорится, что она вышла из Екатерининской гавани (Полярное, база подводных лодок Северного флота) в боевой поход с задачей снятия советских разведчиков с норвежского побережья 19 октября 1941 года. Но в этом отчете отсутствует описание событий, происходивших 21 октября. После 21 часа вечера 20 октября в нем сразу следует рассказ о событиях, происходивших 22 октября.

Следующим документом, с помощью которого можно установить дату, является вахтенный журнал подводной лодки М-176 за данный период времени[86]. Особенности порядка заполнения вахтенных журналов таковы: в любом случае, вне зависимости от того, сколько на листе осталось места, запись событий нового дня начинается с первой строки левой страницы разворота журнала; под датой следует указание места нахождения корабля; далее в последовательном порядке идут подробные описания событий, где для каждой записи указывается время; в нижней части левой страницы делаются записи о состоянии погоды в районе нахождения корабля, а в нижней части правой страницы, в разделе «Занятия и работы», — краткие записи о событиях текущего дня. Согласно записям в вахтенном журнале подводной лодки М-176 за период с 10 октября 1941 года по 22 ноября 1941 года[87], утром 19 октября она была пришвартована к плавучей мастерской «Красный горн» в Пала-Губе, неподалеку от Полярного. В 17 часов 20 минут она снялась со швартовых, а в 17.45 того же дня лодка отошла от «Красного горна» и в 18.09 ошвартовалась в Полярном. Затем, после записи о смене в 19.00 вахтенных офицеров, сразу идет запись о выходе в 16.00 из Екатерининской гавани и далее все последующие записи в журнале соответствуют отчету командира подводной лодки. Таким образом, в вахтенном журнале, как и в отчете командира лодки, не только отсутствует запись о событиях, происходивших 21 октября, но и нарушена хронология событий — 19 октября 1941 года после 19 часов стоит время 16 часов уже следующего дня.

Чтобы докопаться до истины, возьмем навигационный журнал подводной лодки М-176 с периодом его ведения 02.10.41–30.11.41[88]. Основное отличие навигационного журнала от вахтенного заключается в том, что вахтенный журнал описывает все происходящие на корабле события, а навигационный — только события, связанные с движением корабля. И вот в навигационном журнале мы видим хронологическую последовательность всех событий, происходивших с подводной лодкой в период с 19 октября по 25 октября 1941 года.

19 октября в 17.20 подлодка снялась со швартовых в Пала-Губе и в тот же день в 18.10 ошвартовалась левым бортом к барже в главной базе Полярное. А 20 октября в 15 часов 51 минуту лодка снялась со швартовых и в 16 часов 40 минут, после окончания дифферентовки, пошла на выполнение боевого задания. Затем в навигационном журнале следуют последовательные подробные записи ее перемещений за весь период боевого похода, без каких-либо изъятий. При этом время, когда происходили те или иные события в период с 19 по 22 октября, в вахтенном и навигационном журналах полностью совпадает. Исключение составляют только даты с 19 по 21 октября. Начиная с 22 октября, и даты и время в обоих журналах совпадают. Если взять за основу записи навигационного журнала, получается, что подлодка 19 октября в 17.20 вышла из Пала-Губы и в 18.10 ошвартовалась в Полярном. Точно такая же запись имеется в вахтенном журнале. Далее, согласно навигационному журналу, 20 октября в 15.51 подводная лодка снялась со швартовых в Полярном и отправилась на боевое задание, а согласно вахтенному журналу, это событие произошло 19 октября в 15 часов 51 минуту.

По результатам каждого боевого похода командир Бригады подводных лодок делал письменные выводы, прилагавшиеся к отчету командира лодки. Этот боевой поход подлодки М-176 исключением не был. Вот дословно «Выводы по боевой деятельности ПЛ М-176 в районе № 5 с 20 октября 1941 г. по 25 октября 1941 года:

1. ПЛ М-176 под командованием капитан-лейтенанта Бондаревича поставленную задачу не выполнила по причинам:

а) предвидя все необходимые мероприятия по поиску людей, последних не нашла, так как они переменили место;

б) на указанном новом месте встреча не состоялась из-за штормовой погоды, не позволяющей лодке установить связь с берегом.

2. Все действия подлодки по выполнению поставленной задачи являются правильными. Командир БПЛ капитан 1 ранга Николай Игнатьевич Виноградов»[89].

То есть в выводах командира бригады, как и в навигационном журнале подлодки, сказано, что боевой поход М-176 проходил в период с 20 по 25 октября 1941 года, а не с 19 октября. Кроме того, в подпункте (а) пункта 1 сказано, что когда подводная лодка прибыла в точку встречи, то разведчиков там уже не оказалось, — они сменили место своего нахождения.

В журнале боевых действий Северного флота, в деле, где описываются события с 19 октября по 21 ноября 1941 года[90], имеются следующие записи: «19 октября 18 часов 00 минут п/л М-176 перешла из Пала-Губы в Полярное; 20 октября 16 часов 10 минут — п/л М-176 вышла через перейму[91] на север».

Это полностью подтверждает вывод о том, что М-176 вышла из Полярного в свой боевой поход за разведчиками не 19, а 20 октября 1941 года. Ее командир капитан-лейтенант Бондаревич, при написании своего отчета, воспользовался вахтенным журналом и не обратил внимания на несоответствия в записях. Отметим с сожалением, что в начальный период войны вахтенные журналы на многих подводных лодках велись небрежно. Неоднократно приходилось читать на полях гневные записи командиров дивизионов и бригады подводных лодок Северного флота, проверяющих ведение журнала. Чего не скажешь о навигационных журналах. С учетом вышеизложенного еще раз вернемся к событиям, наиболее вероятно происходившим с 18 по 22 октября 1941 года.

Итак, 18 октября командование Северным флотом приняло решение направить за разведчиками торпедный катер ТК-12, который в тот же день в 21.46 вышел с места своей стоянки в Кувшинской салме по направлению в Пумманки для дозаправки и дальнейшего следования к норвежским берегам. На море разыгрался шторм (6–7 баллов). Так как торпедные катера этой модели не были приспособлены к плаванию в таких условиях, а в холода катера сильно обледеневали, то командир принял решение переждать шторм в бухте Корбеевская, куда и зашел в 04.15 19 октября 1941 года. Но шторм не ослабевал, на катере залило моторные аккумуляторы и аккумуляторы радиостанции, и она вышла из строя. Командир был вынужден принять решение вернуться в бухту Цыпнаволок. В 08.46 19 октября катер вышел из бухты Корбеевская и в 12.15 зашел в бухту Цыпнаволок. Для подстраховки 19 октября из Пала-Губы в Полярное в 18.09 была переведена подводная лодка М-176 под командованием капитан- лейтенанта Бондаревича. А 20 октября, поскольку у торпедного катера были залиты аккумуляторы и ему требовались восстановительные работы, командование флотом окончательно решило направить за разведчиками подлодку. В 15.51 подводная лодка М-176 снялась со швартовых, а в 16 часов 20 октября вышла из Екатерининской гавани в боевой поход с задачей — снять с норвежского побережья разведывательную группу. Обеспечивающим в поход направили командира 4 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитана 2 ранга Н. И. Морозова, принимавшего участие в высадке разведчиков в сентябре с М-173, и знавшего отличительные признаки места высадки. Чтобы переправить разведчиков на подлодку, на ней от разведотдела штаба Северного флота находились краснофлотцы, бойцы 4-го добровольческого отряда моряков СФ (впоследствии 181 Особый разведывательный отряд разведывательного отдела штаба СФ) Поляков и Сафонов, а также руководитель операции старший лейтенант Герман Александрович Изачик, командир оперчасти Морского пункта связи разведотдела СФ. 21 октября в 04.20 лодка подошла к мысу Лангбунес, всплыла в позиционное положение и под электромоторами начала подходить к берегу. При осмотре берега с лодки ничего не было обнаружено. Сигналы с берега также не поступали. Подчеркнем, их и не могло быть, так как и разведчики, и немцы к этому времени уже покинули берег. Так как темного времени уже оставалось мало, то командир дивизиона капитан 2 ранга Н. И. Морозов принял решение днем осмотреться и произвести операцию вечером. В 05.00 лодка погрузилась под перископ и, изучая берег, маневрировала под водой до 15.45. В 16.25 лодка легла на грунт на глубине 17 метров для кратковременного отдыха. В 18.37 была дана команда на всплытие. В 18.45 на лодке отдраили рубочный люк, и в позиционном положении на расстоянии от берега 30–40 метров началась операция по поиску и снятию с берега разведчиков. Для их поиска на двух резиновых шлюпках были направлены в полном вооружении краснофлотцы Поляков и Сафонов. Шлюпки отошли к берегу. С подлодки наблюдали, как бойцы высадились на берег и пошли по направлению к дому. Краснофлотцы обследовали дом и отправились вдоль берега на запад. В 20.40 бойцы, ничего не обнаружив, прибыли на подлодку. В 20.50 на лодке был задраен рубочный люк. Она погрузилась и начала отходить на восток из Варангер-фьорда.

22-го октября на подлодке получили РДО от командующего флота — следовать на позицию № 5[92]. Но в тот же день в 20.20, после получения информации о новом месте нахождения оставшихся на норвежской земле разведчиков, командующий флотом приказал отправиться за ними в Перс-фьорд (РДО от 22.10 № 1430, время 20.20).

23 октября в 02.20 лодка прибыла в район Перс-фьорда и начала подходить к берегу. Видимость у берегов была до одного кабельтова, наблюдались туман, снежные заряды, ветер — 5 баллов, море — 4 балла. Командир дивизиона капитан 2 ранга Н. И. Морозов решил к берегу не подходить, днем определиться с местом нахождения и только тогда войти в Перс-фьорд. Но днем ветер усилился. Его направление и сила не позволяли производить операцию. Тогда командир дивизиона послал командующему флотом радиограмму о невозможности выполнить задачу. В ответ 24 октября в 22.05 был получен приказ начальника штаба флота контр-адмирала Степана Григорьевича Кучерова возвратиться в Полярное. 25 октября в 13.49 подлодка вернулась на базу.

Теперь о группе Ершова.

Пару дней разведчики укрывались в доме Гудвара Улсена, после чего перешли в его землянку на берегу Перс-фьорда. Им нельзя было попадаться на глаза посторонним, чтобы не поставить под удар семью Улсена. 24 октября, около половины третьего дня, с самолета Че-2 118-го авиаполка Северного флота в районе горы Штейнфилет разведчикам сбросили продукты и необходимое питание для рации[93]. Радиосвязь с Мурманском снова заработала, разведчики получили новую одежду и продовольствие, снова появилась возможность для получения сведений о составе и действиях немецких вооруженных сил, — одним словом, жизнь наладилась. В Мурманск активно пошла информация, ранее собранная разведчиками, а также Гудваром Улсеном и его братьями с товарищами. 26 октября к ним пришел Хилмар Хейккиля, прятавшийся до этого у родственников в Киберге. Разведчиков стало пятеро.

29 октября в 06.52 за ними из Екатерининской гавани (главная база Полярное) по приказанию командования флотом снова отправилась подводная лодка М-176[94]. На ее борту опять находился командир дивизиона капитан 2 ранга Н. И. Морозов. В 22.55 в перископ открылся берег Перс-фьорда. Видимость была до 5 кабельтовых, шли постоянные снежные заряды, дул ветер силой 6–7 баллов, волна на море достигала 5 баллов. Командир дивизиона решил не заходить в Перс-фьорд, так как местонахождение лодки не было точно определено — лаг не работал, огонь маяка на мысе Харбакен не горел. Пришлось отойти на север и ходить в районе позиции № 5 вблизи Перс-фьорда. 30 октября в 18.03 лодка всплыла в позиционное положение и вошла в Перс-фьорд. При подходе к предполагаемому месту снятия разведчиков, на расстоянии 2–3 кабельтовых и от западного берега один кабельтов были обнаружены корабли противника — сторожевой корабль и два малых охотника. К тому же на берегу горело слишком много огней. На мостик лодки вызвали разведчиков, которым полагалось обеспечить переправку десантников с суши. Разведчики усомнились в правильности сигналов, подаваемых с берега, поскольку некоторые из них походили на свет малых прожекторов. А потому в 19.43 подлодка развернулась и начала погружаться, чтобы уйти из фьорда. 31 октября в 05.30 была получена радиограмма от командующего флотом: необходимо сделать еще одну попытку снять разведчиков. Но через несколько часов, в 12.47, пришла радиограмма от начштаба Северного флота о необходимости возвратиться на базу. В 18.47 того же дня подводная лодка ошвартовалась в Полярном.

Разведчики не очень огорчились тем, что их опять не перевезли на родную землю. Продукты у них были, условия для жизни казались сносными. И главное — благодаря Гудвару Улсену, его братьям Лейфу и Эрлингу Улсенам, Инголфу Йоханнессену, к ним постоянно поступала столь необходимая для командования Северным флотом и 14-й армией информация. Разведчики получали от норвежцев и передавали в Мурманск сведения о численности и базировании немецких сухопутных войск, ВВС и флота. В один из дней они увидели в море немецкий караван, шедший в направлении Киркенеса. Это произошло как раз тогда, когда разведчики выходили на связь с Мурманском. Воспользовавшись удобным случаем, они сообщили об этом командованию. В ответ получили благодарность и просьбу впредь обязательно сообщать о движении немецких кораблей. 6 ноября около 14 часов дня им опять с самолета Че-2 118-го авиаполка Северного флота[95] сбросили продукты, которыми разведчики, как и в первый раз, поделились с семьей Гудвара Улсена. А вскоре им сообщили, что 13 ноября за ними в Перс-фьорд придет подводная лодка.

Подводная лодка М-172 под командованием капитан-лейтенанта Израиля Ильича Фисановича 10 ноября пришла из боевого похода, проходившего в районе Петсамо (позиция № 6). В 07.35 утра она ошвартовалась в Полярном. А уже 12 ноября в 05.25[96] лодка вышла в боевой поход. Перед экипажем стояли задачи — снять группу разведчиков в Перс-фьорде и при встрече топить корабли противника (то есть основной целью было снятие разведчиков с норвежского берега, а дополнительной — уничтожение кораблей противника). Обеспечивающим на поход, как и во всех предыдущих случаях, связанных с разведчиками, был командир 4 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитан 2 ранга Николай Иванович Морозов. Лодка пришла на позицию в 8 утра 13 ноября. Но снять разведчиков в этот вечер не удалось, так как в Перс-фьорде находились посторонние суда, а сигналов с берега не было. 14 ноября подлодка пришла к обусловленному месту днем. В перископ были обнаружены домик и рядом с ним человек, но в оговоренное время сигналы снова отсутствовали. После переговоров с командованием флотом удалось определиться с порядком снятия разведчиков. 15 ноября подлодка снова всплыла в определенном месте (70°27’,1 с. ш.; 30°45’,6 в. д.) в условленное время.

На тот случай, если с подводной лодки нельзя будет подойти к берегу на резиновой шлюпке, Гудвар Улсен предоставил разведчикам свой мотобот. Моторист-норвежец уже спустился к боту и зашел в рубку, чтобы завести его двигатель, когда в сторону берега с моря был дан двойной световой сигнал. Это вызвало недоумение у разведчиков, так как его полагалось посылать только в ответ на сигнал с берега. Тем не менее они на него ответили, спустились к мотоботу и поплыли в сторону подводной лодки. Из-за путаницы с сигналами на лодке возникли сомнения в том, что это плывут разведчики. Лучший выход для спасения от появления непрошенных гостей — срочно уйти с места встречи. Но командир лодки и командир дивизиона все же решили дождаться прибытия бота. Ведь разведчиков уже столько раз не удавалось снять с берега! Они стояли на мостике, поставив к единственному орудию артиллерийский расчет, и напряженно ждали. На мостике также находились два автоматчика, а верхний и нижний входные люки были готовы к задраиванию воздухом из центрального поста. Услышав команду «Носовое орудие, товсь!», Алексей Ершов закричал, чтобы не стреляли, потому что они разведчики, и сообщил пароль. При этом, как он сам впоследствии рассказывал, свою речь он украсил такими русскими словами, что моряки сразу поняли — перед ними свои, а не немцы. После опознавания светом и голосом в 19.40 всех пятерых разведчиков (Ершова, Баранова, Щетинина, Юхансена и Хейккиля) подняли на борт. А в 22.10 на базу с подводной лодки был передан сигнал «Оля», означавший, что операция успешно завершена. В 01.10 ночи на лодке получили приказание возвратиться на базу. И 16 ноября 1941 года в 11.15 подлодка пришла в Полярный. За все время боевого похода она ни разу не встретилась с кораблями противника. В пункте 3 выводов командира бригады подводных лодок по боевому походу М-172 сказано: «Операция была проведена смело и решительно. ПЛ трижды подходила к берегу противника. После того, как в первую ночь рандеву не состоялось, была произведена разведка днем, уточнено рандеву, и на третий раз операция была закончена успешно».

Таким образом, первая в истории Северного флота десантная операция с использованием подводных лодок для высадки на берег и снятия с него разведывательных групп была закончена. Она началась в 6 часов утра 24 сентября, когда подводная лодка М-173 с разведчиками на борту вышла с базы, и завершилась в 11 часов дня 16 ноября, когда на подводной лодке М-172 разведгруппа возвратилась в Полярный. То есть, с учетом морских переходов, она продолжалась 54 дня и 5 часов.

Итоги похода были двойственные. С одной стороны, было получено и оперативно передано командованию флота и 14-й армии много важной информации, частью которой сразу же воспользовались; с другой — группа потеряла четырех человек и двух очень важных для нашей разведки норвежских помощников. Алфреда Матисена арестовали и впоследствии казнили. Рикард Эриксен был вынужден бежать из Норвегии в Россию. А его опыт морского офицера и широкие связи среди населения очень пригодились бы в Норвегии, а не в России. При этом нельзя сбрасывать со счетов и то большое психологическое воздействие, которое оказал этот боевой поход на жителей Северной Норвегии. Ведь слух о русских и норвежцах, высадившихся на Варангере в тяжелейшее время, когда решался исход сражения за Москву, облетел не только всю провинцию Финнмарк, но и достиг западного побережья — докатился до Хаммерфеста и Тромсё. К тому же услышанное норвежцами по радио сообщение о прошедшем в Москве 7 ноября параде в честь празднования годовщины Октябрьской революции прибавило им уверенности, что оккупантов можно победить. Ведь немцы уже вовсю заявляли, что в начале ноября возьмут Москву. Норвежские патриоты поверили, что заря возмездия занимается не только в Советском Союзе, но и здесь, у порога их дома.

По итогам боевой деятельности разведывательной группы стало ясно, что в скалистой и малолюдной местности Северной Норвегии большим группам нецелесообразно вести разведку и, тем более, вести партизанскую деятельность. Небольшие селения местных жителей находятся на берегу Баренцева моря. Далее, вглубь полуострова — голые скалы и бездорожье. Каждый новый человек легко обнаруживается. Одежду, продовольствие, оружие можно доставлять только морем на подводных лодках или сбрасывать с самолетов. Все эти способы сложны в исполнении и легко привлекают внимание и местного населения, и немцев. Нужно посылать маленькие группы разведчиков численностью в 2–3 человека и, учитывая удачный опыт донесения в штаб Северного флота сведений о движении немецких военных кораблей и транспортов, сместить акцент их деятельности на наблюдение за морем. Используя данные разведчиков, наши авиация и подводные лодки могли успешно атаковать корабли противника. Информацию о местах дислокации и вооружении немецких войск, а также о планах немецкого командования должны были собирать норвежские разведчики, имеющие в Финнмарке родственные и иные связи среди местного населения. Благо, как выяснилось, норвежцев, желающих бороться с оккупантами, было достаточно. Разведгруппы необходимы в первую очередь для наблюдения за морем и передачи в Мурманск оперативной информации о прохождении военных и торговых судов и караванов противника в зоне наблюдения, чтобы советские подводные и надводные корабли, а также авиация могли нанести удар по этим судам и уничтожить их. Недаром в ряде донесений командиров подводных лодок о высадках на норвежский берег и снятии с него разведчиков, последних называли наблюдателями.

На основании этих выводов было принято решение разделить сферы деятельности разведотделов. Разведотделу Северного флота была поставлена, как основная, задача по наблюдению за прохождением торговых караванов и военных кораблей противника по морю, а сбор информации о составе и намерениях немецких вооруженных сил — как дополнительная. Разведотделу Мурманского УНКВД, наоборот, основной задачей стал сбор информации о деятельности немцев в Финнмарке, а наблюдение за морем — дополнительной. Было принято решение посылать разведгруппы в количестве не более трех человек. При этом каждый разведывательный отдел посылал свою разведгруппу, например, чекисты отправляли своих разведчиков, а моряки — своих. Но это не означало, что разведчики, находясь на норвежской земле, не взаимодействовали и не помогали друг другу.

В связи с тем, что в Перс-фьорд находилась наиболее мощная норвежская разведывательная ячейка, то и основной своей базой для высадок и работы разведчиков мурманские чекисты выбрали Перс-фьорд (мыс Сеглудден, оконечность западного берега фьорда).

Всего вместе с первым походом разведотделом УНКВД Мурманской области было совершено не менее 8 походов в Северную Норвегию на подводных лодках с задачами высадки и снятия разведчиков. Один, возможно девятый, поход ПЛ М-176 (длился с 31.12.41 по 07.01.42, командир лодки капитан-лейтенант Иосиф Лукьянович Бондаревич) с высадкой разведчиков в районе города Киркенес завершился неудачно из-за погодных условий (шторм, плохая видимость, туман, берегов не видно). На данный момент мне не удалось определить принадлежность разведгруппы: может быть, она была от РО СФ, а может быть, от РО УНКВД, но, скорее всего, это была разведгруппа РО СФ.

Из восьми походов из-за погодных условий также без высадки закончился поход ПЛ М-171 (01.12.41–06.12.41, командир капитан-лейтенант Валентин Георгиевич Стариков)[97]. В этом краткосрочном походе разведчики должны были получить собранную за вторую половину ноября информацию и забрать с собой Гудвара Улсена для обучения его работе на рации. Для целей высадки и обратного приема на борт разведчиков, на лодку погрузили 2 резиновые шлюпки и 2 пары весел. Но из-за сильной волны и тумана, стоявшего в Перс-фьорде, высадка разведчиков не состоялась. Забрать Гудвара Улсена удалось в январе 1942 года, когда 05 января с ПЛ С-102 (03.01.42–20.01.42, командир капитан-лейтенант Леонид Иванович Городничий) была высажена сначала разведгруппа разведотдела УНКВД Мурманской области под руководством старшего оперуполномоченного НКВД А. Б. Ершова, а 18 января снята вместе с Гудваром Улсе- ном той же подлодкой.

Об этом походе я расскажу немного поподробнее.

3 января 1942 года в 00.50 из Полярного в район № 5 (район Вардё) отправилась подводная лодка С-102 под командованием капитан-лейтенанта Леонида Ивановича Городничего. Экипаж должен был выполнить две задачи: главную — вести неограниченную подводную войну с боевыми и транспортными кораблями противника и дополнительную — высадить и снять разведгруппу на побережье в районе Перс-фьорда. Старшим в походе был командир 2 дивизиона бригады подводных лодок Северного флота капитан 3 ранга Михаил Федорович Хомяков, а лоцманом — Улаф Ларсен, который знал норвежское побережье как свои пять пальцев. В разведывательную группу вошли три разведчика Управления НКВД Мурманской области: Алексей Ершов, Хокун Халвари и Рихард Юхансен. Все трое уже были в Северной Норвегии в сентябре — ноябре 1941 года. Перед разведчиками поставили определенные цели: уточнить информацию о местах дислокации немецких войск, их численности, вооружении, национальном и возрастном составе; узнать о местонахождении и охране немецких штабов; о наличии в портах Вардё, Вадсё и Киркенес боевых кораблей противника по типам и об их количестве, а также о береговой и морской охране портов и об их оборудовании. Кроме того, разведчикам предстояло проверить данные о наличии в Вардё химического оружия, и забрать с собой в Мурманск Гудвара Улсена для обучения его работе на радиостанции. Задач было много, а сроки короткие — не более двух недель. И снова неоценимую помощь нашим разведчикам оказали их старые норвежские друзья — братья Улсены, их родственник Ингольф Йоханнессен, Альфред Миккельсен, Эрлинг Малин и другие. Эти неразговорчивые, с виду даже угрюмые, люди, невзирая на опасность расправы за сотрудничество с русскими, делали все для приближения победы над немцами и освобождения своей Родины.

2 января в 20.30 в целях подготовки к боевому походу на подлодку С-102 с подлодки М-171 передали 2 резиновые шлюпки и 2 пары весел, остававшиеся там еще со времен первого похода в период с 1 по 6 декабря 1941 года. А вскоре на лодку погрузились и разведчики с сопровождающими их лицами.

Из Полярного лодка вышла 3 января 1942 года в 00.50. 4 января в 00.00 она была уже на месте. Подлодка вошла во фьорд, осмотрев предполагаемое место высадки разведчиков, она пошла на поиск кораблей противника. Примерно в 10.20 был обнаружен караван вражеских кораблей, но при развороте для выхода в атаку произошло касание грунта. На карте глубина в этом месте значилась достаточная — 25 метров, а фактически оказалась 10,5 метра. В 10.26 в шестом отсеке вспыхнул пожар, но за четыре минуты его ликвидировали. Далее поход проходил без происшествий, и вражеских кораблей они больше не встретили.

5 января днем подлодка вернулась к месту высадки, его снова осмотрели, и в 15.20 лодка легла на грунт на глубине 32 метра в точке с координатами 70°27’,5 с. ш. и 30°47’,7 в. д., дожидаясь наступления темноты. В 17.47 подлодка всплыла, подошла поближе к берегу, и в 17.53 началась выгрузка разведгруппы. В вахтенном журнале[98] имеется запись: «19.49. Высажены на берег пассажиры в количестве 3 человек». В отчете командира лодки[99] сказано, что выгрузка продолжалась 2 часа 15 минут. То есть она закончилась в 20.08. Правда, в отчете написано, что выгрузка закончилась в 21.08, но, исходя из расчета времени и записи в вахтенном журнале, — это явная описка. Несоответствие в документах времени окончания выгрузки разведчиков — 19.49 или 20.08 — вполне можно объяснить тем, что в журнале указан момент окончания непосредственно выгрузки людей и груза (к лодке вернулись уже пустые шлюпки с гребцами), а в отчете командира значится время начала погружения подлодки, когда шлюпки уже приняли на борт и был задраен рубочный люк.

После окончания операции, лодка отправилась на поиск противника. 6 января она неудачно атаковала немецкий конвой. 10 января в 15.23 подлодка атаковала транспорт противника, но результат этого боя неизвестен. 14 января в 10.27 в устье Сюльте-фьорда подлодка обнаружила конвой, состоящий из трех транспортов, сторожевого корабля и четырех сторожевых катеров. Водоизмещение транспортов было следующим: первый — 7–8 тысяч тонн, второй — 5 тысяч, третий — 2 тысячи тонн. Все три транспорта шли с большой осадкой, то есть груженые. В 10.38 минут подводная лодка атаковала четырьмя торпедами и потопила транспорт «Тюркхайм» водоизмещением 2 тысячи тонн. В отместку немцы, начиная с 10.40 и до 17.00, активно преследовали ее и бомбили. Всего на лодку, по подсчетам подводников, было сброшено 150 глубинных бомб (по немецким данным — 198). В результате она получила серьезные повреждения[100]: закоротило и вышло из строя аварийное освещение; отказали 28 из 32 пусковые сопротивления главного левого электромотора; линии валов грелись в подшипниках, в носовом подшипнике левого главного электромотора появились вибрация, в дейдвудах — скрежет; кормовые муфты «Бамаг» сильно шумели и тяжело включались; были разбиты ГОН (главный осушительный насос) и путевой магнитный компас; цистерна с соляром (дизельное топливо для подводной лодки) дала трещину, и соляр начал вытекать, из-за чего цистерну пришлось продуть, и вылить за борт 40 тонн соляра. В ответ на доклад руководству Северного флота о полученных повреждениях командиру дивизиона капитан- лейтенанту Хомякову было приказано обязательно снять 18 января разведчиков с побережья Перс-фьорда. Подлодка ушла в район зарядки аккумуляторных батарей и до 17 января производила ремонт своими силами, а затем вернулась в Перс-фьорд за разведгруппой.

Разведчики же тем временем выполняли свои задачи. В качестве жилья они использовали ту же землянку, где Алексей Ершов с товарищами жили в ноябре, когда ожидали подводную лодку, продолжая при этом вести разведывательную деятельность. Перетаскав туда свое снаряжение, разведчики пошли к Гудвару Улсену, домик которого стоял в нескольких километрах от землянки, на окраине поселка. Там их радушно встретили Гудвар и его брат Эрлинг. Покормили, дали возможность обсушиться и положили спать. Утром братья передали Алексею Ершову собранную информацию о дислокации немецких войск, настроении солдат противника (в Северной Норвегии оккупационные войска в то время в основном состояли из австрийцев). Ершов объяснил братьям, какая информация сейчас интересует советское командование в первую очередь. После этого все разошлись выполнять свои задачи. Для перемещения на оккупированной территории норвежские патриоты сделали разведчикам подлинные документы со всеми необходимыми печатями и подписями, но могла возникнуть одна проблема — Алексей Ершов хоть и понимал норвежский язык, говорил на нем с сильным акцентом и ошибками, которые неизбежно выдали бы его при встрече с патрулем. Ввиду этого было решено, что при встрече с патрулем Ершов прикинется глухонемым. Выполняя свою работу, разведчики не задумывались о том, что высадившая их подводная лодка может не прийти в условленный срок. К 18 января они собрали всю нужную информацию, в том числе подтвердились данные о наличии в порту Вардё баллонов с химическим оружием. Гудвар Улсен, в свою очередь, сделал все необходимое, чтобы впоследствии объяснить знакомым причины своего отсутствия в течение нескольких недель, и приготовился отбыть с разведчиками в Мурманск.

18 января в 17.05 подводная лодка после осмотра берега Перс-фьорда легла на грунт в точке 70°27’ с. ш., 30°46’,0 в. д. В 20.14 она всплыла и, подойдя к берегу, приступила к снятию разведгруппы. С берега на лодку прибыло 4 человека: Алексей Ершов, Хокун Халвари, Рикард Юхансен и Гудвар Улсен. Вся операция заняла 48 минут. В 21.02 подлодка развернулась электромоторами на север и, немного отойдя от берега, дала ход дизелями. Командованию флота было доложено, что разведгруппа Ершова взята на борт, в ответ они получили добро на возвращение на главную базу. И 20 января 1942 года в 22.15 подлодка вернулась домой.

09 февраля 1942 года с ПЛ Щ-401 (05.02.42–26.02.42, командир капитан-лейтенант Аркадий Ефимович Моисеев) на мыс Сеглудден было высажено два разведчика Мурманского НКВД для сбора развединформации. В ночь с 24 на 25 февраля они были благополучно сняты той же подлодкой[101].

16 марта 1942 года Гудвар Улсен был благополучно высажен с ПЛ С-102 (02.03.42–27.03.42, командир капитан-лейтенант Леонид Иванович Городничий) на родную землю для продолжения разведдеятельности в пользу СССР[102].

10 апреля 1942 года с ПЛ К-1 (01.04.42–22.04.42, командир капитан 2 ранга Михаил Петрович Августинович) на берег острова Сёрёйя были высажены три норвежца, бойцы-разведчики УНКВД Мурманской области[103]. Из-за практического отсутствия радиосвязи (слабый радиопередатчик) группа без особой пользы находилась там в течение почти полутора лет. 16 сентября 1943 года они ушли в Швецию, где сдались шведским властям. При допросах они сообщили следователям, что работали на СССР. По окончании войны все трое вернулись домой. Второго августа 1945 года они, приехав в Мурманск, были арестованы и осуждены за измену Советскому Союзу.

Второго января 1943 года с ПЛ М-171 (31.12.42–06.01.43, командир капитан 3 ранга Валентин Георгиевич Стариков) на мыс Сеглудден была высажена разведгруппа из трех норвежцев, бойцов-разведчиков УНКВД Мурманской области[104]. Первого апреля 1943 года с помощью ПЛ С-55 (28.03.43–03.04.43, командир капитан 3 ранга Лев Михайлович Сушкин) была произведена замена радистов — норвежца Бьерна Йостада сменил русский Василий Есипов[105]. В июле 1943 года в результате успешной немецкой спецоперации по поиску и разгрому норвежских групп сопротивления 28 июля на мысе Сеглудден наши разведчики были уничтожены, братья же Улсены и их помощники схвачены, и в августе 1943 года казнены.

Как же сложилась дальнейшая судьба участников этих событий? Вот что известно о них в настоящее время.

Кудрявцев Георгий Васильевич — командир разведгруппы. Родился в 1911 году (точная дата неизвестна) в Москве. Русский. Старший лейтенант, командир МПС разведотдела штаба СФ. Погиб 20 октября 1941 года в бою с немцами на мысе Лангбунес в Северной Норвегии. Решением Военного совета Северного флота (приказ командующего Северным флотом от 15 января 1942 года № 06) посмертно награжден орденом Красного Знамени[106]. У Кудрявцева остались жена и два сына. Их судьба пока неизвестна. Место захоронения Кудрявцева на данный момент неизвестно. На месте же его гибели установлен обелиск.

Ершов Алексей Борисович — заместитель командира разведгруппы. Родился 26 января 1916 года в деревне Кикенка под Санкт-Петербургом. Русский. Старший оперуполномоченный УНКВД Мурманской области. По итогам двух боевых походов (сентябрь — ноябрь 1941 года и январь 1942 года) руководством Мурманского УНКВД и военного совета 14-й армии Карельского фронта представлен к награждению орденом Красного Знамени. Решением Военного совета Карельского фронта (приказ командующего Карельского фронта от 24.04.42 № 0218) награжден орденом Красной Звезды[107]. 10 мая 1943 г. назначен заместителем начальника отделения УНКГБ Мурманской области. 10 октября 1943 г. переведен на должность начальника отделения УНКГБ Мурманской области. После освобождения г. Киркенес был назначен заместителем коменданта города. В октябре 1947 года переведен на должность заместителя начальника отделения УМГБ Владимирской области, а в июле 1948 — на должность начальника отделения УМГБ Владимирской области. С апреля 1950 года по сентябрь 1955 года был начальником отделения УМГБ — УМВД — УКГБ при СМ СССР по Вологодской области, с сентября 1955 по март 1960 года — уполномоченным УКГБ при СМ СССР по Вологодской области в г. Сокол. 30 апреля 1960 года уволен в запас в звании подполковника. После выхода на военную пенсию вернулся на родину в Ленинград и работал мастером на опытном производстве в конструкторском бюро, затем мастером на Кировском заводе, позднее — мастером производственного обучения в школе. Умер 18 февраля 2004 года. Похоронен на Стрельнинском кладбище Петродворцового района города Санкт-Петербург. В нашей семье отец считается полковником, так как согласно приказу № 2 от 27.04.2000 года Верховного главнокомандующего ВС РФ В. Путина ФСБ РФ (как МО РФ), это звание присваивается гражданам Российской Федерации, являющимся участниками ВОВ с 1941 г. по 1945 г. и имеющим воинские звания офицеров, очередное воинское звание до полковника включительно.

Баранов Михаил Георгиевич — старший радист разведгруппы. Родился 3 ноября 1912 года в с. Комнево Новодугинского района Смоленской области. Русский. Мичман, старший радист особой группы связи МПС РО ШСФ. По итогам похода в Северную Норвегию в сентябре — ноябре 1941 года решением Военного совета Северного флота (приказ командующего Северным флотом от 15 января 1942 года № 06) награжден орденом Красного Знамени[108]. После возвращения из боевого похода служил в радиоузле особого назначения РО ШСФ. В состав разведгрупп более не включался. Приказом командующего СФ от 09 марта 1942 года ему присвоено звание младшего лейтенанта, а 9 января 1953 года — воинское звание майора. В феврале 1956 года уволен в запас с правом ношения военной формы. Дальнейшая судьба неизвестна.

Берг Гуннар — член разведгруппы. Родился 13 февраля 1912 года в Норвегии в городе Вардё (позже переехал в Якобснес). Норвежец. Бежал с семьей осенью 1940 года в СССР. Боец-разведчик разведотдела УНКВД Мурманской области. Еще до начала войны направлялся в Северную Норвегию (в частности, в Киберге примерно 10 декабря 1940 года, вместе с Харалдом Утне). Погиб 20 октября 1941 года в бою на мысе Лангбунес. В настоящее время его останки захоронены на кладбище в Вардё. На месте гибели Берга установлен обелиск.

Миккелсен Ингвалд — член разведгруппы. Родился 10 сентября 1907 года в Киберге. Решением Военного совета Северного флота (приказ командующего СФ от 01.12.42 № 040) за участие в разведывательных операциях в Северной Норвегии в сентябре — октябре 1941 года и весной — осенью 1942 года награжден орденом Красной Звезды[109]. Был убит в 1943 году на острове Арнёй во время своего третьего похода в Северную Норвегию. Место захоронения неизвестно.

Миккелсен Рангвалд — член разведгруппы. Родился 28 февраля 1920 года в Индре Киберг. Единокровный брат Алберта Миккелсена. Боец-разведчик разведотдела УНКВД Мурманской области. Вместе с Эмилем Исаксеном и Отто Ларсеном (старший группы) снова был заброшен в Северную Норвегию на остров Серойя, У-фьорд, к западу от города Хаммерфест (координаты высадки 70°12’,4 с. ш., 22°20’,0’’ в. д.). После почти восемнадцатимесячного пребывания на острове разведчики были вынуждены покинуть его 16 сентября 1943 года, затем они совершили 13-дневный переход в Швецию, где их интернировали шведские власти. После окончания войны, летом 1945 года они вернулись на родину, а 8 августа 1945 года поехали за своими вещами в Мурманск, где они были арестованы и осуждены за то, что, находясь в Швеции, раскрыли военные сведения. Рангвалд получил 10 лет лагерей. 18 августа 1946 он был застрелен при попытке бегства из Каргопольского лагеря, Обозерского участка Архангельской области. Похоронен на лагерном кладбище под Архангельском.

Ойен Коре — член разведгруппы. Родился в 1917 году (точная дата неизвестна) в селении Цыпнаволок Полярного района Мурманской области. Норвежец советского происхождения. Краснофлотец 4-го добровольческого отряда моряков разведотдела ШСФ (в дальнейшем 181 особый разведывательный отряд РО ШСФ), переводчик с норвежского языка. В 1943 году был в составе разведгруппы в Сюльте-фьорде. После начала поисковых действий немецким патрулем в этом районе, разведчики бежали в Перс-фьорд (16 километров от Сюльтевик) и присоединились к разведгруппе Мурманского УНКВД. Там их тоже обнаружили немцы, и вместе с Хокуном Халвари и Оскаром Йоханом Йонсеном он погиб в бою 28 июля 1943 года. Место захоронения неизвестно.

Ойен Хокун — член разведгруппы. Родился в 1911 году (точная дата неизвестна) в селении Цыпнаволок Полярного района Мурманской области. Норвежец советского происхождения. Сотрудник разведотдела УНКВД Мурманской области, переводчик с норвежского языка. Погиб 7 октября 1941 года в Северной Норвегии в бою с немцами. Примерное место захоронения — рядом с селением Киберг. Решением Военного совета 14-й армии Карельского фронта (приказ командующего 14-й армией от 27.12.1941 года № 0141) посмертно награжден орденом Красного Знамени[110].

Сметанин Геннадий Ильич — член разведгруппы. Родился в 1914 году (точная дата неизвестна) в дер. Озерко Приозерного района Архангельской области. Русский. Младший политрук, командир оперативной группы МПС РО ШСФ, специалист подрывного дела. Погиб 20 октября 1941 года в бою на мысе Лангбунес. Место захоронения неизвестно. На месте его гибели установлен обелиск.

Щетинин Сергей Николаевич — радист разведгруппы. Родился в 1922 году (точная дата неизвестна) в городе Ядрин Чувашской АССР. Русский. Краснофлотец, радист особой группы связи МПС РО ШСФ. По итогам похода в Северную Норвегию в сентябре — ноябре 1941 года руководством разведывательного отдела штаба СФ был представлен к награждению орденом Красной Звезды. Решением Военного совета Северного флота (приказ командующего Северным флотом от 15 января 1942 года № 06) награжден медалью «За отвагу»[111]. Во время своего второго похода в Северную Норвегию при высадке с подводной лодки Щ-403 на норвежский остров Магерей в районе местечка Опнан (западное побережье Камей-фьорда, 10 километров от мыса Нордкап) 14 февраля 1942 года промок в ледяной воде, простудился и через несколько дней умер (по другим данным — утонул при высадке). Место захоронения неизвестно.

Халвари Хокун — член разведгруппы. Родился 9 июня 1905 в Киберге. Норвежец. Боец-разведчик разведотдела УНКВД Мурманской области. За участие в двух разведывательных походах в Северную Норвегию (сентябрь — октябрь 1941 года и январь 1942 года) решением Военного совета 14-й армии Карельского Фронта (приказ командующего 14-й армией от 24.04.42 № 0218) награжден орденом Красной Звезды[112]. Халвари одним из первых оказался в СССР после оккупации Норвегии, потому что его во время рыбной ловли 30 августа 1940 года арестовали советские пограничники в российских прибрежных водах. Его жена Гудрун была сестрой братьев Олафа и Отто Марениуса Ларсенов. Она бежала с дочерьми в СССР 25 сентября 1940 года (в этот день бежало еще 35 жителей Киберга). Не менее трех раз Хокун участвовал в разведывательных походах в Северную Норвегию. Он был руководителем разведгруппы в Перс-фьорде в 1943 году, обнаруженной летом того же года. Погиб 28 июля 1943 года в Перс- фьорде вместе с Оскаром Йоханом Йонсеном и Коре Ойеном в бою с немцами. Место захоронения неизвестно.

Хилмар Хейккиля— член разведгруппы. Родился 17 декабря 1906 года в Норвегии в Киберге. Финн норвежского происхождения. Боец-разведчик разведотдела УНКВД Мурманской области. После возвращения в Мурманск был осужден за нарушение воинской дисциплины — самовольный уход с поля боя. Умер в лагере 17 марта 1942 года[113].

Рикард Юхансен— член разведгруппы. Родился в 1919 году (точная дата неизвестна) в Норвегии в Бугойфиорде. Норвежец. Боец-разведчик разведотдела УНКВД Мурманской области. За участие в двух разведывательных походах в Северную Норвегию (сентябрь — октябрь 1941 года и январь 1942 года) решением Военного совета 14-й армии Карельского Фронта (приказ командующего 14-й армией от 24.04.42 № 0218) награжден орденом Красной Звезды[114]. Не менее трех раз участвовал в разведывательных походах в Северную Норвегию. В июле 1943 года в Перс-фьорде вступил в составе разведгруппы в бой с фашистами, но ему удалось сбежать. 22 августа 1943 года в бою с немецким патрулем погиб при пересечении советской границы в районе реки Малая Киешъяурйоки. Точное место захоронения неизвестно.

Инголф Эриксен. Родился 14 января 1917 года в Норвегии в селении Киберг. Норвежец. Участвовал в сборе информации для разведгруппы Кудрявцева. Вынужден был бежать из Норвегии вместе с частью разведгруппы Кудрявцева в октябре 1941 года в Мурманск. Прошел подготовку в качестве радиста. В основном работал в радиоцентре Мурманска. Умер в 11 апреля 1945 года по дороге в тамбовский госпиталь, место его захоронения неизвестно.

Рикард Эриксен (Линд). Родился в мае 1899 года в Киберге, активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Занимался сбором разведывательной информации о германских оккупационных силах в Северной Норвегии с осени 1940 года. Принимал участие в деятельности разведгруппы Кудрявцева в октябре 1941 года. Был вынужден бежать в СССР вместе с частью этой разведгруппы 22 октября 1941 года. В Мурманске преподавал советским разведчикам норвежский язык. После освобождения Северной Норвегии вернулся на родину.

Инголф Йоханнесен — активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Родился в июне 1921 года. Входил в разведывательную ячейку Гудвара Улсена. В июле 1943 года вместе с Гудваром Улсеном, Эрлингом Улсеном, Лейфом Улсеном и другими норвежскими патриотами был арестован немцами. 18 августа 1943-го вместе со своими братьями и товарищами по борьбе с оккупантами (всего одиннадцать человек) был зарублен немцами саперными лопатками на стрельбище под Киркенесом. Там и был захоронен оккупантами. После войны прах его и братьев перезахоронен на кладбище в Вардё. На месте его казни поставлен памятник.

Эйнар Малин — брат Эрлинга Малин. Оказывал помощь советским разведчикам. Родился 17 июня 1911 года в Крамвике. Место и время смерти неизвестно.

Эрлинг Малин — активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Собирал информацию о немецких войсках и оказывал помощь советским разведчикам. Родился 10 сентября 1917 года в Крамвике. Место и время смерти неизвестно.

Алфред Матисен— активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Связной между норвежскими патриотами и советскими разведывательными органами. Из-за предательства был арестован 7 октября 1941 года, и после жестоких пыток расстрелян в Вардё 18 июня 1942 года.

Алберт Миккелсен оказывал активную помощь советским разведчикам. Родился 1 ноября 1911 года в Крамвике. Находился в родстве с Ингвалдом и Ранг-валдом Миккелсенами. Умер после войны. Его сын, Якоб Миккелсен, является смотрителем партизанского музея в Киберге.

Гудвар Улсен — активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Родился 8 мая 1898 в местечке Хауген Перс-фиорд. 18 января 1942 на подводной лодке С-102 прибыл из Норвегии в Мурманск для обучения работе на рации. Вернулся домой 16 марта 1942 года на той же С-102. Руководил норвежской разведывательной ячейкой в Перс-фьорде. Активно передавал в Мурманск важную разведывательную информацию. Поддерживал связь с советскими разведгруппами, находящимися в Сюльте-фьорде и Перс-фьорде. В июле 1943 года вместе с Эрлингом Улсеном, Лейфом Улсеном, Хенри Улсеном, Инголфом Йоханнессеном и другими норвежскими патриотами был арестован немцами. 18 августа 1943 года вместе со своими братьями и товарищами по борьбе с оккупантами (всего одиннадцать человек) был казнен варварским способом: зарублен немцами саперными лопатками на стрельбище под Киркенесом. Там и захоронен оккупантами. После войны прах его и братьев перезахоронен на кладбище в Вардё. На месте их казни поставлен памятник.

Хенри Улсен — активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Родился 25 сентября 1915 года. Брат Гудвара Улсена. Входил в его разведывательную ячейку. В июле 1943 года вместе с Гудваром Улсеном, Эрлингом Улсеном, Инголфом Йоханнессеном и другими норвежскими патриотами был арестован немцами. Сидел в концентрационном лагере. После войны был освобожден. В 1985 году был награжден норвежской медалью за активное участие в движении Сопротивления. Умер 25 января 1990 года. Похоронен на кладбище в Вардё. В Вардё сейчас живет его сын Лейф-Эрлинг Улсен.

Лейф Улсен — активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Родился 17 марта 1918 года. Брат Гудвара Улсена. Входил в его разведывательную ячейку. В июле 1943 года вместе с братьями Улсенами и другими норвежскими патриотами был арестован немцами. 18 августа 1943-го вместе со своими братьями и товарищами по борьбе с оккупантами (всего одиннадцать человек) был казнен варварским способом: зарублен немцами саперными лопатками на стрельбище под Киркенесом. Там и захоронен оккупантами. После войны прах его и братьев перезахоронен на кладбище в Вардё. На месте их казни поставлен памятник.

Эрлинг Ольсен — активный участник борьбы с немецкими оккупантами. Родился 25 августа 1920 года. Брат Гудвара Улсена. Входил в его разведывательную ячейку. В июле 1943 года он вместе с братьями Улсен и другими норвежскими патриотами был арестован немцами. 18 августа 1943-го вместе со своими братьями и товарищами по борьбе с оккупантами (всего одиннадцать человек) был зарублен немцами саперными лопатками на стрельбище под Киркенесом. Там и похоронен оккупантами. После войны прах его и братьев перезахоронен на кладбище в Вардё. На месте их казни поставлен памятник.

На сегодня это самая полная открытая информация о начале активной разведывательной деятельности на территории Северной Норвегии сотрудников разведывательных отделов УНКВД Мурманской области и штаба Северного флота. Придет время и информация о работе советских разведчиков и норвежских патриотов откроется полностью, и тогда настоящую статью можно будет пополнить новыми фактами. Ведь память о подвигах наших отцов должна храниться для последующих поколений.

Литература

1. Бабиков М. А. Их не называли в сводках. М.: ДОСААФ, 1987.

2. Бабиков М. А. Отряд особого назначения. Диверсанты морской пехоты. М.: Эксмо, 2009.

3. Госбезопасность — наш долг: сб. Мурманск: МИПП «Север», 2007.

4. Ершов А. Б. Норвегия — страна моих побратимов // На страже безопасности Кольского Заполярья: сб. Мурманск: Борей, 2010.

5. Йентофт М. Люди Приграничья. Тайная война на Севере. Мурманск: Рекламная полиграфия, 2007.

6. Кто мы: сб. Мурманск: АО «Мурманское морское пароходство», 1994.

7. Леонов В. Н. Лицом к лицу. М.: Воениздат, 1957.

8. Леонов В. Н. Уроки мужества. М.: Молодая гвардия, 1975.

9. Отныне несекретно: сб. Мурманск: МИПП «Север», 1995.

10. Симонов К. М. В скалах Норвегии // Там, где мы бывали: сб. М.: Московский рабочий, 1964.

11. Симонов К. М. Разные дни войны. Дневник писателя: в 2 т. М.: Художественная литература, 1982.

12. Чекисты Мурмана: сб. Мурманск: Мурманское книжное изд-во, 1990.

13. Щедрин Г. И. В перископе — корабли врага // Через фиорды: сб. М.: Воениздат, 1969.

14. Эриксен Х. Хр. Партизаны в Финнмарке / сокращ. пер. И. С. Елисеева. Осло, 1969.

Приложения

Группа Ершова. Фотография сделана в ноябре 1941 года сразу после возвращения из первого боевого похода. Слева направо, сидят: радист Баранов Михаил Григорьевич, Ершов Алексей Борисович; стоят: Рикард Юхансен (из-под Киркенеса), радист Щетинин Сергей Николаевич, Хильмар Хейкилля (из Киберга). © Партизанский музей в г. Киберг

Часть разведгруппы, которая 23 октября 1941 г. добралась до Вайда-губы на парусной лодке. Стоят, слева направо: Коре Ойен и Рангвалд Миккелсен. Сидят, слева направо: Инголф Эриксен (примкнул к разведгруппе 07.10.41 после боя в Кироянки), Хокун Халвари, Ингвалд Миккелсен. © Партизанский музей в г. Киберг

А. Б. Ершов. 1939 г. © Фото из семейного архива Ершовых

А. Б. Ершов. 1941 г. © Фото из семейного архива Ершовых

Именной пистолет системы «ТТ», которым Алексей Ершов был награжден 29.03.45 года приказом УКГБ СССР за выполнение спецзадания. © Партизанский музей в г. Киберг

Фото из из архива ВМА. Ф. 795, оп. 64, д. 1

© Фото из из архива ВМА. Ф. 795, оп. 68, д. 6

Фото из из архива ВМА. Ф. 795, оп. 68, д. 4

Обелиск на месте боя 20 октября 1941 года разведчиков группы Кудрявцева — Ершова на мысе Лангбунес. © Фото из семейного архива Ершовых

Алексей Ершов в Перс-фьорде на месте пещеры, в которой жили и работали разведчики с конца октября 1941 до 28 июля 1943 года. © Фото из семейного архива Ершовых

Фотография середины 1990-х годов. Слева Ф. А. Савченко, справа А. Б. Ершов. © Фото из семейного архива Ершовых

Фотография сделана в Киберге в 1994 году. Слева направо (мужчины): разведчик Рангвалль Фигенскоу (из Киркенеса); сын норвежских патриотов Ивар Олсен (правильно Улсен); Алексей Ершов; Альберт Миккелсен (активный участник Норвежского Сопротивления) © Фото из семейного архива Ершовых

Алёхин Виталий Дмитриевич

Заведующий отделом по сохранению и изучению историко-культурного наследия Мурманской области Мурманского областного краеведческого музея.

В 2008 г. окончил историко-филологический факультет Мурманского государственного педагогического университета (в настоящее время — Мурманский арктический государственный университет (МАГУ)).

В 2009–2010 годах обучался в аспирантуре МАГУ, изучал тему «Деятельность разведывательных и контрразведывательных органов в годы Великой Отечественной войны: на примере Мурманской области».

Проходил срочную службу в рядах Внутренних войск МВД РФ в период 2011–2012 гг.

Связал свою жизнь с изучением и популяризацией историко-культурного наследия. Так, в 2007 году работал в Мурманском областном центре по сохранению историко-культурного наследия Мурманской области. В 2008 году являлся научным сотрудником Устьянского краеведческого музея. С 2012 года, после реструктуризации организации, вновь работал в Мурманском областном центре по сохранению историко-культурного наследия Мурманской области. С 2013 года и по настоящее время трудится в Мурманском областном краеведческом музее.

Автор многочисленных публикаций по памятникам архитектуры, науки и техники, военной истории.

Участник археологических экспедиций на островах Соловецкого архипелага и острове Кильдин. Организатор полевых исследований по выявлению объектов культурного наследия в Мурманской области, в том числе «Екатерининского копца» — памятника истории российско-норвежского приграничья.

Заполярный плацдарм

© В. Д. Алёхин, 2017

Начавшаяся Вторая мировая война не стала неожиданностью для многих политиков той эпохи, но открыла весьма туманные перспективы существования для всего мира. С 1 сентября 1939 года европейская карта стала большой шахматной доской, на которой игра велась беспрерывно, с использованием всего арсенала средств, а ставкой в ней было само существование участников — целых стран и народов.

Политическая обстановка в мире менялась коренным образом. В этих условиях роль спецслужб как никогда возросла. Достоверная информация, поступавшая от органов разведки и контрразведки, позволяла эффективно решать важнейшие вопросы политики, экономики, военного планирования и ведения боевых действий. В то же время за допущенные просчеты странам приходилось расплачиваться сотнями и тысячами жизней.

История обороны Советского Заполярья и связанного с этим противостояния спецслужб в обозначенном ракурсе весьма показательна: она полна как сюжетов героизма, так и предательства, как успехов, так и трагизма. На протяжении Второй мировой войны здесь развернулась ожесточенная борьба органов безопасности с противниками и даже союзниками. Она потребовала слаженной работы органов безопасности и военной разведки в условиях напряженной и быстро меняющейся оперативной обстановки.

И хотя за годы войны и Германии и ее сателлитам так и не удалось в полной мере осуществить свои замыслы в Заполярье, ими явно не отвергались попытки достичь поставленных целей с использованием любых средств, в том числе и на «невидимом фронте».

Многие аспекты этого противостояния не ясны. Значительная часть свидетельств и документов этого противоборства либо утеряна, либо до сих пор не рассекречена. Но то, что имеется в наличии и удается сложить в единую картину, — поистине поражает воображение: на Европейском Севере в период войны развернулась сложнейшая борьба между спецслужбами Германии и Финляндии, с одной стороны, и органами госбезопасности и военной разведки СССР — с другой.

Военно-политическая обстановка на Севере Европы в предвоенный период. Значение Зимней войны

Безусловно, советскому руководству, как руководству мощной, но мирной страны, хотелось избежать грядущей войны. Однако логика событий диктовала свои директивы. Комплекс угроз, с которым столкнулось советское правительство в конце 1930-х годов, возник на финском направлении.

Затяжной переговорный процесс с финским руководством был направлен на перенос границы на минимально безопасное расстояние от Ленинграда (в обмен на территории в Восточной Карелии), на размещение на острове Гогланд и полуострове Ханко военных баз для флота и авиации, на заключение с Финляндией пакта о взаимопомощи. Переговоры, вступившие в активную фазу в 1938 году, велись в обстановке секретности и при непосредственном участии сотрудников внешней разведки. Операция по доведению до финского правительства советской позиции получила наименование «Дело седьмого апреля» и была поручена Б. А. Рыбкину, руководившему легальной резидентурой в Хельсинки и работавшему под прикрытием второго секретаря советского посольства[115].

Несмотря на приложенные усилия, дипломатический вариант решения проблемы окончился провалом и привел к началу 30 ноября 1939 года так называемой Зимней войны. Влияние этой войны на последующие события на Севере огромно. С одной стороны, опыт, полученный в ходе советско-финского вооруженного конфликта, пригодится в недалеком будущем для деятельности разведорганов. С другой стороны, советско-финляндская война выявила недостатки и просчеты в деятельности разведывательных органов: показала нескоординированность их действий, ошибки, отсутствие точных сведений о противнике.

Финляндия же была одним из самых способных соратников рейха. Переняв традиции еще царской охранки, страна располагала одним из наиболее эффективных аппаратов спецслужб того времени[116]. Финские спецслужбы проводили самостоятельные операции против главного противника, каковым вплоть до 1945 года считался Советский Союз. В тот период они подразделялись на военную разведку, военную контрразведку и гражданскую Центральную сыскную полицию.

К функциям Центральной сыскной полиции относились как обеспечение безопасности военных и гражданских объектов страны, так и ведение разведки, в том числе в интересах закордонной контрразведки.

Гражданская контрразведка в основном занималась вопросами обеспечения безопасности государства и постоянно сталкивалась в своей деятельности с проявлениями коммунистической активности. Ее главным противником стали нелегальные структуры центрального комитета коммунистической партии Финляндии, идеология которой до советско-финской войны пользовалась в стране немалой популярностью и поддержкой самых различных слоев населения.

Деятельность Отделения надзора военной разведки велась по двум основным направлениям: противодействие устремлениям иностранных спецслужб, в первую очередь советских, а также борьба с коммунистической активностью внутри Оборонительных сил Финляндии[117].

Возможности советских разведывательных органов финские спецслужбы серьезно ослабили еще в предвоенный период. В частности, 29 ноября 1939 года финский посланник в Москве Аарно Юрьё-Костинен был вызван в НКИД. Ему была вручена нота, в которой говорилось о том, что ввиду «создавшегося положения, ответственность за которое ложится на правительство Финляндии… Правительство… признало необходимым немедленно отозвать из Финляндии своих политических и хозяйственных представителей». Разрыв дипломатических отношений тем самым исключал возможность работы легальной резидентуры в Хельсинки.

Кроме того, финское политическое руководство, учитывая военно-политическую обстановку перед Зимней войной, понимало неизбежность конфликта с СССР, потому разведывательные и контрразведывательные органы Финляндии заблаговременно активизировали свою деятельность в отношении Советского Союза[118]. В этой связи, в период советско-финской войны агентурная сеть советских разведорганов была значительно ослаблена.

Так, компартия Финляндии, входившая в структуру Коминтерна (находившегося в тесном взаимодействии с НКВД — НКГБ), была практически полностью парализована финской полицией и военной контрразведкой уже в предвоенный период, поэтому реальной поддержки разведорганам СССР не оказала. Например, в сообщении в исполнительный комитет Коминтерна одного из руководителей компартии Финляндии А. Туоминена говорилось: «Когда началась всеобщая мобилизация, от наших людей со всех сторон посыпались вопросы: нас призывают, мы не окажем сопротивления? <…> Согласно ранее согласованной линии наши руководители на местах издали директиву: никаких таких выступлений, которые дали бы повод охранке и военным чинам отправить нас и всех наших сторонников в концлагеря и таким образом изолировать от масс. <…> Правительство с его охранкой не смогли нанести по нам удар в связи с мобилизацией. Они перешли в наступление после ее проведения. Всюду были осуществлены аресты. <…> Аресты причинили большой ущерб нашей работе, но все же наша организация избежала уничтожения, которое было бы возможно, если бы был отдан приказ о проведении публичной демонстрации протеста»[119]. В итоге потенциальная помощь органам разведки по линии Коминтерна через компартию Финляндии была практически сведена на нет.

30 ноября 1939 года началась советско-финская война, потребовавшая активной разведывательной работы. В условиях ликвидации легальной резидентуры в Хельсинки и парализации Коминтерна в Финляндии, основная «тяжесть» по проведению разведки легла на местные подразделения Разведупра и НКВД. На первый план вышли задачи по добыванию оперативно-тактических сведений, поскольку советские войска неожиданно столкнулись с сильным и хорошо организованным вооруженным сопротивлением. Так, на начальном этапе конфликта советское руководство остро нуждалось в проверенной информации о составе, расположении и действиях противника, изучении новых средств и способов борьбы.

К сожалению, эта спланированная заранее работа на практике обернулась просчетами. Например, начальник Разведупра И. И. Проскуров на совещании при ЦК ВКП(б) начальствующего состава по сбору опыта боевых действий против Финляндии 14–17 апреля 1940 года отмечал: «Разведотдел допустил большую ошибку. Рассчитывали, что движение войск будет похоже на то, которое было во время западной компании, и посылали туда агентов, давали явку не на нашу территорию, а на пункты, находящиеся на территории противника. Через 10 дней, мол, придем в такой-то пункт, и доложишь материал. А выхода наших частей в эти пункты не состоялось»[120].

Положение усугублял и тот факт, что разведгруппы создавались в экстренном порядке, без соответствующей подготовки и обеспечения, а потому операции во многом заканчивались безуспешно. Кроме того, количество групп, засылаемых на территорию противника, было малочисленным и не соответствовало требованиям военного времени. Во многом это происходило потому, что подразделения военной разведки и оперативно-разведывательные группы НКВД использовались руководством не по назначению. Так, И. И. Проскуров на вышеуказанном совещании отмечал: «Отдельный разведывательный батальон имелся по штатам в каждой дивизии. Во время военных действий эти батальоны были такими же батальонами, как и прочие. Они ставились на фланги, затыкали ими дыры, и т. п., разведывательные роты в полках, как правило, не использовались. И самое тяжелое положение, которое мы имеем, это то, что нет подготовленных кадров разведчиков. Я прошу, чтобы вопрос об организации разведки и подготовке разведчиков был рассмотрен Главным военным советом. Генеральный штаб должен иметь аппарат, который бы отвечал за подготовку разведчиков всех родов войск. На практике же получается разрыв. В мирное время разведчиками никто не занимается. В военное время разведкой вынуждено заниматься 5-е Управление, не имеющее аппарата для руководства войсковой разведкой и полномочий на это. Во время финских событий разведотдел Ленинградского округа забрала себе 7-я армия, остальные армии остались без кадров разведчиков и набирали кого попало. Подготовленных имелось один-два человека. В силу этого разведку армии не могли развернуть в течение одного — двух месяцев. Агентурные отделения состояли из оперативных пунктов (из трех-четырех человек). Конечно, они не могли удовлетворить армию»[121].

Активные действия финских разведывательно-диверсионных групп вызвали серьезную озабоченность командного состава РККА, но, к сожалению, как было указано выше, весьма поздно. Непринятие во внимание подобного фактора — стратегический просчет со стороны командования, хотя советская разведка «о последствиях этой войны предупреждала Генштаб своевременно»[122].

Последующее изучение опыта противника, безусловно, было произведено, однако, к сожалению, подразделения егерского типа для ведения разведывательной деятельности хотя и были созданы, но, во-первых, были малочисленны, а во-вторых, не отвечали требованиям. Кроме того, в силу изначальных просчетов такие подразделения приняли форму лыжных добровольческих частей. Их формирование началось лишь в конце декабря 1939 года. Уже к началу февраля 1940 года РККА имела в своем составе около пятидесяти лыжных отрядов, численность которых варьировалась от роты до батальона, примерно столько же находилось на подготовке. Тем не менее эти отряды имели весьма поверхностную подготовку, оставлявшую желать лучшего, поэтому успешно действовать во вражеском тылу они оказались не в состоянии[123].

Разведдеятельность в ходе Зимней войны также проводили оперативно-разведывательные группы пограничников и погранзаставы НКВД. Хотя их деятельность была более успешной (в отличие от аналогичных подразделений армии), оперативно-разведывательные группы, части погранотрядов отвлекались на участие в контрразведывательных операциях, в борьбе против диверсантов. Численность таких групп и нарядов варьировалась от 6 до 70 человек[124].

Советско-финская война в последующем имела колоссальное значение для деятельности разведывательных органов на Севере. Во-первых, она дала неоценимый опыт, который практически пригодился уже через полтора года. Во-вторых, она выявила чудовищные просчеты и недостатки в ведении боевых действий, в том числе в работе органов госбезопасности и военной разведки. В-третьих, она во многом познакомила разведывательные органы с будущим врагом.

С окончанием военного конфликта деятельность легальных резидентур была на короткий период восстановлена. Так, в 1940 году, после восстановления, резидентура ИНО НКВД в Финляндии уже насчитывала 17 человек. Для сотрудников этой резидентуры не остались незамеченными как складывавшиеся союзнические отношения между странами Оси и Финляндией, так и планы использования Германией стратегически важных никелевых рудников в Петсамо:

13.03.41. Мадам Аврора Кок (вдова начальника Красной гвардии Йона Кока периода всеобщей забастовки 1905 г.), сын которой Аарне Кок работает в здешнем американском посольстве, говорила, что слышала от сына о том, что в кругах американского посольства считают, что… агенты Германии, Италии и Японии в Финляндии работают в настоящее время более активно, чем обычно, для прямого вовлечения Финляндии в Ось… Далее он рассказал, что Финляндия, согласно полученным от Германии инструкциям, затягивала и тормозила переговоры по «Петсамо-Никелю». <…> В последнее время американское посольство из многих источников слыхало, что Германия по просьбе Финляндии сделает какое-то представление по организации концессии «Петсамо-Никель»[125].

Сотрудники легальной резидентуры Разведывательного Управления, в свою очередь, сосредоточили усилия на добывании информации о военно-политической обстановке в Финляндии в послевоенный период и ее подготовке к войне- продолжению, что достаточно полно раскрывалось в их сообщениях. Так, например, глава легальной резидентуры Разведывательного Управления в Хельсинки, военный атташе полковник И. В. Смирнов (оперативный псевдоним «Оствальд») передавал в своем сообщении в середине июня 1941 года об интенсивных процессах переброски вражеских войск и техники в Финляндию[126]. Другой сотрудник легальной резидентуры, майор М. Д. Ермолов (оперативный псевдоним «Бранд») передавал также в середине июня 1941 года точные данные о мобилизационных мероприятиях в Финляндии[127].

Военные приготовления Финляндии не остались незамеченными и для местных органов НКВД. Руководящий состав пограничных войск НКВД Мурманского округа внимательно отслеживал ситуацию и сделал своевременные выводы. Так, например, имелись подробные сведения о намерениях финнов взять реванш, о начале ими подготовки к так называемой войне-продолжению: о количестве, местах концентрации войск, командном составе и оборонительных мероприятиях.

Как отмечалось в отчетном докладе об охране государственной границы пограничными войсками НКВД, среди финского населения вина за поражение главным образом возлагалась на шведское и норвежское правительства, отказавшиеся пропустить англо-французские войска через свои территории[128]. В Финляндии были сильны реваншистские настроения, в особенности среди финской военщины. Таким образом, заключение мира с СССР воспринималось больше как временное перемирие. У руководства НКВД Мурманского округа хотя и были сведения о подготовке финских войск к новой войне, но было также понимание того, что еще в ходе Зимней войны финской полицией и спецслужбами проводились массовые аресты коммунистов, членов Коминтерна, а также лояльно настроенной к СССР части населения, и это в значительной мере осложнит разведдеятельность на территории Финляндии[129]. Восстановление же агентурной сети в отведенный историей промежуток времени, да еще и в прежнем качестве, в силу естественных причин было практически неосуществимой задачей — большинство населения не симпатизировало Советскому Союзу и испытывало реваншистские настроения.

Захват Норвегии: формирование будущей линии противоборства

Существенное осложнение предвоенной обстановки произошло в апреле 1940 года, в связи с реализованным Германией вторжением и оккупацией Норвегии. СССР оказался едва ли в выгодном положении, получив на Севере еще один участок непосредственного соприкосновения с Третьим рейхом. И хотя по пакту Молотова — Риббентропа стороны были формально нейтральны друг другу, а советское руководство проявляло напоказ дружеское отношение, вряд ли оно не понимало неотвратимость будущего втягивания страны в мировой конфликт. В этом отношении разведывательная деятельность советских спецслужб на территории оккупированной Норвегии приобрела особую актуальность.

Противником на этом участке были также предприняты усилия по подготовке к грядущему противоборству и организовано мощное противодействие как реализованной, так и потенциально возможной советской разведывательной деятельности. Однако борьба здесь началась задолго до апреля 1940 года.

Оккупация северной страны стала результатом четко спланированных и организованных военно-политическим руководством Третьего рейха действий. Немалую роль в указанных событиях сыграли немецкие спецслужбы, пустившие свои «корни» на норвежской земле еще до начала мировой войны.

Аппарат немецких спецслужб имел достаточно запутанную структуру, которая предусматривала порой пересечение функций между различными подразделениями. И хотя система немецких специальных органов отличалась сложностью, это не помешало ей сработать по-немецки четко в сборе актуальной социально-политической и военной информации о Норвегии еще в 1930-е годы, и развернуть на ее территории обширную шпионскую сеть.

Получение сведений о северной стране в дооккупационный период было организовано через имевшиеся немецкие консульства и представительства в Бергене, Ставангере, Осло, Кристиансунне, Тронхейме с помощью как законспирированных сотрудников (что было характерно для абвера), так и через разветвленную сеть «помощников», действовавших не только на самой территории, но и на торговом и китобойном флотах (что было характерно для СД и гестапо).

Если сотрудников абвера интересовали главным образом военные (природно-географические условия, потенциал противоборства норвежской армии) и политические (настроения в обществе, оценка возможной помощи в борьбе против Рейха со стороны других северных стран) сведения о Норвегии, то СД и гестапо концентрировались на изучении ее социально-политической сферы.

Используя обширные и давние торгово-экономические и политические связи со Скандинавией, спецслужбы Германии смогли еще в 1930-е годы развернуть в Норвегии обширную шпионскую сеть с привлечением членов заграничных организаций, подконтрольных или дружественных НСДАП: немецких эмигрантов, моряков, инженеров, туристов, дипломатов[130]. Источники СД и гестапо передавали данные об особенностях внутренней и внешней политики королевской Норвегии, об антигерманских настроениях в норвежском обществе, публикациях в прессе, помогали еще до захвата Норвегии через ширившуюся сеть информаторов устанавливать и изучать «потенциально опасные элементы». Таким образом, еще до оккупации Норвегии в апреле 1940 года, благодаря деятельности привлеченных добровольцев, немецкие спецслужбы смогли получить данные на немецких эмигрантов, бежавших в Скандинавию; немецких и норвежских моряков, дезертировавших или уволенных с немецких судов за «неблагонадежность»; норвежских членов Коминтерна, коммунистов, социал-демократов, неблагонадежных членов стортинга, профсоюзных и общественных деятелей, членов спортивных организаций, норвежских добровольцев в Испании; сотрудников советского посольства и торгового представительства в Норвегии[131].

С началом войны абвер активизировал свою деятельность в Норвегии, создав в Осло, под крышей представительства, целую резидентуру. Кемпф, Прук, Беннеке и другие офицеры абвера, действовавшие под прикрытием и наработавшие связи среди населения Норвегии, вовремя проинформировали немецкое руководство о «намерении Великобритании нарушить территориальную целостность Норвегии», о начавшемся тайном прибытии в Норвегию ряда английских военных, и подготовили почву для успешного захвата страны, проведя тщательную рекогносцировку местности[132]. Кроме того, с помощью технических средств радиоразведки на борту сухогрузов «Видар» и «Адар» судоходной компании «Нептун», удачно размещенных в порту Осло, 9 апреля 1940 года сотрудники абвера, за несколько дней до реализации операции «Везерюбунг», обеспечили своевременную связь и координацию действий, что помогло немецким десантникам удержать аэропорт Форнебю и за несколько часов захватить Осло[133].

Таким образом, захват Германией Дании и Норвегии произошел молниеносно и существенно изменил расстановку сил на карте начавшегося противостояния во Второй мировой войне. Третий рейх получил выгодный форпост на севере Европы, дававший доступ в Северный Ледовитый океан и Северную Атлантику, и позволявший успешно оперировать собственными военно-морскими силами и авиацией на этих направлениях, а также обеспечивать своевременный вывоз стратегического сырья из скандинавских стран.

В результате вторжения Норвегия оказалась под непосредственной оккупацией немецких войск и управлением рейхскомиссариата «Норвегия» и штаба военной экономики, поддерживаемых коллаборационистским правительством Квислинга[134].

С захватом Норвегии начали оформляться структуры безопасности на оккупированной территории, нацеленные на подавление инакомыслия, и готовившиеся к будущему противоборству, в том числе и с СССР. И если до оккупации в Норвегии имелась широкая разведывательная сеть, то с ее захватом Третий рейх быстро создал в уже подконтрольной стране настоящую систему тотального шпионажа, работу которой обеспечивали многочисленные подразделения, выполнявшие теперь контрразведывательные, розыскные и репрессивные функции. Так, военным органом борьбы с противником на оккупированной территории Норвегии стал абверштелле «Осло», созданный в июне 1940 года. Его вспомогательные отделения, сформированные в том же году, располагались в Тронхейме, Бергене и Тромсё. Региональный центр военной разведки и контрразведки Германии «Осло» строился, как и другие абверштелле, по принципу редукции центрального аппарата абвера, и включал в себя два подразделения, выполнявшие совмещенные функции отделов I (разведка) и II (саботаж, диверсии, террор), и отдел III (контрразведка), соответственно.

Основные цели, стоявшие перед абверштелле «Осло», заключались: 1) в выполнении разведывательных задач — подготовка и переправка агентов в Великобританию, Исландию, Гренландию, шпионаж против Швеции и СССР; 2) в контрразведывательной деятельности — борьба с иностранными разведками на Севере, изучение форм и методов их работы, дезинформация противника, обеспечение охраны военной и государственной тайн.

Поддержку деятельности абвера оказывали различные службы технической разведки. Так, отделение радиоразведки II отдела главного штаба ВМС, в обиходе именовавшееся «Наблюдательная служба кригсмарине» или «Служба Б», отвечало за обработку переписки противника, перехватываемую постами мирного и военного времени, развернутыми в различных пунктах Германии и других стран.

В Норвегии, после начала оккупации, немцы развернули новые радиоразведывательные посты Службы Б, располагавшиеся в Киркенесе, Хаммерфесте, Тромсё, Харштаде, Нарвике, Бодо, Мо, Монсьйоене, Намсосе, Трондхейме, Оле- сунне, Бергене, Ставангере, Кристиансунне и Осло[135]. Таким образом, вся территория Норвегии и сопряженных с ней территорий была покрыта «невидимой сетью немецкого радиоконтроля».

Другими немецкими военными органами, осуществлявшими контрразведывательные функции на территории Норвегии, являлись 629 и 735 группы тайной полевой полиции (ГФП), а также команды полевой жандармерии.

629-я группа тайной полевой полиции, сформированная в феврале 1940 года — с оккупации Норвегии и до 1945 года включительно, располагалась в Осло и находилась в подчинении вермахта.

735-я группа тайной полевой полиции была сформирована в июне 1941 года и первоначально располагалась во Франции, но с 1942 года была придана 20 горной армии в Лапландии, а в 1945 году находилась в Норвегии.

Группы тайной полевой полиции подчинялись полевым и местным комендатурам. Наряду с полевой жандармерией они являлись армейской службой безопасности, обеспечивая безопасность в районах боевых действий, при этом взаимодействовали с абвером, полицией безопасности и СД, поскольку зоны ответственности зачастую пересекались (абверштелле «Осло» работало в тылу, на территории всего рейхскомиссариата «Норвегия», в то время как операционная зона групп тайной полевой полиции — во фронтовой полосе и на оккупированных территориях).

Тайная полевая полиция (ГФП) была нацелена на розыск коммунистов и активное привлечение к сотрудничеству коллаборационистов.

Главное управление имперской безопасности (РСХА), как руководящий орган политической разведки и полиции безопасности Третьего рейха, также обеспечивал немецкую безопасность в оккупированной Норвегии. В структуре IV управления РСХА — тайной государственной полиции рейха (гестапо), входившего наряду с V управлением РСХА (уголовной полицией рейха (крипо)) в полицию безопасности в Третьем рейхе (ЗиПо), существовал подотдел IV 04, курировавший задачи контрразведывательной деятельности, борьбы с саботажем, диверсиями, вражеской пропагандой, а также вопросы по ликвидации евреев на оккупированных территориях Франции, Люксембурга, Бельгии, Голландии, Дании и Норвегии.

На подразделения ЗиПо в Норвегии возлагались задачи слежки, выявления и преследования всех подозрительных элементов.

Интересы ЗиПо и ГФП условно пересекались лишь в зонах оккупации. ЗиПо взаимодействовало с гражданским населением, активно применяя метод «превентивных арестов потенциальных преступных элементов», в то время как ГФП обеспечивало безопасность расквартированных на оккупированной территории частей и соединений.

После оккупации Норвегии свою работу продолжила и норвежская полиция, но она не имела самостоятельности и выполняла вспомогательные функции: обеспечение общественного порядка, содействие розыску и арестам антифашистов и коммунистов, сторонников движения Сопротивления и партизан.

Развертывание структур немецких спецслужб в Норвегии было подкреплено созданием с начала оккупации страны специальных формирований для осуществления карательной политики — айнзацгруппы «Норвегия», состоявшая из 6 команд соответственно: 1 — Осло, 2 — Кристиансунн, 3 — Ставангер, 4 — Берген, 5 — Дронтхейм, 6 — Тромсё.

Айнзацгруппы полиции безопасности и Службы безопасности (СД) являлись военизированными эскадронами смерти нацистской Германии. Они находились в соподчинении СС и РСХА и состояли из служащих ЗиПо и СД, войск СС.

Как видно, с оккупацией Норвегии на ее территории была создана мощная система специальных органов, развернувших сети информаторов среди всех слоев населения, широко использовавших при необходимости возможности технических средств разведки, активно взаимодействовавших друг с другом и готовых применять репрессивные методы воздействия.

Причины столь масштабного развертывания немецких спецслужб в Норвегии заключались в следующих факторах:

а) Норвегии как стратегически важному региону в мировой войне придавалось огромное значение высшим политическим и военным руководством Третьего рейха;

б) создаваемые структуры обеспечивали бы подавление антифашистских и коммунистических сил внутри оккупированной страны, и противодействовали бы влиянию извне со стороны английских и шведских спецслужб и возможному проникновению со стороны советских органов безопасности (еще до начала наступления по плану «Барбаросса»);

в) подразделения абвера, ГФП, ЗиПо и СД создавали бы глухой тыл для будущего противостояния на советско-германском фронте.

Кроме собственно собранных немецкими спецслужбами данных, в их руки попали не уничтоженные при столь стремительном захвате Норвегии картотеки, дела и другие документы, которые велись норвежской полицией в отношении различных граждан, считавшихся потенциально опасными элементами, в том числе симпатизировавших коммунизму и Советскому Союзу.

В Киркенесе за работу по политическому контролю с населением отвечал тогда сотрудник норвежской полиции Йонас Ли, составивший данные на более чем несколько сотен граждан. Примечательно, что потомок семейства норвежских писателей, посланный для выявления сторонников коммунизма, и сам был ярым противником коммунизма, стал коллаборационистом, несмотря на участие в обороне Норвегии от немецкого вторжения, за что некоторое время провел в заключении. Позже в 1940 году Йонас Ли добровольно записался в норвежские СС, стал государственным советником в националистическом правительстве Квислинга и был назначен на должность министра полиции Норвегии (1941–1945).

Неудивительно, что с захватом Норвегии эта картотека не была уничтожена, а попала в руки гестапо. Эта систематизированная информация дала немецкой стороне необходимые сведения «по социально опасным элементам». Особое внимание гестапо обратило на районы Киберга и Якобсена.

Для организации контрразведывательной работы в Киркенесе ЗиПо направило в район своего сотрудника оберштурмбанфюрера СС Вилли Лаква, одновременно исполнявшего обязанности посланника рейхскомиссара Тербовена. Под его руководством были сделаны шаги по созданию сети информаторов гестапо в регионе, которым были поставлены задачи по информированию о потенциально опасных норвежцах, по отслеживанию движения рыбацких судов, в том числе в районе Киберга.

Параллельно с информаторами гестапо в Северной Норвегии еще в 1940 году начали действовать агенты абвера. Так, осенью 1940 года в Кирке- нес прибыли немецкие граждане Хельмут Мауэр и Вильгельм Хемсот из Берлина и швед Эрик Кроек из Столькгольма. По их собственным объяснениям, они прибыли в Восточный Финнмарк для организации компании по заготовке рыбы на экспорт в Финляндию и Германию, часть из которой предназначалась для вермахта. В действительности, фирма была подложной.

Закономерно, что объявленная сразу с началом оккупации охота на всех противников рейха и быстрое развертывание аппарата принуждения в Норвегии, привели к бегству норвежского населения в Швецию, Англию и СССР, и именно из этих людей впоследствии вырастут силы освобождения Норвегии.

В свою очередь, немецкими спецслужбами беженцы из северной страны были сразу же восприняты как потенциальная угроза. Поэтому, еще до оформления филиалов немецких спецслужб, до момента вторжения в Норвегию, на территории страны были предприняты меры для поиска реальных, потенциальных и мнимых противников режима, о чем прямо свидетельствует распоряжение оберфюрера СС Мюллера от 13 апреля 1940 г., переданное управлениям гестапо в Бремене, Гамбурге, Киле, Штеттине и Кестлине, «о срочном предоставлении информации о немецких эмигрантах, коммунистах, террористах и пр. в Дании и Норвегии»[136].

Эти действия нанесли урон советской сети резидентов в Норвегии. Например, крупная просоветская нелегальная антифашистская организация «Лига Вольвебера» была нейтрализована в Норвегии и была вынуждена переместиться в Швецию[137].

Бежавшие из Норвегии были сразу же восприняты немецкими органами как потенциальная угроза. Поэтому, используя разветвленные сети информаторов, немецкие органы устанавливали поименно всех сбежавших и объявляли их вне закона.

Особое внимание немецкие спецслужбы уделили норвежским гражданам, бежавшим в СССР, о чем явно свидетельствуют донесения подразделений РСХА о нелегальных выездах норвежских подданных в Россию и установленные списки лиц[138].

Добывание информации о военных приготовлениях Германии перед началом Великой Отечественной войны

Советское политическое руководство и военное командование верно оценило обстановку и понимало важность северного участка потенциального советско-германского фронта. Прогнозируя, что в случае войны работа легальных резидентур будет исключена, и осознавая, что с оккупацией противник уже арестовывает все прокоммунистические силы, руководством была сделана ставка на развертывание разведывательной деятельности с оккупированной территории с привлечением лиц из числа местного населения. Поэтому, остро нуждаясь в своевременном и систематическом получении данных о подготовительных мероприятиях, о дислокации и перегруппировках немецких частей, о расположении штабов, аэродромов, военно-морских баз, о коммуникациях в Норвегии, о потенциале ресурсного использования страны, из числа норвежских беженцев стали подбираться кандидаты в разведывательные и диверсионные группы для будущей подготовки и засылки в Норвегию.

Разведывательная деятельность советских спецслужб на территории северной Норвегии значительно отличалась от аналогичных действий в других регионах, поскольку была обусловлена рядом принципиальных особенностей.

Природно-географические условия Норвегии были крайне сложны для боевых действий, но наличие сплошного и круглогодичного (благодаря теплому Североатлантическому течению) выхода к морю, представлявшего собой протяженную с севера по всей границе прибрежной полосы сеть удобнейших фьордов, делало регион стратегически важным. Благодаря своему положению, позволявшему контролировать с воздуха и на море северную часть Атлантики, Норвегия с момента ее оккупации Германией стала мощнейшим местом концентрации сил авиации и флота Третьего Рейха, а также сухопутных частей и соединений, призванных обеспечить не только защиту завоеванных территорий, но и успех на будущем северном участке советско-германского фронта.

В отличие от Финляндии в период Зимней войны, население приграничных с СССР норвежских территорий не было эвакуировано. Условия оккупации Норвегии, с одной стороны, создавали для УНКВД по Мурманской области перспективные возможности для формирования разведывательной сети с опорой на патриотически-настроенное местное норвежское население и для успешного ведения оперативной разведки в тылу будущего противника. С другой стороны, указанные обстоятельства повышали риски раскрытия разведчиков, в силу систематического противодействия немецких спецслужб, развертывания ими собственной сети информаторов, активных мер нацистской пропаганды, давления на население и стимулирования коллаборационистских и пораженческих настроений.

В связи с этим вполне очевидно, что ведение будущей войны было бы невозможно без привлечения на службу патриотов из числа норвежских беженцев, в том числе для ведения разведывательной деятельности на территории Норвегии. При этом их собственное стремление освободить свою страну, «поквитаться» с немцами, а также длительное проживание в сложных природно-географических условиях Крайнего Севера, знание оккупированной территории и наличие родственных и иных связей среди норвежского населения, — все это делало (уже в предвоенный период) норвежцев незаменимыми и очень полезными для разведывательных органов СССР.

Норвежские беженцы, по предложению советских властей, нашли широкое применение своих знаний и умений как перед началом войны, так и в годы Великой Отечественной, помогая делу борьбы с нацизмом в качестве опытных лоцманов, радистов, переводчиков и разведчиков.

Основу норвежских добровольцев условно составляли две категории граждан. Первая группа была представлена «кольскими норвежцами», жителями (первоначально — рыболовами) поселения Цыпнаволок, находившемся на полуострове Рыбачий. Они были изначально гражданами Советского Союза, жили колонией, сохраняли историческую память, знали норвежский язык, имели родственные связи с жителями Норвегии. Именно они стали связующим звеном с норвежскими беженцами и помощниками в привлечении их к сотрудничеству с НКВД.

Вторую группу составляли норвежские беженцы, эмигрировавшие в Советский Союз. Большинство бежавших норвежцев было коммунистами из Северной Норвегии. Бывшие жители Финнмарка отлично знали территорию района, который с начала Великой Отечественной войны приобрел огромное значение[139].

Привлечение к сотрудничеству и тех и других давало свои плоды. Так, например, в декабре 1940 года через Варангер-фьорд в Киберг были заброшены двое поступивших на службу норвежцев: Харальд Утне и Гуннар Берг. В той акции они еще не были вооружены и не имели радиоаппаратуры[140]. В их переброске участвовали Отто Ларсен и сотрудник НКВД по Мурманской области Артур Ойен, сыгравшие немаловажную роль в последующем создании смешанных советско-норвежских разведывательно-диверсионных групп[141]. Двум другим норвежцам, Акселю Фагервику и Освальду Харьо, бежавшим осенью 1940 года из Норвегии и позже рекрутированным НКВД, в довоенный период было дано задание по сбору информации о военной деятельности немцев в пограничном районе[142].

Таким образом, военные приготовления нацисткой Германии на Севере были известны и своевременно фиксировались. В предвоенный период различными разведывательными органами СССР отмечались действия по концентрации германских войск в приграничной с СССР полосе[143]. Подобная активность отмечалась на Севере и, безусловно, не могла не вызвать мероприятий по укреплению охраны государственной границы. В частности, в целях усиления охраны побережья Баренцева моря, предписывалось в составе Мурманского округа сформировать отряд пограничных судов[144].

Пресечение разведывательной работы Германии на Севере в предвоенный период

Создавшаяся с заключением пакта Молотова — Риббентропа ситуация нейтралитета давала Германии дополнительные возможности. Очевидно, что немцы использовали обстановку в своих интересах и вели разведывательную работу в отношении СССР с легальных позиций. Так, германский торговый и военный флот получил открытый доступ к западной части Арктики. Скажем, что только за осень 1939 года около 20 германских торговых пароходов временно располагалось в Мурманске, используя его как порт-убежище от действий ВМС Великобритании[145].

Кроме того, Германия предприняла ряд подготовительных шагов для размещения военно-морских баз близ СССР. В числе приоритетных мест базирования, исследованных немецкой стороной, был Шпицберген. Записка НКВД СССР высшему советскому руководству от 15 августа 1939 года свидетельствует о значительной активизации Германии перед войной на архипелаге: «Стратегическое значение Шпицбергена очень значительно. Германия, базируясь на этот район, во время [Первой] мировой войны нанесла огромный ущерб северному судоходству: немецкие подводные лодки топили русские и союзные военные суда почти у самых берегов Мурманска. Несколько лет назад Германия возобновила свою активность в районе Шпицбергена с расчетом превратить его в военно-морскую базу в войне против СССР. Установлена интенсивная работа германских разведчиков на Шпицбергене и в его районе. На Шпицберген засылаются различные немецкие “экспедиции”, часто курсируют немецкие суда, залетают самолеты, группами наезжают туристы. В норвежских водах отмечено появление немецких подводных лодок и военных кораблей. Находящийся на полпути к Шпицбергену остров Медвежий, по существу, стал немецкой базой (рейсируют “траловые” суда, самолеты, действует радиостанция). Наряду с этим германской разведкой организуется шпионская и подрывная работа непосредственно на советских рудниках»[146].

В числе других мер противодействия германской активности на Шпицбергене, органами НКВД предлагалось строительство метеостанций на архипелаге с посылкой экспедиции на о. Медвежий для обслуживания советских судов, а также обеспечения работы по линии Генштаба РККА и Главморштаба[147].

Существенный урон безопасности страны был нанесен разрешением советского правительства на размещение немецкой военно-морской базы в одной из бухт Кольского залива. База надводных и подводных кораблей «Норд» действовала в период с ноября 1939 по сентябрь 1940 года в бухте Западная Лица[148]. Стоянка германских кораблей вблизи от мест расположения кораблей советского Северного флота использовалась немецкой стороной для ведения разведки с легальных позиций.

В этом отношении показателен эпизод с нейтрализацией в 1940 году сотрудника немецкой военной разведки, помощника военно-морского атташе Германии, корветтен-капитана Вильгельма Шторха, а также агента находившегося в его подчинении. Официально немецкий шпион был отправлен на Кольский полуостров для проверки состояния и хода дел на германской военно-морской базе кораблей «Норд», однако в реальности его интересовали сведения о мурманском порте, о перевозках, о проходящих судах. В результате проведенной операции работникам областного УНКВД удалось выявить и обезвредить подчиненного Шторху агента, а самого корветтен-капитана объявить персоной нон грата через аппарат НКИД[149].

Без внимания советских спецслужб не осталась и работа на Севере помощника германского военно-морского атташе Э. Ауэрбаха. Последний в течение 7 месяцев официально обеспечивал пребывание немецких судов на базе «Норд». Проживание Э. Ауэрбаха в Мурманске более полугода и его намерение продолжить работу в период 1940–1941 годов были мотивированы наличием в одной из губ Мотовского залива немецких кораблей «Финиция» и «Викинг-5». Однако за все время Э. Ауэрбах выезжал на место стоянки пароходов всего 8 раз в сопровождении официальных представителей Северного флота[150]. Помощник германского военно-морского атташе лишь прикрывался фактом пребывания в Мурманском порту судов, в действительности же он вел разведывательную деятельность и создавал агентурную сеть. Версия о необходимости обеспечения пребывания судов с позиций военного атташе была неубедительной, поскольку, во-первых, в основном, суда не были военными, а во-вторых, уже с апреля 1940 года Германия, вследствие оккупации Норвегии, имела рядом очищенные и находившиеся под их контролем территории с удобными фьордами.

Работа немцев на Севере в ущерб безопасности нашей страны не осталась без внимания. Так, 19 июня 1940 года высшему советскому руководству было направлено письмо № 2510 за подписью наркомов внутренних дел Л. Берия и Военно-Морского Флота СССР и Н. Кузнецова, содержащее предложение поставить вопрос перед Германией о выводе германских судов из советских территориальных вод, поскольку «обстановка это уже позволяет»[151].

В начале октября 1940 года Э. Ауэрбах был отозван в г. Москву. Тем не менее ему удалось использовать полугодовой период легендированного пребывания для изучения обстановки на Севере и получения сведений в отношении инфраструктурного развития и имевшихся советских военных частей на Кольском полуострове.

Не меньший урон государственной безопасности был нанесен вследствие проводки по Северному морскому пути немецкого рейдера «Комета». В результате договоренностей с Германией, летом 1940 года СССР разрешил проход судна по трассе Северного Ледовитого океана. Судно, позиционировавшееся как гражданское, в действительности было замаскированным военным рейдером. После того, как «Комета» прошла через Арктику, она оказалась в Индийском океане, и начала топить торговые суда наших союзников.

В период прохода по трассе Севморпути германские моряки вели фотосъемку: «…фотографировали непрерывно берега, фотографировали все объекты, которые только встречали на своем пути. Фотографировали острова, мимо которых проходили, около которых стояли, фотографировали мыс Челюскина»[152]. Пользуясь ситуацией, немцы делали промеры глубин, изучали побережье.

Не вызывает сомнений, что собранные сведения позволили Германии получить важные сведения для ведения дальнейшей войны на Севере. Немецкие подводные лодки получили навигационную информацию, позволившую им вести войну в Арктике в 1941–1945 годах, в то время как германское военное руководство приобрело сведения, на основе которых были приняты решения о размещении метеостанций и пунктов переброски на островах Северного Ледовитого океана, в том числе на архипелаге Шпицберген. Кроме того, немецкие специалисты получили информацию о системе и местах расположения советских полярных станций в Арктике, организации их радиосвязи.

По итогам этой аналитической работы противник издал в июне 1941 года обобщенные данные в виде секретного приложения к «Наставлению о плавании в арктических морях»[153]. Эти сведения сослужили Рейху службу в войне против советских военно-морских сил и союзных конвоев в Арктике.

Подготовка немецких и финских спецслужб к войне с СССР в Заполярье

Что касается Финляндии, то ее политическое руководство, основываясь на сильных реваншистских настроениях, преобладавших в финском обществе после Зимней войны, начало активную подготовку к будущей войне-продолжению, а разведывательные и контрразведывательные органы Финляндии активизировали свою деятельность в отношении Советского Союза[154].

Разведку против СССР вело Управление военной разведки генерального штаба Финляндии (разведывательный, иностранный и контрразведывательный отделы) и ее периферийные органы. За работу на Мурманском и Кандалакшском направлениях отвечало Лапландское отделение, располагавшееся в Рованиеми[155].

Стремление «отомстить», сходные природно-географические условия, знание финнами территории Севера СССР, наличие старой агентурной сети, исторически родственные и иные связи многих финнов с населением советского Севера, — все это сделало их незаменимыми и очень полезными союзниками Германии в этом регионе. Взаимодействие с нацистами было налажено еще в 1939 году. Пример тому — совместный захват советского консульства в Пет- само в первый день Зимней войны и перехват шифровальных материалов. Эта операция была тайно осуществлена вместе с немцами, хотя и в нарушение норм международного права. На основе захваченных данных часть советских дипломатических сообщений была под риском дешифровки. После указанного эпизода финны и немцы наладили сотрудничество криптоаналитических подразделений для обмена перехваченными радиограммами[156].

Что же касается пограничного участка с Норвегией, то финны обратили на него пристальное внимание еще в период советско-финляндской войны. Они понимали важность этой территории, особенности населения и направленность его симпатий, и осознавали угрозы для своей страны в контрразведывательном плане. Так и получилось в дальнейшем, поскольку этот участок стал своеобразным «окном» для местного населения: «В период оккупации немцами области Петсамо также не существовало строгого пограничного режима между Норвегией и Финляндией, и норвежское население приграничной полосы беспрепятственно выходило на территорию Финляндии по хозяйственно-бытовым нуждам»[157]. Поэтому для спецслужб с обеих сторон указанное «окно» позже стало каналом для переброски как финских и немецких, так и советских и норвежских разведчиков.

Представители финской полиции еще во время Зимней войны начали изучать приграничные участки, выявлять сторонников коммунизма, и неофициально контактировать с представителями норвежской полиции. Так, в марте 1940 года финские полицейские Альбин Хейска и Тауно Хелиара прибыли в Киркенес для совместного участия с представителями норвежской полиции во главе с Йонасом Ли, который вел дела коммунистов в Финнмарке, в допросе Освальда Харьо. Харьо был задержан по подозрению в связях с «красными» — жителями этих мест Петсамо Арне Мяки и Вяйно Хилтуненом, бежавшими после начала советско-финляндской войны в Советский Союз[158].

Взаимодействие финских и немецких соратников и обмен сведениями перед грядущей мировой войной были налажены через филиал военной разведки Германии (абвер) — КО «Финляндия» (Kriegsorganization), созданный еще в середине 1939 года, а также через другие органы. КО «Финляндия» первой получила сведения о боевых возможностях советских разведывательных, диверсионных, пограничных и контрразведывательных подразделениях еще в начале советско-финляндской войны[159].

Благодаря налаженному негласному сотрудничеству, организация вела активную диверсионно-разведывательную деятельность на линии фронта. В ходе Зимней войны особо ценную разведывательную информацию абверу удалось получить в результате глубоких рейдов финских дальних патрулей. Так, одному из патрулей (группа Куисманена) удалось подобраться и тщательно исследовать район Колы. Однако эта группа не была единственной (группа Паатсало из Лапландии в ходе Зимней войны также активно разведывала заполярный регион)[160]. В дальнейшем немецкие органы очень серьезно и тесно сотрудничали с финскими спецслужбами. Как вспоминал после войны в ходе допросов сотрудник ЗиПо в г. Киркенес оберштурмбанфюрер СС Вилли Лаква, «это было сотрудничество чисто полицейского характера: его целью было противодействие шпионажу со стороны русских, ведущемуся в Восточном Финнмарке»[161].

Примечательно, что именно на КО «Финляндия» были в последующем возложены задачи ведения разведки и осуществления диверсий в Мурманской и Ленинградской областях, в Карелии и Эстонии.

Незадолго до начала Великой Отечественной войны абвер активизировал подготовительные мероприятия: абвергруппа 214 была развернута в Финляндии и действовала в дальнейшем при 20-й немецкой горной армии с начала войны и до июля 1943 года (в последующем, взамен переформированной абвер-группы 214, в г. Николайкене (Восточная Пруссия) в мае 1944 года была создана абвергруппа 164 и придана вновь 20-й немецкой горной армии). Дислоцировалась она в г. Рованиеми. Группа была ориентирована на диверсионно-разведывательную работу против Карельского и Ленинградского фронтов.

Абвер также перебросил к границам Советского Союза и расположил на важнейших направлениях диверсионные подразделения из состава знаменитого соединения «Бранденбург-800». В частности, 15-я легкая рота 4-го батальона была сосредоточена в районе г. Рованиеми в составе армии «Норвегия». В последующем эта рота активно участвовала в подготовке диверсантов, засылавшихся на Мурман[162].

К началу вторжения в СССР немецкие специальные службы обладали достаточно обширными знаниями о Севере СССР, в том числе полученными по линии технической разведки. В подготовительный период эскадрилья особого назначения «Ровель» вела активную воздушную разведку в промышленных регионах СССР (Кронштадт, Ленинград, Архангельск и Мурманск). Самолеты-разведчики активно вели аэрофотосъемку северных территорий СССР, действуя как с аэродромов в Северной Норвегии (Бордуфос) (апрель 1940 года), так и с любезно предоставленных финнами авиабаз (конец 1940 года)[163].

Изначально немецким спецслужбам на северном участке Восточного фронта отводилась руководящая роль, а финским разведывательным органам предполагалось вести «основную» работу против СССР[164].

Роль спецслужб в годы Великой Отечественной войны в Заполярье

Захват Заполярья играл весьма существенную роль в планах войны нацистской Германии против Советского Союза. Важность этого участка фронта в будущей войне подчеркивал рейхсканцлер и верховный главнокомандующий вооруженными силами Германии во Второй мировой войне Адольф Гитлер в плане «Барбаросса»:

Важнейшей задачей 21-й армии в течение Восточной кампании остается оборона Норвегии.

Имеющиеся сверх этого силы (горный корпус) следует использовать на севере, прежде всего для обороны области Петсамо и ее рудных шахт, а также трассы Северного Ледовитого океана. Затем эти силы должны совместно с финскими войсками продвинуться к Мурманской железной дороге, чтобы нарушить снабжение Мурманской области по сухопутным коммуникациям.

Будет ли такая операция осуществлена силами немецких войск, (две-три дивизии) из района Рованиеми и южнее его, зависит от готовности Швеции предоставить свои железные дороги в наше распоряжение для переброски войск…[165]

Начальник штаба Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии Вильгельм Кейтель придавал не меньшее значение «Мурманску как главному опорному пункту русских в летнее время… особенно в связи с вероятным англо-русским сотрудничеством, значительно большее значение, чем в последней финско-русской войне. Поэтому важно не только нарушить его сухопутные коммуникации, но и овладеть этим опорным пунктом, ибо связь его по морю… нельзя прервать другим образом…»[166].

Общеизвестно, что план блицкрига так и не был осуществлен в ходе вторжения в СССР. В Заполярье же уже к концу лета 1941 года начала складываться вполне нетипичная для всего протяженного Восточного фронта ситуация — длительная стабилизация и переход к позиционной войне[167]. В этой связи значение спецслужб с обеих сторон возросло.

Для решения своих задач и немцам и финнам требовались новые сведения о планах и действиях РККА в Заполярье. Возможности технической разведки противника были с началом боевых действий ограничены, поэтому его разведывательные органы сосредоточили усилия на войсковой разведке в прифронтовой полосе и агентурной разведке в советском тылу.

В Заполярье, для пресечения активной разведывательной и диверсионной деятельности извне и проведения контрразведывательных мероприятий на разных этапах, привлекались в действующих частях и на кораблях СФ различные структуры НКВД — НКГБ (в том числе в Карело-Финской СССР, Архангельской, Вологодской и Мурманской областях), к которым относились оперативные подразделения, пограничные войска, истребительные батальоны, войска охраны тыла и т. п. Военной контрразведкой занимались особые отделы армий и фронтов, имевшие свои подразделения в структуре войск, а с апреля 1943 года — подразделения ГУК «Смерш».

Вклад пограничных войск в обеспечение безопасности в Заполярье в годы Великой Отечественной войны

Охрану госграницы СССР с Финляндией осуществляли войска Мурманского (начальник войск округа генерал-майор К. Р. Синилов, начальник штаба подполковник А. Л. Прусский, начальник отдела политпропоганды бригадный комиссар М. И. Хуртин), Карело-Финского (начальник войск округа генерал-майор В. Н. Далматов, начальник штаба полковник А. Я. Киселев, начальник отдела политпропоганды бригадный комиссар М. П. Шпаков) и Ленинградского пограничных округов. Наибольший участок приходился на Мурманский округ (1 265 км). Соответственно, плотность охраны границы была значительно меньшей, чем на других участках (5,5 чел. на 1 км — в Ленинградском пограничном округе, 1,5 чел. — в Мурманском округе)[168].

Отличительной особенностью северного участка фронта было то, что активные боевые действия начались там 29 июня 1941 года. Таким образом, у войск этого участка фронта (соединения и части 7-й, 14-й и 23-й армий) было дополнительное время для выхода к границе, разворачивании боевого порядка и организации разведывательных и контрразведывательных мероприятий. При этом только в период с 22 по 30 июня 1941 года пограничными частями Мурманского, Карело-Финского и Ленинградского округов было обнаружено более 70 финских разведывательно-диверсионных групп и отрядов численностью от нескольких человек до роты и батальона. Тем не менее не все финские отряды удавалось обезвредить, поскольку при преследовании они обычно разделялись на группы и уходили различными путями, пользуясь разрывами в линии обороны[169].

С началом боевых действий в Заполярье командованием пограничных округов были приняты предупредительные меры. За счет личного состава маневренных групп, резервных застав и тыловых подразделений получили усиление заставы фронтовой полосы. Поскольку боевые действия преимущественно велись на изолированных друг от друга направлениях, существовали большие бреши в пограничной полосе (общая протяженность линии обороны Карельского фронта составляла 242 км, тогда как 758 км не прикрывались войсками РККА). Учитывая опасность использования подобных промежутков противника для засылки в тыл диверсионно-разведывательных отрядов, усиленные погранотряды высылались на участки наиболее вероятного появления неприятеля, действуя как боевое охранение. При этом, правда, на протяжении всей войны противник неоднократно пытался проникнуть в советский тыл через эти бреши для дезорганизации работы главной транспортной коммуникации фронта — Кировской железной дороги, и для другой подрывной деятельности. Весьма успешно, например, действовал 82-й мурманский пограничный отряд (начальник отряда П. И. Налетов, начальник штаба майор Я. А. Немков, начальник отдела политпропаганды батальонный комиссар В. Ф. Кондратьев), имевший в своем составе 1086 человек, и прикрывавший по приказу командующего 14-й армий промежуток между мурманско-киркенесским и кандалакшско-рованиемским направлениями протяженностью свыше 200 км.[170]

Общеизвестно, что к началу войны финское командование подготовило большое количество специальных формирований для заброски в тыл Красной армии. Однако развернуть широкую подрывную деятельность противнику не удалось, поскольку свободное использование пограничных частей и отрядов, как в качестве боевых соединений, так и в качестве разведывательно-диверсионных групп, привело к тому, что активная оборона и непрерывные удары советских диверсионных отрядов вынудили финское и немецкое командование отказаться от намеченной тактики и использовать большинство войск для охраны и обороны собственных тылов. Во многом благодаря этому, например, на участке 14-й армии с августа по декабрь 1941 года, не было ни одного выхода в советский тыл вражеских диверсионных групп[171].

Использование частей пограничных войск в качестве разведывательно- диверсионных подразделений изначально не предусматривалось. Однако на северном участке восточного фронта такая деятельность была широко распространена, что объясняется особенностями театра военных действий.

Командование положительно оценивало выполнение этих несвойственных для пограничных частей задач, поэтому некоторые пограничные отряды были специально выделены для разведки и партизанских действий. Сразу после формирования подобного рода отрядов и команд, предписывалось активизировать действия на флангах и в тылу финнов: уничтожать тыловые объекты противника; срывать снабжение войск путем действий на финской территории дерзкими внезапными ударами. Следствием же такой деятельности должно было стать ослабление наступления врага на мурманском и кандалакшском направлениях.

Военное руководство осознавало, что организованные действия в финском тылу имели особо важное значение. Так, в одном из приказов за ноябрь 1941 года командующему кандалакшской оперативной группой указывалось: «В связи с замерзанием озер и болот, если вы непрерывным воздействием на тылы противника не заставите его часть сил держать в тылу для охраны своих коммуникаций, то эти сводные силы начнут действовать в нашем тылу»[172].

Уже в сентябре 1941 года командованием 14-й армии пограничные части Мурманского пограничного округа переориентированы на ведение диверсионных действий[173]. Действия диверсионного характера принимали не только форму небольших рейдов отрядами или командами, но проводились и довольно крупным составом войск по охране тыла, вплоть до полка. Целью таких операций с привлечением крупных сил были, как правило, стратегические объекты противника: аэродромы, базы снабжения, штабы. Так, наиболее известными в этом плане являются два успешных рейда осени 1941 года, проведенные 101-м пограничным полком[174].

Статистика утверждает, что только в период с 7 июля по 12 декабря пограничными частями Мурманского пограничного округа было совершено 70 глубоких выходов в тыл лапландской группировки противника продолжительностью 15–25 суток. Результаты применения погранвойск в разведывательно-диверсионных целях за столь короткий временной промежуток были высоки: «…было убито и ранено 4395 солдат и офицеров противника, захвачено в плен 74 человека, уничтожено на аэродромах и сбито ружейно-пулеметным огнем 10 самолетов, подбито и уничтожено 8 танков, разрушено 143 дзота, сожжено 8 складов с продовольствием, боеприпасами и другим военным имуществом, захвачено 600 винтовок, 50 станковых и ручных пулеметов, 2 орудия и много другого военного имущества и боеприпасов, взорвано 18 мостов на шоссейных и железных дорогах, 1 воинский эшелон и разрушено 48 пролетов связи»[175].

Итоги применения погранотрядов в разведывательно-диверсионных целях были положительными. Удары по целям противника носили систематический характер, а по своим результатам ослабляли боевые возможности противника, поэтому командование финской армии было вынуждено усилить свои тыловые группировки, создать специальные карательные отряды, расширить контрразведывательную деятельность. Кроме того, активная диверсионная деятельность советских пограничных подразделений заставляла финское командование на 1941 год отказываться от крупных аналогичных действий в советском тылу, так как основные силы и средства были брошены на противодиверсионную борьбу[176].

Несмотря на положительный опыт применения пограничных войск в разведывательно-диверсионных целях, после серии неудач в январе 1942 года командованию пришлось отказаться от высылки пограничных частей в тыл противника. Провалы начала 1942 года во многом объясняются просчетами командования — поспешной организацией операций и отсутствием требуемой материально-технической базы. Кроме того, в 1942 году значительно усилилась ответная диверсионная деятельность противника, главным образом в районах железнодорожных станций и крупных населенных пунктов. Военное командование посчитало недостаточной охрану тыла фронта, поскольку в то время пограничные войска выполняли задачи в составе действующих частей фронта в качестве разведывательных отрядов[177].

В этой связи, в силу ряда причин, к маю 1942 года войска по охране тыла Карельского фронта в основном прекратили разведывательно-диверсионную деятельность во вражеском тылу. Разведывательные действия пограничных войск стали носить ограниченный характер и в основном осуществлялись соединениями, прикрывавшими войска в прифронтовой полосе. При этом отряды пограничных частей высылались малочисленными группами преимущественно на небольшую глубину финской территории.

Несмотря на отказ от прямого участия пограничных войск в разведывательно-диверсионных мероприятиях, разведдеятельность с начала 1942 года активно стали осуществлять партизанские отряды. Между тем формирование партизанских отрядов происходило при непосредственном участии пограничных войск во взаимодействии с местными партийными органами. Таким образом, разведывательно-диверсионные функции были переложены на партизанские отряды, в то время как пограничные части смогли сконцентрировать свою деятельность на своих непосредственных задачах, среди которых наиболее важным считалось обеспечение безопасности Кировской железной дороги.

Как известно, Кировская железная дорога связывала стратегический порт Мурманск (через который шли поставки союзников по ленд-лизу) с остальной территорией СССР, и поэтому была чрезвычайно важным объектом. Вместе с тем она находилась всего в нескольких десятках километров от линии фронта и была чрезвычайно уязвима для диверсионных акций противника.

В соответствии с директивой ОКВ № 44 от 21 июля 1942 года немецкое командование предполагало лишить Советский Союз возможности поддерживать связь с внешним миром через северные порты. Для решения этой задачи оно намеривалось провести специальную операцию по захвату Кировской железной дороги. В этих целях органы немецкой разведки активизировали заброску разведывательно-диверсионных групп на территорию северных областей СССР. К концу 1942 года советскими органами безопасности были успешно проведены операции по захвату больших групп агентов-диверсантов, засланных на территорию с заданиями, связанными с железнодорожными коммуникациями[178].

После провала операции по захвату Мурманской железной дороги и немецкое и финское командования не отказались от своих планов — если не захватить, то уничтожить этот транспортный путь. Для дополнительного усиления охраны этой железной дороги, на протяжении 1942–1944 годов пограничными войсками, а также другими подразделениями НКГБ постоянно проводились прочесывания в окружающей зоне и всех населенных пунктах, расположенных возле нее[179].

На завершающем этапе военных действий перед пограничными частями НКВД встала задача по выходу на государственную границу с Финляндией, а впоследствии и Норвегией. В этой связи перед ними были поставлены новые задачи, такие как:

а) организовать надежную охрану государственной границы Союза ССР, пресекая всякие попытки ее нарушения шпионами, диверсантами, террористами, бандитами и прочими нарушителями границы;

б) в кратчайший срок в пределах пограничных районов выявить и ликвидировать шпионские, диверсионные, террористические и бандитские группы, организованные немцами и финнами;

в) осуществлять пропуск через границу войсковых частей, военной техники, воинских грузов и отдельных лиц согласно инструкции[180].

Пограничные отряды (100-й, 82-й и 101-й Мурманского округа) продолжали нести службу по охране тыла действующей Красной Армии. Впоследствии, в ноябре 1944 года, на 100-й пограничный отряд Мурманского округа возлагалась задача по охране государственной границы между СССР и Норвегией[181].

Таким образом, пограничные войска достаточно успешно выполняли контрразведывательные и разведывательные задачи, возложенные на них, а также боролись с разведывательно-диверсионными группами противника. Они были одним из первых барьеров на пути вражеских шпионов и диверсантов.

Значение истребительных батальонов в борьбе с вражеской разведывательно-диверсионной деятельностью

С началом войны советское военное командование, безусловно, предвидело развертывание врагом широкой шпионской и агрессивной разведывательно-диверсионной деятельности. Для своевременного пресечения подобных актов Совет Народных Комиссаров СССР предписывал создание истребительных батальонов[182].

Понимая стратегическое значение Севера, высшее военное командование инструктировало отделы охраны тыла Северного фронта по противодействию вражеской активности. Начальникам охраны войскового тыла армий Северного фронта предписывалось укрепить истребительные батальоны командным составом, укомплектовать их по штатам, провести теоретическую подготовку по территориям районов их действия, наладить регулярность и качество боевой подготовки[183].

Следует отметить, что войска по охране тыла Северного фронта в первые месяцы войны активно вели боевые действия по ликвидации высадившихся авиадесантов и диверсантов противника. Использовавшиеся в борьбе с ними истребительные полки и батальоны, формирование которых началось еще в июне 1941 года[184], были одной из основ в противодиверсионной борьбе[185].

Состав истребительных батальонов комплектовался из членов партийно-комсомольского актива, работников НКВД, милиции, передовых рабочих и служащих. Вначале оперативное руководство всеми истребительными частями Мурманской области осуществлял начальник охраны войскового тыла 14-й армии подполковник Прусский. Осенью 1941 года истребительные части оказались в подчинении 4-го отдела УНКВД Мурманской области, но в июне 1942 года из 4-го отдела был выделен штаб истребительных батальонов[186]. Руководство Штабом истребительных батальонов на Мурмане было поручено работникам УНКВД МО С. Д. Куроедову и В. Ф. Романычеву[187].

Уже к концу июня в г. Мурманске был сформирован истребительный полк, количество бойцов в котором превышало 1100 человек. Полк подразделялся на 3 батальона: Кировский (на базе торгового порта и судоремонтного завода пароходств), Микояновский (на основе судоверфи) и Ленинский (на базе завода Главсевморпути). Также в июле был сформирован истребительный батальон в Кандалакше, к концу месяца достигший уровня полка, состоящий из двух батальонов[188].

К середине сентября 1941 года истребительные соединения были созданы во всех населенных пунктах Кольского полуострова. На территории Мурманской области действовали: 2 истребительных полка, 8 истребительных батальонов, 17 истребительных групп общей численностью 6,5 тысяч человек. В помощь истреббатальонам была организована широкая сеть групп содействия, формировавшихся преимущественно из оленеводов, охотников, рыбаков, путевых обходчиков, линейных надсмотрщиков, которые использовались для наблюдения и помощи в операциях, проводимых органами НКВД[189].

Задачи, которые ставились перед истребительными батальонами, заключались в охране тыла действующей армии и борьбе с парашютистами и диверсантами в прифронтовой полосе; в оказании помощи органам НКВД — пресечение провокационных панических слухов, уничтожение вражеских листовок, прекращение возможных антисоветских выступлений и актов; в усиленном патрулировании и оказании помощи органам милиции, чтобы поддержать общественный порядок во время налетов вражеской авиации на населенные пункты, промышленные предприятий и другие объекты народного хозяйства; в выполнении операций по требованию НКВД и участие в боевых действиях[190].

Также в каждом населенном пункте были организованы группы охраны общественного порядка. На них были возложены следующие обязанности: проверка документов всех посторонних, появляющихся на территории населенного пункта; сопровождение задержанных в сельсовет или ближайший орган НКВД; охрана мостов, промышленных предприятий и колхозного имущества; наблюдение за исполнением правил светомаскировки в местностях, где она устанавливалась; сообщение в ближайшую воинскую часть или сельсовет о появлении вражеских самолетов или десантов. Выполняя эти задачи, группы несли дежурства в виде постов в населенных пунктах, выставляли пикеты-заслоны на дорогах и на въездах в населенные пункты, вели наблюдение за воздухом.

В помощь истребительным батальонам в Заполярье было создано 47 групп содействия[191]. Группы содействия обязывались информировать командиров истребительных соединений обо всех случаях появления парашютных десантов и диверсантов противника в районе их наблюдения. Инструктажи указанных групп проводились командирами истребительных соединений.

Истребительные части и группы содействия оказывали существенную помощь частям охраны войскового тыла армии и флота, в наведении порядка и сохранении безопасности в прифронтовой полосе, охраняли коммуникации, аэродромы и жизненно важные промышленные и военные объекты, в частности Мурманский порт. Поднятые по тревоге, бойцы-истребители отправлялись на розыски, преследование и ликвидацию вражеских парашютистов и диверсантов. Так, например, в августе 1941 года, бойцы одного из истребительных отрядов под командованием А. С. Смирнова вовремя выявили и задержали группу немецких летчиков, совершивших вынужденную посадку в районе Пильской губы[192].

Следует отметить, что личный состав истребительных частей и подразделений Кольского полуострова также принимал участие и в военных действиях на Севере. Так, 31 июля 1941 года истребительный отряд численностью 100 человек и взвод 80-го полка войск НКВД, под общей командой старшего лейтенанта Соколова, принимали участие в ликвидации десанта противника в районе Топозера совместно с Кестеньгским и Лоухским истребительными батальонами[193].

В начале августа 1941 года взвод Кандалакшского истребительного батальона численностью 23 человека под командованием лейтенанта Певгова, охраняя подступы к одному из аэродромов (в районе ст. Лоухи), подвергся нападению финских частей, которые пытались захватить аэродром. На огневом рубеже группа находилась до подхода частей Красной Армии. Впоследствии в направлении станции Лоухи были направлены еще две истребительные группы, которые также участвовали в защите выделенного им участка. Все три группы находились на участке до 15 августа, пока не была восстановлена работа линий связи на Кировской железной дороге, а 16 августа группы возвратились в Кандалакшу[194].

Необходимо подчеркнуть, что бойцам истребительных батальонов поручались также особо важные задания. Известно, что с 9 по 13 и с 23 по 25 декабря 1941 года 235 бойцов Мурманского истребительного полка, Мончегорского, Кандалакшского, Кировского истребительных батальонов, Кольской и Мурманской истребительных рот несли охрану Кировской железной дороги от Мурманска до станции Проливы, во время следования специального поезда с министром иностранных дел Великобритании Э. Иденом[195].

Истребительные отряды и в дальнейшем выполняли возложенные на них задачи по охране тыла. Они многократно участвовали в длительных рейдах по проверке местностей. Так, например, в августе 1942 года бойцами Монче-горского истребительного батальона был совершен длительный рейд, в результате которого были обнаружены два разбитых немецких самолета и несколько неразорвавшихся бомб[196].

В условиях возможного проникновения разведывательно-диверсионных групп противника через линию фронта, истребительные отряды постоянно находились в состоянии боевой готовности. В конце января 1944 года пограничниками 101-го погранполка было обнаружено, что на Кандалакшском направлении в тыл проникли две группы финских лыжников. Вследствие этого в боевую готовность были приведены и истребительные батальоны Кандалакшского района. Такой усиленный режим службы был снят только после вытеснения противника пограничными и армейскими частями.

Истребительные батальоны участвовали и в усилении безопасности на Кировской железнодорожной дороге[197]. В их задачи входило использовать все резервы сил, а также сформировать боевые группы из числа бойцов истребительных батальонов для получения данных о местонахождении диверсантов и их ликвидации. Такие боевые группы для более четкого их руководства были усилены оперативными работниками.

Задачи по обеспечению безопасности на Кировской железной дороге истребительные отряды выполняли всю войну, так как противник продолжал в течение всего периода боевых действий засылать диверсантов.[198]

Таким образом, истребительные батальоны стали одним из звеньев в системе обеспечения государственной безопасности в Заполярье. С их помощью решались задачи по борьбе с забрасываемыми противником диверсионно- террористическими группами, охране предприятий и стратегических объектов, поддержанию общественного порядка в населенных пунктах, особенно в тех, которые находились в районах повышенной напряженности.

Контрразведывательная работа особых отделов

С началом боевых действий на Севере в годы Великой Отечественной войны работа контрразведывательных органов в регионе приобрела особое значение. В условиях военного времени достоверная информация, поступавшая от органов госбезопасности, позволяла эффективно решать важнейшие вопросы обороны Советского Заполярья: выявление шпионов и диверсантов, защита промышленных предприятий, объектов жизнеобеспечения городов, Кировской железной дороги, мурманского порта, линий и узлов связи. В этой связи в Мурманской области был проведен ряд организационных мероприятий.

По указанию Особого отдела Ленинградского военного округа уже в первый день войны при Особом отделе 14-й армии было создано специальное контрразведывательное подразделение, начальником которого был назначен Т. А. Чижевский[199]. При этом отделе были созданы две оперативно-розыскные группы из числа пограничников. На Кандалакшском участке фронта группой руководил старший лейтенант Соломин, на Мурманском направлении — старший лейтенант Бойцов. Впоследствии, с разделением в конце августа 1941 года Северного фронта на Ленинградский и Карельский, контрразведывательное подразделение перешло в подчинение Карельского фронта.

В июле 1941 года был также преобразован Особый отдел НКВД по Северному флоту (в последующем, с апреля 1943 года, в связи с передачей особых отделов из НКВД в НКО СССР, на базе Особого отдела НКВД по Северному флоту был создан Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота). До мая 1942 года Особый отдел возглавлял бригадный комиссар М. Спектор, а затем майор А. М. Кириллов.

Организационные мероприятия были весьма своевременны, ведь подрывные действия противника начались практически сразу с началом войны. Так, например, в начале сентября 1941 года сотрудниками контрразведывательного подразделения майора Орлова, Особого отдела 14-й армии, при переходе линии фронта был задержан гражданин Петр Степанович Алексеев (он же Петр Иванович Петров).

Алексеев имел хорошо проработанную легенду: представлялся засольщиком Сайдогубского рыбозавода, на первый взгляд имел при себе необходимые документы (паспорт, справку с места работы, пропуск в пограничную зону), оформленные пусть и с небольшими изъянами, но подлинные. При тщательном обыске выяснилось, что у Алексеева был с собой целый набор шпионских предметов: небольшая радиостанция, шифр-код, закодированная радиограмма, пистолет с боевыми патронами, компас, бинокль и крупная сумму денег [200]. После тщательных допросов и психологической обработки задержанного склонили к добровольному признанию. Сотрудники госбезопасности выяснили, что Алексеев являлся агентом Рованиемского разведотделения. Был завербован еще в 1939 году, после побега из СССР и нелегального перехода границы Финляндии из-за совершенного ранее правонарушения. Его деятельность курировал начальник отделения капитан Паатсало. Агент неоднократно (в том числе перед советско-финской войной) засылался пешим порядком на Кольский полуостров, собирал сведения о дислокации частей РККА, Северном военно-морском флоте и перевозках по Кировской железной дороге[201].

Благодаря поимке шпиона, стали известны обстоятельства его подрывной деятельности и некоторые важные подробности работы Рованиемского разведцентра: методы и способы проведения шпионских акций, имена 18 офицеров и сотрудников финской разведки, фамилии и приметы готовящихся к заброске агентов. Кроме того, сотрудники госбезопасности узнали, что перед частью засылаемых в СССР агентов ставились не только разведывательные, но и контрразведывательные задачи, суть которых сводилась к проникновению в советские органы госбезопасности и военной разведки[202]. В частности, заданием Алексеева был не только сбор сведений военного характера по г. Мурманску и близлежащим районам, но и попытка легализации путем внедрения в советские разведорганы[203].

За свои действия агент Алексеев был осужден по законам военного времени.

Справедливого наказания не избежал и другой агент-перебежчик. 4 октября 1941 года сотрудниками Особого отдела Карельского фронта был арестован бывший помощник начальника штаба 52-го стрелкового полка 71-й стрелковой дивизии старший лейтенант Александр Лаврентьевич Миронов. При аресте у Миронова были изъяты ключ от переговорной таблицы, таблица сигналов и батальонов для переговоров по радио и телефону, топографические карты и другие секретные документы[204]. На следствии Миронов сознался, что являлся агентом германо-финской разведки и был связан с одним из финских резидентов — Сивулой Юхой.

Расплата за предательство не заставила себя ждать: 3 ноября 1941 года Миронов был осужден трибуналом Мончегорского гарнизона по ст. 58-1а УК РСФСР, и приговорен к высшей мере наказания[205].

Таким образом, уже в первые месяцы войны часть агентуры противника была нейтрализована. Кроме того, немецким и финским разведорганам стало значительно сложнее осуществлять связь со своей агентурой. Тем более, судя по ставившимся агентам задачам, их количество также не удовлетворяло запросы немецкого и финского командований в регионе.

Выявление вражеской агентуры

Столкнувшись уже в первый год войны с нехваткой объективной информации, специальные службы Германии и Финляндии приступили к масштабной вербовке новых агентов через создание сети разведывательно-диверсионных школ по подготовке разведчиков, радистов и диверсантов.

В конце 1941 — начале 1942 года на территории Финляндии и оккупированной части территории Карелии финская и германская разведки создали несколько разведывательных школ: в Рованиеми (две — финскую и немецкую), в предместье Хельсинки — Мунки-Ниса, в Петрозаводске (также две), Медвежьегорске и в м. Вазен[206]. Каждая из школ имела свою специфику. Так, например, в Медвежьегорске дислоцировались курсы финской полиции, готовившие высококвалифицированных агентов из числа младших командиров финской армии для ведения контрразведывательной работы. А петрозаводская разведшкола Русской освободительной армии готовила разведчиков и радистов. Одновременно подготовку в подобных учреждениях проходили до пятидесяти агентов, а срок их обучения составлял от 2 до 8 месяцев[207].

Рованиемская школа финской разведки находилась в 36 км севернее г. Рованиеми, по направлению в Петсамо, на берегу озера Сильмаселькя. В школе работало чуть более десятка человек, в основном финны, владеющие в разной степени русским языком. Начальником школы был назначен начальник рованиемского разведотделения капитан Паатсало, известный также как капитан Карра и капитан Райло, он же Равельдо[208]. Занятия начались еще в декабре 1941 года, однако они проходили нерегулярно: курсантов часто использовали на хозяйственных работах. Обучение длилось от 2 до 8 месяцев — с декабря 1941 по август 1942 года, но первые заброски начали осуществлять еще в 1941 году. В 1943 году в школе обучалось уже более трех десятков агентов.

Рованиемская разведывательно-диверсионная школа немецкой разведки находилась в 9 км от г. Рованиеми. Она была организована в феврале 1943 года абвергруппой 214 при 20-й немецкой армии, действовавшей в Финляндии. Начальником школы был обер-лейтенант Ройтер, он же Койда или Гойда Альфред. В школе готовили разведчиков, диверсантов и радистов, способных действовать в условиях Севера. Комплектовалась школа в основном агентами, уже прошедшими обучение в разведывательных и диверсионных школах Вяцати (Латвия) и Вихула (Эстония), частично она пополнялась завербованными в лагерях Риги и Рованиеми советскими военнопленными. Одновременно в школе обучалось от 20 до 50 человек[209]. В школе агенты были разбиты на 5 групп по географическим направлениям: ленинградскую, петрозаводскую, кандалакшскую, мурманскую и архангельскую. Такая разбивка производилась для лучшей подготовки агентов к действиям на определенном участке фронта. Каждая группа состояла из 3–8 человек и проходила подготовку самостоятельно. Срок обучения был от одного до трех месяцев. Зимой диверсанты усиленно занимались лыжной подготовкой. До того, как направить агентов в советский тыл, они проверялись на боевой работе по разведке переднего края советской обороны и захвату «языка». После такой проверки они считались надежными и пригодными для работы в тылу Красной армии.

В конце июля 1943 года школа была расформирована. Группы агентов были частично направлены в Хельсинки в распоряжение КО «Финляндия», частично перераспределены в другие абвергруппы.

Малая заселенность европейского Севера, мероприятия по эвакуации гражданских лиц из непосредственно прифронтовой зоны, а также высылка неблагонадежных лиц в тыл СССР в порядке профилактики привели к тому, что контингент вербуемых агентов на Севере в основном состоял из советских военнопленных. Основные места вербовок — концентрационные лагеря, где офицеры финской разведки выявляли враждебно настроенных к советской власти лиц, проводили проверки потенциальных агентов. Более того, основу будущих агентов составляли не просто военнопленные, а во многом лагерные осведомители и провокаторы.

В первую очередь рассматривались военнопленные, заявлявшие о репрессиях родственников органами НКВД, добровольно сдавшиеся в плен, а также выдавшие на первых допросах полезную информацию. Так, из лагерей советских военнопленных на территории Финляндии были отобраны 2136 человек, представлявших интерес для гестапо и абвера[210].

Подготовка засылаемых агентов была качественной и включала в себя многие дисциплины, такие как лыжные тренировки, работа с картой и компасом, радиодело, шифрование, финский язык, диверсионное дело и пр. Обучение включало в себя различные аспекты нахождения и деятельности агента на территории СССР. Шпионов тщательно инструктировали по таким вопросам, как: легенда прихода в СССР, использование документов, поведение в населенных пунктах, подбор квартир, вербовочные категории граждан, отношение к женщинам и поведение на допросах в следственных органах.

Перед забрасываемой агентурой ставились довольно обширные и серьезные задачи. Первая (разведывательная) группа задач:

• сбор сведений о местонахождении штаба армии в Мурманске и фамилиях командиров;

• вопросы питания частей Красной Армии, флота и гражданского населения;

• результаты бомбардировок Мурманска;

• содержание объявленных населению последних приказов и постановлений советских органов по городу;

• местонахождение военных складов и система их охраны;

• возможность разгрузки больших транспортных судов в Териберке и пути доставки грузов из Териберки в Мурманск;

• минирование входа в Кольский залив, изменение фарватера;

• вопросы ремонта судов на заводе «Севморпуть»;

• типы выпускаемой предприятиями продукции, количество привлекаемых рабочих;

• вопросы переправы войск, боеприпасов, продовольствия из Мурманска через залив;

• наличие железнодорожной ветки на Ваенгу;

• расположение аэродромов, типы самолетов, гражданство летчиков;

• вопросы расширения Мурманского порта и строительства новых причалов;

• наличие льда в заливе при приливах;

• наличие в окрестностях Мурманска лагеря военнопленных финнов и немцев, фамилии офицеров;

• местонахождение судов тралового флота;

• наличие ледоколов в мурманском порту;

• возможности строительства шоссейных дорог, в том числе до Рестикента;

• возможность прохода сторожевых судов ночью в Мурманск за топливом;

• типы дислоцированных войск на Мурманском направлении;

• возможность пребывания английских войск в районе Мурманска, их количество;

• необходимые документы для приобретения железнодорожного билета из Мурманска на юг;

• возможность движения пассажирских поездов с юга и на юг;

• возможность возвращения эвакуированного населения;

• получение трех последних номеров газеты «Полярная правда»[211].

Вторая группа задач имела диверсионный характер и подбиралась индивидуально для каждого агента.

Третья группа целей, ставившихся перед шпионами, — вербовочная. Финская разведка, еще в процессе обработки вербуемых, тщательно выясняла контакты последних, и брала на учет все имевшиеся и потенциальные связи будущего агента, что было достаточно опасно, поскольку, например, в случае провала, финская разведка могла обойтись и без его участия.

Кроме того, финская разведка активно готовила агентуру для внедрения в действующую армию. Агентура направлялась в ближний и глубокий тыл Карельского и Ленинградского фронтов: города Беломорск, Сегежу, Пудож, Мурманск, Кандалакшу, а также населенные пункты Ленинградской, Архангельской, Мурманской и Вологодской областей.

Для выполнения задания разведчикам отводилось несколько недель, в отдельных случаях срок выполнения задания увеличивался до месяца. По истечении указанного срока шпион должен был вернуться обратно, при этом финны настаивали на возвращении агентуры даже в том случае, если задание выполнено не полностью или вовсе не выполнено.

Заброска агентов производилась различными путями: самолетами (характерно больше для переброски агентов из числа петрозаводской и архангельской групп) и пешим порядком в глубокий и ближний тыл Карельского фронта. Благодаря сложности рельефа, протяженности фронта на северном участке боевых действий, а также из-за того, что на Мурманском и Кандалакшском направлениях имелись «дыры» в линии фронта, поэтому заброска шпионов осуществлялась в основном пешим порядком. Особенно уязвимым в Заполярье и, следовательно, перспективным для переброски вражеской агентуры, был сложный в плане осуществления контроля участок фронта в районе Рестикента.

Однако финская разведка ошибочно полагалась на слабый контроль и беспечность в тылах и прифронтовой полосе.

Советские контрразведчики в ходе работы установили, что засылаемые агенты используют три варианта легенды: побег из лагеря военнопленных, появление в тылу, саморазоблачение как агента финской разведки. Работники госбезопасности отмечали, что финская разведка очень тщательно подходила к вопросу отработки легенд, однако просчитывалась в своем знании советской действительности[212]. Существенным затруднением для противника было отсутствие точных данных о номерах, названиях и местах дислокации воинских учреждений, которые в СССР очень часто менялись в качестве предупредительной меры. Поэтому документы финской разведки не могли легализовать шпиона на советской территории.

В этой связи показателен эпизод, связанный с задержанием Особым отделом НКВД 14-й армии 14 апреля 1942 года группы разведчиков, переброшенной в район Рестикента с целью проникновения в Мурманск. В состав отряда входили агенты Шабанов, Аристов и Вербицкий — бывшие красноармейцы, сдавшиеся ранее в плен противнику и завербованные в декабре 1941 года в лагерях для военнопленных под г. Оулу, а затем подготовленные в рованиемской разведшколе под руководством капитана финской разведки Паатсало для осуществления разведывательной работы.

При задержании у шпионов были изъяты советские деньги на сумму 7 400 рублей, два пистолета и револьвер, три финских ножа, два компаса и снотворное вещество как в таблетках, так и в ампулах, которое, с целью хищения секретных документов, нужно было использовать при необходимости. Каждый из них был снабжен красноармейской книжкой на вымышленные персональные данные, а также справкой с печатью и штампом эвакогоспиталя (№ 990 и № 1443) о том, что находился на излечении и освобожден от строевых занятий сроком на 15 дней с амбулаторным лечением в батальоне выздоравливающих в г. Мурманске. Агент Вербицкий помимо указанных документов имел также чистый бланк командировочного удостоверения с подписями и печатью. Все их документы были выполнены качественно, однако финская разведка, очевидно, не обладала объективной оперативной информацией об общих контрразведывательных мерах в войсках и соединениях Карельского фронта (перемена мест дислокации воинских учреждений, их названий, номеров и т. п.). Известно, что Шабанов до ареста пытался узнать, где находятся госпиталь № 990 и 715-й стрелковый полк 122-й стрелковой дивизии, которые были указаны в его поддельных документах. Шпиону удалось выяснить, что госпиталь № 990 располагался на тот момент в Кандалакше, а 715-й стрелковый полк в декабре находился южнее озера Нижний Верман на Кандалакшском направлении. Таким образом, имевшиеся на руках диверсантов документы давали им возможность проникнуть в город, но для пребывания в самом Мурманске и тем более для дальнейшей легализации и продолжения службы они не годились[213].

Участники шпионской группы были пойманы работниками Особого отдела НКВД 14-й армии еще до того, как попали в Мурманск. В ходе допросов было выяснено, что общей для всех трех шпионов целью было проникновение в г. Мурманск, а задачами — сбор сведений о расположении частей, штабов, аэродромов, складов на Мурманском направлении, а также сведений о перевозках через порт. Шабанов имел специальное поручение по запланированному «подставному» своему раскрытию перед органами НКВД с целью внедрения в агентурную сеть органов безопасности. Вербицкий же имел дополнительное задание по вербовке агентуры среди своих связей в Мурманске.

Но еще более важной информацией для сотрудников Особого отдела НКВД 14-й армии стали имена 10 других агентов финской разведки, также готовившихся в разведшколе г. Рованиеми с целью дальнейшей переброски на советскую сторону[214].

Впоследствии все они понесли заслуженное и строгое наказание: Михаил Иванович Вербицкий и Иван Григорьевич Шабанов были осуждены военным трибуналом Карельского фронта 25 июля 1942 года по ст. 58-1 «б» УК РСФСР к высшей мере наказания каждый, а Иван Иванович Аристов — 7 октября 1942 года по ст. 58-1 «б» УК РСФСР и тем же военным трибуналом приговорен к 10 годам лишения свободы.

Их своевременное задержание и связанные с ними оперативно-следственные мероприятия позволили не только пресечь подрывную деятельность, не только обогатить знания о работе финских спецслужб, но и принять энергичные меры по розыску их «сослуживцев» по разведывательно-диверсионной школе.

Таким же образом, например, еще до своего задержания, был выявлен диверсант Патриник, бывший красноармеец мотострелкового полка, по национальности поляк, родом из Варшавы. Еще в 1915 году его семья переехала в Россию. В 1935 году он работал в Мурманске матросом парусного судна рыбного порта. В последующем, до призыва в РККА, работал на ст. Пулозеро ассенизатором в геологоразведочной партии. Патриник сдался в плен в сентябре 1941 года на Кестеньгском направлении, и содержался в лагере комсостава в 80 км от г. Турку, куда был направлен в виде поощрения за то, что, сдавшись в плен, привел немецкий батальон в тыл частей Красной Армии.

Его заданием было уничтожение продовольственных складов геологоразведочной партии, находящейся в горах в районе ст. Пулозеро. Предполагалась переброска агента на парашюте[215]. 19 сентября 1942 года диверсант был арестован, а 24 января 1943 года военным трибуналом 14-й армии по ст. 58-1 «б», 58–9 УК РСФСР Александр Семенович Патриник был приговорен к высшей мере наказания.

Другим удачным примером слаженных действий советских органов госбезопасности по получению упреждающей информации о готовящейся заброске разведывательной группы в прифронтовую полосу и последующему ее розыску, задержанию и допросу являются действия Особого отдела 14-й армии в марте— апреле 1942 года в отношении немецких шпионов, подготовленных абвергруппой-214 и засланных на советскую территорию.

Причиной для начала этой розыскной операции послужили показания захваченного в плен командира разведывательной роты 2-й горнострелковой дивизии обер-лейтенанта Шорнборна о готовящейся в ближайшее время заброске группы агентов абвера.

Немедленно принятые чекистами Особого отдела 14-й армии под руководством полковника Н. Н. Клочева действия по созданию для агентов ловушек на пути их проникновения в советский тыл сыграли свою роль. В начале апреля 1942 года в районе оборонительного рубежа на реке Западная Лица находившиеся в секрете бойцы задержали шпиона Коршунова. Он представлялся бойцом 95-го стрелкового полка, который получил направление в госпиталь, но заблудился и случайно попал на нейтральную полосу. При себе разведчик имел красноармейскую книжку, направление в военный госпиталь, располагавшийся в Мурманске, чистый бланк командировочного предписания со штампом и печатью. Интересно, что Коршунову перед заброской не выдали ни оружия, ни усыпляющих порошков, какие обычно предоставлялись другим агентам.

После нескольких допросов выяснилось, что Коршунов оказался завербованным военнопленным, родом из Алтая, рос в раскулаченной семье и, благодаря матери, немке по происхождению, владел немецким языком. Служа на территории Белоруссии, в начале войны он добровольно сдался в немецкий плен. В лагере для военнопленных Коршунов часто использовался при допросах военнопленных в качестве переводчика. Впоследствии его отобрали как способного к агентурной работе, и Коршунов прошел всестороннее обучение в разведывательно-диверсионной школе в Вихуле (Эстония).

Координатор операции дал шпиону на выполнение объемного задания всего десять дней, после чего тот должен был вернуться из Мурманска через передний край обороны советских войск, используя имевшийся незаполненный бланк командировочного предписания. Ему предстояло: узнать расположение штаба и полевого управления 14-й армии — дислокацию воинских частей, складов с военной техникой и боеприпасами; выяснить, имеются ли в Мурманске английские и американские войска; разведать местоположение аэродромов и их боевой состав; собрать данные о находящихся в мурманском порту военных кораблях и судах; узнать, минирован ли вход в залив, ведутся ли работы по углублению и расширению фарватера в заливе; выявить места разгрузки транспортных судов и характер их наполнения; добыть расписание пассажирских поездов и требования к документам для проезда как военнослужащих, так и гражданских лиц; зафиксировать разрушения и сделать выводы о результатах произведенных в городе бомбардировок; собрать сведения о расположении и охране лагеря для немецких и финских военнопленных[216].

Для сотрудников Особого отдела 14-й армии было очевидным, что столь широкий перечень задач в небольшие сроки мало выполним для одного агента, поэтому в ходе дополнительных допросов Коршунов сообщил о том, что к заброске в советский тыл планировались еще двое разведчиков — Воронов и Прудько.

Имея сведения о внешности двух других членов группы, один из которых ранее проживал в г. Мурманске (Прудько), чекисты организовали крупную розыскную операцию в местах пропуска и скопления людей. В ориентировках описывались внешние приметы разыскиваемых, указывалось, что агенты могут быть в форме военнослужащих Красной Армии и особенно отмечались детали документов, на которые следовало обратить внимание.

Итог не заставил себя ждать: уже 14 апреля 1942 года на одном из КПП города Мурманска был задержан военнослужащий Красной Армии Прудько, имевший документы старшины Денисюка, предъявивший выписанное на старом бланке командировочное предписание. У задержанного были изъяты фиктивные документы, пистолет иностранного производства, советские деньги в сумме 3320 рублей и 16 порошков усыпляющего вещества[217].

На первом же допросе в Особом отделе 14-й армии задержанный признался в том, что являлся агентом абвера. Прудько также был перебежчиком, добровольно сдавшимся в плен, родом из Николаевской области, он рос в раскулаченной семье, и до войны жил в Мурманске.

Однако, как контрразведчики ни старались, дать более подробные показания он отказался. Полученные в ходе проведенной очной ставки между Коршуновым и Прудько данные послужили основанием для дальнейших розыскных мероприятий. Прудько подтвердил сведения о подготовке трех агентов абвера для отправки в Мурманск и назвал адрес остановки своего напарника Воронова. В ходе засады, устроенной чекистами по указанному адресу, Воронов был задержан. При обыске у него были изъяты пистолет, 18 порошков с усыпляющим веществом, поддельные документы на имя Аистова, красноармейская книжка, справка о выписке из госпиталя, паспорт с мурманской пропиской.

В дальнейшем в процессе продуманной и целенаправленной работы с арестованными удалось получить более обстоятельные данные о каждом из них и их деятельности в плену и в разведшколе.

Кроме того, Прудько в доверительной беседе со следователем сообщил, что имел два особых задания, о характере которых не знали даже его напарники. Во-первых, по прибытии в Мурманск он должен был разыскать и завербовать одного своего знакомого, которого он знал как приверженца нацистских взглядов, и которого он рекомендовал абверу для привлечения к выполнению разведывательных заданий; во-вторых, явиться в советские органы государственной безопасности с повинной, признаться в своей принадлежности к агентуре немецкой военной разведки и заявить о своем «нежелании» выполнять полученное в абвере задание. Таким образом, он предполагал внедриться в агентурный аппарат НКВД и вернуться в составе разведгруппы в немецкий спецорган[218].

В ходе следствия были получены обстоятельные данные о деятельности абвергруппы-214 и ее учебного центра, кадровых сотрудниках, агентах-разведчиках и диверсантах, подготовленных к заброске в тыл Карельского фронта.

Примерно через месяц опыт проведения этой розыскной операции был распространен среди армейских чекистов не только Карельского, но и других фронтов. Он показал, что задачи оперативного розыска вражеских агентов более быстро и качественно решаются в ходе тщательно подготовленных операций, а не просто в серии розыскных мероприятий, а для успеха и быстроты операции необходимы: заблаговременно полученная за линией фронта информация и максимум данных о разыскиваемых.

Пресечение диверсионной работы противника

Если проанализировать задачи, которые ставились перед агентами финской разведки, засылаемыми на территорию советского Севера, такие как сбор информации, проведение диверсий, расширение агентурных сетей, а также преднамеренное разоблачение перед советскими органами госбезопасности с целью возвращения в Финляндию с заданиями от советской контрразведки, можно прийти к выводу о преимущественном разведывательном характере их активности. В то же время деятельность немецких спецслужб была больше ориентирована на диверсионно-штурмовые действия в тылу Красной Армии. В целях совершения диверсий в советском тылу финнами активно использовались разведывательные подразделения финских пограничных подразделений и частей. В частности, Отдельный пограничный батальон вел ближнюю и дальнюю разведку советского тыла в сторону устья р. Лутто и Рестикента, подступов к Кировской железной дороге в районе ст. Оленья — Мончегорск. Егерский взвод дальней разведки (35–45 человек) в составе комендантской роты подразделения отвечал за захват пленных, совершение диверсий, а также сопровождение агентов и разведывательно-диверсионных групп[219].

В 1941–1944 годах немецкие разведслужбы совместно с финскими органами провели целый ряд операций на Карельском и Ленинградском фронтах, которые были направлены на уничтожение маяков на советском побережье Ладожского озера и Финского залива, а также крупной транспортной артерии — Кировской железной дороги.

Стремление нацистов уничтожить эту важнейшую линию обеспечения доказывает хотя бы тот факт, что в период с 1941 по 1942 год на нее было совершено 2 820 налетов немецкой авиацией. Количество же диверсий и попыток захвата на отдельных участках Кировской железной дороги за годы войны, пожалуй, не поддается подсчету. Показателен произошедший в начале войны эпизод операции Особого отдела 14-й армии, под руководством его начальника полковника Н. Н. Клочева, по пресечению вражеской попытки перерезать эту крупнейшую транспортную артерию.

В августе 1941 года от зафронтового разведчика сотрудники Особого отдела 14-й армии получили сообщение о подготовке крупного десанта через Топозеро для захвата станции Лоухи. В противовес заблаговременно была переброшена рота охраны Особого отдела 14-й армии, под руководством заместителя Н. Н. Клочева, подполковника В. П. Пестунова. Бойцами роты охраны, благодаря мужеству и отваге, был ликвидирован десант противника еще до подхода частей 186-й СД.

Противник постоянно проявлял упорство и настоящую изощренность в своих действиях. В конце 1941 года в лесном лагере под Рованиеми была завершена подготовка 15-й роты соединения «Бранденбург-800» к проведению спецопераций на железнодорожной ветке Мурманск — Ленинград[220].

Безусловно, это диверсионное подразделение использовалось также для решения других сопутствующих задач на северном направлении. Согласно сведениям за апрель 1942 года, указанным в журнале боевых действий ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта), была развернута широкая деятельность по саботажу: «Спецподразделения “Бранденбург-800” пытаются захватить и разрушить опорные пункты и арсеналы РККА под Алакветти на Мурманском направлении. Коммандос встречают яростное сопротивление и несут тяжелые потери в боях с подразделениями Красной Армии и частями НКВД»[221].

Однако от выполнения основной цели 15-я рота не отступала и в последующем. Тем более, что вопрос уничтожения Кировской железной дороги решался не только на оперативно-тактическом, но и всерьез рассматривался на самом высоком уровне. Воодушевленное ходом боевых действий на Кавказе, а также потерей СССР всей донецкой промышленности, немецкое командование намеревалось провести специальную операцию по захвату Кировской железной дороги[222]. С учетом более ранних планов немецкого и финского командования по захвату Мурманска и Кандалакши, их разведслужбы усилили заброску разведывательно-диверсионных групп.

В том же журнале боевых действий ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта) в записях за 28–29 августа отражены следующие события: «Патрули дальней разведки “Бранденбург-800” в красноармейской форме выходят к Мурманской железной дороге и закладывают мины, оснащенные взрывателями нажимного и замедленного действия, а также вибровзрывателями»[223].

Уже в послевоенный период, благодаря поимке заместителя начальника управления «Абвер-2» (саботаж, диверсия, террор, восстания, разложение противника) оберста Эрвина Штольце, советским спецслужбам стали известны еще более зловещие замыслы по организации и ведению подрывной деятельности на советской территории.

Оберст Эрвин Штольце был задержан как подозрительная личность в конце мая 1945 года в Берлине ОКР «Смерш» 2-й Гвардейской танковой дивизии при попытке скрыться среди развалин домов.

Во время войны он руководил группой 2А в составе «Абвер-2» и непосредственно координировал деятельность диверсионных абверкоманд на советско-германском фронте, использовал сотни агентов (в основном белогвардейцев и украинских националистов, в том числе и завербованного С. А. Бандеру). В последующем этот ключевой офицер военной разведки Третьего рейха, ответственный за систематический террор и подрывные действия против СССР, понес наказание: приговором военного трибунала Московского военного округа от 17 января 1952 года оберст Эрвин Штольце был приговорен к расстрелу. После отклонения кассационной жалобы, приговор был приведен в исполнение 26 марта 1952 года[224].

Однако перед вынесением заслуженного наказания, в течение нескольких лет заключения, в ходе допросов и оперативно-следственных мероприятий он сообщил немало важных подробностей о деятельности «Абвер-2», в том числе о грандиозном плане по проведению секретной операции «Мурманская железная дорога»:

Перед «Абвер-2» были поставлены задачи: нанести удары по железнодорожным коммуникациям противника и перерезать главную линию снабжения РККА на Севере.

С этой целью летом 1942 (или 1943) в непосредственной близости от железной дороги была запланирована выброска диверсионной группы зондерфюрера Шварце, офицера абвера и члена ВО «Финляндия». Группа была укомплектована преимущественно местными жителями из числа завербованных военнопленных. Диверсанты должны были выдавать себя за охотников-промысловиков, что, в общем-то, было недалеко от истины, поскольку все местные жители прекрасно владели стрелковым оружием и были экспертами по выживанию в экстремальных условиях. Снаряжение, экипировка и оружие коммандос подбирались с учетом опыта малой русско-финской войны. Командование предполагало эвакуировать группу самолетом. Впервые в истории отдела группа «С» (саботаж) отправлялась в свободный поиск на столь длительный срок. Кроме этого, до сих пор мы еще не осуществляли десантирование и эвакуацию одной и той же абвергруппы воздушным путем.

Самолет с диверсионной группой на борту взлетел с одной из финских авиабаз люфтваффе. Неожиданно он был атакован финским истребителем, в сумерках принявшим его за вражеский бомбардировщик (вполне допускаю, что летчик мог ничего не знать о данной акции), хотя ВВС Финляндии и были предупреждены о намечавшейся операции. Пилот попытался развернуть самолет с горящим двигателем обратно к базе, но повреждения были слишком велики — крылатая машина вошла в пике, рухнула на землю, а весь экипаж и коммандос погибли из-за чьей-то халатности[225].

О подобном вмешательстве «его величества случая» стало известно лишь в ходе допросов оберста Эрвина Штольце, уже после нашей победы в войне.

Советские контрразведчики в самый разгар войны, учитывая постоянное напряжение на Севере, вызванное систематическим потоком провокаций и диверсий, создаваемых противником, не могли позволить себе роскошь слепых и необдуманных действий. В этом контексте своевременным шагом выглядит введение в сентябре 1942 года дополнительных мер по укреплению безопасности на железнодорожных магистралях в Ленинградской, Мурманской и Вологодской областях, осуществленных по приказу народного комиссара внутренних дел Л. П. Берии, которые предполагали:

• активизацию агентурно-оперативной работы, использование всех резервов сил;

• вербовку проверенных лесников, охотников, рыбаков в качестве маршрутников и направление их в места наиболее вероятного появления диверсантов;

• назначение части состава оперативных работников в отряды истребительных батальонов для немедленного реагирования в случае обнаружения вражеских групп;

• координацию действий с постами воздушного наблюдения, оповещения и связи и организацию наблюдения по трасам полетов противника;

• усиление охраны железнодорожных сооружений и полотна, а также введение более строгого режима и проверок пассажиров на железнодорожных станциях[226].

Эти меры носили превентивно-предупредительный характер и, безусловно, сыграли свою роль в снижении пагубных действий вражеских разведок в войне на самом северном участке фронта.

Однако противник в последующем не оставлял попыток проведения диверсионно-террористических актов, в который раз проявляя так свойственные немцам упорство и расчетливость, а также финскую жестокость. Причем для осуществления терактов привлекались отборные и лучшие силы.

В журнале боевых действий ОКВ (Верховного главнокомандования вермахта) в записях на начало 1943 года сохранилось сообщение следующего содержания:

Для проведения диверсий на Мурманской железной дороге подразделения финских дальних патрулей усиливаются эстонскими коммандос. В диверсионную группу входит практически в полном составе национальная сборная Эстонии по стрельбе из мелкокалиберной винтовки — победитель командного чемпионата мира по стрельбе 1939 года в Швеции.

Усиленные взводы лейтенанта Тромсдорфа и оберлейтенанта Гетингера 15-й роты «дивизии особого назначения “Бранденбург-800”» взрывают участки Мурманской железной дороги между Кандалакшей и Полярным Кругом[227].

Противников явно воодушевляли успехи и не останавливали потери и неудачи. Об этом свидетельствует и другое сообщение (в том же журнале боевых действий ОКВ), отмеченное высшим военным руководством Германии в ноябре 1943 года:

В учебно-тренировочном лагере 15-я рота «Бранденбурга» проходит подготовку к крупномасштабной диверсии в Карелии. Немецким саперам предстоит заминировать множество участков Мурманской железной дороги и прервать железнодорожное сообщение между Кандалакшей и Полярным Кругом — главной линией снабжения Карельского фронта РККА[228].

Именно поэтому агентурно-оперативные мероприятия советских органов безопасности на Кировской железной дороге не потеряли своего значения, и к лету 1944 года были значительно усилены. Помимо основных действий, введенных ранее, был осуществлен ряд дополнительно мер:

• совместно с пограничными войсками и транспортными отделами НКГБ Кировской железной дороги проводились прочесывания местности в 5–6-километровой зоне Кировской железной дороги и всех населенных пунктов, расположенных в этой полосе;

• проводились массовые проверки жителей в населенных пунктах и отдаленных постройках;

• было увеличено число оперативных работников транспортных отделов НКГБ;

• были осуществлены увольнения в целях очистки от «подозрительного элемента»[229].

Этапным моментом в борьбе с подрывной деятельностью противников являлась внутриведомственная публикация в апреле 1944 года «Сборника материалов об органах финской военной разведки, действующих против Советского Союза», подготовленная по приказу начальника Главного управления контрразведки «Смерш» комиссара госбезопасности В. С. Абакумова.

Этот сборник был написан на основе данных, добытых в результате проведенной подразделениями ГУК «Смерш» и другими органами работы по внедрению агентуры в органы финской военной разведки, а также материалов следствий по делам разоблаченных агентов. В нем анализировались особенности агентурной работы, подготовки и заброски шпионов, характера их заданий, экипировки и снабжения. Были также сделаны выводы о характере вражеской агентуры, которая включала в себя националистов, белоэмигрантов, антисоветски настроенных военнопленных и уголовный элемент[230].

Безусловно, материалы сборника не являлись исчерпывающими, так как органам контрразведки предстояло продолжить свою кропотливую и напряженную работу по пресечению диверсий и терактов. Вместе с тем сам факт подобной публикации, основанной на опыте многочисленных контрразведывательных операций, последующем сборе значительных объемов информации, их систематическом осмыслении и внутреннем распространении, свидетельствовал о том, что война на этом фронте «невидимого противостояния» выиграна, и выиграли ее советские контрразведчики.

Деятельность контрразведчиков Северного флота в годы Великой Отечественной войны

Если перед сотрудниками «сухопутных» подразделений контрразведки в основном стояли задачи по борьбе с агентурой противника и по обеспечению безопасности фронта и тыла, то у «морских» контрразведчиков они были иными. Осознавая огромное значение, которое уделял противник таким регионам, как Норвегия (здесь базировались подводные лодки 11-й (г. Берген) и 13-й флотилий Кригсмарине (г. Тронхейм)) и Арктика, становится понятным вклад особого отдела Северного флота (с 1943 года — отдел контрразведки «Смерш» Северного флота) в обеспечение безопасности страны в годы войны.

Одна из главных проблем, которую пришлось решать Северному флоту в годы Великой Отечественной войны, — это действия в Заполярье охотившихся за союзными конвоями германских подводных лодок. Значение поставок по ленд-лизу было весьма существенно, поскольку импортные оружие и другие поставляемые материалы сыграли важную роль в материально-техническом обеспечении советских войск в годы Великой Отечественной войны (в особенности на первых этапах)[231].

Вместе с тем Северный флот располагал ограниченными силами (на момент начала боевых действий — 22 подводные лодки). Эффективность их применения в охоте на немецкие подлодки требовала точности и выверенности действий. Вследствие этого на морских контрразведчиков была возложена задача по оказанию содействия в выявлении сил Кригмарине в Арктике. В условиях значительной протяженности оперативно обеспечиваемого участка, эта работа требовала как оперативно-розыскной, так и сложной аналитической работы.

В 1941–1942 годах появление немецких военно-морских сил фиксировалось в акваториях Баренцева и Белого морей, у побережья Новой земли, в Карском море. Так, в письме Транспортного управления НКВД СССР, направленного 21 августа 1942 года в Управление ОО НКВД СССР, сообщалось, что «имевшиеся, начиная с июня 1942 г., сигналы достаточно определенно указывали на то, что немцы готовят значительные операции в районе Новой Земли, Баренцева и Карского морей»[232].

Военные действия противника в советском морском тылу в 1942 году значительно возросли и наносили видимый ущерб в виде артиллерийских обстрелов побережья и потоплений судов. В 1941–1942 годах противник приступил также к постановке мин у архипелага Новая Земля, острова Вайгач, острова Диксон.

Согласно предположениям советских контрразведчиков, противник использовал для сбора разведывательных данных материалы открытой печати, данные радиопередач из г. Архангельска, а также открытые переговоры судов Главного управления Севморпути между собой и полярными станциями. Однако уверенные действия немцев, хорошее знание ими трассы Севморпути, метеорологической обстановки в Баренцевом и Карском морях, привели контрразведчиков к выводу, что у немцев Арктике есть свои пункты дозаправки и гидрометеопосты. Так, в октябре 1943 года Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота подготовил аналитический документ с предположениями о возможном использовании Кригсмарине острова Междушарского как наблюдательного пункта для действующих в районах Новой Земли подлодок и самолетов[233].

На наличие немецких баз в советской Арктике указывал и ряд зафиксированных случаев: в частности, в середине октября 1942 года на о. Междушарского был обнаружен самолет противника, а на месте его приземления — следы от радиостанции, а в октябре 1943 года в районе острова Диксон была зафиксирована работа неустановленной радиостанции.

Предположения контрразведчиков Северного флота дополнялись выводами сотрудников Отдела контрразведки «Смерш» Беломорской военной флотилии и Отдела контрразведки «Смерш» Карской военно-морской базы, которые зафиксировали появление немцев в зоне архипелага Новая Земля, и обнаружили заготовленные зимовки с большими запасами продуктов и горючего в заливе Благополучия и на южной стороне о. Новая Земля, на островах Карского моря и в бухте Полынья Енисейского залива[234].

Как отмечал начальник Отдела контрразведки «Смерш» Северного Флота И. И. Гончаров в докладной записке начальнику Управления контрразведки «Смерш» НКВМФ П. А. Гладкову от 18 января 1945 года: «Оперирование подлодок противника малого водоизмещения в Карском море, вдали от своих баз в Норвегии (Нарвик, Тромсё, Тронхейм), дает основание предполагать, что подводный флот противника имеет свои базы в Карском море»[235].

По оценкам сотрудников Отдела контрразведки «Смерш» Северного флота, германская разведка имела свою агентуру на островах Карского моря, где для этого имелась «достаточная почва, а именно: северо-восточная часть побережья Карского моря и острова населены политическими ссыльными, причем надзор за ними почти полностью отсутствует… Надзор за их жизнью и деятельностью осуществляется лишь два раза в год, когда на остров приезжает представитель Севморпути, которому ссыльные сдают рыбу и медвежьи шкуры, получая взамен продукты питания»[236].

В силу удаленности территорий и протяженности района оперативного обеспечения оперативно-розыскная деятельность среди населения побережья и островов Карского моря была осложнена. В то же время побережье Баренцева моря было под более плотным контрразведывательным контролем. В случае появления признаков действий подводных лодок Кригсмарине по высадке диверсионно-разведывательных противника, предпринимались действия по их выявлению и поимке. Например, в середине января 1945 года 19 сигнально-наблюдательных постов Службы наблюдения и связи Северного флота, расположенные в районе населенного пункта Териберка, зафиксировали выход подводной лодки из Уединенной губы побережья, а также маневры в районе поста наблюдения в надводном положении и передачу в сторону берега 5–6 бело-зеленых световых сигналов. Для поимки разведывательно-диверсионной группы противника Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота направил свою оперативную группу в зону предполагаемой высадки[237].

Необходимо подчеркнуть, что контрразведчики Северного флота также активно участвовали в обороне Заполярья. Вместе с оперативно обеспечиваемыми бригадами морской пехоты оперативники Особого отдела Северного флота / Отдела контрразведки Северного флота в течение 1941–1944 годов стойко и мужественно обороняли полуострова Средний и Рыбачий[238]. В то же время сотрудники, оперативно обеспечивающие службу кораблей, также участвовали в морских операциях и десантах. В годы Великой Отечественной войны в Заполярье не было зафиксировано ни одного случая проявления трусости и недостойного поведения морских контрразведчиков. В боях и морских сражениях при исполнении служебного долга погибли оперуполномоченные Особого отдела НКВД береговой охраны М. Ф. Дворянников, отряда кораблей Н. Н. Падчин, органов «Смерш» СФ В. Е. Ахроменко, С. Т. Шибанов, В. А. Ларионов, Н. И. Шамрай, а оперуполномоченный ОКР «Смерш» эскадры кораблей С. П. Михайлов принял смерть, как и подобает моряку, в студеных водах Баренцева моря[239].

Другим, не менее важным, направлением работы контрразведчиков Северного флота в годы Великой Отечественной войны было противодействие разведывательной работе союзников с легальных позиций. Контрразведывательная работа в основном возлагалась на подразделения Отдела контрразведки «Смерш» Северного флота, но при взаимодействии с другими органами и подразделениями. Дополнительным направлением работы морских контрразведчиков стало контрразведывательное обеспечение пребывания советских моряков в Великобритании и переходов отряда кораблей из Англии в СССР. Так, в марте — апреле 1944 года для организации приема в Великобритании крупного отряда боевых кораблей (линкор «Ройял Соверин», переименованный в «Архангельск», крейсер, 8 эсминцев и 4 подводные лодки), на Северном флоте была сформирована команда моряков из военнослужащих Балтийского, Северного, Тихоокеанского и Черноморского флотов. Для проведения проверочной работы, были созданы комиссия и Отдел контрразведки «Смерш» отряда кораблей ВМФ СССР. Изучение документов, собеседования, опросы и коллективные обсуждения были проведены в отношении порядка 3711 человек[240]. За этот период в Англии были зафиксированы лишь отдельные случаи самовольного схода на берег. По возвращению в СССР в августе 1944 года морские контрразведчики вели работу по перепроверке личного состава. В основном проверке подвергались моряки, которые, находясь в Англии, поддерживали тесные контакты с английскими моряками, местными жителями и русскими эмигрантами, а по возвращении в Советский Союз восхваляли жизнь в Англии и их систему управления государством[241].

Противодействие союзническим разведывательным службам

Работа советских органов безопасности на Севере обладала своей спецификой. В отличие от других фронтовых и прифронтовых районов, здесь советским контрразведчикам приходилось действовать не только против разведорганов Германии и ее сателлитов, но также вести активную борьбу с разведывательной деятельностью союзников. Безусловно, в годы Великой Отечественной войны между военными ведомствами СССР, Великобритании и США существовало взаимодействие, проводились совместные консультации и обмен разведданными, однако следует понимать, что такое сотрудничество носило эпизодический характер и осуществлялось с учетом многих ограничений. Более того, ситуацию военного времени союзники использовали для ведения активной разведывательной деятельности в СССР. Обстановка на Кольском полуострове значительно осложнялась присутствием в Мурманске и Полярном английских и американских военно-морских миссий.

В значительной степени здесь, на Севере, свою шпионскую и диверсионную деятельность развернули англичане[242]. Британцы использовали факты пребывания большого числа английских военных, обеспечивавших безопасность полярных конвоев. Так, в городах Мурманске, Полярном и Архангельске находились британские военно-морские миссии, а в г. Полярном и п. Ваенге размещались военно-морской госпиталь и подразделения английских ВВС.

Кроме действий англичан, известны эпизоды, связанные с работой американских разведорганов в Заполярье, носившие не менее систематичный и целенаправленный характер.

Англичане развернули свою шпионскую деятельность в основном через военно-морские миссии. Как известно, в Полярном состав миссии был расквартирован на базе подводного плавания Северного флота, а в Мурманске английская миссия располагалась в здании радиостанции и общежития младшего офицерского состава. Так же известно, что англичане использовали союзнический госпиталь в Ваенге как одну из резидентур[243]. Контора помощника военно-морского атташе США была расположена отдельно от английской миссии.

Зарубежные военные миссии сразу же были оснащены сетью радиостанций и аппаратурой для радиоперехвата. В районе Полярный — Мурманск — Архангельск советской контрразведкой были выявлены четыре постоянно действующие британские радиостанции, через которые почти круглосуточно (по 8–10 сеансов в день) осуществлялась связь между миссиями, а также с Москвой и Лондоном[244].

Известно, что представительство Великобритании в г. Мурманске в середине 1942 года насчитывало 11 старших офицеров, около 20 младших офицеров и рядовых. В английском военном госпитале в Ваенге, официально предназначенном для медпомощи составу миссии и раненым морякам с конвоев, на момент 1942 года было 4 офицера и 12 унтер-офицера и рядовые. Представительство же США было представлено двумя помощниками военно-морского атташе. Безусловно, столь крупные официальные представительства, укомплектованные лицами, владевшими русским языком и обладавшими военным образованием (некоторые из них получили специальную разведывательную подготовку), не могли не вызывать интереса советской контрразведки. Уже первичные наблюдения за представителями союзников в Мурманске подтвердили представления о том, что разведорганы США и Великобритании использовали установление союзных отношений с СССР в целях развертывания активной шпионской деятельности.

Следует отметить, что офицеры британской военно-морской миссии, выполнявшие задания по шпионажу, были хорошо подготовлены. Так, известно, что офицеры морской миссии были снабжены специальной книгой «Кольский полуостров и Архангельск»[245], содержавшей подробные сведения о Севере СССР. В частности, в ней имелись описания и планы портов Мурманска, Архангельска, Молотовска с фотоснимками, основные сведения о топографии и климате Кольского п-ова, о коммуникациях и инфраструктуре, об организации береговой и противовоздушной обороны, а также информация о государственном управлении, административных органах и народонаселении.

Своевременное получение советскими контрразведчиками данной информации, уже осенью 1941 года, с одной стороны, дало понимание о представлениях англичан о Севере, с другой стороны, усилило работу по английской линии. Руководители НКВД СССР изначально предвидели разведдеятельность англичан на Севере, и поэтому уже в конце осени 1941 года они инструктировали местные отделения НКВД на Севере СССР по принятию упреждающих мер: систематический контакт между местными отделениями НКВД; выявление заподозренных в шпионаже лиц (как среди англичан, так и среди местного населения); усиление мер по сохранению военной тайны[246].

Дальнейшие наблюдения за союзническими офицерами показали, что обе разведки вели активный шпионаж во всех областях военной, экономической, политической и культурной жизни Советского Севера. Так, в результате грамотной работы, в руках мурманских контрразведчиков оказывались важные документы разведывательной деятельности союзников. Наиболее интересными из них были: разведывательный доклад по Кольскому полуострову старшего помощника военно-морского атташе США на Севере СССР С. Б. Франкеля; донесение о сборе разведывательной информации главы британской миссии в г. Мурманске Диксона главе Британской военной миссии в Полярном контр- адмиралу Арчеру[247].

Деятельность разведок на Советском Севере не осталась не замеченной для высших политических кругов и Англии и СССР. Премьер-министр Великобритании У. Черчилль в одном из посланий И. В.Сталину[248] жаловался на жесткие условия пребывания британских военных на территории Севера СССР. В частности, в тексте говорилось о жесткой регламентации нахождения и передвижения британских подданных по советской земле, о проверке грузов британцев, о цензуре их частной переписки и т. д. Также г-н Черчилль настаивал на увеличении численности военно-морского персонала и отмечал проблему невыдачи виз (в том числе и на выезд из СССР). И. В. Сталин отвечал премьер-министру Великобритании Черчиллю в письме от 13 октября 1943 года:

Я не вижу необходимости в увеличении количества британских военнослужащих на Севере СССР, так как подавляющая часть британских военнослужащих не используется надлежащим образом… Имеются также, к сожалению, факты недопустимого поведения отдельных британских военнослужащих, пытающихся в ряде случаев, путем подкупа, завербовать некоторых советских граждан в разведывательных целях. Подобное явление… порождает инциденты, приводящие к нежелательным осложнениям[249].

Тем не менее активная английская шпионская деятельность не была свернута. В дальнейшем состав персонала военно-морских миссий в Полярном и Мурманске был заменен и увеличен. К 1944 году состав миссии в Мурманск е исчислялся 10 офицерами и 21 унтер-офицером, а также рядовыми. Состав американского представительства также был увеличен. Любопытной деталью кадровых перемен союзников стало то, что среди вновь прибывших английских и американских офицеров и унтер-офицеров большинство были профессиональными переводчиками и имели специальную разведывательную подготовку. Это, в свою очередь, привело к соответствующей реакции советской контрразведки.

В ходе наблюдений контрразведчиками был выявлен и весьма интересный факт сотрудничества союзнических разведок: например, часть доклада капитана С. Б. Франкеля была предоставлена британской военно-морской миссии[250].

Работники УНКГБ по Мурманской области выявили основные направления деятельности американской и английской разведок[251]:

• сбор военно-морской и военной информации,

• сбор информации о состоянии народного хозяйства и перспективах его развития,

• сбор информации по политическим настроениям населения,

• сбор сведений о руководящем составе и местонахождении партийных и советских органов,

• сбор информации о паспортно-прописном и пропускном режимах,

• создание широких агентурных сетей,

• антисоветская пропаганда.

За 1941–1943 года работниками УНКГБ не было вскрыто фактов прямой вербовки советских граждан иностранными подданными. Объяснение этому советские контрразведчики находили в большой осторожности британской и американской разведок, обусловленной союзными отношениями государств[252].

Тем не менее были выявлены основные методы работы английских и американских разведчиков, а также категории населения особо их интересовавшие. Полученная информация и документы привели контрразведчиков Мурмана к выводу, что базирующиеся в Мурманске представительства США и Англии большое внимание уделяли определенным слоям населения: молодежи, интеллигенции и военнослужащим. При этом их интересовали не данные слои вообще, а исключительно представители, имевшие доступ к стратегическим объектам СССР и широкие связи среди военных и руководящих кругов[253].

Методы же, характерные как для английской, так и для американской разведок, были определены как: личное наблюдение; агентурная разведка; внедрение в агентурную сеть советских разведорганов.

Метод личного наблюдения широко применялся сотрудниками английской военно-морской миссии, а также привлеченными ими для работы иностранными моряками[254]. Достаточно отметить, что перехваченный отчетный доклад С. Б. Франкеля (как было сказано в самом документе) был основан на личных наблюдениях капитана. В ходе слежения за английскими офицерами, были также выявлены многие агенты, занимавшиеся работой по наблюдению. Так, был установлен переводчик английской миссии в Мурманске лейтенант И. Грей, который тщательно собирал информацию о Северном военно-морском флоте.

Что же касается агентурной работы, советские контрразведчики отмечали работу английских офицеров по добыванию информации путем косвенной вербовки (спаивание советских граждан, завуалированные разведопросы, интимные отношения с женщинами). Хотя была известна и деятельность по подбору агентурных кадров, путем завязывания личных отношений или неофициальных «дружеских» отношений. В таких действиях были замечены Франкель, Ричардсон, Грей, Чешайр и другие офицеры союзников.

Безусловно, эти действия, после неоднократного предоставления предупредительной информации от контрразведчиков, заставляли советское командование освобождать различных офицерских и должностных лиц (с которыми завязывались тесные дружественные связи) от их постов.

Среди методов агентурной работы британских разведчиков работниками УНКВД были выявлены и систематические случаи работы с советскими женщинами. Советские контрразведчики знали, что ни у одного из работников миссии нет жен в СССР. Поэтому специальные посылки для офицеров миссий с наборами предметов дамского обихода вызывали неподдельный интерес со стороны УНКГБ по Мурманской области[255].

Подводя общий итог деятельности советских контрразведчиков по пресечению шпионажа со стороны союзников, необходимо отметить, что в результате применения умелых оперативно-агентурных комбинаций были выявлены широкие доказательства шпионажа англичан и американцев на Севере, определены направления деятельности и методы работы.

Хотя работники британской и американской миссий на Мурмане не были выдворены из СССР, по примеру Архангельской области[256], тем не менее мурманские контрразведчики пресекали шпионскую деятельность союзников иными методами: путем максимального ограничения контактов британцев и американцев с советскими гражданами, усиленного контроля за их перемещениями и т. д.

Противодействие разведывательной активности союзников на Севере в годы Великой Отечественной войны имело не меньшее значение, чем борьба с основными противниками — финскими и немецкими спецслужбами. При этом задачи, ставившиеся контрразведчиками, были вдвое сложнее, поскольку ввиду союзных отношений с англичанами и американцами, необходимо было действовать осторожно и деликатно. Вместе с тем, анализируя работу отечественных органов госбезопасности, не вызывает сомнений вывод, что она выполнялась качественно.

Разведывательно-диверсионная работа советских спецслужб

С началом Великой Отечественной войны на северном участке протяженного советско-германского фронта разведывательная деятельность на территориях оккупированной Норвегии и вражеской Финляндии приобрела особую актуальность. Советское военное командование остро нуждалось в своевременном и систематическом получении данных о дислокации и перегруппировках вражеских частей, о расположении штабов, аэродромов, военно-морских баз, о коммуникациях в Заполярье. Именно поэтому, созданию и подготовке агентурных и диверсионных групп для засылки в Норвегию и Финляндию, уделялось особое внимание.

Ведение разведывательной и диверсионной деятельности в Заполярье значительно отличалось от аналогичной активности советских разведслужб в других регионах и обусловливалось рядом принципиальных особенностей.

Разведывательная деятельность органов безопасности на финском направлении

Получение разведывательных данных по Финляндии было значительно затруднено в силу ряда причин. Удар по разведывательной сети был нанесен еще в ходе Зимней войны — финской полицией и спецслужбами были задержаны и нейтрализованы многие коммунисты и члены Коминтерна, что значительно ослабило советскую агентурную сеть. Восстановление сети информаторов было сложно реализуемо, поскольку большинство населения не симпатизировало Советскому Союзу. Поэтому разведывательным органам приходилось, с одной стороны, засылать своих сотрудников для восполнения сети, с другой же — дополнять полученную информацию накопленным контрразведывательным материалом[257].

Тот факт, что граница с Финляндией в условиях войны проходила по Ленинградскому и Карельскому фронтам, предопределил заброску источников в период войны с обоих участков. Агенты советских спецслужб посылались под разными легендами — от бежавшего татарского националиста до дезертировавшего красноармейца стройбатальона[258]. Такая систематическая заброска с различными легендами давала возможность получать оперативную информацию из совершенно разных социальных кругов: от служителя полкового священника финской армии до крупного политического деятеля[259].

В результате активной работы разведывательных органов на финском направлении советское командование имело достоверную информацию о состоянии финских вооруженных сил. Так, например, были известны многие сложности и проблемы в их организации: недостаток людей на отдельных участках фронта, замена солдат старших возрастов молодыми. Так же были известны подробности о моральном состоянии финских военнослужащих: об их антивоенных высказываниях; о недовольстве по факту плохого питания (особенно, по сравнению с немецким), о морально подавлявшей стойкости советских солдат и т. д.[260]

Советское руководство внимательно следило и за политической обстановкой в Финляндии. Изменение позиций некоторых ее политических кругов по вопросу о войне с СССР представляло большой интерес. В связи с этим органам разведки была поручена работа по добыванию политической, экономической и другой информации. Так, было известно о разрозненности политических и финансовых кругов Финляндии уже в 1942 году, связанной с обострением отношений с Германией, вследствие решения о демобилизации из финской армии солдат старших возрастов, а также в связи с агрессивными требованиями Германии о поставках стратегических материалов[261]. Подобного рода информация впоследствии значительно помогла НКИДу в деле приближения мира с Финляндией в 1944 году.

Добывание разведывательной информации по финскому направлению велось как подразделениями органов безопасности и военной разведки, дислоцированными в приграничных районах Ленинградского и Карельского фронта, так и с позиций легальной резидентуры, сохранившейся в Швеции, несмотря на начало войны. Так, через позиции в Скандинавии отечественные спецслужбы получали данные о военных объектах, транзите войск, их количестве и дислокации[262].

Легальную резидентуру советской внешней разведки в шведском Королевстве с сентября 1941 по июль 1943 года возглавлял Б. А. Рыбкин (используемая фамилия — Ярцев), работавший вместе с женой З. И. Рыбкиной, также кадровой сотрудницей внешней разведки. В период с 1943 по 1945 год резидентом являлся В. П. Рощин[263].

Однако не всегда работа советских разведчиков на территории Швеции заканчивалась успешным получением секретных данных по Германии, Норвегии и Финляндии (в том числе сведений, касающихся перемещений войск через Швецию в Норвегию и Финляндию). Так, из-за плотного контрразведывательного режима в Финляндии деятельность по восстановлению работы на ее территории нелегальной резидентуры не увенчалась успехом.

В частности, резидент в Швеции Б. А. Рыбкин осуществлял руководство работой советской нелегальной разведчицы в Финляндии Кертту Нуортевы. Последняя действовала под именем Сигрид Хямяляйнен, и в конце марта 1942 года была переброшена в Финляндию авиадесантным способом. В ее задачи входило восстановление связи по паролю с Хеллой Вуолийоки и организация получения информации о возможном выходе Финляндии из войны, заключении мира с финнами. Х. Вуолийоки находилась под наблюдением финской полиции и при встрече сообщила К. Нуортева о розыске парашютистки. Вначале сентября 1942 года К. Нуортева была задержана контрразведкой Финляндии, успев предварительно спрятать радиостанцию и послать сообщение в Стокгольм о возможном раскрытии. Финским следователям удалось добиться признательных показаний нелегальной разведчицы, организовав встречу с руководителем компартии Финляндии А. Туоминеном, переубедившим К. Нуортеву в агрессивности намерений СССР. По итогам допросов разведчицу приговорили к смертной казни, а Х. Вуолийоки — к пожизненному заключению[264].

Тем не менее работа по отслеживанию обстановки в Финляндии проводилась не только легальной резидентурой в Швеции, но и с помощью агентурных позиций органов безопасности, дислоцированных в пограничных районах.

В марте 1943 года советскими спецслужбами было установлено, что к власти в Финляндии пришел новый кабинет министров во главе Э. Линкомиесом, незадолго перед этим заявившим, что важной задачей нового правительства должен стать выход из войны. Политическое руководство Германии резко пресекло попытку правительства зондировать у союзников этот вопрос, угрожая принятием крайних мер. В результате финской стороне пришлось заверить нацистов в пролонгации боевых действий на стороне Германии.

Поскольку Финляндия продолжила свое участие в войне, со стороны СССР была усилена разведывательная работа органов внешней разведки. В 1943 году они приступили к значительному расширению агентурной сети в Финляндии. Несмотря на значительные результаты, полученные уже имеющейся финской разведсетью, все еще оставались проблемы, требующие своего решения и интересующие советское командование, а именно: взаимоотношение и оперативные контакты немецкой разведки с финской; деятельность органов государственной полиции и германских оккупационных властей в Норвегии; а также различные вопросы внешней и внутренней политики Финляндии. Для решения этих задач органы внешней разведки пытались внедрить свою агентуру в органы финской разведки и государственной полиции, изучали обстановку, добывали и прорабатывали законы и постановления властей, просматривали печатные издания. Особое внимание отечественные спецслужбы уделяли нелегальным резидентурам, подбирали резидентов и источники из наиболее проверенных и квалифицированных кадров, которые не находились под подозрением у местных властей или имели возможность реальной легализации на месте, снабжали их актуальной документацией, а также радиоаппаратурой и радистами-помощниками[265].

Следует отметить, что деятельность широкой агентурной сети в Финляндии имела чрезвычайно важное значение для последующих событий. Отчасти добытая информация помогла военному руководству СССР в эффективном проведении «четвертого сталинского удара» — Выборгско-Петрозаводской операции, но еще более важно, что информация, полученная советскими органами внешней разведки, помогла при проведении переговоров о мирном договоре с Финляндией, поскольку изначально позволила опереться на силы, которые были согласны на мирное разрешение конфликта[266].

В частности, легальной резидентурой в Швеции через контактирующее лицо, шведского финансиста Маркуса Валленберга, в 1944 году была организована неофициальная встреча между послом СССР в Швеции А. М. Коллонтай и представителем финского правительства Паасикиви, позволившая обсудить условия выхода Финляндии из войны[267].

Как известно, 19 сентября 1944 года было подписано Соглашение о перемирии между СССР и Финляндией. Бесспорно, органы внешней разведки СССР внесли значительный вклад в приближении перемирия между нашими странами.

Разведывательно-диверсионная работа советских спецслужб в Заполярье. Формирование и применение партизанских отрядов на Севере

Борьба советского народа против нацистских захватчиков стала составной частью Великой Отечественной войны. Она приобрела поистине всенародный характер, став качественно новым явлением в истории борьбы против иноземцев. Самым важным из ее проявлений было партизанское движение. Трудно переоценить роль и значение партизанского движения в Великой Отечественной войне. Благодаря действиям партизан, у в тылу немецко-фашистских захватчиков распространялось постоянное ощущение опасности и угрозы, что оказывало значительное моральное воздействие на гитлеровцев. И опасность эта была реальной: боевые действия партизан наносили ощутимый урон живой силе и технике противника.

Практически сразу с началом войны руководство компартии СССР призвало советский народ к развертыванию борьбы против немецких захватчиков. Такие документы, как постановление ЦК партии от 18 июля 1941 г. «Об организации борьбы в тылу германских войск»[268] и Записка наркома внутренних дел СССР Л. П. Берии И. В. Сталину от 8 августа 1941 года «О создании партизанских отрядов и диверсионных групп для действий в тылу противника»[269], консолидировали управление. На основании приказов Народного Комиссара Обороны СССР строилась работа всех советских партизан и органов, контролирующих их деятельность. Так, приказ № 00189 от 5 сентября 1942 года «О задачах партизанского движения», подписанный И. В. Сталиным, стал основой для дальнейшей деятельности советских партизанских формирований, в том числе и участия органов госбезопасности в партизанском движении. В частности, в приказе говорилось об усилении агентурной разведки, в которой чекисты должны были оказать помощь партизанским формированиям[270].

Различные государственные и партийные структуры участвовали в организации и координации партизанской борьбы. Особое значение в формировании партизанских отрядов имели пограничные войска. Хотя партизанские отряды носили добровольный характер, их подготовку, вооружение и руководство их деятельностью осуществляли офицеры-разведчики.

Руководство партизанским движением всех северных направлений осуществлял штаб при военном совете Карельского фронта во главе с генерал-майором С. Я. Вершининым. В Мурманской области за координацию действий партизанских отрядов отвечал начальник оперативной группы майор Г. И. Бетковский.[271]

К лету 1942 года на территории Кольского полуострова было развернуто несколько партизанских отрядов. Здесь дислоцировались отряды добровольцев из Архангельской области и Карелии. Вопросы организации партизанской и разведывательно-диверсионной деятельности в тылу врага на этом участке были возложены на УНКВД по Мурманской области. В феврале — марте 1941 года приказом начальника УНКВД Ручкина были организованы 45-дневные курсы радиосвязистов партизанских отрядов. Программа курсов была разработана 4-м отделом УНКВД по Мурманской области и включала следующие дисциплины:

• политическая подготовка — 7 часов,

• занятия — 409 часов,

• лыжная подготовка и рукопашный бой — 52 часа,

• огневая подготовка — 18 часов,

• тактическая подготовка — 12 часов,

• топография — 6 часов,

• уставы РККА — 7 часов.

Занятия проводились 6 дней в неделю по 10 часов. Особое внимание уделялось подготовке одиночного бойца[272].

Все партизанские базы на Кольском полуострове создавались при непосредственном руководстве УНКВД по Мурманской области. Так, хорошо известна деятельность таких партизанских отрядов, как «Большевик Заполярья», «Советский Мурман», действовавших на мурманском направлении, а также «Большевик», «Полярник» и «Сталинец», расположенные на кандалакшском направлении Карельского фронта[273].

Партизанское движение в Заполярье имело свои отличительные черты.

Во-первых, отряды располагались на советской территории, и для выполнения боевых задач им приходилось переходить линию фронту и действовать в тылу врага на достаточно большом расстоянии от собственных баз. С учетом малой заселенности северных территорий и растянутости прифронтовой полосы, партизанские группы вынуждены были совершать 80–120-километровые марши (зимой — лыжные переходы) перед столкновением с противником. Действовать приходилось зачастую на территории с враждебно настроенным населением (финское направление) или коллаборационистами (норвежское направление), что значительно осложняло их деятельность.

Во-вторых, зона действия партизан проходила на незнакомой географической местности и характеризовалась крайне сложными природными условиями.

В-третьих, по форме организации и характеру решаемых задач, партизаны являлись разведывательно-диверсионными отрядами, деятельностью которых непосредственно руководили органы НКВД[274].

Первым партизанским отрядом, начавшим разведывательно-диверсионную работу в Заполярье, стал отряд «Полярник» (командир Подоплекин, комиссар Карелин), сформированный в основном из партсостава Архангельской области 19 февраля 1942 года. Первоначально отряд был в составе первой партизанской бригады, действовавшей на Карельском фронте, но с 13 июня 1942 года был выделен в самостоятельную боевую единицу[275].

Отряды «Большевик Заполярья» (командир Смирнов, комиссар Селезнев) и «Советский Мурман» (командир Куроедов, комиссар Васильев) были сформированы в Мурманске 7 июля 1942 года при Мурманском Обкоме ВКП(б), и действовали на мурманском направлении. К концу августа 1942 года из партийного состава Архангельской области были организованы еще два партизанских отряда: «Большевик» (командир Кокора, комиссар Ипатков) и «Сталинец» (командир Цветков, комиссар Афанасов), которым предстояло работать на кандалакшском направлении. В среднем партизанские отряды состояли из 70–100 человек.

К осени 1942 года эти подразделения развернули активную диверсионную работу. Хотя первые боевые действия выявили неопытность бойцов и недостаток материально-технической базы, но уже в течение первого года они накопили достаточный опыт, улучшили вооружение, получили содержательную информацию о противнике (например, о порядке охраны коммуникаций или организации преследования после совершения диверсий) и научились более тщательно планировать свои операции, с учетом совершенных ранее ошибок (скрытное передвижение в тылу, разделение на небольшие группы и т. д.)[276]. В последующем эффективность работы партизанских отрядов в период 1942–1943 годов была повышена. Так, например, из наиболее известных успешных акций партизан Заполярья в 1943 году можно назвать: летом отрядом «Большевик Заполярья» было уничтожено несколько немецких гарнизонов, дом отдыха немецких офицеров и железобетонный мост в районе Рованиеми — Петсамо; а осенью отряд «Советский Мурман» совершил налет на крупный гарнизон противника. Помимо диверсионных работ, партизанами выполнялись и задачи по слежению за количеством и перемещением вражеских войск[277].

Не менее активно проводили разведывательно-диверсионную деятельность партизанские группы на завершающем этапе войны. Так, например, летом 1944 года бойцами группы «Большевик Заполярья» в Финляндии были уничтожены два моста на прифронтовой дороге. Отрядом «Полярник», за месяц до наступления 19-й армии, было уничтожено 6 воинских составов противника.

Отдельно следует отметить, что бойцами партизанских отрядов за годы войны были добыты исключительно важные разведывательные данные о деятельности в Киркенесе, Рованиеми, Петрозаводске специальных школ по подготовке шпионов и диверсантов[278].

Как известно, в середине октября 1944 года партизанские отряды были расформированы.

Диверсионная деятельность партизанских отрядов мурманского направления Карельского фронта (отряды «Советский Мурман» и «Большевик Заполярья») была крайне эффективна: в течение войны было совершено 13 походов в тыл врага, в ходе которых уничтожены 504 гитлеровца, разгромлены 4 гарнизона, взорваны 9 мостов, 102 километра телефонно-телеграфных линий и более 2 километров линии электропередач, сожжены 22 автобуса и бронемашины, взорваны 65 тонн боеприпасов[279].

Однако эти результаты получены нелегких путем. В годы Великой Отечественной войны многие партизанские отряды потеряли своих бойцов[280].

Деятельность смешанных советско-норвежских разведывательно-диверсионных групп в Заполярье в годы Великой Отечественной войны

Работа по получению информации на оккупированной норвежской территории была не менее важна, чем разведывательная деятельность на финской земле. Советское военное командование остро нуждалось в своевременном и систематическом получении данных о дислокации и перегруппировках вражеских частей, о расположении штабов, аэродромов, баз, о коммуникациях в Норвегии. Именно поэтому, созданию разведывательно-диверсионных групп для засылки в Норвегию, уделялось особое внимание.

Советским руководством учитывалось обстоятельство оккупационного режима в Норвегии и его последствий, в связи с чем, для ведения разведывательной и диверсионно-партизанской деятельности на территории Норвегии, с самого начала войны активно привлекались норвежцы.

Подготовка разведывательно-диверсионных групп из числа норвежцев производилась на сформированных с началом войны базах в поселке Лавна и в местечке Ретинское, расположенных на западном берегу Кольского залива[281].

Привлекаемые норвежцы, как правило, моряки, преимущественно имеющие лишь начальное образование, должны были в условиях войны пройти краткосрочную военную подготовку, включавшую обучение приемам разведки и саботажа, обращению с бомбами, использованию карт и компаса, прыжкам с парашютом.

Для несения службы, смешанные отряды снабжались армейскими коротковолновыми радиостанциями «Север» и «Север-бис». Эти маломощные радиостанции с длиной волны от 80 до 100 метров не были характерны для агентурной радиоаппаратуры, и работали вне стандартного диапазона, в котором немцы производили пеленгацию. Хотя зачастую радиостанции были собраны с применением импортных деталей, они были не слишком надежны, «германские радиоконтрразведчики отметили исключительное умение советских радистов пользоваться средствами маскировки своей конспиративной радиосвязи»[282], благодаря чему разведчики долгое время оставались незамеченными.

На освоение радиодела отводилось всего 3 месяца. Это обстоятельство впоследствии сказалось на проблемах радиосвязи с базой в Лавне. Лагерь в п. Лавна выполнял не только тренировочные функции, в нем также осуществлялся прием зашифрованных сообщений и радиосигналов от норвежской агентуры. Расшифровкой занимался разведотдел Северного Флота.

Инициатива по созданию базы для подготовки в Лавне принадлежала сотруднику УНКВД по Мурманской области Алексею Ершову, ответственному за формирование разведгрупп еще в довоенный период[283]. Идея же о размещении в Лавне узла связи, откуда сообщение с разведгруппами в Северной Норвегии было бы открыто круглосуточно, принадлежала начальнику разведотдела Северного флота Павлу Визгину. В итоге, с одобрения адмирала Головко, она была претворена в жизнь. Среди операторов радиоцентра в Лавне, кроме русских связистов, служили также и норвежцы: Хелен Аспос, Дагни Сиблунд, Боргни Эриксен и Оддни Йохансен.

Тренировочная база в местечке Ретинское, в свою очередь, была создана по инициативе разведывательного отдела Северного Флота.

Между управлением НКВД по Мурманской области и военным руководством Северного Флота существовало формальное взаимодействие, необходимое для обеспечения кадрами и ресурсами и координации разведывательной активности в Норвегии. Хотя задачи ведомств лишь частично пересекались, между ними существовала определенная конкуренция.

Разведывательный отдел Северного Флота был ориентирован прежде всего на сбор информации в прибрежной полосе Северной Норвегии, чтобы с ее помощью ориентировать подлодки и морскую авиацию на цели. А НКВД больше концентрировался на разведке объектов военной инфраструктуры во внутренней части Финнмарка и Сёр-Варангера[284].

Заброска смешанных советско-норвежских групп в годы войны производилась не только традиционными способами — авиадесантирование или пеший переход через границу, но и по морю — с помощью подводных лодок. Некоторые группы также силами морского флота забирались с вражеского берега[285]. Так, за годы Великой Отечественной войны были проведены успешные высадка и съем разведчиков: с помощью подлодок — 25 раз и катеров — 13 раз.

Всего же Северный флот и НКВД направили в Норвегию около 15 групп. Эти группы имели достаточно широкие связи с гражданским населением, которое им помогало. Во многом благодаря добываемой ими информации, советские флот и авиация имели возможность нанесения точных бомбовых ударов по немецким позициям и аэродромам, а также ориентирования сил на уязвимые надводные цели[286]. Сами же норвежские добровольцы ощущали, таким образом, свою непосредственную причастность к делу борьбы с нацизмом.

Действовать разведчикам приходилось в очень сложных условиях. Для успешного ведения визуального наблюдения за противником, группам, как правило, приходилось размещаться на побережье, вдали от населенных пунктов и дорог. В течение продолжительного времени, не выдавая себя, разведчики вынуждены были жить в сомнительных укрытиях — во влажных пещерах в бухтах и на побережье, в условиях скверного и часто меняющегося арктического климата. Тундровый открытый ландшафт, в особенности в полярный день, неизбежно вносил дополнительные риски обнаружения как при передвижении по побережью, так и во время стоянки в лагере.

Раскрытие советских и норвежских разведчиков неминуемо означало — немцы будут вести на них свою охоту, чтобы либо захватить, либо полностью уничтожить. Так, на допросе 15 декабря 1945 года в г. Москве генерал-фельдмаршал Фердинанд Шёрнер (в 1942–1943 годах — командующий 19-м горным корпусом в Лапландии) в своих показаниях сообщал, что «…приказ об уничтожении всех парашютистов и английских “коммандос”» был разъяснен в войсках «в том смысле, что парашютисты — это партизаны и диверсанты, которые находятся вне закона военного времени, и поэтому заслуживают соответствующего с ними обращения. Такие команды, состоявшие как из русских, так и англичан, я видел лично на финско-норвежском фронте (в районе Мурманска и полуострова Рыбачий). Они переправлялись по морю на подводных лодках или небольших кораблях… Некоторые участники этих команд были убиты во время боя, захваченные в плен расстрелу не подвергались»[287].

Возвращение на советскую территорию после снятия группы не всегда было безопасным и обеспечивалось доставкой по морю. Тройки, которым выпала доля самостоятельно возвращаться в Советский Союз, сильно рисковали: они должны были либо добраться по открытому морю от полуострова Варангер до Вайда-губы, либо скрытно идти пешком по полуострову через Нессебю, вдоль финской границы до Пасвика, через финскую территорию до р. Лица.

Поэтому неудивительно, что ряд провалов смешанных советско-норвежских разведывательно-диверсионных групп и отдельных норвежских партизан был связан с противодействием не только немецких, но и находившихся в сопредельных районах финских спецслужб. Во многих случаях финская полиция ловила норвежских патриотов, следовавших по «зеленым тропам» в Финн-марк или возвращавшихся оттуда. Так, например, Ялмар Фрискиле, сбежавший в Советский Союз 7 июля 1940 года, позже был послан с заданием на оккупированную территорию. Следуя в направлении Сёр-Варангера в августе 1941 года, он пытался пробраться пешком через финский «коридор» в районе Петсамо, но был обнаружен финской полицией. После поимки, Ялмара передали немецкой стороне, где его пытали, а позже осудили и приговорили к длительному тюремному заключению в тюрьме города Гамбург[288].

Первая крупная операция с привлечением норвежских партизан произошла в августе 1941 года. В десанте в Лангбунесе принимало участие 13 человек, из которых 6 были норвежцами. Эта операция оказалась не самой удачной для разведывательного отряда. После высадки, группа скрывалась в долине Комаг-дален, однако первый же контакт с местным населением привел к тому, что местный житель, завербованный гестапо, выдал ее местонахождение немцам, и в результате отряд попал в окружение. Группе, правда, удалось вырваться, однако, в ходе завязавшегося боя был потерян переводчик группы Хокон Ойен. Отряду пришлось вернуться на побережье, где их должна была забрать подводная лодка, но транспорта не оказалось. Немцы снова попытались их догнать и уничтожить, приняв бой, отряд потерял еще троих. Однако остальным разведчикам удалось-таки вернуться в Советский Союз[289].

Провал этой операции был первым сигналом для немецких спецслужб в Норвегии относительно активности советских разведгрупп, и серьезно насторожил их. Немецкой стороне стал известен факт привлечения норвежцев к разведывательной деятельности.

Во многом из-за недостатка опыта, первые крупные операции потерпели неудачу — высадка на мысе Нолнесет в январе 1942 года, переброска группы на остров Сёройа, высадка на остров Магеройа и др.[290]

Однако постепенно нарабатывался опыт, проводился анализ работы, организовывалось снабжение, а недостатки в организации и деятельности отрядов преодолевались. Итоги первых неудач позволили учесть опыт и определиться с наиболее оптимальным составом. В дальнейшем группы представляли собой тройки и состояли либо из двух норвежцев и одного русского радиста, либо только из норвежцев.

В целом за 1942 год деятельность смешанных советско-норвежских отрядов шла, за некоторыми исключениями, успешно: большое количество своевременной информации (особенно о движении кораблей в Киркенес и из него) регулярно поступало к военному руководству в Мурманске. Благодаря контактам норвежцев, их связи с местным населением и удачным привлечением себе в помощь коренных жителей, были также получены особо ценные сведения о приходе в Альтен-фьорд тяжелых крейсеров «Шеер», «Хиппер», «Кёльн» и шести эсминцев, а также о строившихся крупных артиллерийских позициях в районе Киркинеса и Вардё.

Несмотря на высокую результативность смешанных разведывательно- диверсионных отрядов, проявленную за период 194–1942 годах, НКВД и Северный флот пошло на риск, сконцентрировав сразу несколько групп с сопряженными целями на относительно небольшом участке побережья — в районах Берлевог, Сютельвик и Перс-фьорд.

Разведывательный отдел Северного флота был ориентирован прежде всего на сбор информации в прибрежной полосе Северной Норвегии, чтобы с ее помощью результативно наводить подлодки и морскую авиацию на цели. А НКВД больше концентрировался на разведке внутренней части Финнмарка и Сёр-Варангера[291]. Советское руководство считало, что получение информации из нескольких параллельно работающих ячеек позволяло повышать достоверность собираемой информации. Поэтому НКВД и Северный флот сконцентрировали на этом участке достаточно большое количество групп, деятельность которых уже не могла оставаться незамеченной для радио-контрразведки противника. Так, например, разведгруппа в Перс-фьорде находилась всего в полумиле к востоку от группы в Сюльте-фьорде, что неизбежно увеличивало риски их пеленгации, взаимной расшифровки, и обнаружения немцами следов их пребывания.

В 1942 году действовавшие разведгруппы отправляли порядка 300400 радиограмм за полугодовой период работы в тылу врага. Альтернативы передаче данных по радиосвязи не было. Актуальная информация о движении немецких конвоев и судов требовала срочной отправки в Центр. Ограничение выхода в эфир выступало сдерживающей, но временной, мерой.

Передатчики, расположенные вдоль побережья Финнмарка (около Берлевога, Сюльтевика и Перс-фьорда), часто передавали в Мурманск обширную и ценную информацию о передвижениях войск, расположении орудий, хранилищ бензина, количестве судов в различных бухтах, конвоях в Петсамо, потоплении судов у побережья. Всего в 1943 году, в том числе благодаря своевременной информации, было потоплено несколько десятков немецких торговых и военных судов.

Передаваемые разведчиками сведения были важны и ценны, однако чем больше сообщений отсылалось, тем меньше у партизан оставалось шансов оставаться незамеченными. Так, успешную деятельность смешанных разведывательно-диверсионных отрядов становилось сложнее скрывать в глубоком тылу противника. С одной стороны, разведчики зависели от необходимости переброски снабжения (как правило, по воздуху), а также от своих контактов среди гражданского населения (сохранялась опасность их раскрытия). С другой стороны, немецкое военное руководство постепенно начало осознавать, что беспрестанные нападения на их транспорты могут объясняться только наличием мощной действующей сети источников в Финнмарке.

Потери немецкого флота, следовавшего в Киркенес и район Петсамо, стали ощутимыми для немцев в регионе еще в 1942 году, поскольку суда доставляли груз для 19-го горного корпуса, и срыв этих поставок ставил под угрозу ситуацию стабильного фронта на Западной Лице.

В связи с этим немецкими контрразведывательными службами в Норвегии был проведен тщательный анализ информации о нападениях на их суда, следующих вдоль побережья, в частности были пересмотрены сведения о:

а) природно-географических условиях Норвегии: обилие островов, узких и глубоких фьордов, отсутствие дорог вдоль побережья, удобные для скрытного оптического наблюдения;

б) времени прохождения транспортов мимо точек вероятного нахождения разведывательно-диверсионных групп;

в) периоде прохождения конвоев и появлении советских подлодок, особенно в плохую погоду;

г) местах нападения на немецкие суда;

д) времени и месте появления советских самолетов и сбросе грузов;

е) масштабах и местах столкновений с разведгруппами в 1941–1942 годах.

На объединенном совещании командования 210-й стрелковой дивизии, кригсмарине, абвера, ЗиПо и норвежской полиции, проведенном в декабре 1942 года в Киркенесе, были утверждены планы проведения двух крупных войсковых операций — «Mitternachtssonne» («Полуночное солнце») и «Tundra» («Тундра»), которые были нацелены на масштабный и единовременный розыск партизан. К проведению операций привлекались большие силы не только немецких спецслужб, но и авиационных, морских и сухопутных частей.

Детали организации и планирования операций были разработаны офицером разведки 210-й стрелковой дивизии лейтенантом Фрицем Пардоном. Общее руководство в проведении операции по линии гестапо взял на себя преемник оберштурмбанфюрера СС Вилли Лаквы, сотрудник ЗиПо в г. Киркенесе, обер-штурмфюрер СС Август Д. Лидерстроф. По линии абвера операцию курировал сменщик корветтен-капитана Клауса Кюлля зондерфюрер Терлинден.

После разработки плана предстоящей операции, немецким спецслужбам в Норвегии требовался более тщательный сбор и анализ информации от источников по фактам подозрительного поведения лиц, появлений посторонних, нехарактерных для конкретной местности.

Добывание сведений через сеть информаторов дополнялось возможностями технической разведки. С весны 1943 года абвер стал широко использовать для поиска советских и норвежских разведчиков радиоцентры, автотранспорт и рации, переносимые группами патрулей из 3–4 человек. Помимо радиопеленгаторной станции в Киркенесе, обеспечивавшей немецкий радиоконтроль на территории Северной Норвегии и Кольского полуострова, и занимающейся отслеживанием советских морских судов, в конце 1942 года немцы стали использовать 24-ю базу метеорологической и пеленгаторной службы Кригсмарине на острове Земля Александры архипелага Земля Франца-Иосифа. Кроме того, абвер взял на вооружение переоснащенную специальную радиопеленгующую аппаратуру бывшего гидрографического судна «Метеор», которое работало вдоль северного побережья. Очевидно, в абвере сопоставили периоды атак конвоев с имевшимися сведениями о неустановленной активности в радиоэфире и, в связи с этим усилив прослушивание, сконцентрировались на пеленговании радиоаппаратуры в северо-норвежском регионе в периоды прохождения немецких судов и военных конвоев.

Закономерный итог не заставил себя ждать: 27 апреля «Метеор» зафиксировал факты работы неустановленной радиостанции с амплитудной модуляцией. А 3 мая главная пеленгаторная станция в Киркенесе перехватила передачу от неизвестной радиостанции с позывным «УКО». И хотя в радиоперехватывающем центре в Берлине сигнал был распознан как имеющий финское происхождение, капитан-лейтенант Банкшталь из пеленгационного центра в Киркенесе продолжил активный мониторинг эфира, поскольку посчитал это косвенным доказательством советского присутствия близ Вардё.

После тщательного анализа полученных «Метеором» и пеленгующим центром в Киркенесе данных радиоконтрразведки, были сделаны выводы как о принимающем радиоцентре в районе Мурманска, так и об источнике активности где-то в районах Перс-фьорда, Сюльте-фьорда и Берлевога.

Следует отметить, что радиопеленги сыграли роковую роль не только в событиях 1943 года, но и в других случаях. Так, благодаря работе принимающего Центра в Берлине и местных подразделений гестапо, в июне 1944 года была выявлена активность нескольких коротковолновых радиостанций в треугольнике: Альта — Хаммерфест — Бакфьорден. Обнаружив признаки шпионажа при проведении обысков домов предполагаемого района, немцам удалось впоследствии выйти на английскую разведывательную сеть в Восточном Финнмарке. Через одного из задержанных — Сверре Карбю, связанного с англичанами, немцам также случайно удалось поймать и советского разведчика Акселя Богданова. Аксель был заброшен один, и действовал в районе Хаммерфеста. Установив через местного жителя контакт с английской разведывательной группой, он, таким образом, допустил свое раскрытие, и попал в руки немцев. Немцам не было изначально известно о советской разведывательной активности в этом районе, но подавление английской группы привело и к провалу советского разведчика. Как и другие пойманные, Богданов был подвергнут пыткам.

Другой крупной зацепкой в деле советских разведчиков и норвежских партизан, подтвердившей предположения немецких спецслужб о системной работе советских разведывательных групп, стал арест Тора Сентсена и Ханса Шэрвё, захваченных в плен в феврале 1943 года. Впоследствии их ждала печальная участь: 25 мая 1944 года оба были казнены в Трандуме.

Получив достаточно доказательств пребывания в тылу советских и норвежских разведчиков, летом 1943 года немецкая контрразведка провела серию хорошо спланированных операций против разведывательных групп.

Первой в череде масштабных контрпартизанских кампаний на Севере Норвегии стала операция «Mitternachtssonne» («Полуночное солнце»), спланированная в глубокой тайне при сотрудничестве ЗиПо, абвера, ВВС, ВМС и 210-й стрелковой дивизии. Операция началась 10 июля 1942 года, к ее осуществлению было привлечено свыше 1000 человек личного состава.

Замысел операции был основан на идее внезапной одновременной проверки нескольких наиболее вероятных мест пребывания партизан, контроле проживающих в обследуемом районе граждан и выявлении их возможной причастности к партизанскому движению.

В результате проведенных поисковых действий были обнаружены неопровержимые свидетельства о советской разведывательной деятельности в Финн- марке (места стоянки групп, оборудование разведчиков, факты сброса самолетом грузов снабжения).

Положение разведгрупп серьезно осложнилось 15 июля 1943 года, когда немецким патрулем был захвачен радист Есипов. Это был первый случай, когда члена советской партизанской группы удалось взять живым, Есипов становился ценным источником и свидетелем. Неизвестно, какому физическому воздействию в ходе допроса подвергся радист, но под давлением он частично выдал сведения о диверсионных группах. По-видимому, Есипов под давлением сдал лишь две из известных ему групп.

То обстоятельство, что Есипов только передавал сообщения в Мурманск, а не шифровал их, немцам он был бесполезен, поскольку не мог использоваться в ответной радио-игре. Но все же для офицеров абвера результаты допросов Есипова стали некоторым откровением. Они предполагали, что цель всех групп состояла в сообщениях и наводке на проходящие мимо суда и конвои. Однако показания захваченного радиста указывали, в том числе и на интерес к возводимым оборонительным укреплениям в районе Киркенеса, а также к строительству аэродрома под Вардё и передвижению немецких войск. Эти задачи толковались немецкими офицерами как элементы подготовки к будущему наступлению СССР на северном участке советско-германского фронта.

В середине июля 1943 года главой полиции в Осло Вильгельмом Редиесом был отдан приказ о нанесении сильного и беспощадного удара по партизанам. Отделения ЗиПо и абвера в Киркенесе, с одобрения норвежского филиала гестапо в Осло, провело тайные аресты около 40 норвежцев, заподозренных в связях с партизанами, в городах Берлевоге, Лёквике, Конгс-фьорде, Перс-фъорде, Варде и Киберге. Все арестованные были доставлены в Киркенес. Выявленные контакты разведчиков были подвергнуты жестоким допросам, нацеленным на определение местонахождения оставшихся советских диверсантов Красной армии и их связей среди норвежских граждан. Например, в Лёквике и Берле-воге были пойманы основные контакты партизан: Освальд и Дагни Луе, а также Антон Стенманн.

Многим из арестованных позже в Киркенесе были вынесены смертные приговоры, остальные отправлены в лагеря для военнопленных и тюрьмы. 18 августа 1943 года на полигоне в Киркенесе, в назидание другим норвежцам, немцы провели показательный суд и казни.

После сбора разведывательной информации из многочисленных источников, немецкая контрразведка провела крупную радио-игру «Функгегеншпиль», в результате которой советская разведывательная сеть в Норвегии была весьма ослаблена[292]. Так, 27 августа 1943 года немецким спецслужбам, при содействии двух норвежских коллаборационистов, удалось найти и арестовать членов одной из разведгрупп — Харальда Утне и Лейфа Фалька-Утне. Последний, чтобы избежать пыток и спасти свою жизнь, на допросах абвера сдался, и дал подробные показания о своем положении в Мурманске, о норвежских партизанах, прошедших подготовку в Лавне, о сути краткосрочной военной подготовки, о контактах среди местного населения в Берлевоге. Однако катастрофой стало то, что молодой норвежец — радист группы — рассказал о передаваемых им сообщениях, системе радиосвязи с узлом в Лавне, раскрыл коды, позывные и частоты.

Абвером было принято решение, пока не ушло время, начать радио-игру с советским противником, ведь чем дольше радист не выходил в эфир, тем более подозрительными становились советские офицеры, отвечавшие за разведывательные операции в Норвегии. План радио-игры состоял в том, чтобы подконтрольный врагу радист связался с Центром в Мурманске и запросил помощи. Цель — заманить как можно больше советских разведчиков в западню, взять их в плен, выявить каналы переброски и найти их помощников из числа местных жителей. Операция должна была иметь критические последствия для разведывательной сети в Норвегии.

Через захваченного радиста немецкие спецслужбы разыграли спектакль в радио-эфире, чтобы заставить руководство в Мурманске действовать по нужному им сценарию. Всего за время спланированной немецкой операции, Лейф-Утне провел 24 сеанса радиосвязи, сообщая подготовленные противником сведения. Абверу и гестапо удалось быть в радио-игре убедительными, поскольку, боясь за собственную жизнь, Лейф, действовавший под псевдонимом «Диан», ни разу не использовал в текстах отправленных сообщений условность, предупреждающую о своей компрометации.

По итогам операции двое разведчиков, Хенри Петерсен и Оге Халвари, отправленные на помощь, были пойманы. Немцам удалось установить место смены разведчиков в Санд-фьорде, а 19 октября 1943 года заманить в ловушку советскую подлодку М-105. Под обстрелом, в блокированной бухте, наша подлодка смогла экстренно погрузиться и уйти из этого района, несмотря на преследование немецкими кораблями противолодочной обороны. За 17 часов преследования, немецкими сторожевыми катерами было сброшено около 56 глубинных бомб, поэтому немецкие спецслужбы посчитали подводную лодку потопленной.

Кроме этого, в ходе радио-игры удалось установить еще одну разведгруппу, сброшенную в начале октября, и засечь ее местоположение, но при попытке взять разведчиков, они оказали вооруженное сопротивление.

Комплекс акций и мероприятий немецких органов летом 1943 года серьезно ударил по разведывательной сети на побережье Финнмарка в тот военный период. Их итогами стали серьезные потери: «18 партизан и 23 человека из гражданского населения простились с жизнью той осенью»[293]; 30 человек, за подозрения в помощи партизанам информацией и продуктами питания, были приговорены к 15 годам лишения свободы в тюрьмах Германии.

Причины провалов 1943 года, по всей видимости, были следующие:

• выдача немцам советскими военнопленными из числа русских и норвежцев сведений о норвежских партизанах и их операциях;

• деятельность обширных сетей информаторов абвера, СД, гестапо, ГПФ;

• засеченные радиопередачи, в особенности в районе Перс-фьорда;

• сообщения от информаторов немецких спецслужб о районе сброса грузов, приземлений парашютистов;

• беспечность и нарушение мер конспирации, выразившиеся в неоправданно большом количестве сеансов радиосвязи из одного района, и слишком широкой, поэтому неконтролируемой, агентурной сети.

Однако расчет нацистов не оправдался. В 1943 году на участках от Петсамо до Тромсё работало порядка 13 разведгрупп (еще одна не смогла выходить в эфир из-за слабой радиостанции). Из них противнику удалось установить 8 групп и определить 19 разведчиков. 10 разведчиков погибли в ходе боестолкновений, 9 попали в плен. Несколько десятков человек из числа гражданского населения пострадало в ходе силовых и карательных акций нацистов и казнено за связь с партизанами. Но, несмотря на эти печальные последствия, сбор актуальной информации, необходимой для фронта и общей победы, продолжился и довольно эффективно как имеющимися, так и новыми разведгруппами.

В последующий период 1943–1944 годов советское командование все больше получало сведения, используя в основном возможности авиаразведки и радиоперехвата. Так, советские военно-воздушные силы к тому времени были укомплектованы более совершенными и новыми самолетами англо-американского производства, которые могли совершать разведывательные полеты вглубь территории противника, при этом с меньшим риском быть уничтоженными. Поэтому необходимость в заброске большого количества разведывательных групп в последующий период отпала. Поменялась и тактика: вместо разведгрупп, собиравших информацию, в том числе через местное население, теперь в конкретных местах были развернуты наблюдательные посты. Наблюдатели не контактировали с местными жителями, и как вспомогательные силы проводили только визуальную разведку.

Лишь перед Петсамо-Киркенесской операцией, в преддверии грядущего наступления, вновь потребовалась массовая заброска разведчиков.

В свою очередь, в 1944 году у противника уже не оставалось времени для серьезного планирования, поэтому в дальнейшем немецкими спецслужбами было принято решение перейти к войсковому методу борьбы, который был признан и одобрен немецким руководством, как более эффективный.

Об этом свидетельствует формирование по инициативе адмирала Канари-са в 1944–1945 годах «морских айнзацкоманд», в том числе и в Норвегии. Они находились в подчинении региональных абверштелле и использовались для проведения войсковых операций против движения сопротивления и партизанского движения на заключительных этапах войны (МЕК-25 в Бергене, МЕК- 35 в Нордкине).

При отступлении из Северной Норвегии, по приказу Гитлера, немцы сожгли покинутые территории. При этом одним из мотивов сожжения Северной Норвегии была борьба с партизанами: «Представляется, что опасности появления норвежских банд нет, так как в зимнее время этим бандам не удастся опираться на жилые помещения»[294].

Победа в Заполярье и освобождение Северной Норвегии

Завершающим актом военных событий в Заполярье стало проведение «десятого сталинского удара» — Петсамо-Киркенесской операции. Успешно проведенная в период с 7 по 29 октября 1944 года кампания на Севере, повлекла за собой необходимость контрразведывательной работы на освобожденных территориях.

Перед началом наступательной операции Отдел контрразведки «Смерш» Северного флота, во взаимодействии с Разведуправлением Народного комиссариата Военно-Морского Флота, подготовил операцию «Фьорд». По замыслу, предполагалось получить сведения об оперативной обстановке и мероприятиях немцев в районе Киркенеса, Варде и Вадсё, направить источник в район Тромсё для сбора данных о деятельности немецких спецслужб в Северной Норвегии, а также выявить в указанных населенных пунктах оставленных немецкими органами агентов и кадровых разведчиков. Однако операция не состоялась в силу скорого продвижения частей Красной армии и освобождения района, предполагаемого для выброски агентов контрразведки «Смерш» Северного флота[295].

При освобождении Северной Норвегии вместе с наступающими частями и подразделениями в район Сёр-Варангера были направлены оперативные группы Отдела контрразведки Смерш» 14-й армии и Отдела контрразведки «Смерш» Северного флота. Среди проблем, с которыми столкнулись в Норвегии оперативные группы контрразведчиков, выделялись: недостаточная подготовка сотрудников, незнание языка страны пребывания, непродуманные легенды пребывания — например, под видом корреспондентов.

Тем не менее в числе задач подразделений контрразведки значились: захват учреждений немецкой и финской разведки, их архивов и картотек; выявление кадровых сотрудников и агентов немецких и финских разведывательных и контрразведывательных органов, а также разведшкол при лагерях для советских военнопленных; проведение фильтрационно-проверочных мероприятий в отношении военнопленных, установка коллаборационистов и иных пособников нацизма; восстановление контактов с источниками советских органов безопасности, попавших в плен[296]. Так, в ходе наступления в период операции, контрразведчикам удалось захватить трофейные документы, среди которых были материалы отдела 1-Ц (разведка и контрразведка) 19-го германского горнострелкового корпуса, представлявшие оперативную ценность[297].

Проверочная работа на освобожденных территориях велась с осложнениями. К моменту освобождения в Северной Норвегии осталось лишь небольшое число пленных. Часть людей погибла в заключении, поскольку положение военнопленных в немецких лагерях было крайне тяжелым: «Некоторая часть военнопленных, которая избежала немедленного уничтожения, направлялась в специальные лагеря и постепенно истреблялась путем голода и самой изнурительной работы… Ежедневно они были обязаны выполнять самые тяжелые работы на строительстве дорог и плотин. Рабочий день длился с рассвета до шести часов вечера в ужаснейших климатических условиях крайнего севера Норвегии. Во время работ военнопленные беспрерывно избивались. В лагерях они подвергались беспрерывным ужасным издевательствам»[298].

Подавляющее же большинство физически здоровых узников была отправлена немцами в другие регионы для выполнения строительных работ. Вставшие на путь измены Родине также ушли с немцами в глубь Норвегии.

Тем не менее проверочные мероприятия позволили выявить членов администрации лагерей и лиц из числа военнопленных, сотрудничавших с администрацией, агентов противника, предателей и пособников немецких оккупантов. Установленные преступники были объявлены в розыск[299].

Невидимый фронт на Севере

Защита Советского Заполярья — особый эпизод в истории Отечества. В силу сложившихся особенностей, в годы Второй мировой войны на этом небольшом участке развернулось масштабное противоборство спецслужб разных стран: от немецких и финских до английских и американских. Постоянно меняющаяся обстановка потребовала напряжения сил и слаженного взаимодействия между всеми советскими органами безопасности и военной разведки.

Благодаря самоотверженной работе советских контрразведчиков и разведчиков, удалось не только не допустить отрезания стратегической магистрали — Кировской железной дороги, не позволить противникам захватить Мурманск, но и успешно вести ответные действия, и тем самым обеспечить освобождение Заполярья и Северной Норвегии.

Вторая мировая война в Заполярье показала значение Арктики и ее ресурсов для стран в будущем. И пусть в дальнейшем она сменилась новым противостоянием — Холодной войной, вклад спецслужб СССР на этом участке противоборства был навечно вписан в историю Победы в Великой Отечественной войне.

Долгополов Николай Михайлович

Родился в Москве в 1949 году. Российский журналист и публицист, писатель, историк спецслужб, лично близкий к Службе внешней разведки Российской Федерации.

Выпускник Московского государственного института иностранных языков и аспирантуры Университета Страсклайда в Глазго. Член Союза журналистов РФ. Член Союза писателей Москвы и Межрегионального союза писательских организаций. С 1973 года в журналистике: работал в «Комсомольской правде», начав корреспондентом отдела спорта, дошел до должности первого заместителя главного редактора. В 1987–1992 годах работал собственным корреспондентом «Комсомольской правды» во Франции. С 1997 года — ответственный секретарь газеты «Труд». С 2007 года — заместитель главного редактора «Российской газеты».

В 1997 году первым из российских журналистов избран членом Исполкома Международной ассоциации спортивной прессы (АИПС), с 2001 года — вице-президент этой организации. Президент Федерации спортивных журналистов России. Член Совета при Президенте РФ по физической культуре и спорту.

25 октября 2013 года назначен председателем Российского комитета Fair Play.

В 1993 году начал заниматься темой истории разведки. К этой работе, документам СВР и личному знакомству с ветеранами разведки был допущен директором СВР Евгением Примаковым. Куратором деятельности Долгополова стал Юрий Кобаладзе.

Лауреат Премии Службы внешней разведки Российской Федерации за книгу «С ними можно идти в разведку».

Сильный духом

© Н. М. Долгополов, 2017

О знаменитом партизанском командире, Герое Советского Союза, кавалере четырех орденов Ленина Дмитрии Николаевиче Медведеве известно, что он родился в 1898 году, а на самом деле в 1899-м — прибавил год, чтобы в 1918-м его, секретаря приемной Брянского совета, взяли в Красную армию.

Герой Советского Союза Д. Н. Медведев

В ВЧК — с 1920 года, а по свидетельству близких и соседей, он пришел в Брянскую ЧК еще раньше и не писарем — мальчишкой ловил бандитов, гоняясь за ними по всей губернии. Работал в разных городах страны, а в 1936 году был направлен на работу в ИНО (Иностранный отдел). По некоторым данным, два года находился за границей.

Справедливый и бескорыстный, Медведев не признавал липовых дел, за что оказался в опале и был уволен из органов. Во время войны он стал одним из организаторов и идеологов партизанского движения. Дважды его отряды «Митя» (сентябрь 1941 — январь 1942) и «Победители» (июнь 1942 — март 1944) успешно били врага на временно оккупированных территориях. Это у него, в «Победителях», действовали легендарный разведчик Николай Кузнецов и будущий нелегал, а тогда радистка «Маша», испанка Африка де Лас Эрас. Полковник-чекист Медведев овеян славой, на него призывали равняться. Еще при жизни он стал легендой. И в то же время он — человек, перенесший опалу, ссылку, казнь одного брата и смерть другого, сгинувшего в ГУЛАГе, увольнение из органов, а после войны Героя отправили в отставку «по состоянию здоровья».

Медведев написал прекрасные книги о своих соратниках-партизанах и чекистах: «Сильные духом» и «Это было под Ровно». В советское время эти книги издавались миллионными тиражами, они были известны каждому школьнику. Но не всем по душе была честность Медведева. На Западной Украине недруги развязали кампанию травли, докатившуюся и до столицы.

Дмитрий Николаевич Медведев умер в 55 лет от сердечного приступа.

О неизвестных страницах его яркой судьбы мне рассказали историк спецслужб, писатель Теодор Кириллович Гладков, а затем и сын Медведева — Виктор Дмитриевич. Это глава написана во многом благодаря им.

Работая над темой «разведка и партизанское движение», я пришел к выводу, что среди всенародно воспетых героев-партизан едва ли не большинство — кадровые сотрудники разведки.

Хотя перед началом Великой Отечественной задача создания постоянных и управляемых из единого центра очагов сопротивления в качестве стратегической даже не рассматривалась — ведь было ясно, что врага будем бить на его территории, да еще и малой кровью. С этим сталинским постулатом никто не спорил.

Правда, 27 апреля 1941 года генерал Райхман и начальник 1-го немецкого отдела Тимофеев составили докладную записку на имя Сталина с предложением на случай войны и временной оккупации заранее создавать в западных областях страны разведывательно-диверсионные группы. Записку передали руководителю контрразведки П. В. Федотову, и старый опытный работник ЧК доложил о ней по инстанции наркому ГБ В. Н. Меркулову. Но тот записку не подписал.

Смутное понимание, что в грядущей войне может случиться всякое, пришло лишь за несколько дней до ее начала. Павел Анатольевич Судоплатов, справедливо считающийся главным организатором партизанского движения, вспоминал, что указание комиссара государственной безопасности, заместителя председателя Совнаркома СССР Л. П. Берии о создании Особой группы было получено 17-го, а может, и 18 июня 1941 года.

И Судоплатов проявил мудрость. Понял, что как раз этой группе, как бы ее ни называли, придется заниматься не только предотвращением и пресечением провокаций на границе, о которых столько говорилось, и поддаваться на которые строго запрещалось, но и разведывательной и диверсионной работой в тылах фашистов, если они осмелятся напасть на СССР. Это притом, что даже теоретически предполагать, будто Гитлер может нарушить пакт и напасть на СССР, было запрещено. Похожих запретных тем накануне Великой Отечественной не только в Красной армии, но и в советских военных научных кругах существовало немало.

Однако еще в начале 1930-х годов существовал план «глубокой операции», согласно которому в тылу наступавшего противника должны были проводиться разведывательные действия, поддерживаемые постоянными диверсионными вылазками. «Глубокая операция» была обкатана во время маневров Красной армии и доказала свою эффективность.

Тогда же, в 1930-х, в приграничных регионах тайно готовились на случай вторжения врага — любого — партизанские отряды. Составлялись они в режиме секретности из идеологических активистов — членов партии и комсомольцев. Для отрядов подальше от границы закладывались тайные схроны оружия. Командирами назначались не просто опытные, а сугубо профессиональные чекисты. Даже сборы не часто, но проводились.

Однако тактику ведения боевых действий на своей, пусть и временно захваченной противником, территории признали ошибочной, идеологически порочной, расслабляющей советский народ. Официальная военная доктрина подобного не допускала. Представление о начальном периоде войны было неоправданно оптимистичным. Оборона рассматривалась как исключительно краткосрочный фактор. Ее цель — проведение мобилизационных действий. Основой военной доктрины был боевой наступательный дух. Стратегия предусматривала переход в наступление моментально после отражения первых атак противника и ведение войны на его территории. Так что, какие партизанские отряды, да еще и действующие в связке с дисциплинированной агентурой?

Мало кто знает, что в Белоруссии с 1930 по 1936 год будущие партизаны прошли отличную подготовку. Многие из них применили приобретенные навыки уже в первый год Великой Отечественной войны. Один из организаторов партизанского движения, наставник Зои Космодемьянской, полковник Артур Спрогис писал в своих мемуарах: «Мы осваивали методы партизанской борьбы, работали над созданием партизанской техники, обучали будущих партизан минно-подрывному делу… Все, чему мы научились в мирное время, оказало неоценимую помощь нам в борьбе с немецкими оккупантами».

Планы заброски партизанских отрядов в приграничные западные районы страны изучил, а затем и одобрил нарком Климент Ефремович Ворошилов. Но изменилась политическая конъюнктура, взяла верх точка зрения Сталина, что воевать предстоит с Англией, и осторожный, послушный Ворошилов возражать не посмел. Наверное, поэтому и установил рекорд пребывания в Политбюро и Президиуме ЦК компартии — 34 с половиной года.

И летом 1939-го, накануне Второй мировой войны партизанские отряды по-тихому распустили, приказав о них забыть. Закладки оружия и боеприпасов изъяли.

Еще одна важная страница партизанского движения — Западная Украина. Считается, что Бандера и всякая нечисть особо лютовали в разгар войны, при отходе немцев и после ее окончания. На самом деле, серьезный урон отступающей Красной армии члены Организации украинских националистов (ОУН) нанесли именно в конце июня 1941 года. После распада СССР появились публикации о том, что после предвоенного присоединения Западной Украины к Советскому Союзу несогласных с советской властью подвергали репрессиям и даже расстреливали. Но не поднимался вопрос: как фашисты сумели еще до 22 июня 1941-го вооружить около 20–25 тысяч местных жителей-западенцев, ненавидевших Россию? Они убивали отступающих красноармейцев, захватывали, в частности во Львовской и Тернопольской областях, стратегические объекты и населенные пункты, городки и города.

Заместитель Судоплатова Наум Эйтингон, прошедший школу гражданской войны в Испании, за несколько дней до 22 июня сопоставил некие испанские события с теми, что назревали на наших границах. У воевавших в Испании интернациональных бригад были свои диверсионные отряды, действовавшие в тылу франкистов. Красная же армия не часто, но довольно успешно использовала разведывательно-диверсионные группы в неудачную для нас Финскую кампанию.

Но кто мог объединить усилия НКВД, военной разведки, Коминтерна и еще многих других ведомств и организаций по созданию управляемых из Москвы формирований, способных вести партизанскую войну на гипотетически захваченной территории СССР?

Эйтингон нашел общий язык с военными, и уже 21 июня Берия рассматривал предложение Судоплатова о создании особого боевого резерва приблизительно в 1200 всесторонне подготовленных бойцов, сочетавших в себе качества разведчиков и диверсантов. Но времени на создание такого отряда не хватило.

Именно в ночь с 21 на 22 июня 1941 года немцы начали забрасывать в советские тылы диверсантов, порой на расстояние в 200–300 километров. О нанесенном ими уроне вспоминать не хочется. Он был очень большим.

Но все равно 5 июля 1941 года в НКВД была сформирована Особая группа для выполнения специальных заданий на временно оккупированной территории. К середине июля к таковым уже относились Белоруссия, Литва, Латвия, Эстония, Западная Украина. А 18 июля 1941 года вышло постановление ЦК партии «Об организации борьбы в тылу германских войск». Группа подчинялась непосредственно народному комиссару государственной безопасности Берии. Начальником Особой группы был назначен «товарищ Андрей» — он же Павел Судоплатов, его первым заместителем — Леонид (Наум) Эйтингон. В группу входили опытные чекисты, будущие Герои Советского Союза Станислав Ваупшасов, Кирилл Орловский, Николай Прокопюк, несколько пограничников, студентов Московского института физкультуры, а также спортсменов-динамовцев. До войны имена боксеров Николая Королева и Сергея Щербакова, штангиста Николая Шатова, бегунов Серафима и Георгия Знаменских, конькобежца Анатолия Капчинского, борца Григория Пыльнова знала вся страна. Николай Королев стал адъютантом Медведева в первом партизанском отряде, а Георгий Знаменский врачевал во время операции «Березино» будущую легенду советской разведки Вильяма Фишера, он же Рудольф Абель. Фишер с гордостью рассказывал жене и дочке, что нарыв на шее ему вскрывал сам рекордсмен и чемпион СССР в беге на стайерские дистанции.

Слушатели школ НКВД, моментально включенные в ряды Особой группы, составили Отдельную мотострелковую бригаду особого назначения (ОМСБОН) и спецотряд при ней. Именно сотрудники госбезопасности и органов внутренних дел были направлены в захваченные районы для создания, как писалось в директивах партии, «невыносимых условий для врага и всех его пособников». На первых порах не обошлось без ошибок, когда партизанами становились только сотрудники НКВД или партийные активисты. Но тяжелейшая военная обстановка диктовала свое, и вскоре в первые полтора десятка почти чисто чекистских отрядов стали вливаться бойцы, выходившие из окружения или бежавшие из плена, а также местные жители, уже испытавшие ужасы фашистской оккупации.

Всей чекистской, подчеркиваю, чекистской, махиной партизанской и диверсионной работы на временно оккупированных территориях руководили Павел Судоплатов и созданный в мае 1942 года для координации действий всех партизанских отрядов Центральный штаб партизанского движения во главе с бывшим секретарем ЦК компартии Белоруссии Пантелеймоном Пономаренко.

Во время войны партизанских отрядов было более шести тысяч плюс триста партизанских соединений, в которых сражались более миллиона человек. Вначале большинство отрядов действовали стихийно, и кого только в них не было, но катастрофически не хватало обученных командиров и бойцов. Большие надежды возлагались на оставленные в городах подпольные райкомы и обкомы… Но одной лишь идеологией врага было не одолеть. Да и опыта подпольной работы и партизанской борьбы у партийных секретарей еще не было. К тому же они были хорошо известны местному населению, поэтому их в первую очередь выдавали предатели. Случалось, они попадались в руки врагу, имея при себе списки подпольщиков.

Органы безопасности, истерзанные чистками, начавшимися с наркома Ягоды, тоже испытывали нехватку профессионалов. НКВД, ИНО, или, по-теперешнему, внешняя разведка, понесли огромные потери. Сошлюсь на данные, приведенные в книге писателя Александра Бондаренко «Фитин»: «За два года его [Ягоды] “правления” — с июля 1934-го по сентябрь 1936 года — из ОГПУ было уволено порядка 8100 человек, заподозренных “в нелояльности” к вождю и проводимой им политике. Хотя, заметим, настоящих репрессий, особенно в отношении руководящего состава, пока еще не было».

На смену карьеристу Ягоде пришел патологический палач Ежов. 18 марта на собрании руководства органов безопасности он безапелляционно заявил, что «шпионы» заняли в НКВД руководящие посты. И даже Дзержинского обвинил в «колебаниях в 1925–1926 годах». Это означало, что вскоре удар будет нанесен по сподвижникам основателя ВЧК, занимавшим руководящие посты, и их окружению.

В результате так называемых «чисток» в 1937–1938 годах, пишет исследователь Д. Прохоров, из 450 сотрудников внешней разведки (включая загранаппарат) были репрессированы 275 человек, то есть более половины личного состава. В 1938 году в органы были призваны около восьмисот коммунистов и комсомольцев, преимущественно людей с высшим образованием, попробовавших силы на руководящих должностях. Времени на учебу им давалось мало — всего полгода, затем они отправлялись на оперативную работу. Понятно, что никакие способности и энтузиазм не могли компенсировать отсутствие опыта. Вот так и встретили войну.

Понимая, что иного выхода, как вернуть еще оставшиеся старые кадры, нет, Судоплатов (иногда говорят, что вместе с другом, соратником и своим заместителем Эйтингоном) обратился к Берии с ходатайством освободить из тюрем и лагерей содержащихся в них чекистов.

Берия понял все и сразу. Виновны люди — не виновны, даже не спрашивал. Наверняка знал ответ. Поинтересовался лишь, уверен ли Судоплатов, что они нужны в создавшейся обстановке. Цинично и в стиле Берии. Услышав, «уверен», приказал освободить и без промедления использовать.

Якова Серебрянского, о котором мы в этой книге еще расскажем, привезли к Судоплатову прямо с Лубянки: уже в начале войны он был приговорен к расстрелу, но приговор в исполнение привести не успели. В августе его амнистировали, как и еще двух чекистов Каминского и Зубова. Увы, в живых осталось не так много людей, как рассчитывали.

Оказались востребованными и уволенные из органов. По некоторым данным, о назначении опального Вильяма Фишера (Абеля) на должность начальника отдела радиосвязи Особой группы ходатайствовал Серебрянский. По моим же данным — сам Судоплатов не забыл лучшего радиста внешней разведки, вышвырнутого за порог Лубянки за знакомство с резидентом-невозвращенцем Орловым. Сразу же к Вильяму Генриховичу присоединился его друг — тоже классный радист (и диверсант) Рудольф Абель, имя которого взял после ареста в Соединенных Штатах Вильям Фишер. Этого, настоящего, Абеля отлучили от Службы из-за брата — старого большевика, расстрелянного Сталиным. Вернулся в строй и чекист Лукин — в недалеком будущем комиссар отряда «Победители», в котором суждено было воевать Николаю Кузнецову.

Не давал забыть о себе герой нашего повествования Дмитрий Медведев. Отправленный в отставку по состоянию здоровья, он с ноября 1939 года жил на даче в подмосковном Томилине. 22 июня 1941 года Медведев написал письмо тогда еще наркому Меркулову:

В ноябре 1939 года, после 20 лет оперработы в ВЧК-ГПУ-НКВД, я был из органов уволен. В первые же дни войны как с польскими панами, так и с финской белогвардейщиной я обращался к Вам с полной готовностью на любую работу, на любой подвиг. Теперь, осознавая свой долг перед Родиной, я снова беспокою Вас, товарищ народный комиссар, своим непреодолимым желанием отдать все свои силы, всего себя на борьбу с фашизмом.

Жду Вашего приказа.

Медведев, почетный работник ВЧК.

А 24 июня Медведев направил письма Берии и Судоплатову. Предлагал, взывал: вспомните Великую Отечественную 1812 года и ее партизанского героя Дениса Давыдова. Пора начинать и нам, потому что оккупация западной части СССР, и довольно длительная, неизбежна. Медведев написал это, понимая, что его, опального, могли обвинить в пораженческих настроениях. Он предлагал как можно скорее послать в тыл врага спецгруппу, основу которой должны составлять чекисты.

Свое послание Медведев передал Судоплатову через своего давнего товарища Петра Петровича Тимофеева. За Медведевым приехали на следующий день прямо на дачу. Доставили на Лубянку, вернули в органы и позволили воплотить свои идеи на практике. Приказали подобрать людей, сформировать чекистский партизанский отряд, которому присвоили не требующее расшифровки название «Митя». Отряд, в котором было поначалу 33 человека, действовал на Брянщине, родине Медведева, а затем в Белоруссии.

Летом 1942 года пришла пора отправляться в фашистский тыл второму отряду под командованием Медведева — «Победители», организованному по системе Четвертого управления НКВД. В немецкий тыл обычно засылалось от 20 до 100 человек. Обязательно крепкое чекистское ядро: разведчики, контрразведчики, пограничники плюс строевые командиры, потому что надо было участвовать и в боевых действиях. Со временем такие отряды разрастались.

Когда в августе 1942 года отряд Медведева забросили на Западную Украину, в Цуманские леса под Ровно, в нем было 70 человек, а потом около тысячи. Настоящее, а для Москвы кодовое, название отряда «Победители» звучало для обычного уха сложновато: «Разведывательно-диверсионная резидентура РДР 4/190».

Были для партизанских действий и места более благоприятные. Но выбрали Ровно. Немцы превратили город в столицу оккупированной Украины. Одних штабов всякого рода там набралось около семидесяти. Настоящий гадюшник, а для разведки — вожделенная цель.

Боевые действия в функции отряда не входили. Медведев избегал их как мог. Но воевать приходилось. Люди-то присоединились к нему, чтобы сражаться, а подлинные задачи командиру надо было скрывать. В ходе самообороны трепали немцев жестоко, потом меняли дислокацию. Главное же — забрасывали в Ровно и другие городки своих, занимались вербовкой, уничтожали фашистских главарей.

Дмитрий Николаевич Медведев оказался наиболее удачливым, лучше всех остальных подготовленным партизанским командиром. Именно поэтому он оставил о себе такую память. Безусловно, сказался опыт работы в Чрезвычайной комиссии, но не меньшее значение имели и личные способности этого человека.

Еще в молодости Медведеву поручали самые сложные операции. Однажды молодой уполномоченный поймал польского разведчика по весьма туманной ориентировке, присланной из Москвы. Указывалось, что поляк проследует в ближайшие дни через Брянск на поезде. Ни время, ни номер пассажирского поезда не были известны, внешность шпиона описывалась весьма приблизительно. Медведева это не смутило. Представив себя на месте поляка, он, по наитию, сел в наиболее подходящий поезд. Спокойно прошелся по вагонам и безошибочно попросил предъявить документы не одного, а двух сидевших рядом пассажиров. Чутье не подвело. Когда начальник спросил Медведева, чем же привлекла внимание эта с виду не подозрительная шпионская парочка, тот ответил: «Сидели не так… Не по-нашему. У нас так не сидят. А эти, пусть одеты, словно всю жизнь в Брянске, а расселись — ну, прямо хозяева: и расслаблены, и спокойны. Всё для них на тарелочке».

Конечно, Медведев совершал и ошибки. На первых порах иногда срывался на допросах. Человека искреннего, честного, его коробила явная ложь, стремление уйти от ответа. Однажды он наорал на бывшего офицера Стеблова, добровольно вступившего в Красную армию. Вызывал тот какие-то смутные подозрения. Чуял уполномоченный Особого отдела Медведев, что как-то связан Стеблов с подпольной организацией и, быть может, через него происходит утечка секретных сведений. Но Стеблов держался нагло, уверенно, и Медведев не выдержал, перешел на крик. Бывший офицер пообещал пожаловаться: какое право имеет молодой чекист повышать голос на красного командира. И пожаловался.

Доказательств вины Стеблова Медведев не имел, а вот чувство, что его пытаются обмануть, оставалось. Медведев пересмотрел десятки дел, связанных с возможными сообщниками Стеблова. И натолкнулся на мелочь, поначалу не замеченную детальку: один из задержанных показал, что кто-то из главных руководителей организации то ли прихрамывает, то ли тянет ногу. Митя быстро припомнил: Стеблов слегка припадает на раненую ногу. За Стебловым установили наблюдение и выяснили, казалось, никак не связанную со следствием подробность. Он частенько наведывается к машинистке штаба Куракиной. Именно она печатает секретные материалы расквартированной в городе бригады. По настоянию Медведева в доме машинистки произвели негласный обыск. И отыскали фото еще 1916 года, на котором Куракина запечатлена в свадебном наряде в обнимку со Стебловым. Нашли в доме документ. Оказалось: Стеблов — муж Куракиной, и фамилия его такая же. Жена передавала супругу копии секретных документов. После ареста оба сознались, и подпольная антисоветская организация, которой руководил Стеблов-Куракин, была разоблачена.

Медведев же вскоре был отправлен на Донбасс на усиление. Стране требовался уголь, а его расхищали нещадно. Бандиты совершали набеги на шахтерские города, убивали всех, кто решался спуститься в забой. Чекисты преследовали бандитов. Доходило до ближнего боя, до рубки. От одного из отрядов, посланного на борьбу с бандой атамана Каменюка, осталось всего пять человек, остальные погибли.

И тогда Медведев внедрил в банду своего человека по фамилии Басня. По подсказке этого осторожного, но бесстрашного агента части особого назначения (ЧОН), начали трепать Каменюка. Тот терял людей и поддержку, уходил все дальше от больших поселений, ускользая от чоновцев. Однажды Медведев смог заманить атамана в ловушку. Бой шел кровавый. Медведев вызвал на подмогу части Красной армии, а его сотрудники закрыли все возможные отходы. Атаман Каменюк был убит, банда разгромлена.

Орденами в те времена отмечали редко. Но за эту операцию Дмитрий Медведев приказом ВУЧК, по представлению Донгубчека, был награжден золотыми часами. Спустя годы его заслуги были отмечены еще и именным маузером и серебряным портсигаром.

Дмитрий Медведев получил назначение в Одессу, где его утвердили начальником отдела. И там с ним произошла забавная история. Только-только прибыл в город, еще никому неизвестен, а через пару дней заместитель Медведева прибежал к нему в панике:

— Ваш портрет — метр на метр — висит в фотоателье на Дерибасовской.

Оказалось, снял его уличный фотограф просто так, когда щелкал сотни прохожих. Проявил пленку и увидел: мужчина — ну прямо киногерой. И вывесил на витрину как завлекаловку: вот какие у нас снимаются! Фото пришлось убрать.

После четырех с лишним лет службы в Одессе Медведев был переведен в Крым. Там он прославился тем, что раскрыл мощную контрреволюционную организацию, готовившую мятеж. В нее входили белогвардейские офицеры, кулаки и даже уголовники. Для покупки оружия заговорщикам нужны были деньги, и они совершили несколько крупных ограблений.

Чекисты узнали, что в Крыму ждут эмиссара из-за кордона. Внешность у сына сталевара Медведева была аристократическая, выправка — гвардейская, в Херсоне его еще не знали. Этим и воспользовались. Роль посланца Русского общевоинского союза, прибывшего из самого города Парижа, Медведев сыграл безукоризненно. В течение месяца проехался по всем отделениям организации, не вызвав никаких подозрений. «Эмиссар» настаивал на встрече со всеми руководителями движения. Переговоры шли долго. Заговорщики осторожничали, но «эмиссар» уперся: он рискует жизнью не для того, чтобы встречаться с командирами разрозненных отрядов. В результате на отдаленном хуторе собрались все зачинщики восстания. А рядом уже готовился взять с боем заговорщиков отряд Красной армии. Но Дмитрий Николаевич избежал ненужных жертв. Вошел в помещение с пистолетом в руках и громко скомандовал: «Бросай оружие, вы окружены!» В результате операции «Возрождение Таврии» было арестовано больше двухсот человек.

В начале 1930-х годов на Украине, да и не только там, появились первые липачи. Так называли тех, кто «шил» липовые дела, стараясь засадить, тогда еще не расстрелять, кого и за что попало. Липачи, переведенные Ягодой в Москву, Медведева ненавидели. Давил он их, как только мог. Что в скором будущем ему и припомнили.

У вечно занятого борьбой с врагами Дмитрия Николаевича находилось время и на дела иного рода. Во времена страшного голода на Украине чекисты во главе с Медведевым создали за свой счет коммуну для беспризорных ребятишек. Собирали деньги, отдавали продукты из собственных пайков. Жены перешивали одежду, собирали еду в общий котел, отрывая от себя, от семьи, и готовили бесплатные обеды для пухнувших с голода. Даже с благотворительными концертами чекисты выступали. Устроили и лотерею с немедленной выдачей выигрышей. Медведев пожертвовал в качестве главного приза небывалую по тем годам ценность — свои новые хромовые сапоги. И при всем при том каким-то чудом выкраивал время, чтобы вместе с молодыми сослуживцами заниматься спортом. Надо ли говорить, за какую команду болел Медведев? Он не только стал организатором нескольких динамовских, как тогда говорили, ячеек, но и сам участвовал в соревнованиях на первенство «Динамо», особенно в лыжных. Иногда проигрывал, но всегда боролся до конца. И еще писал о спортивных состязаниях статьи в газеты.

Да, такого разностороннего человека было за что ценить и отмечать наградами. В 1932-м начальник отдела ГПУ города Киева Дмитрий Николаевич Медведев одним из первых на Украине получил звание «Почетный чекист».

В 1933-м пришлось ему схлестнуться в Новоград-Волынском отделе ГПУ с Организацией украинских националистов — ОУН. Создали ее в 1929 году в зарубежье. Была она особо сильна во Львове и Ровно. Несмотря на сразу начавшееся противостояние между двумя претендентами на лидерство — «Серым», под этой кличкой проходил у немецких спецслужб молодой Степан Бандера, и «Консулом-1» — такой псевдоним присвоили в Берлине старому и битому-перебитому бандиту Андрею Мельнику, бороться с ними чекистам было трудно.

И Медведев избрал свой излюбленный метод: обратился к местному населению, еще не одурманенныму национализмом. Поняв, что одними чекистскими силами оуновцев не одолеть, он в нужные моменты призывал на помощь расквартированную в здешних беспокойных краях кавалерийскую дивизию Красной армии. Раньше многих других Медведев осознал, что оуновцы — серьезный противник, имеющий поддержку и на Западной Украине, и у зарубежных разведок. Щедрее всего подкармливала ОУН гитлеровская Германия. Медведев понимал почему: совпадала расистская идеология. Теория превосходства собственной расы над другими тешила и Гитлера, и Бандеру с Мельником.

В дни войны отряд «Победители» помогал тем, кто, по теории фашистов и бандеровцев, не имел права на жизнь и уничтожался чаще всего штыками (именно штыками!), даже не пулями, украинских националистов. Медведев, избегая проведения боевых операций, спасал сотни евреев, которые скрывались в лесах от оккупантов и их прислужников. Как всегда, он действовал нестандартно. Организовывал походные семейные лагеря на 150–200 женщин, детей, стариков, прятавшихся от геноцида. Его партизаны привозили туда продовольствие и одежду, и если требовалось, выставлял боевое охранение.

Когда обстановка под Ровно усложнилась, Медведев организовал переброску спасенных на территорию Белоруссии. Там партизанское движение было мощным, а связь с Большой землей устойчивее. По инициативе Дмитрия Николаевича с партизанских аэродромов в Москву отправлялись вызволенные из гетто дети. В России, в Израиле, во многих странах живут сотни людей, вырванных Медведевым и его бойцами из рук бандеровцев и гитлеровцев.

Но мы несколько забежали вперед.

После Новоград-Волынского Медведева ждала учеба в Москве на курсах руководящего состава НКВД. На первый взгляд — поощрение. Но вдруг в 1936- м началась его травля. Брата Александра, члена партии с 1912 года и одного из первых в стране чекистов, посчитали «оппозиционером». Он погиб в сталинской мясорубке. А Медведева обвинили в недостаточной твердости по отношению к «врагам народа». Припомнили и его требования прекратить липовые дела. Заслуги в расчет не брали.

Но было в характере Дмитрия Николаевича нечто, довольно точно подмеченное чекистскими кадровиками: «характер мягкий, но строптивый». В марте 1938-го помощник начальника управления НКВД Харькова (тогдашней украинской столицы) Дмитрий Медведев самовольно приехал в Москву. Написал письмо самому товарищу Сталину, а копию его послал наркому Ежову: «Сижу в центральном зале Курского вокзала у бюста товарища Сталина и прошу за мною приехать. Если меня не примете, объявляю смертельную голодовку». В НКВД поднялся переполох. «Почетный чекист» имел право носить оружие, и сам, без особого пропуска, мог входить в любое помещение органов, кроме тюрьмы. А вдруг окажет сопротивление и станет стрелять?

Короче, за Медведевым приехали и разобрались. Был он капитаном госбезопасности — чин, равный армейскому полковничьему. Решили не сажать. Даже оставили в партии и в НКВД. Но не в Главном управлении госбезопасности: за строптивость Медведева перевели в ГУЛАГ.

Сначала его направили на строительство Беломорско-Балтийского канала в Медвежьегорск. Работы там хватало. Год пролетел быстро, хотя и в тяжелых раздумьях. А однажды случился с Дмитрием Николаевичем казус. Отправился он на охоту и заблудился. Почти трое суток плутал по тайге. А на службе поднялся переполох: исчез, вдруг сбежал… Медведева уже принялись искать, когда он вышел к поселку. Все обошлось, только отморозил ухо, и с тех пор незаметно старался подсаживаться к собеседнику справа.

Затем Медведева перебросили в Норильск. По существу, это была та же ссылка. Но Медведеву повезло: огромный комбинат возводил и командовал всей гигантской стройкой его старый товарищ, который помог Медведеву утроиться довольно сносно.

И здесь опальный «Почетный чекист» вновь проявил строптивость. Заключенных, отбывших свой срок, освобождать было не принято. Им обязательно «припаивали» второй срок. А Медведев людей стал освобождать. И разразился скандал.

Осенью 1939 года Дмитрия Николаевича вызвали в Москву в наркомат. И там сообщили: уволен из органов «за допущение массового необоснованного прекращения следственных дел». Но поднимать шум не решились, и в официально- парадной биографии героя долго значилось стандартное: «Уволен по состоянию здоровья». Медведеву был тогда 41 год, а выслуга лет с учетом войн — 42 года.

Накопленных за десятилетия службы денег Медведеву хватило на покупку маленькой дачи в Подмосковье, где он со своей второй женой и обитал до 24 июня 1941-го.

Парадокс, но война спасла его от новых крупных неприятностей. Чекист- пенсионер встал на партийный учет в Люберцах, где его сделали лектором. И со свойственной прямотой на одной из лекций рубанул: пакт с Германией вот-вот рухнет, надо готовиться к войне. Донос последовал немедленно. Медведева заставили писать объяснительную записку. Бюро райкома приняло дело коммуниста Медведева на рассмотрение. Решение райкомовцев обещало быть скорым и суровым.

И вот разразилась война. В отряде «Митя» Медведев объединил специфическую чекистскую работу с массовым партизанским движением. Но для этого Дмитрию Николаевичу пришлось опять рискнуть. По воле Иосифа Сталина, все военнопленные считались изменниками Родины. А Медведев брал к себе бежавших из лагерей и окруженцев. «Вам забросят агентов гестапо», — стращали его большие начальники. «На то мы и чекисты, чтобы разобраться», — отвечал командир. И действительно раскрывал агентов. А военнопленных не отталкивал, и те его не подводили. Начинали с Медведевым партизанить 33 человека, вернулись 330, да еще несколько отделившихся от «Мити» отрядов остались за линией фронта.

Не боялся Медведев использовать и местных жителей, которые по каким-то причинам оказались сотрудниками оккупационных учреждений. Всех их поголовно тогда считали предателями.

В разведку он отправлял не только опытных профессионалов. Местные подростки, старики, девушки на железнодорожных станциях, в маленьких городках, где стояли немецкие гарнизоны, вызывали меньше подозрений, чем мужчины призывного возраста, а сведения оттуда приносили в отряд ценнейшие.

Очень скоро пришло понимание, что украинских националистов надо опасаться даже больше, чем солдат вермахта. Немцев, с нашими обычаями незнакомых, иногда можно было обмануть, провести. С бандеровцами это не проходило. Да они и не пытались разобраться, кто попался им под руку. Убивали при малейшем подозрении и просто так. Жестокость проявляли нечеловеческую.

Обо всем этом Дмитрий Николаевич написал потом в книге «Сильные духом». Лишь один тезис книги вызывает у меня сомнение: «…крестьяне охотно делились с нами скупыми своими запасами. Целые деревни собирали для нас продукты — хлеб, овощи». Так ли это было? Не слишком ли розовую картинку создает писатель-боевой командир?

Зато все — от Четвертого управления до Генштаба — признавали, что именно Медведев начал первым проводить боевые операции силами нескольких отрядов, что быстро превратилось в стратегию всего партизанского движения. Иногда, по согласованию с командованием Красной армии, проводились и масштабные операции. Так, еще в разгар немецкого наступления на Москву четыре отряда разрушили железнодорожные ветки, на которых скопилось три десятка эшелонов, а наша бомбардировочная авиация точно в оговоренный час одним налетом эти эшелоны вдребезги разбила. Капитан госбезопасности Медведев докладывал Судоплатову: оккупанты жалости не знают, карательные меры следуют незамедлительно, не надо представлять врагов идиотами. Режим противодействия следовало тщательно продумать. Заброшенным в фашистский тыл разведчикам-одиночкам и небольшим разведгруппам выполнять свои задачи в таких условиях было сложно. И Медведев предложил, чтобы разведка действовала на базе крупных партизанских отрядов, управляемых из Москвы.

Случалось, донесения групп Медведева доходили даже до Сталина. С ними знакомились начальник Генерального штаба маршал Шапошников и Жуков. Первый из четырех свой орден Ленина Медведев получил за действия отряда «Митя».

Дважды Медведева ранили. Первое ранение он получил в коленную чашечку 21 сентября 1941 года, и печальный исход был тогда уж совсем близко, но верный адъютант вынес Медведева из боя и тащил своего командира несколько километров. Это мог сделать только человек огромной воли и физической силы, но и того и другого было в достатке у абсолютного чемпиона СССР по боксу, легендарного Николая Федоровича Королева.

За первым отрядом «Митя» последовал второй — «Победители». Его бойцов сбрасывали в немецкий тыл отдельными группами на парашютах и не всегда удачно. Начало было обескураживающим. Погибло в бою 12 десантников, в том числе любимец Медведева, лейтенант госбезопасности Александр Творогов, воевавший с ним в отряде «Митя». Другая группа нашла приют в сторожке лесника, но тот собирался ее выдать. Спасла бойцов бдительность. С предателем поступили по законам военного времени — расстреляли.

Медведев не был мягким, уступчивым человеком. Отрядом «Победители» он командовал железной рукой. Расслабляться, прощать даже мелкие прегрешения было нельзя. Между собой партизаны называли Дмитрия Николаевича железным полковником, его побаивались. Командиры отряда носили и в немецком тылу знаки различия, а бойцы — «звездочки», как в армии.

Медведев берег людей. Если вступал в бой, то бил наверняка. Эту тактику было трудно объяснить тем, кто присоединился к «Победителям». Не подозревая об истинном назначении отряда, многие из них роптали, и командиру, чутко улавливавшему настроение партизан, приходилось идти на стычки с немцами.

Разведчикам, работавшим в Ровно и в других городах, категорически запрещалось сотрудничать с любыми другими подпольными организациями, которые не были связаны с отрядом. Отправляясь в город, они оставляли свою одежду, оружие, документы на «маяках» — надежных партизанских точках в нескольких километрах от Ровно. При малейшей опасности разведчиков выводили из города. Ни одна радиограмма не отправлялась из самого отряда: радистки под охраной автоматчиков уходили от стоянки на много километров.

Отряд «Победители» под командованием Медведева уничтожил более 12 тысяч немецких солдат и офицеров, в том числе 11 генералов.

Последним своим боем Медведев командовал весь израненный, сидя на стуле. По свидетельству других источников — лежа в повозке. Команды передавал через нескольких связных.

Неожиданно Медведева отозвали на Большую землю. Он не мог понять, как там узнали о его болезнях. Только через несколько лет Дмитрию Николаевичу в этом призналась его радистка — Лида Шерстнёва: она (единственный раз) нарушила приказ командира и передала в Центр радиограмму о мучивших его ранах.

В Москве Медведева немедленно поместили в госпиталь. Раны подлечили. Но выяснилось, что у него поврежден позвоночник. Это означало, что Медведев, человек солидного веса и роста, не сможет прыгать с парашютом. Но Дмитрий Николаевич прыгал.

Новая его командировка состоялась уже после освобождения нашей страны от немецко-фашистских захватчиков. Медведев уезжал в Литву на несколько недель, а пришлось пробыть там около полугода. Националистическое движение в Прибалтике предполагалось подавить быстро, лихим наскоком. Но Дмитрий Николаевич сразу понял, что здесь это не получится. Пришлось обратиться к опыту борьбы с Бандерой и Мельником. Немало литовцев поддерживали националистов: кто сознательно, кто под страхом смерти. Тех, кто сочувствовал Советам, националисты убивали. Медведев вступил в борьбу с бандой Мисюнаса, по прозвищу Зеленый черт, который считался абсолютно неуловимым. Гестаповец Мисюнас стремился подчинить себе целые районы: и отдаленные, и лесные. В такой ситуации без верных людей и проводников отрядам Красной армии делать было нечего.

Дмитрий Медведев вернулся к прежней чекистской практике — стал налаживать отношения с местным населением, внедрять в окружение Мисюнаса своих людей. Постепенно радисты Медведева засекли все передатчики Зеленого черта. Его банды несли потери, и он уходил далеко в леса. И, как в прежние боевые времена, Медведев взял бандитов в кольцо. Ему не было резона вступать в бой в лесной чаще: один за другим выманивал он отряды бандитов поближе к хуторам, партизаны их окружали, брали в плен и разоружали. Выяснилась и причина неуловимости Мисюнаса: гестапо оставило ему деньги, фальшивые документы и оружие. Перед отступлением гитлеровцев Зеленый черт установил связи с националистическим подпольем, в его бандах сражались и немцы, которым не было иной дороги, как на эшафот. Этот эшафот и приготовил для них Дмитрий Медведев.

В 1946-м Д. Медведеву пришлось уйти из органов. Формально причина была все та же: полковник Медведев демобилизован по состоянию здоровья. Может, и к лучшему? Новый министр НКВД Абакумов принялся сажать и расстреливать тех, кто сидел или был в опале до 1941 года и кого не убили немцы. Переживал Медведев тяжело, однако выдюжил.

Страна зачитывалась его книгами «Это было под Ровно», «Сильные духом». Школьники сбегали с уроков, а студенты с лекций, чтобы послушать медведевские передачи по радио: тогда впервые и прозвучали имена Кузнецова, Приходько, Цессарского. После того, как Медведев написал книгу о винницком подполье «На берегах Южного Буга», началось невероятное: недобитые бандеровцы объявили медведевцев предателями, бандитов же и их прихвостней превозносили. НКВД хранил непонятное молчание, а вот некоторые газеты травлю поддержали.

14 декабря 1954 года в своей московской квартире в Старопименовском переулке Медведев говорил об этом с боевым другом Валентиной Довгер. Валя вышла на кухню сварить кофе, когда же вернулась — Медведев был мертв. Не выдержало сердце.

(Улицу, где жил и умер Медведев, назвали его именем, а недавно переименовали. Простите, Дмитрий Николаевич…)

Думал я, что ничего нового о Медведеве уже не отыщется. Но повезло. Так бывает нечасто. Иногда, по прошествии лет, находят меня родственники героев моих книг и фильмов. Не скрою — приятно. Значит, читали, приняли и, преодолев понятное стеснение, решили поведать нечто новое о родителях.

Разыскал меня и Медведев-младший. Договорились о встрече, и когда Виктор Дмитриевич появился в моем кабинете, чувство было такое, будто заглянул в гости сам знаменитый разведчик. Сходство поразительное!

— Об этом говорят многие, — улыбнулся Виктор Дмитриевич. — Похож. Горько, что отец ушел так рано, в 1954-м, было ему всего-то 55 лет, я родился в 1947-м. Был совсем мальчишкой, но детские годы, общение с отцом запомнились. Папа, уже в отставке, работал дома, а я учился в школе, в двух шагах от дома, и много времени мы проводили вместе. И мама моя, от которой у папы секретов не было, часто о нем рассказывала. Не претендую на роль историка или единственного свидетеля. Пришел к вам, чтобы показать вот эти рисунки. Когда моя мама весной 1968-го, уже после ухода отца, лежала в госпитале КГБ на Пехотной, подошел к ней интеллигентный немолодой человек. Узнал, что она — вдова Героя Советского Союза Дмитрия Медведева. Оказалось, знаменитый нелегал Рудольф Иванович Абель. Подарил маме четыре миниатюры, вот, видите, на одной даже посвящение «Татьяне Ильиничне Медведевой и сыну Виктору от почитателя Вашего отца и мужа. 25.ΙV.68. Р. И. Абель». Больше сорока лет прошло, и мамы моей нет, а рисунки храню.

— Вы знаете, они мне знакомы. Вильям Генрихович эти крошечные пейзажи, в основном виды Подмосковья, что недалеко от его дачи, преподносил с дарственными надписями близким. И почти всегда подписывался не Фишером, а Рудольфом Абелем. Судьба его кое в чем схожа с судьбой вашего отца. Два великолепных профессионала были отстранены от работы в органах. И обоих вернули в начале войны. Вашего отца раньше, Абеля-Фишера чуть позже.

— Отца попросили из органов осенью 1939-го. Сказали — по состоянию здоровья.

— В те страшные времена могло быть и хуже.

— Отец поселился в Томилине. Там и жил до войны.

— Медведев был человеком справедливым. Мерзостей, что некоторые творили в НКВД, не терпел. Правда ли, что одним из формальных предлогов для отстранения от службы стал арест его брата?

— Давайте начнем с того, что в семье, жившей в Бежице, недалеко от Брянска, было 13 детей. Выжили девять. Четыре брата, пять сестер.

— И все четыре брата работали в ЧК?

— Все четыре. И даже младшая сестра — Екатерина. Старший, Александр, большевик еще с дореволюционным стажем, участвовал в партийных съездах, стал первым председателем Орловской ЧК. Был репрессирован, якобы как участник «рабочей оппозиции». Погиб в лагерях. Пострадали и все остальные братья. Не вернулся из лагерей Михаил — самый младший. Второй брат, Алексей, на год старше папы, тоже сидел, но выжил, и возвратился. А отца — попросили «по здоровью».

— И только когда напали немцы, в его судьбу вмешались Берия и Судоплатов.

— Расскажу вам так, как это воспринималось отцом и нашей семьей. Началась война, и папа приехал из Томилина в Москву, пошел к Берии и пробился. Говорил о Денисе Давыдове…

— О том самом гусаре, что командовал партизанскими отрядами в 1812-м, когда Наполеон захватил Москву.

— Были у отца именно такие аналогии. С первых дней войны, в конце июня, понял, к чему все идет, чем может закончиться. Партизанское движение, действовавшие в тылу противника отряды, можно было создавать по примеру тех, что возглавлял Давыдов. И почему бы нам не сделать то же самое? Я об этом герое услышал очень рано. Еще когда мама давала мне читать отцовский дневник.

— Ведение дневников не поощрялось, особенно во время войны.

— Но отец, вернувшийся на службу в июне 1941-го, его вел, писал, возможно, не регулярно. Записи сохранились. Они, по-моему, достояние органов, потому что есть там некоторые такие сведения… Но я сам читал отцовское: «был на приеме у ЛП», «говорил с ЛП». Спрашиваю, это уже потом, в 1960-е, в 1970-е даже: что за ЛП? Объяснили — Лаврентий Павлович Берия. Бывал мой отец у ЛП, он пробивал эту идею — создание отрядов, заброски в тыл врага.

— Считается, что это идея любимца Берии, генерала Павла Судоплатова.

— Отец через Судоплатова и шел. У него с Павлом Анатольевичем были нормальные отношения. Судоплатов, посаженный после расстрела Берии, вернулся, отсидев много лет во Владимирском централе. Он к нам приходил 14 декабря — это день смерти отца. Когда мама была жива, в нашей квартире, тогда еще в Старопименовском переулке (потом переименованном в честь отца в улицу Медведева, теперь вот снова — Старопименовский), собирались все оставшиеся друзья, близкие, каждый год — и много народу: партизаны, чекисты, в том числе и Судоплатов, еще несколько переживших ссылки-лагеря. В 1950-е возвращались знавшие отца люди, самые разные. Некоторые говорили на иностранных языках блестяще. Не поверите, но среди них были и изучавшие английский там, в ссылке. Вот такой контингент вернувшихся.

— Вы знаете, мне до сих пор многое непонятно в отношении тогдашних властей к вашему отцу. В 1944-м — присвоение звания Героя Советского Союза, в 1946-м — четвертый орден Ленина, и тут же — отставка. И генерала не дали.

— Остался отец полковником. Что я вам могу тут сказать? Был я мал, но помню, папа переживал. Конечно, не из-за чинов. Но работал, выступал с воспоминаниями. И заметили его. «Там» намекнули, что слог хороший, может быть, что-нибудь напишете? И порекомендовали молодого выпускника факультета журналистики, чтобы помогал в литературной работе. Это был Анатолий Борисович Гребнев.

— Тесен мир. Очень хорошо мне знакомый человек. Он потом стал одним из лучших сценаристов нашего кино.

— А тогда они вместе написали пьесу «Сильные духом», она и в Москве шла. Союз их творческий продолжился. Гребнев помогал в литературном плане, и когда писалось «Это было под Ровно», и в последующих книгах. Заходили они с женой Галиной к нам в Старопименовский. А с Анатолием Гребневым мы общались до самой его кончины. Он и на свадьбе у меня был.

— Гребнев и его супруга Галина Ноевна, совсем недавно ушедшая, — родители моего школьного друга — сценариста и кинорежиссера Александра Миндадзе.

— Да, тесен мир. Книгу «На берегах Южного Буга» доделывал Гребнев, потому что отец умер, когда она еще не вышла. У папы как раз были большие неприятности из-за винницкого подполья, и книгу по ряду причин не могли издать. Знаете, у меня воспоминания детские, но яркие. Мне шесть лет, в школу еще не пошел. Наша квартира одно время превратилась в общежитие. Я, маленький, вставал рано и буквально переступал через спавших повсюду людей. Это в Виннице начались гонения на членов винницкого же подполья. Времена-то были суровые, 1953 год, и в Москве они, приехавшие с Украины, просто физически выживали. Здесь, и при помощи отца тоже, их как-то сохраняли, отбивали.

— Что же это было?

— Были какие-то непонятные для меня трения между украинскими чекистами и московскими. А люди, рисковавшие в войну в подполье, приезжали спасаться в Москву. Понятно, приходили к отцу. В Виннице, судя по всему, подняли головы бывшие националисты. Сами видите, до чего сегодня дошло. Чтя светлую память отца, я сейчас не хотел бы слишком глубоко в этот вопрос вдаваться. Но многие, кто служили полицаями, кто выпускал винницкую фашистскую газету, вдруг оказались патриотами. И устроили охоту на тех, о подвигах которых отец с таким уважением писал в книге «На берегах Южного Буга». Да, это была большая война. И «Литературка», которую возглавлял фронтовик Константин Симонов, плохо выступила. Поддержал он ту сторону конфликта. Почему? Я мал был, многого не понимал, все знаю уже по рассказам. А в нашей большой квартире просто проходной двор был, люди приезжали и жили, потому что в Виннице и в Киеве их бросали в застенки.

— Отец рассказывал вам что-нибудь такое, что не вошло в книги?

— Ну, к примеру был такой день, который он всегда считал своим вторым днем рождения, когда спасся вопреки всему.

— Может, день, когда его, тяжелораненого, вынес из боя чемпион СССР по боксу Королев?

— Нет. Королев спас его в первом отряде «Митя». А это случилось уже во втором отряде «Победители», когда папу ранили. И хотя отмечали всегда как день рождения настоящую дату — 22 августа, о совсем другом дне отец вспоминал часто.

Он всерьез занимался литературным писательским трудом. Сидел, печатал на машинке как раз книгу «На берегах Южного Буга». И я почему-то рано научился читать. Ходил гулять в Пушкинский сквер и видел бегущую строку над одним из зданий. Спрашивал, что за буквы, мне объясняли, и как-то неожиданно прочитал то, что бежит. На меня посмотрели удивленно. Мои успехи в чтении бегущей строки на «Известиях» решил продемонстрировать папе. Он пошел со мной, я начал читать. Очень бодро прочитал первые бегущие буквы «Три кота» и, довольный, обернулся. Папа меня поправил — не «Три кота», а «Трикотаж». Не хватило терпения дождаться последней буквы слова, если и так все понятно. А что такое трикотаж, я и представить не мог, мне начали объяснять. Все равно ничего не понял.

Отец спросил: «Кто научил читать?» Взрослые, со мной гулявшие, этим не занимались. И я, совсем ребенок, вроде как подчитывал книгу «На берегах Южного Буга», которую давал мне отец. Я еще помню, там есть глава «Волк в овечьей шкуре». Спрашиваю: «Пап, что это, как понять?» Он говорит: «Такое есть выражение». Объяснял популярно, что это предатель притворяется, прикидывается.

Как-то маленьким гулял во дворе и встрял в какую-то передрягу: за кого- то заступился, подрался, пострадал, но победил. Мне это показалось по-детски необычайно важным, пришел домой взбудораженный, и подробно рассказал папе все перипетии, запросив его оценку. Папа сказал, что, во-первых, я поступил благородно, заступившись за кого-то, а во-вторых, я поступил нехорошо, потребовав за это похвалы. Другими словами, но смысл такой. Я это запомнил на всю жизнь. Очень часто, будучи взрослым, встречал людей, которые были благодарны отцу за его помощь. Никто об этом не знал, даже мама. Он мог помочь устроиться на работу, подбросить денег, дать полезный совет. И никогда это не афишировал. Не принято это было у нас дома.

Хотя существовали некие сложности, о которых в семье волей-неволей говорили. Кого-то из знаменитых людей, писавших о партизанах, о подполье, принимали в члены Союза писателей… а отца — нет.

— Непонятно, почему?

— Действительно непонятно.

— Ведь он уже стал профессиональным литератором: «Отряд идет на Восток», «Это было под Ровно», «Сильные духом», «На берегах Южного Буга», пьесы… Многие эти книги читают и сегодня.

— Есть у него еще одна незаконченная повесть. Должна была, по замыслу отца, называться «Астроном». Это биография одного винницкого подпольщика, который погиб. И папа взялся исследовать, изучать его жизнь с детства.

— Разведчик, будущий Герой Советского Союза Николай Кузнецов был в отряде у вашего отца. Об обстоятельствах гибели Кузнецова много разговоров.

— Досужих, что, может быть, так, может, и иначе. Долго ведь искали — где, что, куда? Обстоятельства его гибели под вопросом. Отец многое после войны нашел в захваченных немецких архивах.

— Историк разведки Теодор Гладков считает, что ответ все же может быть найден. Полагает, что немецкие документы попали в руки американцев, и сейчас где-то у них пылятся.

— Думаю, в живых нет никого, кто мог бы рассказать. Но кое-что и кое о ком вспомнить можно. Например, вспоминаю одного вашего героя — разведчика, работающего и сейчас на улице Полянке. Дело в том, что в 1972-м мы разменяли нашу квартиру в Старопименовском на две, разъехавшись с мамой. Кстати, в квартиру в Старопименовском вселился известный артист балета и впоследствии хореограф Михаил Лавровский.

— Виктор Дмитриевич, мир не тесен, а мал. Его отец Леонид Лавровский жил с нами не то что в одном доме и подъезде, а этажом ниже, прямо под нами, в доме Большого театра на Тверской, тогда улице Горького.

— Так вот, я переехал на Полянку, где теперь станция метро. И у меня создалось впечатление, что в нашем подъезде все, или почти все, были оттуда же, где раньше работал отец. Причем попадались довольно странные экземпляры. Дверь в дверь напротив жил пожилой вроде бы армянин с женой. Он практически не говорил по-русски и ни с кем не общался. Единственный раз попросил меня помочь, когда его жене стало плохо. Зашел я в квартиру — никакой мебели, одна плохонькая кровать и что-то на кухне. Еще на этаже жил очень немолодой мужчина, немецко-прибалтийского вида, по-русски ну совсем не понимавший. Во всяком случае, за десять лет проживания там, я не слышал от него ни одного слова. Жил еще генерал — с ним мы общались даже за пивом в заведении напротив. И судя по другим жильцам подъезда, которые практически не скрывали своей профессиональной принадлежности, — все это были возвратившиеся нелегалы, так и не адаптировавшиеся к нашей жизни. Сколько лет прошло, было бы любопытно узнать, кто они такие.

— Но никогда не узнаем. Вы, судя по всему, по отцовским стопам не пошли?

— Нет.

Герой с трагическим оттенком

О Николае Кузнецове написаны десятки книг, сняты художественные и документальные фильмы. Соратник легендарного Дмитрия Николаевича Медведева, бесстрашный советский разведчик, 16 месяцев действовавший под личиной обер-лейтенанта Пауля Вильгельма Зиберта исполнителя смертельных приговоров фашистской элите.

Николай Иванович Кузнецов — Пауль Зиберт

Давайте вспомним самые известные и неоспоримые факты его жизни.

Родился Николай Иванович Кузнецов в 1911 году. По национальности — русский.

В Великую Отечественную войну руководил разведывательно-диверсионной группой в городе Ровно Украинской ССР. Работал под видом офицера вермахта обер-лейтенанта Пауля Зиберта. Группа действовала под командованием командира партизанского отряда «Победители» чекиста Дмитрия Медведева. С 25 августа 1942 года по 8 марта 1944 года Кузнецов совершил ряд акций возмездия. Это он уничтожил палача украинского народа, главного немецкого судью Функа, генерала Кнута, вице-губернатора Галиции Бауэра, вице-губернатора Львова Вехтера и других высокопоставленных фашистских палачей, похитил и уничтожил начальника так называемых «Восточных войск» генерала Ильгена. Подготовил покушения на гауляйтера Украины Эриха Коха и генерала Даргеля…

Н. И. Кузнецов провел целый ряд разведывательных операций, в результате которых получил сведения стратегического характера. Именно Кузнецов сообщил о готовящемся в Тегеране во время Конференции лидеров антигитлеровской коалиции покушении немцев во главе с Отто Скорцени на «Большую тройку» — Сталина, Рузвельта и Черчилля.

Н. И. Кузнецов был убит бандеровцами в ночь с 8 на 9 марта 1944 года.

Звание Героя Советского Союза присвоено посмертно в 1944-м, он награжден также двумя орденами Ленина.

Однако в жизни разведчика Николая Кузнецова многое до сих пор остается под грифом «секретно», который был снят в том числе и благодаря исследованиям историка разведки Теодора Гладкова. Так открывались новые странички в биографии Кузнецова.

Теодор Кириллович уже ушел из жизни, предлагаю ознакомиться с некоторыми записями наших с ним бесед.

— Теодор Кириллович, вроде бы о Николае Ивановиче Кузнецове известно все. Но именно в новом, XXI веке о нем пишут и рассказывают столько… К уже сложившемуся и устоявшемуся образу безупречного героя добавляются новые черты. Кузнецова обвиняли чуть ли не в стукачестве: до войны якобы доносил на своих. Он и холодный убийца, и обольститель — чуть ли даже не сводник, подкладывавший балерин из Большого чужим дипломатам.

— Стоп-стоп … Много трепа, ерунды, домыслов, сознательного искажения. Иногда желание приукрасить. Бывает, что и очернить. Но почему такой огромный интерес к Кузнецову? Наверно, потому, что фигура необычнейшая, совсем для своих времен не типичная. И, уж точно, не только героическая, но и во многом трагичная.

Кем на самом деле был разведчик Кузнецов?

Действительно, есть в биографии Кузнецова кое-что неясное, недосказанное, о чем раньше предпочитали умалчивать. Может, это, до поры скрываемое, и дало повод к пересудам?

— Теодор Кириллович, в до сих пор популярной книге Медведева «Сильные духом» автор мимоходом упоминает, что один из его подчиненных привел к нему Кузнецова в феврале 1942-го. Новый партизанский отряд Медведева как раз готовили к заброске в тыл фашистов, и Николай Иванович, инженер одного уральского завода, был представлен Медведеву как человек, прекрасно владеющий немецким и способный сыграть роль офицера вермахта. Позвольте прямой вопрос: сотрудничал до войны Кузнецов с органами или нет?

— Сотрудничал. Когда партизанский командир Дмитрий Медведев писал книгу «Сильные духом», прославившую и его, и погибшего в 1944-м Кузнецова, он не имел возможности рассказать о разведчике всю правду. «Отряд Медведева должен был лететь под Ровно, и к нам пришел московский инженер, сказал, что знает немецкий. А через месяц появился Пауль Зиберт…» — написано в книге.

Это — сказка для маленьких детей. Разведчики так не рождаются. Но Медведев, естественно, знавший истинную биографию подчиненного лучше, чем кто- либо другой, был скован секретностью. Не мог, не имел он права написать правду и очень по этому поводу сокрушался. На самом деле, с 1930-х годов Кузнецов был негласным сотрудником службы госбезопасности, работал на разных предприятиях Урала. А то, что он учился в Индустриальном институте, писал диплом на немецком — чушь. Только годы спустя, в 1970-х, КГБ впервые разрешил написать, да и то одной строкой, что Кузнецов «с 1938 года начинает выполнять особые задания по обеспечению государственной безопасности». Из загадочной и ничего, в сущности, не раскрывающей формулировки следует, что 25 августа 1942 года в немецкий тыл приземлился с парашютом не подготовленный на скорую руку инженер с Урала, рядовой красноармеец Грачев, а достаточно опытный чекист, уже четыре года проработавший в органах. А сравнительно недавно удалось выяснить, что, на самом деле, к тому времени профессиональный стаж Николая Ивановича исчислялся не четырьмя, а десятью годами.

— Но это же опровергает общеизвестные и такие привычные представления о Кузнецове.

— Уже с 10 июня 1932-го Николай Кузнецов — специальный агент окружного отдела ОГПУ Коми-Пермяцкого автономного национального округа. Предложение работать в ОГПУ — НКВД принял потому, что был патриотом, а отчасти и благодаря юношескому романтизму. Кодовый псевдоним «Кулик», затем в 1934- м в Свердловске он стал «Ученым», позднее, в 1937-м, — «Колонистом». В медведевском отряде действовал под именем красноармейца Николая Васильевича Грачева. А, например, в Свердловске, куда летом 1934 года переехал из Кудымкара, значился статистиком в тресте «Сверд-лес», чертежником Верх-Исетского завода, и, наконец, расцеховщиком бюро технического контроля конструкторского отдела. На самом деле, он числился в негласном штате Свердловского управления ОГПУ — НКВД. За четыре года в качестве маршрутного агента Кузнецов исколесил вдоль и поперек весь Урал. В характеристике того периода отмечалось: «Находчив и сообразителен, обладает исключительной способностью завязывать необходимые знакомства и быстро ориентироваться в обстановке. Обладает хорошей памятью».

— С кем же Кузнецов завязывал полезные для ОГПУ знакомства?

— На Уралмаше, да и на других заводах трудилось в те годы много иностранных инженеров и мастеров, особенно немцев. Собственных-то специалистов не хватало. Одни приехали из Германии еще в 1929-м во время кризиса, чтобы заработать, — платили им в твердой валюте. Другие искренне хотели помочь Стране Советов. А были и откровенные недруги: шеф-монтер фирмы «Борзиг» демонстративно носил перстень со свастикой.

Обаятельный и общительный Кузнецов умел легко сходиться с людьми — разными и по возрасту, и по социальному положению. Встречался с ними на работе и дома, беседовал по-немецки, обменивался книгами, грампластинками. Его сестра Лида, тоже жившая в Свердловске и не имевшая ни малейшего представления об истинной профессии брата, за него переживала: такое общение с иностранцами могло ой как аукнуться ее любимому братишке Нике. Но Николай только посмеивался. О его связи с органами никто из родни так и не догадался — тоже немалое достижение для разведчика. И только 23 августа 1942 года, перед заброской в отряд Медведева «Победители», Кузнецов вскользь бросил при прощальной встрече брату Виктору: если не будет о нем долгое время никаких известий, то можно заглянуть на Кузнецкий Мост, там, в доме 24, ответят. После войны Виктор Иванович Кузнецов узнал, что это адрес приемной НКВД.

А Николай Кузнецов стремился, словно чувствуя, как сложится его дальнейшая судьба, перенять у немцев стиль поведения. Иногда копировал их манеру одеваться, научился носить хорошо отутюженные костюмы, к которым подбирал по цвету рубашки и галстуки, красовался в мягкой, слегка заломленной шляпе. Стремился быть в курсе новинок немецкой литературы, обращая внимание и на книги научно-технические, частенько заглядывал в читальный зал библиотеки Индустриального института. Отсюда, кстати, и миф о том, что Кузнецов закончил этот институт и даже защитил диплом на немецком.

— Хорошо, общался молодой сотрудник Кузнецов с иностранцами, сходился с ними. А какой прок от этого чекистам?

— Как какой? Специальный агент Кузнецов без дела не сидел. Представьте тот же Уралмаш — центр советской военной промышленности. Там масса иностранцев, в том числе и немцев. Понятно, были и их разведчики, и завербованные ими агенты. Многие уехали, но завербованные — остались. А Кузнецов сообщал о настроениях, выявлял агентов. Тут и наводка, и вербовка, и проверка, и установка…

Работал Кузнецов и по сельскому хозяйству: в район, где он трудился в Коми, ссылали кулаков. Конечно, многих в кулаки записывали понапрасну. Но были и кулацкие восстания, и убийства активистов, селькоров, настоящее, а не липовое вредительство. Так что таксатор Кузнецов получил право ношения оружия: не только винтовки, как все лесники, был у него и наган. Человек уходил в лес, а там убивали почтальонов, таксаторов, тех, кто представлял власть.

— Но как же Кузнецов оказался в Москве? Кто конкретно его рекомендовал?

— Сложная история. Отыскал его в Коми новый нарком НКВД, бывший партийный работник Михаил Иванович Журавлев. Отправил его на укрепление чекистских рядов, а сам быстро дослужился до главы республиканского министерства. Звонит он в Москву в Управление контрразведки и докладывает своему учителю Леониду Райхману…

— Тому самому, которого обвиняли в пособничестве Берии?..

— Я отвечаю на ваш вопрос о Кузнецове, не вдаваясь в подробности биографии генерал-лейтенанта НКВД Райхмана, кстати, одного из бывших мужей знаменитой балерины Ольги Васильевны Лепешинской. (Был он вторым и не последним мужем балерины. Арестован, осужден, реабилитирован, но к супруге после тюрьмы не вернулся. — Н. Д.) Журавлев докладывает: «У меня тут есть парень фантастических актерских и лингвистических способностей. Говорит на нескольких диалектах немецкого, на польском, а здесь выучил коми, да так, что стихи на этом сложнейшем языке пишет». А у Райхмана как раз находился кто-то из его нелегалов, приехавших из Германии. Соединил с ним по телефону Кузнецова, поговорили. И нелегал не понял, спрашивает у Райхма-на: «Это что, звонили из Берлина?» Назначили Кузнецову встречу в Москве. Так и попал в столицу… Но на Лубянке Кузнецов ни одного раза в своей жизни не появлялся.

— Боялись пускать?

— Таких агентов было немного. Их не светили никогда. Могли сфотографировать человека, входящего в здание, — и конец работе. Первая встреча — как бы по традиции, около памятника первопечатнику Федорову, потом на конспиративных квартирах, в Парке культуры и в саду имени Баумана. Дали ему жилье на улице Карла Маркса в доме 20 — это Старая Басманная. Квартира напичкана разной техникой: все интересующие Лубянку разговоры записывались.

Ловля на живца

— Его поселили под именем Рудольфа Вильгельмовича Шмидта, немца по национальности, 1912 года рождения. На самом деле, Кузнецов, напомню, родился годом раньше. Выдавал себя за инженера-испытателя Ильюшинского завода, и появлялся в форме старшего лейтенанта ВВС Красной армии.

— Но почему именно старшего лейтенанта?

— Кузнецов сообразил, что его возраст 29–30 лет — как раз для лейтенанта. Легенда для чужих — работает в Филях, на заводе, где выпускают самолеты.

— Удивительно, что на лейтенанта Шмидта так клюнули.

— Удачно придумано — Рудольф Шмидт, то бишь в переводе на русский — Кузнецов. Говорит по-немецки, родился в Германии, когда ему было два года, родители поселились в СССР, где мальчик и вырос. Задним числом Кузнецову выдали паспорт на эту фамилию и «белый билет», чтобы не таскали по военкоматам. На такую заманчивую приманку сложно не клюнуть любой разведке. К тому же командир Красной армии по виду был истинным арийцем. И какая выправка! Теперь часто публикуют фото Николая Кузнецова тех времен — он в летном костюме. Но вот что интересно, или даже характерно: той летной формы с тремя кубарями старшего лейтенанта ему никто не выдавал. Он рассказывал Райхману, что сам ее достал, придумал легенду и по ней действовал. Ни в какой армии никогда не служил и воинского звания не имел. Но как по-немецки подтянут, по-европейски элегантен! Теперь-тο мы знаем, что в собственной стране Кузнецов находился на нелегальном положении.

— Но звание могли бы присвоить.

— Ни звания, ни удостоверения. А при поступлении на работу, почти всегда фиктивную, он писал в анкетах, что от службы в армии освобожден по болезни. А был абсолютно здоров. Правда, когда проходил тщательнейший медосмотр перед отправкой в отряд Медведева, выявили у него дефект зрения. Но незначительный, оперативной работе не мешающий. И еще Кузнецов всегда писал, что языков не знает. И вот что любопытно: если приходилось, то мог выдать себя и за иностранца, плохо говорящего по-русски. Несколько раз потребовалось и такое.

— Где же он работал или хотя бы к чему был приписан?

— В Москве состоял негласно в штате, получал жалованье непосредственно в первом отделе — немецком, созданном в 1940 году. У Николая Кузнецова даже должность была единственная в советской спецслужбе — особо засекреченный спецагент НКВД с окладом содержания по ставке кадрового оперуполномоченного центрального аппарата. И окладом довольно большим. Все видели, что он активно общается с иностранцами. Было столько доносов. Куча доносов! Читал я их. Ну, скажу я вам, и писали. Самый активный — сосед по его коммунальной квартире писал: иностранцев водит и вообще.

— Догадываюсь, доносы попадали в одно и то же место.

— Должны были бы, по идее. Но из-за некоторой неразберихи взяла Кузнецова в разработку и наша контрразведка, установила за ним слежку. Даже клички ему давали: одна «Атлет» — за мускулистую фигуру, другая «Франт» — за элегантную одежду. Я видел эти доносы, подписанные двумя разными людьми из наружки — «Кэт» и «Надежда».

— Наверно, стучали те же женщины, которых он и использовал.

— Совсем не обязательно. Женскими именами прикрывались и агенты-мужчины. Но Кузнецова могли рано или поздно взять.

— Разве начальники из разведки не предупреждали о нем своих коллег?

— Никогда. Это было бы для него еще опаснее. Разведчик не имел права назвать свои связи даже соседу по кабинету. Но попали сводки о поведении Руди Шмидта на стол наркому НКГБ Меркулову. И тот оказался перед дилеммой — арестовывать собственного спецагента или отдать приказ наружке — на «Атлета» не реагировать. Раскрытие агента в планы ГБ не входило. И Меркулов нашел верное решение, начертав на служебке: «Обратить внимание на Шмидта». Что на понятном для контрразведки языке означало: не трогать, не арестовывать, бесед не проводить, но наблюдение продолжать. Так что Кузнецов был кошкой, которая гуляла сама по себе. Иначе — опасно. Могли, вполне могли прихватить. Так, известного в определенных сферах Ковальского, который завербовал в Париже генерала Скоблина, свои же и расстреляли. Хотя и говорил, клялся им, кто он. Было это на Украине, а его искал Центр, утративший с ним связь. Кузнецов же из-под наблюдений уходил. Делал свое дело. Вербовал немцев. Добывал секретные документы. Его задача в контрразведке заключалась в том, чтобы на него клюнули иностранцы, в первую очередь агенты немецкой разведки. И генерал Райхман подтверждал: «Мы его ничему не учили». А Кузнецов купил фотоаппарат и быстренько переснимал передаваемые ему агентами документы — сам научился фотографировать. И вождение машины тоже освоил сам. Тогда было не до учебы в какой-нибудь разведшколе. К тому времени Кузнецова дважды исключали из комсомола: сначала за то, что его отец якобы кулак, да еще из бывших, — вранье! Была у Кузнецова и судимость, и еще через несколько лет, когда уже трудился в органах, был новый арест. Не до высшего образования — не дали ему даже техникум закончить.

— Про арест давайте чуть позже. Но как он в свои молодые годы умудрился заработать судимость?

— Когда его, как «сына кулака», выгнали из комсомола, то и из техникума отчислили за семестр до окончания. До конца учебы оставалось всего ничего, а ему дали лишь справку, что прослушал курсы. И девятнадцатилетний Кузнецов от греха подальше рванул, по совету своего товарища, в Коми-Пермяцкий округ. Куда уж дальше. Служил там лесничим, а кто-то из его прямого начальства проворовался. Кузнецов об этом сам и сообщил в милицию. А ему — за компанию — дали год условно, и снова исключили из комсомола.

— Для будущего работника органов биография не самая подходящая. Прав я: на той первой судимости его органы и прихватили, завербовали?

— Так обычно и бывает. А с Кузнецовым, к моему удивлению, история несколько иная. Однажды в Коми Кузнецов лихо отбился от напавших на него бандитов. И попал в поле зрения оперуполномоченного Овчинникова. Коми- пермяк по национальности, тот вдруг обнаружил, что недавно приехавший сюда молодой русский не только храбр и силен, но и говорит, причем свободно, на его родном языке. Это Овчинников завербовал Кузнецова, быстро поняв, что случайно попал на самородка… А потом, в Коми, Михаил Иванович Журавлев нашел силы — оторвал такой талант от себя, отдал москвичам. А мог бы Кузнецов до конца дней трудиться в своем далеко.

— Почему же он так и не прошел курс обучения чекистским премудростям?

— Райхман опасался, что при поступлении в чекистскую школу кадровики пошлют Кузнецова не на экзамены, а на посадку. А работать надо было сегодня. Ведь в пакт Молотова-Риббентропа разведчики не верили. Райхман и сотоварищи даже написали об этом рапорт. Но Меркулов, их тогдашний шеф, бумагу разорвал с напутствием: «Наверху этого не любят…» Москву наводнила немецкая агентура. Запустили очень хитрую комбинацию, и на Кузнецова вышли определенные круги. И поехало. Удалось перехватить двух дипкурьеров. Кузнецов сумел вскоре скомпрометировать и завербовать некоего Крно — дипломата, фактически замещавшего посланника Словакии. Тот провозил по дипломатическим каналам целые партии контрабандных часов, часть выручки от их продажи шла вроде бы на оплату агентуре, а на самом деле, все оседало в карманах Крно — такой был жадюга.

Кстати, часов, конфискованных разведкой, было столько, что сотрудникам наших органов госбезопасности разрешили покупать их по себестоимости. И те покупали.

А Кузнецов крепко жал на Крно, и информация от него, пропадавшего в немецком посольстве днями и ночами, пошла ценнейшая.

Затем, благодаря Кузнецову, нашли подходы к военно-морскому и военному атташе Германии. Да, он умел обаять людей. Вот германская делегация посещает ЗИС — знаменитый автозавод. И Рудольф Шмидт знакомится с членом делегации, который, в свою очередь, представляет добродушного Руди своей спутнице. Дама красивая, ухаживания русского офицера ей приятны. Происходит сближение. А разведка получает возможность регулярно читать документы из посольства Германии, где красавица работает на не заметной, но важной, чисто технической должности, и через нее автоматически проходят многие секретные документы. Ухитрился Кузнецов расположить к себе и камердинера немецкого посла, и его жену.

— Не совсем понятно.

— В его жизни непонятного немало. А перед войной, благодаря Кузнецову, проникли в резиденцию посла в Теплом переулке: вскрывались сейфы, снимались копии с документов, и немецкая агентурная сеть попала в руки сотрудников Лубянки. А камердинер немецкого посла, считавший Кузнецова настоящим арийцем, фашистом, подарил ему под последнее предвоенное Рождество «значок наци», книгу «Майн Кампф», и пообещал после окончания войны оформить членство в нацистской партии.

Разведен, детей нет

— Немало судачат о том, что Кузнецов часто использовал в своей работе прекрасных дам. Простите за грубость: но будто бы он подкладывал балерин и прочих художниц в постель к иностранцам. Называли даже имя одной народной артистки, да и других знаменитостей тоже.

— Было, но, конечно, не в тех гипертрофированных размерах, о которых болтают. Кузнецов был человек красивый, успехом у женщин пользовался. В том числе и у тех, у которых кроме него были и богатенькие поклонники, и не только советские. Зарплата у балерин не очень большая, а иностранец и чулочки привезет, и тушь из Парижа, и еще что-то подкинет. Так что, Кузнецов никому никого не подкладывал. Прекрасные дамы и без него свое дело знали. Да, среди балерин были и его источники, много чего Кузнецову рассказывавшие.

Случился у него и серьезный роман с дамой-художницей. Было ей тогда под тридцать, жила в роскошных апартаментах рядом с Петровским пассажем. Салон, богема — между прочим, в той квартире Кузнецов познакомился с актером Михаилом Жаровым. А Кузнецов, по-моему, серьезно влюбился в Ксану Оболенскую, эту светскую львицу с дворянской фамилией. Известен он ей был как Руди Шмидт. Начало 1940-х, и пакт-не пакт, отношение к немцам уже настороженное, за близкие связи с ними могли и наказать. Потихонечку немцев начали прижимать, из Москвы выселять, а Республика немцев Поволжье и вовсе обезлюдела, перевезли ее жителей в казахстанские степи. И Ксана, чтобы не дай бог ничего с ней самой не случилось, свою любовь, говоря по-современному, взяла и кинула. Кузнецов же страдал. Уже когда был за линией фронта в партизанском отряде, доползли до него смутные слухи о замужестве Ксаны. Попросил Медведева в январе 1944-го перед уходом во Львов: если погибну, обязательно расскажи обо мне правду Ксане, объясни, кем я был. И Медведев, уже Герой Советского Союза, отыскал еще во время войны, в 1944-м, в Москве, эту самую Ксану Оболенскую, выполнил волю друга, рассказал о Герое, до конца дней ее любившем.

— И последовала сцена раскаяния?

— Ничего похожего. Полное равнодушие и безразличие. Медведев, человек искренний, тонкий, за своего погибшего разведчика переживал.

— Может, Ксана ревновала? Приходилось же Кузнецову спать с другими женщинами.

— В оперативных целях. Пришлось благословлять Николая на эти романы. В результате была получена ценнейшая информация. А Ксана оказалась на редкость бездушна.

— Так обидно за Николая Ивановича. Я не знал, что такая у него приключилась любовь. А правда ли, что Кузнецов когда-то в молодости был женат?

— Чистая правда. 4 декабря 1930 года состоялась свадьба, и, бац, уже 4 марта 1931-го — развод. Не сложилась личная жизнь, и никогда уже не понять, почему. Так это и осталось между двумя людьми, судя по всему, в начале совместной жизни любившими друг друга. Бывшая его жена Елена Чуева оказалась женщиной исключительно благородной, достойной. Выпускница медицинского института, воевала, спасала раненых и закончила войну в звании майора. Демобилизовалась после победы над Японией. И, знаете, никогда и никому не хвасталась, мол, я — жена героя, и ничего не просила.

— Пошли какие-то разговоры о детях. Конкретнее — о дочери.

— Детей не было. Слухи о дочери действительно поползли и их проверили. У Кузнецова был лишь племянник.

Шпионы к нам летали пачками

— Кузнецов начал работать в Москве как разведчик в сложное предвоенное время.

— Да, и приходилось ему общаться с людьми разными.

Сделался завсегдатаем в знаменитом тогда ювелирном комиссионном магазине в Столешниковом переулке. Заводил там знакомства и с народом благородным, и с нечистым. В артистическом мире знавал многих. Был момент, когда, чтобы легализовать Кузнецова, его даже хотели сделать администратором Большого театра. Но побоялись привлечь к нему слишком большое внимание.

Наибольшую активность немцы проявляли в 1940 и 1941 годах. В ту пору немецкая разведка развернула в СССР прямо-таки бешеную деятельность. Вот кто выжал из пакта Молотова-Риббентропа все, что только можно. Какие делегации к нам зачастили! Ну, где такое бывало, — человек по двести. И постоянная смена сотрудников — кто работал месяц, кто три, а кто нагрянул на день-два, выполнил задание, и был таков.

— Но пишут об этом мало.

— Не самые удачные времена. О них и вспоминать не тянет. Огромный десант немцев был на ЗИЛе, множество торговых делегаций. Пойди, уследи. Труднейшие для наших спецслужб годы. Бывало, что среди махровых шпионов вдруг появлялись в Москве и наши агенты, например, Харнак, который вошел в историю как один из руководителей «Красной капеллы». Или наладили воздушное сообщение, и полетела в Москву из Берлина и Кёнигсберга с посадками в наших городах их «Люфтганза». А вместо девочек-стюардесс в передничках — только бравые ребята-стюарды с отличной выправкой. Но и они менялись: два-три рейса — и другая команда. Так изучали маршруты немецкие штурманы из люфтваффе.

— Но я читал в мемуарах фашистских разведчиков, что постоянных немецких шпионов в Москве было мало. И потому в Берлине пользовались любым шансом, чтобы хоть на время заслать своих. А что наши? До Берлина добирались?

— Наши тоже туда летали. Но маленькими группами. Пока НКВД решит, кому можно лететь, кого выпустят…

— Я бы хотел вас спросить о запутанной истории с советским летчиком Алексеевым, загадочно погибшим при испытаниях новой модели самолета.

— Была такая немецкая эскадрилья под командованием мирового аса Теодора Ровеля, еще при его жизни названная именем командира. И на недоступных для летчиков других стран высотах совершала она облеты всех государств, на которые впоследствии нападал Гитлер.

— В немецких источниках о ней пишут скромно. Летали на огромных высотах, фотографировали. И всё. Кто летал? Куда? Что за эскадрилья Ровеля? Сначала Гитлер вроде бы приказал ей не нарушать границы СССР, чтобы не навести на мысль о несоблюдении пакта. Потом, ближе к лету 1941-го все прежние ограничения снял. Если верить слухам, которые так и хочется назвать нелепыми, то эскадрилья Ровеля долетала чуть ли не до Москвы. Прямо, юный авиатор Руст!

— Да, есть еще над чем поработать нашим исследователям, в том числе и историкам разведки. И действительно, существуют сделанные пилотами Ровеля фотоснимки Ленинграда. Но вот, появился наш летчик Михаил Алексеев и на экспериментальных моторах истребителя И-16 стал подниматься на высоты, близкие к немецким. И вдруг в одном из полетов погиб. Тут к инженеру-испытателю старшему лейтенанту Рудольфу Шмидту начали подкатываться не немцы, а японцы, и живо интересоваться судьбой Алексеева. Ведь Шмидт по легенде работал в Филях, на заводе, построенном немцами. Их теперь здесь нет, но, кто знает, возможно, и оставили после себя агентов или людей, им чем- то обязанных? По всем признакам через любопытных японцев действовали осторожные немцы. Кузнецов сообщил начальству о возникшем интересе, выдал японцам полуправдивую, устроившую их версию. Правда, может, завысил потолок, которого достигал Алексеев. Однако, что произошло на самом деле с Алексеевым, как он погиб — неизвестно.

Лингвист от матери-природы

— Теодор Кириллович, а что это за путаница с именами Кузнецова? Существует миф, будто, придя в разведку, он получил новое имя.

— А вот это не совсем миф, только НКВД здесь ни при чем. Кузнецов родился 27 июля 1911 года в деревне Зырянка Камышловского уезда Пермской губернии. При рождении был наречен Никанором, по-домашнему — Ника. Имя Никанор парню не нравилось, и в 1931 году он сменил его на Николая. Но какая-то путаница, разночтения действительно оставались. Друг юности Кузнецова Федор Белоусов рассказывал мне, что когда родные и однокашники Николая Ивановича узнали о присвоении звания Героя Советского Союза некому Николаю Кузнецову, то думали, что речь идет об однофамильце. Даже сестра Лидия и брат Виктор долгое время оставались в неведении. Полагали, будто он пропал без вести. Ведь точного подтверждения его гибели не было: даже в указе не писали, что «посмертно». Все-таки оставались, несмотря ни на что, какие-то слабые надежды, что разведчик отыщется. И в Москве истинная биография Кузнецова была настолько засекреченной, что Грамота Президиума Верховного Совета о присвоении ему звания Героя так и осталась неврученной его родным. В конце войны она вообще затерялась, и только в 1965 году изготовили ее дубликат.

— Некоторые биографы Кузнецова считали, что Николай Иванович якобы этнический немец, выходец из немецкой колонии, которых до Великой Отечественной войны было множество. Этим и объясняли великолепное знание языка.

— Отец его Иван Павлович, как и мать Анна Павловна — люди исконно русские. Служил отец до революции в гренадерском полку в Санкт-Петербурге. А в гренадеры слабаков не брали. Тянул лямку семь лет. За меткую стрельбу был пожалован призами от молодого царя Николая II: привез часы, серебряный рубль и голубоватую кружку с портретами императора и императрицы. Однако никаким дворянином, белым офицером не был: сражался в Красной армии у Тухачевского, потом у Эйхе. Бил колчаковцев, дошел аж до Красноярска, но подхватил тиф и был уволен в 45 лет, как написал писарь Пятой армии Восточного фронта, «во исполнение приказа в первобытное состояние». И не кулак, как утверждают иные бытописатели. Когда Николай Кузнецов был обвинен в том, что скрыл сведения о зажиточном своем семействе, и исключен за это из комсомола, его мать передала сыну справку. Даже в то смутное время местные власти не побоялись подтвердить: «Кузнецов Иван Павлович при жизни своей занимался исключительно сельским хозяйством, торговлей не занимался и наемной силы не эксплуатировал».

— Откуда у Кузнецова такие способности к языкам?

— А от всё той же природы. Мальчик из уральской деревни Зырянка, с 84 дворами и 396 жителями, овладел в совершенстве немецким. Лингвистом Николай Иванович Кузнецов был гениальным. Да и повезло ему несказанно с учителями иностранного. Так сложилась судьба — в его глухомань, откуда до ближайшего уездного городка 93 версты, занесло образованных людей, которым бы преподавать в гимназиях, а набирался, к счастью, у них знаний деревенский паренек Ника Кузнецов. В Талицкой школе-семилетке немецкий и французский вела Нина Николаевна Автократова. Образование школьный преподаватель далекого уральского селения получила в свое время в Швейцарии. Увлечение Кузнецова языками считали блажью. И потому загадочной казалась одноклассникам его дружба с преподавателем труда Францем Францевичем Явуреком — бывшим военнопленным, осевшим в тамошних краях. Нахватался разговорной речи, живых фраз и выражений из солдатского лексикона, которых в словаре интеллигентнейшей учительницы и быть не могло. Много болтал с провизором местной аптеки австрийцем Краузе. Когда работал в Кудымкаре, на удивление быстро овладел коми, трудным, как и все языки угро-финской группы. Даже стихи на нем писал, о чем проведали вездесущие чекисты. Проучившись всего год в Тюмени, вступил в клуб эсперантистов и перевел на эсперанто свое любимое «Бородино» Лермонтова. В техникуме наткнулся на немецкую «Энциклопедию лесной науки», которую до него никто не открывал, и перевел на русский. А уже в Свердловске, где работал как секретный агент, сошелся с актрисой городского театра, полькой по национальности. Результат романа — владение польским языком, который ему тоже пригодился. В партизанском отряде «Победители», действовавшем на Украине, заговорил по-украински. Испанцы, служившие в лесах под Ровно в отряде Медведева, вдруг забеспокоились: доложили командиру, что боец Грачев понимает, когда мы говорим на родном языке, он не тот человек, за которого себя выдает. А это у Кузнецова, с его лингвистическим талантом, открылось и понимание незнакомого до того языка. В немецком множество диалектов: помимо классического, Кузнецов владел еще пятью- шестью. Это не раз выручало обер-лейтенанта Зиберта при общении с немецкими офицерами. Понятно, что для нелегала Кузнецова, действовавшего под легендированной биографией, встреча с уроженцем того немецкого города, где якобы и родился разведчик, была бы почти что крахом. Кузнецов-Зиберт, быстро уловив, из какой части Германии родом его собеседник, начинал говорить с легким налетом диалекта земли, расположенной в другом конце страны.

— А, возможно, у земляков разговор пошел бы откровеннее?

— Самое страшное для разведчика-нелегала — нарваться на земляка: а кто у тебя в нашей любимой школе преподавал химию? И вот он — провал, совсем близко. В Германии-тο Кузнецов никогда не был.

Явление обер-лейтенанта Зиберта

— А как возник обер-лейтенант Пауль Зиберт?

— Почти год Кузнецов томился у нас в тылу. Возмущался, писал рапорты, просился на фронт.

— Мне рассказывали, что Николай Иванович еще до «Победителей» успел побывать в тылу у немцев. Но рассказ смутный, мне не совсем понятный. Упоминалась разведывательная операция в районе Калинина.

— Скорее Калининского фронта. И для меня ее детали не ясны. Кузнецов был заброшен в тыл к немцам. Провел там несколько дней, военные его деятельностью остались довольны. Вот, пожалуй, и всё, что мне удалось узнать. Но снова забрасывать Николая в тыл к немцам не торопились. Наконец, включили разведчика в группу Медведева. Приказ подписал нарком НКВД Меркулов. Уровень высочайший, уже говорящий о том, каких результатов ждали от Кузнецова.

Вначале 1942-го под Москвой нашли документы убитых немецких офицеров. Приметы Пауля Зиберта — рост, цвет глаз, волос, даже группа крови — ну всё сошлось с кузнецовскими. Правда, Зиберт был 1913 года, а Кузнецов на два годка постарше. Кстати, родом Зиберт — из Кёнигсберга, теперь нашего Калининграда.

Несколько месяцев шла напряженная подготовка. Прыжки с парашютом и стрельба из разных видов оружия были в ней не самыми трудными испытаниями. Хотя вдруг выяснилось, что отличный охотник Кузнецов прекрасно стреляет из карабина и весьма неважно из пистолета. Было это очевидно и Кузнецову. Через три недели он уже поражал цели с обеих рук, из парабеллума и из «Вальтера».

Кузнецову предстояло понять устройство чужой армии, освоить непривычный даже для него сленг. Непросто оказалось вникнуть и в запутанную систему немецких спецслужб.

Ему показывали фильмы с кинозвездой Марикой Рёкк. Он видел картины любимицы фюрера Лени Рифеншталь, положившей свой талант на воспевание фашизма (и вдруг, уже в наше время, ее объявляют чуть ли не противницей гитлеровского режима). Он читал примитивные немецкие романчики, найденные в полевых сумках убитых немецких офицеров. Научился насвистывать любимые солдатские мелодии типа «Лили Марлен».

Потом, под видом лейтенанта-пехотинца, Кузнецова поместили в офицерский барак в советском лагере для военнопленных, находившемся под Красногорском. Держался он осторожно. Малейшая ошибка — и соседи по нарам не пощадили бы подсадную утку. А дисциплина, к удивлению Кузнецова, у пленных немцев была крепкая. И были они наглыми, уверенными в том, что вскоре все равно возьмут Москву, что отсидка эта временная.

Спецагент прошел обкатку, нигде не засветился, принимали его фашисты за своего. В лагерном драматическом кружке, где он занимался (господи, был и такой!), его ставили в пример другим за чисто литературное произношение. В лагере он успел набраться и так не хватавших жаргонных словечек. Даже завел приятелей, с которыми договорился встретиться после войны, до конца которой «было недолго». И, может быть, понял главное — противостояние двух систем-антиподов всерьез и надолго. Никаких следов разложения потерпевшей первое свое поражение под Москвой немецкой армии, о которых вещали наши газеты и радио, Кузнецов не заметил.

Начальство такое «проникновение» порадовало. Ведь как примут «подсадку», предположить было сложно: чужой окопный язык, непривычные манеры, и открывшийся при этом актерский дар полного перевоплощения — позволили Кузнецову стать настоящим нелегалом.

Он томился в ожидании дела, его рапорты с просьбой отправить на любое задание скапливались у начальства, пока, наконец, не было принято долгожданное решение. И в отряде Медведева «Победители» появился боец Николай Васильевич Грачев, а в городе Ровно — обер-лейтенант Зиберт. По причине двух ранений он, по легенде, был «временно не годен к фронтовой службе». Отправляли Кузнецова на короткий срок. Никто не мог и предположить, что он продержится почти полтора года. Это уникальный случай, рекорд — выдержать столько с липовыми документами. Ведь глубокая проверка его моментально бы выявила, но он сумел не дать повода даже для малейшего подозрения. Отправили бы документы в Берлин — и конец эпопеи.

— Как вы думаете, почему обер-лейтенанту, а потом и капитану Зиберту, лично уничтожившему немало фашистских бонз, удалось продержаться так долго?

— Он был великим разведчиком. Да, сегодня это кажется невероятным: русский человек, гражданский, ни в какой армии ни дня не служивший, и даже воинского звания не имевший, в Германии никогда не бывавший, действовал под чужим именем 16 месяцев. А небольшой город Ровно насквозь просматривался гитлеровскими спецслужбами — контрразведкой, тайной полевой полицией, фельджандармерией, местной военной жандармерией, наконец, СД. Кузнецов же не только приводил в исполнение смертные приговоры фашистским палачам, но и постоянно общался с офицерами вермахта, спецслужб, высшими чиновниками оккупационных властей. Сколько ценнейших сведений он передал! Чего стоили одни только данные о готовящемся в Тегеране покушении на Сталина, Рузвельта, Черчилля!

— А если бы немцы все-таки захотели проверить личность Зиберта? Интендант, пусть и после тяжелого ранения, но уж слишком долго оставался он в Ровно.

— Тут многое зависело от двух факторов. Первый — от легенды. Второй фактор — мастерство разведчика. С мастерством — всё ясно. А легенда была разработана блестяще. По ней Зиберт совсем не относился к интендантским крысам, которых не любили фронтовики. Ведь был ранен в тяжелых боях под Москвой, о чем свидетельствовала нашивка на кителе. Какие же огромные потери понесла тогда его часть, даже штаб был полностью уничтожен! А начал воевать еще «с польского похода», с сентября 1939-го, когда и заработал всегда красовавшийся на мундире «Железный крест», пусть и второй степени.

Вскоре Кузнецову повезло. «Его» 76-я дивизия была уничтожена в 1943 году под Сталинградом. Вряд ли кто-то из бывших реальных однополчан Зиберта остался жив, разве что, попал в плен. А если уж для глубокой проверки обращаться в Берлин, где могли как следует покопаться в архивах, то нужен был какой-то конкретный повод, явное подозрение. А Кузнецов-Зиберт их не давал. Он следил за мелочами с удивительной, даже для Медведева, тщательностью. Как-то ему показалось, что надеваемая им немецкая офицерская форма не достаточно отглажена. Утюга в отряде не нашлось. И тогда мундир отгладила… нагретым на костре топором Симона Кримкер. Для будущей разведчицы- нелегала это был отличный урок: мелочей в этой профессии быть не может. Или другой эпизод: попал еще в Москве в руки чекистов мужской перстень с замысловатой монограммой, и, по просьбе Кузнецова, ювелир переделал гравировку на PS (Пауль Зиберт). Дорогое украшение Кузнецов, отправляясь в Ровно в форме обер-лейтенанта, надевал на палец, когда хотел произвести впечатление на важного и нужного ему собеседника. Крошечная деталь, но и она естественным и правдоподобным образом дополняла облик нелегала.

— Я встречался с полковником внешней разведки Павлом Георгиевичем Громушкиным, который и выправлял документы для Николая Ивановича. Ему было уже за девяносто, а он отлично помнил Кузнецова-Зиберта, только считал, что раскрывать эту военную страничку пока рановато. Кое-что рассказал, но просил «пока не публиковать». (Это «пока» прошло, и потому позволю себе кое-что поведать в этой книге.) Бывший инженер-полиграфист Громушкин готовил документы фактически для всех нелегалов, включая своего друга полковника Фишера-Абеля. Хотя и тот был способен сделать документ на любом языке.

— Бывший заместитель Дмитрия Медведева по разведке Лукин рассказывал мне, что, по его подсчетам, документы Зиберта, по самым разным поводам, проверялись больше семидесяти раз. И о каждом случае Кузнецов докладывал.

Но только не думайте, будто Кузнецов был в Ровно этаким волком-одиночкой. Под его началом действовали разведчики, с ним заброшенные, и бежавшие из плена бойцы Красной армии, местные жители. Его надежно прикрывали опытнейшие чекисты из отряда Медведева.

— Но сегодня некоторые авторы, пишущие о Кузнецове, подчеркивают, что в конце он уж очень уверовал в свою счастливую звезду, потому и погиб.

— В разведке, особенно нелегальной, не верить в свою звезду — значит, провалиться с самого начала. Да, Кузнецов верил. Почти всегда вера помогала. И когда на кузнецовского Зиберта началась настоящая охота, Николай Иванович воспринял это без особого страха. Может быть, тут стоило бы проявить еще большую осторожность. Но как? Затаиться, отказаться от проведения актов возмездия? Нет, это было не в его духе, Кузнецов на такое не пошел. Играл с судьбой в русскую рулетку. Он был блистательно находчивым человеком. Однажды немецкий офицер из спецслужбы предложил ему окунуться в речке. Кузнецов быстро выдумал предлог для отказа.

— Почему?

— У него, по легенде, было два ранения, а на теле — ни одного шрама. Кузнецов знал, насколько он нужен, и никогда не позволял себе расслабляться.

Миссия невыполнима

Здесь я прерву беседу с уважаемым Теодором Кирилловичем. Жаль, что вскоре наши откровенные дружеские встречи прервались навсегда. Но были темы, о которых и я рассказывал Гладкову, с максимально возможной на тот момент откровенностью.

В этой главе я не ставлю целью поведать обо всех подвигах Кузнецова. Скорее, я пытаюсь показать действия великого разведчика в суровейших военных условиях, где цена любого промаха — смерть. Мне претят некоторые современные книги, где фашистская контрразведка рисуется тупой, неповоротливой, постоянно проигрывающей нашей. Не нравится мне и переводная литература, типа мемуаров Шелленберга, где фашисты оправдывают себя, сваливая все беды и поражения на Гитлера, и хвастаются завербованными ими русскими агентами — в подавляющем большинстве подставами советской госбезопасности.

В Третьем рейхе удалось создать тотальную систему сыска и обнаружения. Мне она очень напоминает ту систему косвенных признаков, которую использовала, может, и унаследовав от соотечественников, контрразведка ФРГ в борьбе против вездесущей «Штази».

Не потому ли в гестапо у нас не было своих агентов кроме Лемана-Брайтенбаха, раскрытого и убитого еще в декабре 1942 года? Да и попытки заслать хорошо подготовленных немецких антифашистов, чтобы восстановить связь с еще действовавшей «Красной капеллой», закончились арестом наших агентов и трагическим уничтожением всей «Капеллы».

Вспомним, что и удачных покушений, совершенных непосредственно в Германии на фашистских бонз, в длинном списке успешных операций что-то не значится. Ликвидации Гейдриха, фон Кубе и тех, кого покарал Кузнецов, совершались не на немецкой, а на чужой земле. В этот же ряд труднейших операций возмездия ставлю и охоту Николая Кузнецова на гауляйтера Коха — садиста, палача и карателя. Его, как и наместника фюрера в Белоруссии Кубе, советская разведка обязана была уничтожить, по личному приказу Сталина. И если Троян, Мазаник, Осипова с заданием справились, то с Кохом у Кузнецова не получилось. И, считаю искренне, не могло получиться. Миссия была заведомо невыполнима. Кузнецов это сознавал, мучительно переживая и коря себя за неудачу. Сколько сил было потрачено на то, чтобы узнать, когда же Кох появится в Ровно. С огромным трудом добывал Кузнецов порой устаревшие сведения: 2 февраля 1943 года ему стало известно, что 27 января Кох прилетал в Ровно, но в тот же день вылетел в Луцк. Или вот сообщение от 20 февраля того же года: вместо Коха всеми делами в Ровно заправляет его заместитель. Или: Кузнецов узнает от знакомого немецкого офицера, что рейхскомиссар лишь изредка выезжает в Винницу из Кёнигсберга. Незадолго до 20 апреля 1943 года удача, наконец, улыбнулась Кузнецову. В день рождения Гитлера рейхскомиссар Эрих Кох должен был выступить в Ровно перед скоплением народа. План казался относительно простым — группа Кузнецова поодиночке пробирается поближе к трибуне, забрасывает ее гранатами, и пытается скрыться. Николай Иванович оставил Медведеву прощальное письмо: совершить покушение и уйти с забитой людьми площади физически нереально. Но он, как и его разведчики-партизаны, готов на самопожертвование. Однако Кох в Ровно не приехал. Не удался и другой план под названием «Самодеятельность». Группа из двух дюжин партизан, переодетых в немецкую форму, подходит, распевая разученную ими на немецком языке песню, к резиденции Коха в Ровно, берет дом штурмом и убивает рейхскомиссара. Но идти на хорошо охраняемую резиденцию было чистым самоубийством, без малейших шансов на успех.

Однажды стала известна точная дата прилета Коха в Ровно. Близ аэродрома его ждала партизанская засада. При определенной удаче операция обещала быть успешной. Но фашист не прилетел. Вместо Ровно отправился на похороны погибшего в автокатастрофе соратника по партии.

Попытки уничтожить Коха военными методами можно было продолжать, забыв о риске. Вопрос заключался в ином. Никакого успеха они не сулили. И тогда опытные чекисты Медведев, Лукин и Грачев взялись за оперативную разработку покушения. Возможность узнать о планах Коха появилась неожиданно. Обер-ефрейтор Шмидт, кинолог по гражданской профессии, дрессировал собаку для охраны Коха. Черную ищейку он должен был сам передать рейхско-миссару, который собирался прибыть в Ровно 25 мая 1943 года, и дней десять находиться с собакой рядом с Кохом.

У Зиберта со Шмидтом сложились приятельские отношения. Обер-лейтенант подпитывал их, угощая жадноватого обер-ефрейтора в ресторане. И собака Шмидта тоже начала признавать Зиберта. Наученная не подходить к незнакомцам, она постепенно привыкла к другу своего хозяина и даже стала брать еду из рук Зиберта. Но еще не ясно было, как это можно использовать в дальнейшем.

Но Кузнецов (именно он, а не его руководители) придумал план проникновения в резиденцию Коха. У Валентины Довгер, пришедшей в партизанский отряд, было подлинное удостоверение о немецком происхождении. Она выдавала себя за фольксдойче, в брак с которой мечтал вступить обер-лейтенант Зиберт. Но фрау Валентина должна была отправиться на работы в Германию, что помешало бы свадьбе боевого офицера и юной красавицы. Всё это Довгер с Кузнецовым слезливо изложили в письме на имя Коха, которое обер-ефрейтор Шмидт передал через своего земляка-адъютанта рейхскомиссару. Только гауляйтер мог дать разрешение на брак и отменить отправку Валентины Довгер в Германию. План мог и не сработать. Уж очень пустяковым был предлог для такой величины, как Кох, и Кузнецов это отлично понимал. Однако аудиенция была назначена. Как мне кажется, изверга Коха подвел приступ сентиментальности. Бывает, он накатывает на очень жестоких людей, подтверждая их ложную веру в собственную доброту.

Операция была намечена на 31 мая 1943 года. Группа партизан прикрывала Кузнецова и Довгер. Николай Иванович был готов на самопожертвование. Предполагалось, что его с Валентиной введут в кабинет Коха, и она, передавая тому письмо, отвлечет внимание рейхскомиссара. Стрелять в Коха будет Кузнецов. Но все сразу пошло не по плану. Валю пригласили в кабинет одну. Ее сопровождал охранник, а двое остались рядом с обер-лейтенантом. Один пистолет со специальными патронами был у Кузнецова на боевом взводе, второй, со снятым предохранителем, в кобуре.

Через три минуты Довгер вернулась за женихом. Обменяться даже короткими репликами оказалось невозможно. Перед сидящим за столом Кохом — двое телохранителей. Еще один стоял прямо за спиной Кузнецова. Две черные собаки лежали на ковре в центре кабинета между Кузнецовым и Кохом. Все трое телохранителей следили за руками Кузнецова. Полностью контролируемое охраной расстояние между Кохом и Кузнецовым — пять метров. Дотянуться до кармана, вынуть пистолет Кузнецов даже теоретически не успеет.

Кох устроил обер-лейтенанту настоящий допрос. Суть его состояла в том, что предстоящий брак арийца и девушки с нечистой кровью его возмущал. Когда разговор пошел в более мягких тонах, три охранника ни на секунду не отвлеклись, не изменили положения. За тридцать с лишним минут аудиенции — ни одного шанса на выстрел.

Письменное разрешение Коха на брак, точнее на устройство Валентины на работу в Ровно, что спасало от угона в Германию, было получено. Выводили «влюбленных» через другие двери. Кузнецов получил от толпившейся у выхода свиты поздравления и пачку папирос от адъютанта гауляйтера. Кох остался жив. Кузнецов был морально убит. Покушение провалилось. Охрана оказалась сильнее.

Если же разбирать ситуацию внимательно, то выясняется, что действия телохранителей были не безупречны. Посетитель вошел в кабинет лица № 1 с двумя пистолетами: один — на боевом взводе, второй — в кобуре. Ни он, ни его спутница не были обысканы. Валентине позволили оставить при себе дамскую сумочку. Ошибки грубейшие.

А если бы:

1) обер-лейтенант Зиберт был одет не в летнюю форму, он мог бы, вероятно, очень вероятно, пронести с собой и гранату. Воспользоваться ею было все же легче, чем револьвером;

2) укрепи разведчик взрывное устройство на теле, акт возмездия мог бы быть совершен;

3) умела бы стрелять Валентина Довгер, у нее бы оставался шанс на выстрел.

Попробуем теперь разобраться, реальны ли были эти три «если бы».

1. Иная форма, кроме летней, могла бы вызвать 31 мая подозрения. И этот вариант в принципе отпадал.

2. Взрывное устройство на теле? Да, погибнув, Кузнецов захватил бы с собой и Коха, и Валентину, и охрану. И Николай Иванович очень корил себя за то, что не предусмотрел такой возможности. Это был реальный, неиспользованный шанс убить преступника, пожертвовав собой и помощницей. Больше возможности подойти к Коху так близко могло и не представиться. (И не представилось. Эрих Кох умер в 90 лет, так и не поплатившись за свои злодеяния в течение жизни.)

3. Перед покушением Валентину Довгер пытались научить стрелять из револьвера. Но молоденькая девушка была так слаба физически, что не могла самостоятельно даже взвести курок. Жаль. (Известно, что советские спецслужбы имели в своем составе профессиональных ликвидаторов, в том числе женщин. Известно также, что ликвидаторы уничтожали недобитых фашистов и скрывавшихся предателей после войны.)

Хотя покушение на Коха сорвалось, толк от аудиенции всё же был. Кузнецов принес в отряд важную информацию. Кох посоветовал боевому офицеру Зиберту не увлекаться фолькс-дойче и использовать свой опыт не в тыловом Ровно, а на полях решающего наступления, которое вот-вот развернется по приказу фюрера. Единственным местом такого сражения мог быть только Курск. Ставшая знаменитой Курская дуга изменила весь ход мировой войны. К информации, переданной Кузнецовым, в Москве отнеслись серьезно, ибо ее подтверждало несколько похожих сообщений, полученных из надежных источников, в частности, от Кембриджской пятерки из Лондона.

И еще одно. Среди высокопоставленных фашистских приспешников, бросившихся к Зиберту после длительной аудиенции у Коха с поздравлениями, был и человек с протезом вместо кисти правой руки. Зиберт быстро сориентировался, пожал ему левую руку. Нацистского судью Альфреда Функа он уничтожит позже — 16 ноября 1943 года в здании суда в Ровно.

Из ровенских лесов о Тегеране

Среди знакомых Зиберта, поставлявших иногда интересную информацию, был майор СС Ульрих фон Ортель. Частенько он расхаживал и в хорошо сшитом штатском костюме. Однажды при обер-лейтенанте Зиберте он заговорил с кем- то по-русски. И это был не просто набор слов, почерпнутых из офицерского разговорника. Эсэсовец владел русским языком блестяще. Он попытался подловить Зиберта, спросив, понял ли тот, о чем шла речь. Тот среагировал точно — сказал, что вроде бы понял смысл нескольких произнесенных Ортелем фраз.

Образованный, хорошо разбирающийся как в политике, так и в искусстве, знакомец Кузнецова был интеллектуально гораздо выше армейских офицеров. Иногда он ставил в тупик обер-лейтенанта резкими отзывами о руководителях рейха, никогда, впрочем, не трогая самого фюрера.

Кузнецов не то чтобы избегал встреч с этим человеком, — тот был явно опасен и непонятен, и, посоветовавшись с Медведевым и Лукиным, даже не стремился «разрабатывать» эсэсовца — слишком рискованно, не ясно, к чему могло привести это знакомство. Николай Иванович чувствовал, что фон Ортель им интересуется, прощупывает. И не ошибся.

Был у майора Ортеля один большой недостаток — чрезмерная тяга к спиртному развязывала язык. Однажды во время ужина, оплачиваемого щедрым Зибертом, Ортель то ли в шутку, то ли всерьез предложил обер-лейтенанту попробовать себя в иной, более важной, нежели армейский офицер, роли. Зиберт взял время на размышление. В другой раз Ортель проговорился о специальной школе СС в Скандинавии, где, как понял Николай Иванович, готовят диверсантов для выполнения важных специальных заданий. Задолжав однажды Зиберту некую сумму, майор пообещал вернуть ее персидскими коврами. Вместе с группой людей он собирался отправиться в Иран в ближайшее время на опасную операцию, успешное выполнение которой могло изменить ход всей войны.

Можно было бы принять всё это за пьяную болтовню, но слишком уж хитер был фон Ортель. Да и вырвалось у него как-то признание, что провел он в СССР два года. Кузнецов, знавший весь довоенный состав немецкого посольства в Москве, был совершенно уверен, что среди дипломатов такой сотрудник не значился. Были основания предположить, что Ортель — немецкий разведчик-нелегал с солидным опытом работы в СССР.

О готовящейся важной операции СС в Тегеране, способной изменить ход войны, было сообщено в Центр. Затем после одной из встреч с Ортелем Кузнецов передал уточнение: операцией в Тегеране будет руководить диверсант Отто Скорцени. Так в Москве узнали об операции «Длинный прыжок», в ходе которой немцы собирались во время Тегеранской конференции уничтожить лидеров трех союзных государств.

Осторожная разработка фон Ортеля принесла ценнейшие плоды. В разговорах он начал упоминать о чудо-оружии, которое должно спасти Германию. Оставалось понять, пьяная ли это болтовня, дезинформация ли доктора Геббельса, или немцы действительно близки к созданию нового, исключительно мощного и разрушительного оружия. С Ортелем продолжали работать, причем не всегда делал это обер-лейтенант Зиберт. О вербовке Ортеля речи не шло, его использовали втемную. Вскоре выяснилось, что майор не фантазировал: так, Центр получил подтверждение информации о создании баллистических ракет «Фау», поражающих цели с дальнего расстояния.

Майор СС Ортель не успел продвинуться в разработке обер-лейтенанта Зиберта. Планы привлечь его к какой-то секретной работе, отправить в Тегеран… не осуществились из-за нехватки времени.

А что же было с Ульрихом фон Ортелем дальше? Он успешно сымитировал собственную смерть — застрелился. Зачем это нужно было эсэсовцу, осталось неизвестно.

Однако Ортель действительно появился в Тегеране. Готовившаяся им и Скорцени операция «Длинный прыжок» была сорвана советской разведкой.

Место гибели известно

И вновь возвращаюсь к беседе с Теодором Кирилловичем Гладковым.

— В марте 1944-го Кузнецов был убит бандеровцами. И сколько же самых невероятных версий высказывается по поводу гибели.

— История его гибели действительно запутана. Давайте придерживаться единственно, на мой взгляд, правдивой версии… Отряду Медведева под Ровно делать было уже нечего — немцы оттуда отступали. Кузнецову дали задание выехать во Львов, уничтожить губернатора Галиции. Не получилось, тот заболел, и Кузнецов из автоматического пистолета убил вицегубернатора Отто Бауэра и высокопоставленного чиновника Гейнриха Шнайдера. А потом при невыясненных обстоятельствах проник во львовский штаб военно-воздушных сил, тремя выстрелами в упор уничтожил подполковника Петерса и ефрейтора. Что он делал в том штабе? Выяснить мы не можем, рассказать об этом Кузнецов не успел никому. Видимо, немецкий подполковник умер не сразу, ибо успел сказать, что стрелял в него офицер Зиберт.

Это последнее покушение в штабе немецких ВВС не было никем санкционировано. Лукин мне клялся и божился, что такого задания Кузнецову не давали. Может быть, разведчик решил напоследок хлопнуть дверью? Его обер-лейтенант Зиберт уже вызывал определенные подозрения. Офицера в таком звании искали, проверяли всех поголовно. И тогда доктор Цессарский из отряда Медведева повысил его в звании, вписал в офицерскую книжку «гауптман». Однажды Кузнецов, который чудом избежал ареста после проверки документов, сам, по собственной инициативе, «помогал» немцам: требовал документы у проезжавших по той же дороге, задавал вопросы, изображал из себя бдительного офицера. Но, скажу я вам, были и подозрения, что его выдала одна арестованная подпольщица.

— Кто же это?

— Нехорошо говорить. Женщины давным-давно в живых нет. А предполагалось, что Кузнецов осядет во Львове. Ничего не получилось. Отсидеться было негде. Явки, которые ему дали, уже не существовали: человек или погиб, или был арестован, а то и сбежал. Кузнецов совершил другие акты возмездия. Надо было уходить, и он вырывался из Львова, из сжимавшегося кольца, но надежные документы имел только шофер Иван Белов, а верному другу Яну Каминскому и самому Николаю Ивановичу взять их было негде.

А его уже ждут на всех выходах, повсюду повальные обыски, засады. В местечке Куровицы — заслон. Впечатление, что ловили именно его: обычным КПП командовал не лейтенант и не капитан, а майор. У немцев такого не бывало. Оставалось — только прорываться. Они рванули через шлагбаум, убили немецкого майора Кантора, уничтожили патруль. Вдогонку им влепили автоматную очередь, пробили шины. Проехали метров двести на спущенных — и в лес. Машину с простреленными колесами пришлось бросить. Это — март, а фронт под Львовом неожиданно остановился. Что там творилось? Наши войска где-то вырвались вперед, где-то остановились, шляются бандеровцы, отряды еврейской самообороны, стихийные отряды из наших окруженцев и партизан. Лес, скитания, их обложили, — ну нет выхода.

— Можно же было где-то остановиться, переждать, затаиться.

— Не мог он, уже не мог. Рвался к своим. Они наткнулись на отряд еврейской самообороны. Те жили в бараках, успели обустроиться. Но в отряде — тиф. Там же встретил двух знакомых разведчиков из медведевского отряда. И они тоже тифозные. Оставаться — рискованно: тиф валил наповал. Двум знакомым по партизанскому отряду Кузнецов сказал без утайки: постараемся выйти к линии фронта, ведь Красная армия наступает. Откуда ему было знать, что фронт неожиданно остановился.

Кузнецову выделили проводника — бойца отряда местного парня Самуэля Эрлиха. Парнишка тот был смышленый, знал все лесные тропинки. И повел он вроде бы в нужном направлении — к линии фронта. Довел Николая Ивановича и двух его ребят до нужной точки, и благополучно возвратился в свой отряд. Больше никто из свидетелей с нашей стороны Кузнецова живым не видел. Что, как полагал Дмитрий Николаевич Медведев, вовсе не свидетельствовало о его гибели. Бывало, выбирались его люди из передряг и похлеще.

— Кузнецов так и шел в немецкой военной форме?

— Да, только отпорол погоны. Очень боялся погибнуть при переходе линии фронта от пули своих, и приготовил пакет, в котором был подробнейший отчет и подпись «Пух». Под этим именем в отряде Медведева его не знали. Как Пух был он известен только высшему командованию, а точнее, генералу Федотову.

— Тому самому, что участвовал в начале 1920-х годов в операции «Трест»? Соратник организатора советской внешней разведки Артузова?

— Именно. И Федотов, в конце концов, этот отчет передал в Четвертое управление, возглавлявшее всю эту партизанскую борьбу на временно захваченных немцами территориях. Но была сложность, мною уже упомянутая. Кузнецов полагал — при переходе его могут убить свои.

— Неужели нельзя предусмотреть каких-то паролей, знаков?

— Но как? Самое трудное в разведке в военных условиях — это возвращение. Были случаи — гибли на этом последнем этапе.

— Мне об этом не раз говорил генерал Дроздов, возглавлявший десятилетия спустя нелегальную разведку. Возвращение может стать, и становилось, этапом еще более сложным, чем вступление в жизнь под новой легендированной фамилией. Тут всего не предусмотришь.

— Известный фронтовой разведчик, писатель Овидий Горчаков рассказывал мне, как его три раза зверски избивали, когда он возвращался к своим. Говорите, подать условный знак? Но какой, для кого он, этот условный знак? С кем и когда могли условиться? Горчаков кричал, молил: «Я военный разведчик, ребята, что вы делаете?» Один раз уже думал — конец, не отдышаться. Так и с Кузнецовым.

И вот что мне удалось установить. Вышли они втроем на хутор Борятино и там издалека увидели людей в военной форме. Кузнецов послал Белова к крайней хате. Тот постучался, спросил: «Войска есть?» И ему сказал, что есть, только не ваши, а с зирками, то есть со звездочками.

— Наша Красная армия?

— Это были бандеровцы. А Кузнецов и его ребята приняли их за своих. Бандеровцы были переодеты. Этот прием они, мерзавцы, часто применяли — переодевались в советскую военную форму. Стычка, бой, пальба… И Николай Кузнецов и двое его ребят были убиты.

— А как же история о том, что, не желая сдаваться в плен, Кузнецов, окруженный бандеровцами, взорвал себя противотанковой гранатой?

— Она меня больше всего угнетает. Ну, представьте себе, как это возможно? Граната должна с силой удариться о броню. Нет, всё это вранье!

— А что правда?

— Правда то, что пакет с донесением, подписанный «Пух», попал к бандеровцам. И только тогда те поняли, кого они убили. И началась торговля. Сообщили немцам, что разведчик взят полуживым, и в качестве доказательства дали отчет. Поставили условие: в обмен на Пуха-Зиберта освободить арестованных детей и жену одного из своих главарей Лебедя. Бандера был под арестом, и Лебедь его фактически замещал. В конце концов, немцы согласились, и обещание выполнили, улучшили жене и детям Лебедя условия содержания в лагере, стали хорошо кормить. Прошла неделя. Кузнецов мертв, а бандеровцы говорят немцам, что он убит гранатой при попытке к бегству. Как можно убить человека при попытке к бегству? Только пулей. Так заварилась вся эта липа. Да они бы Кузнецова берегли как драгоценность — он бы был их единственной разменной валютой.

Немцы послали на место боя специальную группу СС и убедились, что Зиберт-Пух и еще двое погибли в бою. Каминского и Белова похоронили в соседней деревне. Поп Ворона, совершавший обряд погребения, рассказывал, что немцы привезли двух людей. Оба были в немецкой форме, но без погон. Видимо, это и были друзья Кузнецова.

Не щадил врагов и себя

— А почему, Теодор Кириллович, вы считаете Кузнецова трагической личностью?

— Тяжело у него складывалась жизнь. Ему везде завидовали. Яркая личность всегда вызывает сложные чувства. Человек ни в каких школах — ни разведывательных, ни диверсионных — не учившийся, превратился в одного из величайших мастеров редчайшей профессии. Одарен был с рождения способностями разведчика. Впитывал всё как губка. А его дважды гонят из комсомола, исключают с последнего курса техникума. Или эта уже упоминавшаяся история, когда попались на махинациях его начальники, а ему — пусть и срок, но условно. Ведь Кузнецов их разоблачил, выдал милиции. Им дали по четыре— восемь лет, а Кузнецову «всего-навсего» год исправительных по месту работы, минус 15 процентов зарплаты. Считается, будто он отнесся к этому спокойно — ерунда, формальности. Нет. Это травма на всю жизнь. И судимость на нем оставалась. Еще один арест был уже во время работы негласным агентом.

— Об этом я не слышал.

— Его тогда чуть не подвели под самую страшную в ту пору 58-ю статью — расстрельную. Допустил по неопытности несколько ошибок. Переживал, каялся, что никакого злого умысла не было. А ему чуть не припаяли предательство с контрреволюцией. Мог бы сгинуть. Провел несколько месяцев в подвалах внутренней тюрьмы Свердловского управления НКВД. Уже в Москве рассказывал своему другу юности, что прошел через жуткие испытания. Даже волосы на голове выпадали. К счастью, нашлись смельчаки, рискнувшие ради «Ученого» личной безопасностью. Убедили начальство, что допустил молодой парень халатность, а его способности органам еще потребуются. И добились его освобождения.

— Вот о чем раньше никогда не упоминалось. Значит, и Кузнецова сталинские репрессии коснулись?

— Коснулись. И в душе всё это оставалось. И попав в Москву в начале 1940- х, Кузнецов вспоминал не только своих родственников, но и обидчиков. Даже писал злейшему врагу письма: «Я в столице на особой работе, объездил всю Германию, воевал с финнами». Сплошной вымысел, чистая мистификация. Никогда он за границу не выезжал.

— Согласитесь, есть тут признаки авантюризма.

— Многим великим людям они присущи. Но одно то, что Кузнецова приняли в отряд Медведева, где собрали людей исключительно проверенных, уже свидетельствовало о большом доверии. Может, и оставалось у Кузнецова после всего пережитого чувство обиды, но преобладало желание — доказать, что он лучший, что нужен стране. Иногда он говорил во сне, причем по-русски. И врач партизанского отряда Цессарский, с которым они делили кров, его тормошил, будил. И отучил-таки.

— Читал об этом в ваших книгах.

— Но что именно говорил Кузнецов, я узнал у доктора Цессарского сравнительно недавно. Разведчик все время повторял: «Я еще им докажу, кто настоящий патриот». Слово в слово. Сидела в нем эта боль, не давала покоя. И прорывалась вот так. Когда он уходил на задания, оставлял прощальные письма. И командир отряда Медведев однажды сказал: «Николай Иванович, вы знаете (Медведев почти со всеми был на «вы»), с таким похоронным настроением идти на задание нельзя». Одно письмо Медведев даже разорвал. Одно, впрочем, сохранил.

Или вчитайтесь в строки письма брату Виктору, написанного Николаем Ивановичем перед отправкой в отряд: «Жертвы неизбежны. И я хочу откровенно сказать тебе, что очень мало шансов за то, чтоб я вернулся живым. Почти сто процентов за то, что придется пойти на самопожертвование. И я совершенно спокойно и сознательно иду на это…»

И еще есть одна деталь, которая будет хорошо понятна людям старшего поколения. Николай Кузнецов, вопреки общепринятому мнению, никогда не был членом партии. Это им, комиссарам, партийцам, доверяли самые ответственные дела. Но Кузнецова с его сложнейшей биографией, боюсь, в партию тогда не приняли бы.

Во всем этом и был его трагизм. Полная готовность к самопожертвованию, мысли о смерти. Эта готовность — отдать жизнь — могла в тяжелейший момент сыграть свою трагическую роль.

— Как вы считаете, все ли факты биографии Кузнецова известны?

— Основные, пожалуй, да. Но что все… Нет, я бы пока утверждать это не рискнул. Не исключено, что ряд немецких документов, касающихся Кузнецова, хранятся в архивах наших тогдашних союзников — американцев. Они захватили их в 1945-м уже на территории Германии. Ведь всё, что мы знаем о разведчике, — это данные с нашей стороны. А донесения немецких разведчиков о нем из довоенной Москвы? А запись разговоров с ним? Или, может, даже попытки вербовок Руди Шмидта? Ведь есть у спецслужб США полный и до сих пор не опубликованный отчет о деле «Красной капеллы». Ведь нашел же командир отряда Медведев в освобожденном Львове в архивах гестапо отчет Кузнецова за подписью «Пух». Вернее, копию этого отчета, оригинал начальник тамошнего гестапо переслал в Берлин Мюллеру.

Медведев ищет друга

Да, у Дмитрия Медведева оставалась надежда, что Кузнецов жив. Настолько верил он в друга. И командир «Победителей» стремился отыскать хоть какие-то его следы, установить истину. Что если ранен или ушел с отступающим вермахтом на Запад, и не имеет возможности восстановить связь? Всё может быть. Всякое бывало.

Медведев давно запретил «Грачеву» писать перед уходом на задания прощальные письма. Кроме одного: весной 1943-го Кузнецов отправлялся на встречу рейхскомиссара Эриха Коха с местными жителями. Там он и собирался уничтожить палача. Успешное выполнение задания означало верную смерть. И Николай Иванович на конверте написал: «Вскрыть после моей смерти. Колонист». Это письмо Медведев всегда хранил при себе. Вскрывать его он не решался, по-прежнему надеялся на чудо, терпеливо ждал.

Как только освободили Львов, Дмитрий Николаевич с группой чекистов начали охотиться за оставленными немцами на Западной Украине диверсантами и бандитами. Попутно пытался разузнать хоть что-нибудь о судьбе Кузнецова. Сумел в общих чертах установить, чем на свой страх и риск занимался разведчик во Львове в феврале 1944-го.

Часть немецких архивов, оставленных в спешке во Львове, оказалась в распоряжении Медведева. В них командир нашел немало любопытного. Это в основном касалось отношений фашистов с руководителями ОУН и УПА. На многих направлениях украинские националисты действовали вместе с гестапо. Медведев сделал копию с документа, подписанного бандеровцем, капитаном вермахта Иваном Гриньохом, служившим раньше в карательном батальоне «Нахтигаль». Он прямо писал: «ОУН готова сотрудничать с немцами на всех участках борьбы против большевизма». Отыскались и письменные просьбы оставить при отступлении секретные склады с оружием, чтобы большевики не забывали, что «украинские националисты в их тылу — это немецкие союзники и агенты».

Разбирая папку за папкой, Медведев чувствовал, что подбирается все ближе к разгадке судьбы Кузнецова. И действительно, наткнулся на документ, в котором УПА обязывалась передавать СД и полиции все материалы о коммунистах. Предлагалось отдать фашистам около двух десятков советских парашютистов, пойманных в Галиции.

Сомнений у опытного чекиста Медведева почти не оставалось. Где-то здесь, в этом развале бумаг донесения бандеровцев о его друге. И отыскался документ, в котором шла речь о столкновении подразделения УПА с человеком, одетым в форму офицера вермахта, и двумя его спутниками. В донесении сообщалось, что при советском разведчике найдены немецкие документы на имя Пауля Зиберта.

Можно было считать поиск законченным, гибель Кузнецова и его друзей установленной. Поиском деталей, сбором подробностей занялись уже другие чекисты, а позже писатель-исследователь Теодор Гладков.

В тот вечер Медведев вскрыл прощальное письмо Кузнецова. Некоторые содержавшиеся в нем просьбы Николая Ивановича, в том числе деликатные, командир выполнил.

Вести пришли, откуда не ждали

Однажды меня разыскал по электронной почте исследователь Лев Моно- сов. Он читал мои материалы и нашел неточность в том, что касалось короткого пребывания Кузнецова в отряде еврейской самообороны. И имя бойца в этой моей книге уже приводится правильное. Открылись и новые факты деятельности Кузнецова-Зиберта в немецком тылу.

Итак, в период с 1941 по 1943 год фашисты устроили на Украине 50 гетто. Одно находилось под Ровно. За период оккупации немцы уничтожили 1 миллион 800 тысяч евреев — три четверти от общей довоенной численности. В Западной Украине, где гитлеровцы и местные украинские националисты действовали особенно жестоко, выжить удалось нескольким сотням человек, которые в основном были спасены партизанами. А в гетто Ровно доставлялись для уничтожения евреи как из захваченных гитлеровцами стран, так и из оккупированных западных областей СССР. К концу 1943 года в Ровно были убиты практически все согнанные в гетто — по некоторым оценкам от 80 тысяч до 100 тысяч человек. Само гетто было ликвидировано при освобождении Ровно советскими войсками. Город взяли 2 февраля 1944 года.

Тотальную ликвидацию евреев в Ровно проводили зондеркоманды СС и литовские карательные полицейские батальоны. Но даже на их жутком фоне выделялись своим садизмом украинские националисты. Была у них своя специальная служба УТА — украинская тайная полиция, она же украинское гестапо.

И отправленных мне Львом Моносовым документах есть сведения о том, как Кузнецов спасал обреченных на смерть.

В его разведгруппу, действовавшую в Ровно, входила Лидия Ивановна Лисовская. Она родилась в 1910 году в этом городе. После окончания гимназии училась в Варшавской консерватории по классу фортепьяно. Свободно говорила на французском и немецком языках. Красавицу Лидию даже приглашали сниматься в Голливуд. А она вышла замуж за польского офицера, который пропал без вести при защите Варшавы. Вот и вернулась в 1940-м вместе с матерью Анной Войцеховной Демичанской в Ровно, и установила контакт с советской разведкой.

Лисовская привлекла к разведывательной работе свою двоюродную сестру Марию Микоту, которая по заданию партизан стала агентом гестапо под псевдонимом «17». Лидия Ивановна принимала активное участие в операции разведгруппы Кузнецова по похищению из Ровно генерал-майора фон Ильгена — командующего восточными армиями особого назначения. Генерал Ильген был ключевой фигурой в руководстве вооруженными формированиями националистического толка, состоявшими из бывших граждан СССР, которые перешли на сторону оккупантов и принимали непосредственное участие в массовых казнях населения.

Убежденная антифашистка Лисовская не только выполняла разведывательные задания Кузнецова, она оказывала помощь скрывавшимся военнопленным и евреям. Как пишет Лев Моносов, согласно документально подтвержденным показаниям, в октябре 1943 года, когда через Ровно немцы гнали на казнь евреев, Лидия Ивановна Лисовская вместе с Николаем Ивановичем Кузнецовым спасли и спрятали еврейскую девочку. Пауль Зиберт узнал от своих знакомых из гестапо о намечавшемся немцами расстреле и заранее все продумал. Одной Лисовской сделать это было не под силу. Кузнецов же в форме немецкого офицера беспрепятственно взял окровавленного ребенка, и вместе со своей дамой (Лисовской) перенес малышку в костел, а вечером — на квартиру Лисовской, у которой он якобы снимал комнату. Даже если к Кузнецову и подошел бы патруль с проверкой документов, то наличие формы немецкого офицера, документов и похищенного партизанами гестаповского жетона, дающего неограниченные полномочия его обладателю, сняло бы все вопросы. Украинские же полицаи, вспомогательные части и литовские националисты, участвовавшие в расстреле, вообще не имели права проверять документы у немецкого офицера.

Анита — такое имя дал девочке Николай Кузнецов. После смерти Лисовской в застенках гестапо Аниту воспитывала мама Лидии Ивановны — Анна Войцеховна Демичанская. Имя спасенного человека, как пишет мне Моносов, установлено — Анна Адамовна Зинкевич. Ее отыскали после войны, и Зинкевич официально подтвердила факт спасения. Об этом же дали свидетельские показания подпольщица В. Г. Грибанова и партизанки-подпольщицы А. И. Лобачева и О. П. Волкова.

Судьба Лидии Лисовской сложилась трагически. Подпольщице не раз грозила гибель. В ноябре 1942 года Лисовская была арестована гестапо, но все обошлось и ее отпустили. В январе 1944-го последовал второй арест, жестокие пытки, имитация расстрела. Перед казнью она написала в камере на стене кровью прощальное письмо. По счастливой случайности (в день казни она находилась в камере без сознания) Лисовской удалость спастись.

Но в октябре 1944 года, уже после освобождения этой части Украины от оккупантов, Лидия Ивановна Лисовская и ее двоюродная сестра Мария Макаровна Микота были зверски убиты украинскими националистами. Лисовская посмертно награждена орденом Отечественной войны 1-й степени.

Приблизительно в октябре — ноябре 1943 года Кузнецов спас от смерти четырехлетнего еврейского мальчика, родителей которого убили фашисты. Разведчик вызволил ребенка из гетто и доставил в партизанский отряд. Это впоследствии подтвердили командир отряда «Победители» Дмитрий Медведев, комиссар Александр Лукин и врач Альберт Цессарский. Мальчика четырех лет, который не знал ни своего имени, ни фамилии, назвали Пиней. Был он крайне слаб, но медсестры его выходили. Сшили для него одежду, старались кормить получше. По просьбе Кузнецова мальчика отправили самолетом в Москву. По некоторым данным, по крайней мере, так утверждает Моносов, Кузнецов просил руководство советской разведки разрешить ему усыновить мальчика после войны, придумал ему имя. Этого спасенного Николаем Ивановичем малыша искали, однако найти не смогли. И это еще не всё. При проведении разведывательных операций в Ровно и окрестностях Кузнецов прятал евреев, помогал отправлять их в партизанский отряд.

Любимая радистка Николая Кузнецова

Два тяжелейших военных года, проведенные в партизанском отряде «Победители», радистка Машенька, а впоследствии полковник нелегальной разведки Африка де Лас Эрас, считала счастливейшими в своей жизни.

Африка де Лас Эрас

Африка де Лас Эрас, псевдоним Патрия, — одна из наиболее заметных и одновременно не слишком раскрытых фигур советской нелегальной разведки. Хрупкая, маленькая испанка, полностью посвятившая себе служению новой родине, она была в свое время едва ли не единственной разведчицей-иностранкой, удостоенной за подвиги ордена Ленина. В родной Испании сражалась против Франко, а потом, судя по всему, стала одной из тех, кто готовил покушение на Троцкого. В годы войны — партизанка и радистка легендарного Николая Кузнецова. Многолетний создатель и руководитель нелегальных резидентур в Западной Европе и в Латинской Америке, после возвращения из нелегальной разведки она воспитала прекрасных учеников. Досье полковника Службы внешней разведки де Лас Эрас и ее дела — под грифом «совершенно секретно». Даже на нескольких орденских книжках, которые перелистываю, нет фотографий.

Африка де Лас Эрас родилась в испанском Марокко, а скончалась 8 марта 1988 года в Москве.

Кто представит героиню

Беседую с ученицей Африки де Лас Эрас, полковником, продолжательницей ее славного дела, возможно, сравнительно недавно вернувшейся из тех же далеких краев, где работала ее наставница. Без рисовок: фамилия рассказчицы неизвестна, а имя — к этой моложавой, красивой, элегантной русской женщине, полной дружелюбия к собеседнику, подойдет любое наше русское имя. Моя собеседница и любит и уважает Африку, которую у нас звали Марьей Павловной, и считает ее своей второй матерью.

Я буду называть полковника нелегальной разведки по-разному.

— Наталья Ивановна, мы, по-моему, где-то виделись?

— Конечно, конечно, — кивает Татьяна Сергеевна. — На одном торжестве, — и невзначай припоминает дату и даже место, где я сидел (оказывается, пролетело уже столько лет).

Да, Тамара Ивановна в рассказе об Африке де Лас Эрас не ошибается.

А начнем мы эту главу, не заботясь о точной хронологической последовательности, с Великой Отечественной войны. Слово Татьяне Ивановне.

Испанка в лесах под Ровно

Началась война, Африка участвовала в операциях, связанных с обороной Москвы. Училась на медсестру. Потом и это пригодилось. Когда же немцы подошли совсем близко к Москве, защищала город.

Кажется, в это время пришла к ней новая большая любовь. Если не ошибаюсь, познакомилась на улице Горького (теперь Тверская. — Н. Д.), по которой любила прогуливаться, с приятным молодым парнем Владимиром — офицером, по-моему, летчиком. Счастье было коротким, история — трогательно-нежной, они и вместе-то почти не были. Вскоре он погиб.

Вначале на фронт Африку не брали. Тот человек, что однажды увидел маленькую красивую темноволосую испанку и отбирал нужных людей, наотрез отказал: «Разве можно этой хрупенькой в бригаду особого назначения, в партизанский отряд Медведева?»

Она обратилась к Георгию Димитрову, сказала, что стыдно отдыхать, и приехали они, испанцы, сюда, чтобы участвовать в войне с фашистами, и знают, как их бить. У хорошо знакомого ей болгарина, одного из руководителей Коминтерна, она бывала вместе со своими соотечественниками. И Димитров попросил, замолвил слово.

Мне она рассказывала: «День, когда взяли в отряд, был для меня самым счастливым в жизни. Я прыгала, я летала. Спросили, умею ли стрелять, как у меня с радио, и я ответила, что стреляю как ворошиловский стрелок, и с радио тоже отлично, только вот с парашютом не прыгала, но за два часа обязательно научусь». И всё здесь — чистая правда, своих она никогда не обманывала. Решительности ей хватало, горячая испанка рвалась воевать и именно за советскую власть. Радио она освоила. И плавала здорово. Родилась на море, и в ранней юности стала чемпионкой своего города.

Вот такой была наша Африкита. Два года сражалась в отряде будущего Героя Советского Союза Медведева «Победители». Перед заброской отряду придали группу подготовленных радисток. Командовала ими Лидия Шерстнёва. И среди них выделялась своей экзотичной красотой Африка.

Таких раньше партизаны не видели. А если и видели, то только в кино. «Ладно, мы защищаем Родину. Это наша страна, мы ее обязаны отстоять». Вдруг приезжает к ним испанка, которая прошла всю испанскую войну, и снова рискует жизнью. Конечно, к ней относились с большой любовью. Гражданская война в Испании — это было что-то героическое, потрясающее.

А у «их» испанки огромные черные глаза. Говорят, что прямо африканка. Но я не думаю, что похожа. Просто смуглая, как настоящая испанская южанка. С гладким лицом. В 1970-е она уже старенькая была, и всё равно личико гладкое-гладкое.

И вдруг такая маленькая с тяжеленной радиостанцией столько километров вышагивает. Первый год — мучительный, голодный, жили в землянках. Год второй — уже больше народу, больше одежды. Появилась еда. Что-то выращивали, собирали сами. Люди из деревень помогали.

Но самое тяжелое для молодой женщины-испанки, выросшей во всегда теплой Африке, — холод: она замерзала, шила трусишки, рубашечки, но не помогало. Я сама страшная мерзлячка и не понимаю, как тогда Африка выжила, — выдержала лютый, постоянный мороз. Не грел даже плотный ватник, заправленный в теплые брюки на ремне. Все валенки были для нее велики, и специально для миниатюрной радистки Маши сваляли маленькие, по размеру.

Ведь ей и еще двум группам радисток приходилось уходить лесами от отряда далеко — на 15–20 километров. Иначе запеленгуют немцы — они иногда подходили совсем близко — и конец отряду. В каждой группе радистка с тяжелой рацией и один-два бойца-автоматчика для охраны. Все три радистки расходились в разные стороны и начинали сеанс связи одновременно. Две передавали неимоверную чушь, чтобы только отвлечь немцев. Африка — секретнейшие сведения для Центра. Она была лучшей радисткой и столько знала… С собой всегда брала две гранаты, револьвер и финку: поклялась не сдаваться живой: в случае окружения или подорвется, или заколет себя.

Сохранился рисунок, сделанный в отряде. На нем Африка вместе с испанцем, который охранял радисток, когда они работали. После выполнения задания шли обратно в отряд, и всю ночь шифровывали сообщения, чтобы передать их уже завтра. Ни поесть спокойно, ни поспать нормально — практически невозможно.

Она в основном работала с Кузнецовым. Знала его как Павла Васильевича Грачева. И он от нее был в восторге — очень уважал. Это я вам точно говорю, потому что часто встречала постаревших партизан в гостях у Африкиты. Они вспоминали, что он ее любил больше всех. Считал, что она была его радисткой. Часто даже никому другому ее не давали — работала только с ним, передавала только его донесения.

Наверное, были на «ты». Она же испанка — привыкла, что если с другом на «вы», он может и обидеться. Поэтому Африкита со своими друзьями была на «ты».

Николай Иванович ее ценил. Однажды увидел маленькую испанку всю дрожащую, греющую руки над костром, а окоченевшие, скрючившиеся пальцы всё не отходили. Мороз — за сорок градусов. И тогда Кузнецов снял с себя свитер, отдал своей радистке, и она, малюсенькая, ушла с головы до пят в это кузне-цовское тепло.

А потом он принес ей и двум другим девушкам теплые полушубки. Откуда только взял, где раздобыл? «Но я чувствовала себя настоящей королевой, — так рассказывала мне и не раз Марья Павловна. — Потому что Кузнецов принес специально для меня и черную шаль, кашемировую, с розовыми цветами, в которую я куталась. Кузнецов увидел шальку в каком-то магазинчике в Ровно. Цветастая шаль для него была символом Испании, о которой он столько слышал. И сразу купил ее. Она меня и грела, и танцевала я в ней. Эх, жаль, как-то совсем близко подошли к отряду немцы, пришлось срочно уходить, и шаль потерялась». Потом Африка купила себе похожую.

Она, человек опытный, много чего повидавший, понимала, что этому симпатичному не слишком разговорчивому партизану выпала тяжеленная ноша. Лишних вопросов не задавала, ей и так все было понятно. Узнала настоящее имя легенды нашей разведки годы спустя. Вернулась из долгой нелегальной командировки, и товарищи по службе рассказали, чьи сообщения она тогда передавала. Никто в отряде не знал и ее настоящего имени — Маша и Маша. Конечно, понимали, что испанка, но расспрашивать подробности было не принято. Общалась она не только с испанцами, дружила со всеми.

А однажды суровая охрана вдруг наткнулась на Машу уже за пределами лагеря. Издалека увидели крошечный, к земле пригнувшийся комочек, услышали рыдания. Убили немцы испанского друга — партизана, который ее охранял, и Африкита, чтобы не показать слабости, ушла из отряда, дала — может, впервые? — волю горю, чувствам. Потом просила наткнувшихся на нее ребят не рассказывать командиру.

Командир «Победителей» Медведев ее любил. Перед смертью, уже в 1950- х, зная, что Африкита где-то очень-очень далеко, попросил жену передать ей свою книгу «Это было под Ровно» с надписью «Любимой радистке командира». Медведев был тогда уже очень болен, посвящение написала его жена. И книга дошла до полковника де Лас Эрас, после ее возвращения в Москву. Только про Африкиту в этой книге, да и в других, — ни слова. Нельзя было рассказывать про испанку, которую партизаны в отряде звали Машенькой, Марией, Марусенькой. А после войны, когда партизаны приезжали к ней домой, называли только Машенькой. Она просто взяла это имя. Или Марья Павловна.

Это потом Африке разрешили встречаться со своими спортсменами-партизанами. Бывала я на этих встречах. Африкита, вернувшись издалека, с такой радостью устраивала для этих немолодых и, поверьте, совсем небогатых людей отличный стол с собственноручно приготовленными блюдами. После долгих лет отсутствия у нее оказалось немало денег: на гражданке шла большая зарплата — получала 500 рублей, тогда это были огромные деньги. И вот, когда к ней приходили партизаны, она старалась побольше наготовить, чтобы их накормить. Если кто-то заболевал, доставала лекарства; одевала друзей по отряду; всегда их чем-то одаривала. И они ее, конечно, обожали.

Именно те годы — в отряде — Африка считала самыми счастливыми в своей жизни: «Мы были молодые, смелые, чувствовали плечо друга, и я благодарна Советскому Союзу, потому что он дал мне таких друзей».

Что ж, вернемся к истории жизни полковника де Лас Эрас.

Была секретаршей у Троцкого?

На этом фото Африка с Троцким, его близкой подругой Фридой Кало и другими довольно известными персонажами. Дружила с мексиканскими художниками Сикейросом и Риверой. У Сикейроса были твердые коммунистические убеждения, а Ривера и Фрида были троцкистами, правда, Ривера вскоре примкнул к коммунистам.

Де Лас Эрас познакомилась с Рамоном Меркадером и его родными (участники покушений на Троцкого в Мексике, а Меркадер, напомню, зарубил его ледорубом. — Н. Д.), когда они были еще в Москве. У нее были прекрасные отношения со всеми осевшими здесь испанцами: они жили здесь, в Москве, тесно общаясь друг с другом.

Говорят, она якобы была секретаршей Троцкого. Но точно, дословно, что она конкретно делала, мне неизвестно. Ей дали задание, Африка его выполнила, и я уверена, что выполнила блестяще: за всю ее жизнь в нелегальной разведке не бывало ни разу, чтобы она чего-то не выполнила.

Был получен приказ Сталина, а для него было очень важно убрать Троцкого. Я не хочу давать оценку — «правильно» это было или «не правильно» — это не обсуждается. Мы не говорили с ней об этом, мы, нелегалы, вообще никогда не спрашиваем друг друга ни о чем, на что трудно ответить. Таковы законы.

Раньше нелегалы даже никогда не встречались друг с другом. Правила были суровые. Теперь правила несколько смягчены: мы с мужем, например, дружим с Джорджем Блейком (знаменитый англичанин, тоже полковник Службы внешней разведки. — Н. Д.)… Она, так много нам с мужем давшая, и так многому научившая, никогда не задавала вопроса, куда мы уезжаем.

Племянница мэра и генерала

Она родилась в Африке, где служил офицером ее отец. Большая семья, где Африка, или ласкательно Африкита, была для папы самой любимой из всех детей. В ней было что-то располагающее, притягивающее. Легко сходилась с людьми, чувствовавшими в маленькой черноглазой девушке подлинную искренность.

Она вышла замуж в 19 лет. Фамилия первого мужа звучала для русского человека необычно — Арбат. Иногда в Москве она так и представлялась — Арбат, и было непонятно — какой такой Арбат? А житье с испанским сеньором Арбатом не сложилось: муж-офицер — франкист, а у нее были иные убеждения. Сошлись два экстремала, он — крайне правый, она — исключительно левая. Их маленький ребенок умер. Ничего больше вместе не держало, не связывало, и они расстались.

После смерти отца Африка с матерью уехала в Мадрид. Сначала работала на ткацкой фабрике — денег никаких, а зарабатывать надо. Ей было тесно в семейном мирке, и она познакомилась с партийными руководителями, вступила во все левые партии сразу — социалистическую, коммунистическую, молодежную, потом навсегда выбрала коммунистическую. Днем вкалывала, а ночами выполняла партийные задания.

Левые были готовы взять власть, ведь создавалось мощное движение: и Африка принимала участие в восстании шахтеров Астурии, в создании революционных организаций, — в общем, вела активную политическую жизнь. Ей это было необходимо. Она родилась в Испании, где несправедливость буквально обрушивалась на людей, и для нее, человека благородного, настоящего интернационалиста, было неприемлемо видеть всё это и жить безропотно, спокойно.

За революционную деятельность ее бросили в тюрьму, после освобождения она скрывалась, была объявлена франкистами в розыск. Думаю, теперь масштаб личности этой женщины понятен.

Почему сеньора, отучившаяся в колледже, с благородной фамилией, из семьи, в которой отец был офицером, один ее дядя был генералом, а другой мэром, встала на такой путь? Ведь ее сестра, с которой Африка дружила, тоже была исключительно рассудительной, серьезной, но какие там левые взгляды…

Африкита не была бедна, ведь когда беден и голоден, несправедливость видится резче. Наверное, она просто чувствовала несправедливость, была человеком, который раз и навсегда выбрав убеждения, никогда не предает свои идеалы. Настоящий боец-интернационалист Африка де Лас Эрас — действительно очень яркий персонаж. Нравится она кому-то или из-за своих идеологических убеждений не нравится, но такого человека невозможно не уважать. Вот такой она родилась.

Ее первый муж погиб. Говорят, страдал, до конца жизни переживал, потому что очень любил ее — красивую, невероятно умную. Но что красота — мало ли красивых женщин? В ней чувствовалась несгибаемая воля.

Когда в Испании началась гражданская война, Африка боролась с Франко не щадя себя. Рассказывают, что она начала работать на советскую разведку с 1937 года, после знакомства с резидентом Орловым. Да, тем самым, что потом ушел на Запад. Но тогда судьба ее пощадила: он ее не выдал, однако (как бы чего не случилось) пришлось Африке отправиться в Москву.

Не хотела жить в дорогих столичных гостиницах, куда селили до войны многих обосновавшихся в Советском Союзе руководителей коммунистических партий, первые годы жила в коммуналке. Она повторяла, что «приехала бороться, а не ездить по санаториям», и пошла работать на ткацкую фабрику.

Снова в разведку

Закончилась Великая Отечественная, но разведка Африку не забыла. Вызвали в Центр, предложили перейти в нелегалы. Она без раздумий согласилась. Снова прошла кое-какие курсы: опять радио и еще много чего. Быстро и как- то очень естественно освоила новые способы связи, да и все остальное. Была классной радисткой! Ей нравилось жить в СССР. Для некоторых переход давался тяжело, болезненно, но не для Африкиты.

Единственное, что всегда мучило, и к чему не могла приспособиться, — к русским морозам. Мерзла, всегда куталась. И мы с мужем, вернувшись в середине 1970-х из первой своей далекой командировки, сразу купили Марье Павловне шубу.

Сейчас мне попадаются статьи, где пишут, будто ее отца сослали в испанское Марокко из-за коммунистических взглядов. Это не так. Лас Эрас — испанская благородная фамилия и не только в Испании, но и в Латинской Америке. Дядю Африки, известного адвоката, выбрали алькальдом — по-нашему мэром или городским головой — персона важная. Немалая адвокатская контора, большая семья и огромный дом. Еще один дядя дослужился до генерала. Из троих братьев самый скромный чин имел ее отец — армейский офицер. Понятно, что социальное положение у семьи было высокое.

Подучившись, Африка сама сделала себе легенду. Выезжала иногда по своим документам, поскольку часть легендированной биографии была действительно ее. Использовала фамилию первого мужа, упоминавшегося нами Арбата. Придумала новое имя — Мария-Луиза. А чтобы относились без подозрений, «сделала» своим отцом не родного папу-офицера, а дядю-генерала. Потому и ходят слухи, будто она генеральская дочка. Нет, это лишь часть ее легенды, поскольку ее, бывшую узницу испанской тюрьмы, внезапно исчезнувшую во время гражданской войны в Испании, могли разыскивать. Поэтому полностью использовать свои данные она, конечно, не могла.

Марию-Луизу вывезли в ГДР, в Берлин. И оттуда она, как беженка из Испании, перебралась в большую страну на Западе. Все шло плавно-гладко.

Понимаете, у нее же вообще была душа артистки. Она хорошо знала Пикассо, была знакома с Дали, дружила с поэтом Гарсиа Лоркой. Она познакомилась в первой после войны стране пребывания со многими писателями, художниками. Была очень интересна, невероятно интеллигентна. Когда еще в молодости, в Мадриде, выпадало хоть немножко времени, она занималась в Академии изящных искусств Сан-Фернандо. Будучи нелегалом, в одной из европейских столиц неплохо рисовала в художественной школе. Хотя она и не получила блестящего образования, сумела воспитать себя сама: великолепно разбиралась в живописи, знала прекрасно историю искусств. В Москве же она всех нас увлекла живописью, и это навсегда.

После войны Африка уехала в страну, где ценили моду. И представьте, каким вкусом она обладала, если там ее модный дом сразу приобрел клиенток. Наряды были недешевы, но дамы оценили мастерство Африкиты. К ней ходили, приглашали к себе и, представляете, сколько всего рассказывали. Прикрытие для нелегала было отличное. Она там работала несколько лет, была в своей стихии, передала в Центр немало полезной информации.

А еще ночами слушала радио. Красный Крест вещал по-испански, пытаясь соединить родственников, потерявших друг друга во время гражданской войны и разбросанных по всему свету. Сколько их было!

Представляете, известная модистка, элегантная женщина, в ее доме собиралось высшее общество, которая как-то ночью в бесконечном списке испанских фамилий услышала дорогое ей имя: сестра разыскивала свою Африкиту, и была совсем рядом; она была замужем и у нее было двое детей. Сестра и родственники искали Африку де Лас Эрас, исчезнувшую в 1937-м. Где их Африкита, что с ней случилось? Никто не знал правды. Знали, что она занималась революционной деятельностью. Ну и что из того? Война же закончена.

Но Африкита не отозвалась, и хранила молчание до конца своих дней, даже когда многие испанцы после смерти Франко возвратились домой.

Я потом спрашивала, а нельзя было как-то дать родным понять, что она жива… И она призналась, что ей было очень больно, но разведку выбирают один раз и навсегда. «Я не могла ответить, потому что выбрала другую дорогу. Я была верна своей судьбе, верна своему долгу, до конца верна Службе». Никогда в жизни она не сделала ничего, что могло бы нанести вред разведке. Убежденность в нашем деле у нее была необыкновенная.

Где-то далеко-далеко

А потом из славной европейской столицы потребовалось уехать еще дальше — в Латинскую Америку. Такое пришло задание.

Но как получить разрешение на въезд? Было это очень трудно, потому что после войны многие рвались из голодной Европы туда, где мясо, фрукты, зерно.

В конце концов, разрешение она получила. Ей помог муж-латиноамериканец — интеллектуал с обширнейшими связями. Есть даже рисуночек, где они вместе: то ли подлинный, то ли выдумка художника.

А вот документы, которые она получила, самые настоящие, и наш нелегал оказался там, где нужен был Центру.

Было в этой стране многое, что интересовало и требовало объяснений и внимания. Вы не поверите, но моя Африкита, с которой мы были на «ты», и которую я считаю бабушкой двух моих детей, никогда не называла эту страну.

Чем она там занималась? Важной работой, и никогда не выступала как человек левых взглядов, а, наоборот, вела себя как консерватор. Сначала работала модисткой, жила с мужем в собственном доме, имела прислугу, а в ее мастерской работали помощницы из местных. Потом развелась, открыла модный салон, быстро ставший популярным. Все знали, какая она энергичная, деятельная, активная.

Догадываюсь, что руководила людьми, работавшими на нас в нескольких государствах другой части земного шара; подбирала документы для наших товарищей; поддерживала связь с другими агентами. Добывала и передавала ценную для нас информацию по всему континенту, пользуясь знакомством с высокопоставленными лицами, с которыми она поддерживала близкие отношения.

Центр ею был очень доволен. Она вырывалась сюда в отпуск. Впрочем, отпуск — это слишком сказано! Когда приезжаешь в свою страну, здесь столько всего наваливается. И на Африку в том числе: ее готовили и переподготавливали; узнавали, что она может, чем занята сейчас, и чем придется заниматься в будущем.

Нелегал — это серьезно, потому что нелегал — это не работа, это образ жизни. И Африка всегда этим очень гордилась. Всякое бывает, случается, что нелегал настоящий или не совсем настоящий. Но честно вам скажу, она была нелегалом настоящим. В ней было все: дух, совесть, честность невероятная и необыкновенное чувство справедливости.

В то время наше управление возглавлял Александр Михайлович Коротков. Он ее обожал. Чтобы Коротков кого-то обожал?! Был он человек очень деловой, жаль, умер рано. Я, к сожалению, его лично не знала. Африкита нам много про Короткова рассказывала. Например, как-то раз она улетала, и Коротков (такого сейчас не бывает) поехал ее провожать, а с самолетом что-то случилось, и они вместе всю ночь просидели в аэропорту. Это уже о многом говорит.

Она была связующим звеном, когда уезжала, приезжали другие, кстати, тоже фронтовики, прошедшие партизанскую школу. Может быть, государство небольшое, но работая, все равно получаешь важную информацию и не только оттуда. У нашей Африки были большие возможности. Наши разведчики в Латинской Америке ущерба этим странам не наносили. Какой ущерб!.. Иногда даже приносили им большую пользу. Бывает, что добываешь информацию о других государствах, создающих в своем отечестве чужие базы. Информационная работа сложная и тонкая. Совершенно не обязательно, что ты, зная, например, президента или министров, получишь информацию именно от них, ведь и они от тебя стараются получить что-то новое, для них значимое.

Теперь неважно, что тогда нужно было Центру. У каждой страны — свои планы. И если Африка столько лет там работала, значит, это было нужно, и передавала она очень важную для Центра информацию.

Часто Африка ездила в одиночку по соседним странам. Нелегалы вообще никогда не пересекались — это было нереально, но могли иметь какие-то связи через других агентов.

Я документально знаю, что была такая пара агентов, которым Марья Павловна помогла подобрать документы. И вот, муж умер, а жена еще работала, сейчас, конечно же, она на пенсии. Так вот, эта женщина была одной из первых учениц де Лас Эрас. Представляете? Может быть, когда-нибудь мы сможем написать об этих людях, они жили и работали на благо нашей родины, и работали еще с разведчиками-нелегалами довоенных лет. Потрясающая пара!

И еще одного знаю, когда-нибудь расскажу историю и про него. Он умер вскоре после 55-летия со Дня Победы. Ему дали звание полковника, но мы не успели его поздравить, я ему только успела позвонить: «Товарищ полковник! Поздравляю вас!» Он мне: «Наташенька, я подполковник». Я говорю: «Нет, вы уже полковник». И мы купили шампанское, цветы, чтобы идти к нему, а он уже умер…

Вы знаете, их надо беречь, они же уходят. У меня мама, 1925 года рождения, прошла всю войну, да, с пятнадцати лет пошла на фронт. Марья Павловна была старше. Когда они встретились, еще до нашего первого отъезда, я просто смотрела и слушала. А потом, когда мы на время вернулись, муж и я Марью Павловну привезли к нам домой, и целый месяц она жила с нами. И две фронтовички очень полюбили друг друга. Сидели, рассказывали, как это было… Я думаю, кто сейчас это знает? Господи, ну почему же я их тогда не записала. По молодости казалось, что всё неизменно, вечно…

Вот про это надо поскорее написать: может, даже не о ком-то конкретно, а про те условия, а, скорее, про царившую атмосферу. Боже, какое же у нас было невероятное богатство, мы и сейчас им пользуемся. И если мы будем об этом говорить и передавать следующим поколениям, хотя бы понемногу мы всегда будем жить и побеждать. А если нет…

Я не о пафосе, я говорю о людях — скромных и незаметных. Но вы посмотрите на Африку де Лас Эрас: что она сделала и кого учила! А если говорить о Латинской Америке… Даже мне трудно понять, как она всё успевала, да еще и путешествуя по заданию Центра по разным странам.

Видимо, и в Центре поняли, что труд этот, безумно рискованный, напряженный, непосилен для одного человека. И решили прислать ей… мужа, которым стал ее начальник.

Нелегальный брак

Честно скажу вам, это был ее четвертый брак. Сначала тот испанский офицер, потом — офицер советский — молодой белорус, погибший в войну, затем — латиноамериканский интеллектуал. А четвертым стал Джиованни Бертони, псевдоним Марко, который был нашим нелегалом с давних времен. И вот приказ для Патрии — выйти замуж. Решение в принципе верное, поскольку в одиночку работать тяжело, а тут такая подмога! И еще один приказ она получила, что поступает в полное распоряжение Марко — он, а не она, отработавшая в стране несколько лет, стал начальником. Оба были полковники, а знаете, какие мы полковники… Но никакого конфликта. Африкита спокойно приняла приказ. Да и, честно говоря, в семейной паре нелегалов старшим должен быть все-таки мужчина.

Им подготовили легенду: познакомилась с красавцем-итальянцем на его родине (где, кстати, она никогда не бывала), решили быть вместе. Он приехал и сразу заявил о своих левых взглядах, из-за которых и покинул Италию. Она всячески демонстрировала отдаленность от политики. Отличный получился сплав, привлекавший публику самую разнообразную.

Центр выделил деньги, на которые они открыли в фешенебельном районе города антикварный салон. Социальный уровень клиентов, потенциальных источников, повысился. Они устраивали вечера, на которые поболтать и отведать ее вкуснейшие блюда собирались сливки местного общества. И лишь Марко высказывал недовольство: в прошлый раз ты приготовила гораздо вкуснее.

Да, нелегалу надо быть и незаметным, и в то же время интересным: иначе к тебе и ходить не будут, и не заинтересуются. А она была невероятно интересной, и у нее была отличная библиотека, много фотографий…

Были ли они счастливы? Уже в Москве Марья Павловна говорила мне, что, в принципе, да. У нелегалов так бывает: женились по приказу, а жили вполне нормально. Боевые товарищи, всегда прекрасно понимающие друг друга, они стали настоящей семьей. И когда Марко после восьми лет их совместной жизни внезапно скончался от сердечного приступа, Африкита сильно горевала.

Когда годы спустя всплыли некоторые, лишь некоторые, детали пребывания Африкиты и Марко в не-будем-называть-какой стране, там разразилась небольшая буря. Президент и депутаты долго выясняли, дружила ли с ними Африкита ради каких-то сведений, которые, по их словам, они ей точно не передавали, или…

Учились у Патрии

Познакомились мы с Африкой де Лас Эрас (псевдоним Патрия), благодаря нашему великолепному куратору. Он пообещал: приведу я вас к одной женщине-нелегалу, испанке. Боже мой, я всю ночь готовилась. Вы себе представить не можете: подбирала одежду, пробовала всякие прически, готовила первые фразы на испанском.

Нажимаем мы на кнопку звонка в ее квартиру, и выходит женщина: синяя юбка, синяя блузка — всё очень простое, волосы седые. И она спрашивает меня по-русски: «Хорошо пахнет?» Я ничего не поняла, я же думала, что говорить будем по-испански. А она повторила: «Хорошо пахнет?» Оказывается, Африка пиццу приготовила, тогда еще у нас пиццы не было. Потом она улыбнулась и заговорила по-испански. И это была, как говорится, любовь с первого взгляда. И даже мои родители, особенно моя мама, это мое отношение к Африките почувствовали.

Так вот, я вам стала рассказывать: открывает дверь пожилая женщина, лет 60–65. Но, боже мой, когда она начинала говорить или мы о чем-то ее спрашивали, глаза у нее загорались, и она моментально сбрасывала лет тридцать. Удивляюсь, как она так перевоплощалась. С Африкитой было до того интересно!

По-русски она потом говорила хорошо, хотя и с акцентом, и всё понимала. Но сказать, что абсолютно — нельзя. Иногда случались из-за этого забавные эпизоды. Как-то мы вместе ехали в автобусе, она увидела знакомую, и начала громко ее звать. Все повскакивали с мест, чтобы посмотреть на интеллигентную немолодую женщину, которая выкрикинула довольно грубое слово. Я ей говорю: «Так нельзя!» А она не поняла, спрашивает: «Почему?» И пришлось ей объяснить, что произнесенное ею на испанском слово на русском звучит как ругательство.

Столько лет прошло, но не было и дня, чтобы мы ее не вспоминали. Мой муж, он немножко педант, которому нужно было знать все, часто донимал наставницу вопросами. Она терпела, отвечала, объясняла. А иногда говорила ему: «Какого черта тебе нужно?»

Однажды, когда мы с мужем приехали на время в Москву, Африкита поселилась у нас: играла с нашей дочкой, говорила с ней, естественно, по-испански. И Леночка, тогда совсем маленькая, все это до сих пор помнит.

Некоторые ее высказывания, прогнозы были прямо пророческими. Мы это сейчас понимаем, а тогда они казались несбыточными. Потом, когда Африка ушла, мы очень жалели, что не общались с ней чаще, не задавали еще больше вопросов. Ведь ее опыт — это действительно неиссякаемый источник.

Полковника помнят

Африка де Лас Эрас умерла в 1988 году. Однажды 26 апреля, в день ее рождения, мы первый раз устроили небольшое торжество в ее память у нас в музее. Потом поехали к ней на кладбище. Мы помним до сих пор этого невероятной доброты человека, в котором было столько любви.

Конечно, мы были ее семьей. Она — иностранка так любила нашу страну, что отдала ей всю себя, вырастила своих преемников, сделала их такими же сильными, как сама.

Она — одна из первых иностранцев удостоена ордена Ленина, супруги Коэны, например, получили Героев значительно позже. Этим орденом ее наградили за боевую нелегальную работу. Будучи в партизанах, она получила орден Красной Звезды, а вообще у нее было две Красные Звезды. И две медали «За отвагу» — это же величайшая медаль, выше любого ордена! У нее были и медали «Партизан 1-й степени» и «За победу» и еще орден Отечественной войны.

Об Африке де Лас Эрас в Испании узнали только в 1989 году. Сейчас о ней пишут, но много неправды. Однако есть и искренние строки. Например, очень трогательно писала о ней двоюродная племянница — дочка ее двоюродной сестры. Большая семья, они все в Испании жили рядышком, дружили. И вот эта девочка пишет, что слышала рассказы про тетю Африкиту. И в словах ее звучит уважение. Родная сестра Вертудес очень любила Африку и в ее честь назвала свою дочку.

В редких и коротких заметках о ее жизни я читала, что на склоне лет Африка де Лас Эрас была одинока. Неправда! Она была уже не молодой, не выезжала, но мы, молодые, ее обожали. Иногда я оставалась у нее ночевать, и наутро, если к ней кто-то приходил, тихонечко убегала, потому что нельзя было его видеть… У нее часто бывали испанцы, партизаны. Она очень любила людей, общение, споры, наши песни. Сама Африкита почти не пела, но когда мы собирались на 9 мая, пели всегда. Такая была общность, такое понимание! Она любила ходить в музеи, театры, часто заглядывала в книжный магазин на улице Горького. Помните, «Дружба», где продавались книги на иностранных языках? Там работали ее испанцы. Она меня с ними познакомила, и я тоже стала постоянной покупательницей. Африка не пропускала выставок. Благодаря природной своей утонченности, совершенно потрясающе чувствовала прекрасное, и как могла доносила это до своих спутников.

В те годы Антонова из Пушкинского музея устраивала столько выставок! Привозили Джоконду, приезжал Метрополитен-музей, мы увидели картины Гогена и были в восторге от Гойи.

У Африки была прекрасная библиотека, много книг по искусству. Когда мы приезжали, всегда ей привозили альбомы с живописью.

Она нас, молодых, научила вкусно готовить. Сама готовила великолепно и с каким-то изяществом. Любила сервировать стол, чтобы всё было идеально. И нас всех приучила — должны быть обязательно красивые и скатерть и салфетки. Надо, чтобы всё было элегантно, тогда понравится и то, что на столе.

Мои дети стали ее внуками. Фото моего первенца стояло у Африкиты на столике, она все повторяла: «Дождалась внука, дождалась».

Однажды, когда она была еще там, Центр приказал ей купить браслет. Ну, чтобы у нее вещь необыкновенной красоты была. Знаете, как это бывало? Когда мы, ее девчонки, уезжали, она дарила нам что-то свое, оттуда привезенное, — старинные бокалы, чайный сервиз, золотой кулон… Это органично вписывалось в нашу легенду. Подарок грел, прикрывал. Мы, ее ученики, до сих пор чувствуем себя как братики и сестрички, потому что наши легенды нелегалов были, безусловно, частью ее жизни.

Настало и время нашего с мужем отъезда. И она мне подарила серебряный набор для десерта, — очень старинный: потрясающей красоты вилочки, ножички и ложечки. Как будто это досталось мне по наследству от моих родителей, и это всё очень здорово вписывалось в нашу с мужем легенду. И еще один такой ее подарок ездил со мной по свету много лет. Однажды, когда я была далеко, а она уже тяжело болела и поняла, что не увидимся, передала мне туда через моего мужа тот самый браслет. Я поняла — это прощание, а быть может, и переданная эстафета. Она меня не дождалась, умерла 8 марта 1988-го. Сейчас браслет у меня, но я понимаю, что заменить полковника де Лас Эрас невозможно.

И когда-нибудь я тоже подарю ее браслет какой-нибудь хорошей девчонке. Такие есть. Они работают на Родину, как их учительница, как Африка де Лас Эрас — мать их учительницы. Мы, нелегалы, суеверны. Нельзя говорить «я сделаю это» или «я поеду…» Надеюсь, когда-нибудь я подарю этот браслет, но только самой лучшей девчонке, которую пока жду…

Приложение

Александр Демьянов

Иван Дедюля

Мария Осипова, Надежда Троян, Елена Мазаник

Надежда Троян

Симона Гринченко

Зоя Воскресенская-Рыбкина

Александр Коротков

Иосиф Григулевич

Павел Громушкин

Яков Серебрянский

Владимир Барковский

Александр Феклисов

Иван Агаянц

Зоя Зарубина

Рудольф Абель — Вильям Фишер

Гоар и Геворк Вартанян в день свадьбы в Тегеране

Всю жизнь они прожили вместе

Ким Филби. Счастливые годы в Москве

Энтони Блант в молодости

Энтони Блант на склоне лет

Джон Кернкросс. В молодости и на склоне лет

Морской офицер Джордж Блейк

Полковник Службы внешней разведки Джордж Блейк

Лона и Моррис Коэн

Сэр Гордон Лонсдейл — Конон Молодый

Первый орден лейтенант Дроздов получил в Берлине в апреле 1945 года

Генерал-майор Дроздов — командир нелегалов

Рац Сергей Васильевич

Исследователь истории органов государственной безопасности России, писатель. Автор книг: «Пикник над пропастью», «Морская бездна», «Третий кандидат», «НКВД СССР в Испании. 1936–1939» и других художественных произведения. С. В. Рац известен как составитель историко-документальных сборников по участию спецслужб СССР в гражданских войнах в Испании 19361939 гг. и Афганистане 1979–1989 гг. В настоящее время является доцентом кафедры конфликтологии института философии СПбГУ, кандидат политических наук, ветеран органов госбезопасности.

Разведчица Оля

© С. В. Рац, 2017

С Ольгой Ипполитовной Смирновой мы встречались неоднократно: и в ее скромной квартирке, и в музее «Гороховая, 2». Здесь нередко собираются наши общие друзья — бывшие и нынешние чекисты, а также любители и знатоки истории отечественных спецслужб. Мы вели с ней долгие задушевные разговоры. Чувствовалось, что этой необыкновенной пожилой женщине хотелось выговориться. Судьба ее и на самом деле сложилась не просто.

Я постараюсь передать этот рассказ так, как я его услышал из уст самой девяностолетней петербурженки, — как всегда бодрой и энергичной, не утратившей искренности, душевной открытости и теплоты, а главное — огромной любви к миру и неподдельного интереса к жизни.

На Васильевском острове, где протекали школьные годы маленькой Оли, в соседнем доме проживала молодая женщина — немка по национальности. Она же была учительницей немецкого языка в школе, где училась Оля. Девочка была частой гостьей в доме учительницы, подолгу задерживалась после уроков в школе. Видя явные наклонности Оли к изучению чужого языка и культуры, ее любознательность и доброжелательный характер, опытный педагог легко передавала школьнице свои знания. К окончанию школы Оля говорила и писала по-немецки почти как этническая немка.

Как рассказала Ольга Ипполитовна, политическое напряжение в 1940 году дости гло такого уровня, что н и кто из советских граждан не сомневался — война не за горами. В июне 1941 года девушке исполнилась семнадцать лет. После объявления войны Ольга добровольцем записалась в отдельный истребительный батальон НКВД, в котором прослужила медицинской сестрой до конца 1941 года. Батальон НКВД принимал самое активное участие в ожесточенных боях на знаменитой Невской Дубровке. Во время одного из воздушных налетов фашистской авиации Оля была тяжело ранена и в течение нескольких месяцев находилась на излечении в госпитале.

Ольга Смирнова. 1947

В стенах госпиталя она и познакомилась с сотрудником Управления НКВД по Ленинграду Алексеем Петровичем Гвоздаревым. В то непростое для страны время капитан Александр Гвоздарев занимался подбором и подготовкой юношей и девушек в диверсионно-разведывательные группы с целью дальнейшей заброски в тыл к противнику. Безусловно, ставка делалась на физически развитых молодых людей, желательно, владеющих немецким языком. В условиях замкнувшегося кольца блокады, тяжелейших людских потерь, острой нехватки кадров, жесточайшего военного противостояния, требовавшего мобилизации всех ресурсов, крайне остро стоял вопрос получения оперативной информации о дислокации воинских частей вермахта, совершения диверсий в тылу врага.

Времени для тщательной подготовки разведывательно-диверсионных групп у сотрудников управления НКВД не было, а был лишь приказ любой ценой получить требуемую информацию или уничтожить тот или иной объект.

С высоты сегодняшних дней кажется невероятным, но на подготовку диверсионно-разведывательной группы из пяти — семи человек уходило тогда всего две, максимум три недели. За этот короткий срок членов группы обучали технике минирования, стрельбе из огнестрельного оружия, ориентированию на местности, обеспечивали документами. Радистов готовили отдельно, но из-за нехватки аппаратуры радисты присутствовали не во всех отрядах.

Особенно тщательно отрабатывалась линия поведения разведчиков в случае столкновения с представителями секретных контрразведывательных и карательных служб фашистской Германии. Легенда прикрытия, согласно которой группа продвигалась по оккупированной территории, должна была быть убедительной и не вызывать ни тени сомнения. В противном случае разведчиков ждала неотвратимая и мучительная смерть. Такое, особенно в начальный период войны, случалось, увы, довольно часто.

Ольгу готовили индивидуально. Она получила задание собрать дополнительную информацию о частях, находящихся в ближайшем тылу, в районе Пулковских высот.

Согласно легенде, отработанной ленинградскими чекистами, молодая «актриса» одного из районных клубов Ленинграда бежала из блокадного города в поисках работы и более-менее «сытой жизни» на оккупированных территориях. У нее в кармане полушубка лежал пропагандистский листок, который являлся пропуском для тех, кто хотел добровольно перейти на сторону врага. Листовки в обилии разбрасывались с самолетов противника. У разведчицы имелись, конечно, самые что ни на есть «подлинные» документы на вымышленную фамилию и имя.

Линию фронта Оля переходила в середине февраля по льду Невы и в течение первого дня благополучно прошла несколько постов. Но уже на второй день девушку злобно допрашивал придирчивый следователь гестапо. Ее держали в отдельной камере и избивали ежедневно в течение двух месяцев. Сегодня только Бог знает, какие изуверские пытки, мучения перенесла юная комсомолка. Но девушка не назвала своего настоящего имени, не выдала истинной цели «визита» к оккупантам. Она до конца придерживалась в своих показаниях легенды, разработанной чекистами. Не получив доказательств, измученную, но не сломленную духом молодую разведчицу гестаповцы отправили на военные заводы в Германию.

Весной 1942 года Оля попадает в немецкий пересылочный лагерь Тильзита (ныне Советск Калининградской области). Там она предпринимает первую попытку побега, которая закончилась неудачей. А в сопроводительных документах фашистской канцелярии девушка получает клеймо закоренелого врага Рейха, «склонного к побегу» и политически неблагонадежного.

С такой характеристикой она попадает на один из военных заводов Маузерверке (Mauser Werke), где вступает в контакт с группой антифашистов. Патриотка не оставляет мысли быть полезной своей стране в борьбе за независимость и свободу. Разведчица активно занималась пропагандой, саботажем, скрытым вредительством. Упорно боролась с теми, кто активно сотрудничал с фашистами, собирала информацию военного характера.

Естественно, в первую очередь для кадрового агента НКВД стоял вопрос о передаче в центр собранной информации. Она пыталась из числа обслуживающего персонала завода найти лиц, лояльных к Советскому Союзу. Для этого, пользуясь отличным знанием языка, Ольга однажды вступила в контакт с одним из инженеров. Как выяснилось, убежденным антифашистом. Рискуя жизнью, он начал передавать ценную информацию, в которой так нуждалось сопротивление.

До последнего дня жизни Ольга Ипполитовна вспоминала этого смелого молодого немца. Кроме того, инженер тайно доставлял Ольге и ее друзьям продовольственные пайки и тем самым, несомненно, спас девушку от полного истощения и смерти. Немецкого патриота звали Хольт, и ему было в то время около тридцати лет.

Однако, в конце концов, несгибаемая русская попала в поле зрения агентуры гестапо.

Ольгу Ипполитовну, как активную антифашистку, перевели в тюрьму, расположенную на Александрплац в Берлине, где содержали наиболее опасных противников фашистского режима. Технологии мастеров из гестапо по «вышибанию» показаний в тюрьме, куда попала Ольга, были доведены до совершенства. В этом каменном мешке человека «ломали», превращали в живой бифштекс, а затем, используя металлическую петлю, лишали жизни. Слабеющей рукой, замученная садистами из гестапо, но несломленная советская девушка кусочком штукатурки нацарапала на стене камеры: «Умираю, но не сдаюсь! Ольга Смирнова из Ленинграда». В это трудно поверить, но в апреле 1945 года одноклассник Ольги, молодой сержант, ворвавшись в составе своего штурмового подразделения в здание тюрьмы, прочитал надпись, оставленную его школьным товарищем. Он же, вернувшись в Ленинград, сообщил друзьям, что Оля Смирнова героически погибла в фашистском застенке. Так друзья и близкие Олю «похоронили». Вероятно, история молодой советской патриотки действительно могла бы прерваться именно в этом мрачном заведении смерти, но помог случай. Во время одного из налетов англо-американской авиации тюрьма, где содержали Ольгу, была сильно разрушена. Под покровом темноты, ввиду временного отсутствия охраны, Ольга выскользнула на улицу Берлина. Именно тогда, она, мысленно обратившись к высшим силам, поклялась сама себе: «Если останусь в живых, обязательно рожу троих детей!» Забегая вперед, заметим: в мирное время Ольга перевыполнила обещание — родила шестерых!

Беглянка не смогла далеко уйти. Ее задержал патруль, и после очередных пыток ее направили в нацистский женский лагерь Равенсбрюк, располагавшийся в 90 километрах к северу от Берлина. О судьбе Хольта она так больше ничего не узнала, считая его погибшим от рук гестаповцев.

На территории лагеря Ольга оказалась весной 1943 года. С ее слов, группу женщин, в которой она находилась, построили на плацу, предварительно приказав раздеться догола. В таком виде их продержали несколько часов на морозе. Наиболее ослабленные женщины, не выдерживая напряжения и переохлаждения, теряли сознание. Людей уносили на носилках, больше их никто не видел. Позже Ольга узнала, что выстрелом в затылок комендантская группа СС убивала в день от пятидесяти до шестидесяти узниц. Выживших женщин группами заводили в барак, стригли наголо, выдавали полосатое платье и деревянные колодки, подвергали обязательному медицинскому осмотру на специальных креслах. «Нацистские врачи, подвергая нас осмотру, вели себя как гнусные животные, не считая нас за людей», — рассказывала Ольга Ипполитовна, и в ее глазах, обычно излучавших детскую жизнерадостность, я прочитал жгучую ненависть к убийцам, растоптавшим человеческое достоинство сотен тысяч узниц разных национальностей Европы.

Каждой заключенной присваивался номер и, в зависимости от категории, выдавался треугольный знак определенного цвета, который нашивался на левый рукав. Ольге выдали знак алого цвета с буквами SU и присвоили порядковый номер 14 775. Красный знак означал не национальность и даже не страну узницы, а указывал на то, что владелица — опасная политическая заключенная.

Самым тяжелым и изнурительным моментом в распорядке дня был подъем, который проходил в 4 часа утра и сопровождался перекличкой, длившейся более двух часов. Дважды в месяц надзирательницы в сопровождении охранников с овчарками выбирали из числа узниц лиц, которые подлежали ликвидации. В первую очередь ликвидировали тех, кто был не способен к работе или был полностью истощен. Даже самые стойкие ждали этого часа с содроганием, так как никто не был застрахован от капризов надзирательниц. Как правило, это были молодые немки, фанатично преданные идеям национал-социализма, холеные, с аккуратными прическами, спортивными фигурами и с ярко выраженными садистскими наклонностями.

Мгновенная смерть от выстрела в затылок считалась среди узниц за благо. Но широко применялись и более изощренные, особо мучительные формы уничтожения. Например, газовая камера, куда (якобы для санитарной обработки) загоняли от ста до ста пятидесяти человек. Здесь в течение невыносимо долгих десяти-пятнадцати минут продолжалась агония жертв. Не «лучшим» средством были инъекции яда, иными словами, преступные опыты над людьми, которые проводили врачи СС — утонченные изуверы в белых халатах.

К слову о высшем суде и человеческой справедливости, практически все надзиратели и врачи — убийцы лагеря Равенсбрюк — впоследствии были выявлены, судимы и казнены в разное время. В основном в Германии, либо в других странах, где их настигало справедливое возмездие.

Большинство заключенных старалось попасть в дневную смену: во-первых, при четырнадцатичасовом рабочем дне узницам предоставляли получасовой перерыв. Во время обеда им давали пол-литра теплой воды с брюквой или с картофельными очистками. В ночную смену работали без перерыва. Десятки узниц не возвращались в бараки. Тех женщин, кто не мог двигаться и выполнять работу, охранники пристреливали на месте.

Вечерняя проверка длилась так же, как и утренняя, больше двух часов. После ее окончания каждой узнице выдавали двести грамм хлеба и полстакана холодного кофе. Только молодые и от природы очень сильные могли выжить в этом земном аду, созданном сумрачным извращенным фантомом национал-социализма.

Темный, душный дым крематория напоминал всем о «преимуществах» Третьего рейха, создавшего уникальную систему расового превосходства, уничтожения свободы слова и человека. Горы пепла, образовавшиеся после уничтожения трупов в крематории, сбрасывали в живописное озеро Шведтзее, находящееся в сотнях метрах от территории лагеря. Воды этого озера поглотили прах несметного числа жертв — представительниц более сорока стран. Озеро стало своеобразной купелью памяти жертв фашизма.

От Ольги Ипполитовны я слышал легенду, что, стоя на берегу в весенние майские дни в последних лучах уходящего солнца, можно увидеть сияние радуги и услышать легкий звон. Она утверждала: это тысячи душ замученных девушек и женщин стонут о своей несостоявшейся любви, призывая ныне живущих к миру и состраданию. «Это нужно только суметь услышать», — уверяла, понизив голос, Ольга Ипполитовна.

В конце 1944 года Ольгу в составе группы узниц Равенсбрюка направили в Берлин для работы на секретном заводе. Там, благодаря своему уникальному природному обаянию, она познакомилась с другим здравомыслящим немцем — майором вермахта Клаусом. Убедившись в его скрытых симпатиях к России, подпольщица рискнула пойти на вербовочную акцию. Улучив момент, она доверительно сообщила, что состоит в группе подпольщиков — антифашистов, которые готовят восстание в лагере. Разведчица убедила майора, что война Третьего рейха проиграна и дальнейшее сопротивление бессмысленно.

Во время одной из встреч Клаус доложил девушке, что его отправляют на Восточный фронт — в район окруженного Ленинграда. В ответ Ольга предложила майору не рисковать жизнью, а при первой возможности сдаться в плен. Разведчица вручила ему ценную оперативную информацию и медное кольцо со своими инициалами. Информация предназначалась для сотрудника НКВД Гвоздарёва, а кольцо она просила передать своему отцу Ипполиту Артамоновичу. «Ты скажи папе, что со мной все в порядке, и я обязательно вернусь», — прошептала Ольга на прощанье.

Клаус действительно при первой возможности перешел на сторону советских войск, был тщательно допрошен сотрудниками Смерша и привлечен к сотрудничеству. Он добросовестно работал переводчиком, а после окончания войны вернулся в Восточную Германию, где принял активное участие в строительстве нового государства — ГДР.

Информация, переданная Ольгой, попала в Управление НКВД по Ленинграду и Ленинградской области. Чекисты разыскали отца Оли Ипполита Арта-моновича, вручили ему кольцо и сообщили главное: Ольга жива. Так кольцо из Равенсбрюка попало в Ленинград, а в семье Смирновых появились не только надежда, но и драгоценная реликвия, символизирующая несгибаемый характер дочери.

Оценивая профессиональные действия Ольги во вражеском тылу, можно уверенно констатировать: она действовала как зрелый оперативный работник. Находясь в экстремальной ситуации, не сдалась, не запаниковала. Сумела досконально изучить вражеское окружение и отыскать в нем брешь. А затем, используя полученные разведнавыки, привлекла к сотрудничеству не кого-нибудь, а старшего офицера вермахта. В итоге сделала из него надежного связного, склонила к переходу на сторону советских войск и передала через своего агента важную информацию в центр.

Весной 1945 года руководителями СС было принято решение о ликвидации заключенных в лагерях смерти. Колонну изможденных женщин Равенсбрюка направили на уничтожение. Во время марша район, где проходила колонна узников, подвергся налету авиации союзников. Часть охраны была перебита, и это дало шанс десятку женщин вновь обрести свободу — пусть даже на час! Многократно рискуя жизнью, под видом беженки, утратившей во время пожара документы, разведчица продвигалась на Восток — навстречу наступавшему валу Советской Армии.

В итоге линию фронта Ольга перешла в составе… отделения солдат вермахта, предварительно склонив их утратившего всяческую браваду командира к сдаче в плен русским — головному дозору советской танковой бригады. Именно в составе этого подразделения Ольга закончила войну в качестве переводчика. И до 1947 года находилась в Германии, работая в составе группы советских войск.

Группа военнослужащих в центре Оля. 9 мая 1945 г.

Во время боев за Берлин была снова дважды ранена. Вернувшись на Родину, разведчица активно включилась в мирную жизнь, ведь ей тогда исполнилось — всего-навсего! — 24 года.

В конце пятидесятых, 20 декабря во время традиционной встречи ветеранов НКВД-МГБ в клубе имени Феликса Дзержинского Оля встретила седого подтянутого офицера. Она узнала его сразу: это был Алексей Петрович Гвоздарёв. В тот вечер они проговорили допоздна, да и было о чем. Рассказывала главным образом Ольга, а много испытавший мужчина, не скрывая скупые слезы, только слушал и чуть кивал, вновь и вновь сопереживая ее удивительной и страшной судьбе. Расставаясь, Гвоздарёв признался: он считал Ольгу погибшей дважды — после того, как ее группа не вернулась с задания, а второй раз уже после окончания войны, когда он узнал историю о медном кольце и секретной информации, переданной из лагеря смерти юной антифашистской.

Позднее Ольга Ипполитовна вела переписку с женами Юлиса Фучика, Эрнста Тельмана, Гельмута Коля. Как бывшая узница Равенсбрюка многократно выезжала в Германию на встречи, посвященные памяти жертв фашизма. Она часто в задумчивости стояла на берегу того самого озера Шведтзее подле лагеря смерти, и ей казалось, что она вновь слышит печальные голоса душ замученных женщин, чей прах растворился в призрачных водах.

Последний раз мы виделись с Ольгой Ипполитовной летом 2014 года, на юбилее ее сына и моего друга Андрея Смирнова, бывшего сотрудника и ветерана группы нелегального спецназа КГБ СССР. Надо сказать, что все эти года она безошибочно узнавала по именам буквально каждого из нас, многочисленных друзей и соратников сына. Заслуженная бабушка торжественно сидела во главе стола в окружении детей, внуков, правнуков. Это была счастливая женщина с особенными, всегда ярко и тепло сияющими глазами. Она пела русские и цыганские романсы и танцевала так, что многим было завидно.

Ровно через месяц, когда ей исполнился 91 год, нашей всеобщей любимицы не стало…

Похоронили Ольгу Ипполитовну за деревней Колтуши, которую она считала своей малой родиной, среди звенящих берез на высоком холме. Сейчас — это удивительно тихое место, крохотная часть русской земли, которую так любила, которую с такой отвагой, страстью и самоотверженностью защищала от лютого врага совсем еще девочка, юная ленинградка, комсомолка и патриотка Оля.

Ольга Ипполитовна на 90-летнем юбилее

Родина высоко оценила заслуги своей верной дочери. Ольга Ипполитовна была награждена двумя орденами Отечественной войны, медалями «За отвагу», «За боевые заслуги», «За взятие Берлина», «За оборону Ленинграда», «Мать-героиня» двух степеней.

Прощаясь с Ольгой Ипполитовной под перезвон ее любимых берез, мы склонили головы перед светлым образом матери, великой гражданки, заступницы России!

Приложения

П. Н. Кубаткин, генерал-лейтенант НКГБ — МГБ СССР с женой К. В. Усенко. Москва. 1946–1949 гг. © Архив Государственного музея политической истории России (ул. Гороховая, 2)

КУБАТКИН Петр Николаевич

(1907–1950)

Генерал-лейтенант

Родился в поселке Кольберовский рудник Успенского р-на Ворошиловградской области. Трудовую деятельность начал в 1921 году чернорабочим на рудниках по месту рождения.

С 1929 по 1932 год — красноармеец, политрук, помощник начальника заставы Ямпольского погранотряда войск ОГПУ УССР; с 1932 по 1934 год — помощник Уполномоченного Особого отдела Одесского облотдела ОГПУ; 1934–1935 годах — заместитель начальника политотдела Песчано-Брянской МТС Новоукраинского района Одесской области; 1935–1936 годах — начальник Фрунзенского райотделения НКВД Одесской области; 1936–1939 годах — слушатель старшего курса Центральной школы НКВД СССР в Москве; 1937–1939 годах — оперуполномоченный, старший оперуполномоченный 4-го отдела ГУГБ НКВД СССР; 1939–1941 годах — начальник Управления НКВД по Московской области.

С февраля по август 1941 года — начальник 3-го спецотдела НКВД СССР и с 24 августа 1941 года до 15 июня 1946 года — начальник Управления НКВДНКГБ-МГБ по Ленинградской области. После этого был переведен в Москву на должность начальника Первого Главного Управления МГБ СССР.

Осенью 1946 г. П. Н. Кубаткин откомандировывается в г. Горький на должность начальника Управления МГБ по Горьковской области. С марта по июль 1949 года — зам. председателя Саратовского облисполкома.

Арестован 23 июля 1949 года.

27 октября 1950 года Военной Коллегией Верховного Суда СССР осужден по ст. 58-1 и 58-7-11 УК РСФСР (по так называемому «Ленинградскому делу») и приговорен к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение в тот же день.

Реабилитирован Определением Военной Коллегии Верховного Суда СССР от 26 мая 1954 года.

Справка № 4н-05894/54, выданная Военной Коллегией Верховного Суда Союза ССР, о пересмотре и прекращении дела П. Н. Кубаткина. 29 мая 1954 г. © Архив Государственного музея политической истории России

Партизаны, герои Советского Союза: А. Ф. Тараканов, А. А. Винокуров, К. Д. Карицкий, В. В. Егоров, Д. И. Соколов у памятника А. В. Суворову. Ленинград. Апрель 1944 г. © Архив Государственного музея политической истории России

Леонид Иванович Кожевников, сотрудник органов государственной безопасности. Ленинград. 1938–1939 гг. © Архив Государственного музея политической истории России

Удостоверение № 511 Л. И. Кожевникова, майора государственной безопасности. Ленинград. 14 апреля 1942 г. © Архив Государственного музея политической истории России

Удостоверение подполковника госбезопасности Л. Ф. Дмитриева. Февраль 1943 г. © Архив Государственного музея политической истории России

М. О. Малышев. Ленинград. 1941 г. © Архив Государственного музея политической истории России

Александр Семенович Феклисов, Герой РФ, советский легальный разведчик. США. Нью-Йорк. 1942 г. © Архив Государственного музея политической истории России

Спецшкола по подготовке партизанских кадров. 10 декабря 1942 г. © Архив Государственного музея политической истории России

Листовка-плакат. 1941 г.

© Архив Государственного музея политической истории России

Примечания

1

Рац С. В. Сотрудники НКВД СССР в Испании. СПб.: Фонд Креатив, 2013. С. 587.

2

Рац С. В. Спецоперации НКВД СССР в Испании. СПб.: Изд-во С.-Петерб. ун-та, 2015. С. 46.

3

Рац С. В. Сотрудники НКВД СССР в Испании. С. 587.

4

Рац С. В. Сотрудники НКВД СССР в Испании. С. 448.

5

Листер Э. Наша война. М.: Изд-во полит. лит-ра, 1969. С. 100–101.

6

Платошкин Н. Гражданская война в Испании, М.: ОЛМА-ПРЕСС, 2004. С. 99–101.

7

В конце февраля 1918 года Ф. Э. Дзержинскому стало известно, что один из работников ВЧК допустил грубое обращение с арестованным. Дзержинский лично провел расследование по этому делу. На протоколе допроса от 11 марта имеется помета Дзержинского: «Комиссия рассмотрела и решила сделать самые энергичные внушения виновным и в будущем предавать суду всякого, позволившего дотронуться до арестованного. Ф. Дзержинский».

8

На не оккупированной территории ЛО за Ладожским озером истребительные батальоны действовали как минимум до 1943 года.

9

А. Н. Пенкин 5 февраля 2010 года отметил свое 95-летие.

10

Представление и характеристика приведены в Приложении.

11

После войны работал в Управлении МГБ Новгородской области

12

В 1951 году по ходатайству федерального правительства Германии он был помилован и проживал в Дюссельдорфе.

13

После войны проживал во Франкфурте-на-Майне.

14

В последующем Марушков с положительной стороны проявил себя, находясь в тылу противника в составе одной из партийных групп Ленинградского обкома ВКП(б).

15

После возвращения в Ленинград оба работали в Управлении. Бурлаков числился за Лужским горотделом, а Устинов находился в штатах АХУ.

16

Остался в живых, после войны проживал в поселке Новая Свирица Ленинградской области.

17

После войны работал в Новгородском управлении МГБ.

18

О судьбе этой группы будет рассказано ниже.

19

Биография С. И. Огольцова изложена: Энциклопедия секретных служб России / авт. — сост. А. И. Колпакиди. СПб.: АСТ; Астрель, 2003. С. 649–650.

20

Лисов Г. П. Право на бессмертие. Л.: Лениздат, 1982. С. 75.

21

Не ранее 10 марта 1942 года за акты саботажа было казнено 20 подозреваемых.

22

Воспоминания Э. И. Дуккарт записаны вскоре после реабилитации Магдалины Дуккарт. Магдалина является главным действующим лицом воспоминаний. Э. И. подчеркивает, что ее дочь осталась в оккупированном Николаеве, а затем эвакуировалась в Германию, выполняя поручение Лягина (Корнева). Автор воспоминаний умело обходит такие «неудобные» темы, как проживание в Германии в 1944–1945 гг. и последовавшие после добровольного возвращения Дуккартов в СССР репрессии.

23

Явная ошибка. УНКГБ Николаевской области возглавлял В. К.Третьяков (c 15 апреля 1941 г. по август 1941 г.), а УНКВД Николаевской области — Н. Д. Суровицкий (справка получена от историка H. В. Петрова). Звание полковника в органах НКГБ появилось лишь в феврале 1943 г. (Здесь и далее — примечания составителя).

24

Немецкие оккупанты вошли в Николаев 16 августа 1941 г.

25

Явная описка. Речь идет о члене группы Лягина, ст. лейтенанте НКВД Григории Тарасовиче Гавриленко (Бывалом).

26

Бодеккер Карл (Bodecker Karl von) (1875–1957) — контр-адмирал. Заведовал размещением военно-морских сил и надзором за строительством кораблей на верфях Николаева, Херсона и Очакова (15 июля 1941 — 30 ноября 1941). Был главой штаба главной верфи на восточных территориях (1 декабря 1941 — 28 февраля 1943). Отправлен в отставку 28 февраля 1943 г.

27

Сидорчук Александр Петрович (1913–1942) — член группы Лягина, ст. лейтенант госбезопасности. Погиб при проведении диверсии на территории Николаевского торгового порта.

28

Ныне ул. Лягина.

29

октября 1941 г. оккупационные власти обнародовали распоряжение о необходимости сдать приемники. Очевидно, В. А. Лягин и его жена распоряжение игнорировали.

30

Роллинг Ганс — следователь СД (ГАНО. Ф. 10, оп. 1, д. 187, л. 5).

31

В Одессе проживали тетя Э. И. Дуккарт и ее двоюродная сестра.

32

СД (Sicherheitsdienst Reichsfuhrer-SS (SD)) — служба безопасности.

33

Публикуемый документ представляет машинописную копию письма М. И. Дуккарт (1920–1952). Частично был опубликован в кн.: Лисова Г. П. Право на бессмертие. Л., 1981. По-видимому, автор письма не уверена, что Центр знает о ее роли в группе Лягина. Поэтому М. И. Дукарт подчеркивает, что осталась в оккупированном Николаеве по просьбе Лягина, что служила оккупантам для обеспечения безопасности агента НКВД, в эвакуацию вынуждена была отправиться только под давлением оккупационных властей, а в фашистской Германии «с удовлетворением следила» за успехами советских войск. Поскольку в письме не упоминается сын Лягина Виктор, можно предположить, что разведчик не сообщил М. И. Дуккарт о своей второй жене. После репатриации в СССР М. И. Дукарт была арестована, 12 декабря 1945 г. приговорена к ссылке на спецпоселение в Томскую область, в марте 1946 г. повторно арестована, позднее помещена в спецпсихбольницу Казани, где и скончалась в 1952 г. 10 декабря 1966 г. реабилитирована. Посмертно награждена медалью «За отвагу».

34

Меркулов Всеволод Николаевич (1895–1953). Государственный деятель. 1938–1941 гг. — первый заместитель наркома НКВД — начальник Главного управления государственной безопасности (ГУГБ). С 3 февраля 1941 по 20 июля 1941 года и с 14 апреля 1943 по 7 мая 1946 года — нарком (министр) госбезопасности СССР.

35

В справке Президиума Верховного Совета СССР Лягин назван капитаном государственной безопасности.

36

Яков Иванович Дуккарт, участник Великой Отечественной войны.

37

Сидорчук Александр Петрович (1913–1942), член подпольной группы В. А. Лягина.

38

Черноморский судостроительный завод, основанный в 1896 г. с 1922 г. носил имя французского коммуниста Андре Марти, выступавшего против интервенции в советскую Россию.

39

Вероятнее всего, речь идет о подпольной группе резидента НКВД в Одессе В. А. Молодцова (Бадаева).

40

Одесса в период оккупации входила в область Транистрия, которая была передана Румынии.

41

Татьяна Викторовна Лягина (Есипова) (1930–1978), дочь В. А. Лягина. Воспитывалась в семье его сестры Анны Александровны Лягиной (Александровой).

42

Мария Александровна Лягина (Смирнова).

43

Коробки из цинка — упаковки для патронов.

44

КП — командный пункт.

45

Из приказов от 25.10.1941 № 14 и от 26.10.1941 № 20 Командующего Невской Оперативной группой В. Ф. Конькова.

46

РОВС — Российский общевоинский союз — белогвардейская офицерская организация с центром в Париже.

47

Канарис — начальник разведки и контрразведки верховного командования гитлеровской армии.

48

НШ — начальник штаба.

49

РГД — ручные гранаты.

50

ППМ — Полковой пункт медпомощи.

51

НП — Пункт наблюдения за противником.

52

— я стрелковая дивизия. До 06.10.41 г. В. Ф. Коньков — комдив, генерал-майор.

53

ДП — ручной пулемет.

54

Германский шестиствольный миномет, прозванный ишаком за вой, предваряющий залп.

55

Из боевого распоряжения Командующего Невской Оперативной группой от 2 ноября 1941 г. № 28.

56

Эпрон — экспедиция подводных работ особого назначения. Ф. Крылов — широко известный в СССР организатор подводных работ.

57

Комбриг П. П. Евстигнеев — начальник разведотдела штаба Ленинградского фронта в 1941–1942 гг.

58

Полковой комиссар И. С. Качалов — заместитель начальника ОО Фронта, затем начальник Особого отдела 8-й армии.

59

Красногвардейск — ныне Гатчина.

60

Комиссар госбезопасности 3-го ранга П. Т. Куприн — начальник Особого отдела Фронта. Погиб в 1942 году.

61

Архив УФСБ России по Вологодской области. Личное дело А. Б. Ершова.

62

ВМА — филиал ЦА МО РФ (далее ВМА), картотека л/с СФ.

63

Там же.

64

Там же.

65

Там же.

66

Там же.

67

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

68

Архив УФСБ России по Вологодской области. Личное дело А. Б. Ершова.

69

ВМА, ф. 795, оп. 69, д. 24.

70

ВМА, ф. 1146, оп. 309, д. 186.

71

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

72

Морской Сборник. 2010. № 5.

73

ВМА — филиал ЦА МО РФ (далее ВМА), картотека л/с СФ.

74

ВМА, ф. 1146, оп. 309, д. 30.

75

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

76

ВМА, ф. 795, оп. 65, д. 1.

77

Легендой называется подробное описание действий подводной лодки в конкретный период времени (момент боевого столкновения с противником, выполнение операции по постановке мин, высадка/снятие разведывательных групп), прилагаемое к кальке маневрирования ПЛ за указанный промежуток времени.

78

Дифферентовка — приведение нагрузки подводной лодки к заданным значениям дифферента (обычно 00 или 0,50 на нос) и плавучести. Она производится с целью подготовить лодку к погружению и плаванию под водой и осуществляется путем приема (откачки) и перекачки забортной воды в специальные цистерны — уравнительную и дифферентные.

79

ВМА, ф. 767, оп. 2, д. 158.

80

ВМА, ф. 1982, оп. 2, д. 6.

81

ВМА, ф. 1146, оп. 06542, д. 9.

82

Раутио Р. Партизаны сражаются // Рассказы из Вардё: сб. / авт. — сост. Т. Робертсен. Архангельск: ИПП «Правда Севера», 2011.

83

ВМА, ф. 3, оп. 1, д. 542.

84

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

85

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

86

ВМА, ф. 1146, оп. 06543, д. 98.

87

Раутио Р. Партизаны сражаются // Рассказы из Вардё: сб. / авт. — сост. Т. Робертсен. Архангельск: ИПП «Правда Севера», 2011.

88

ВМА, ф. 1146, оп. 309, д. 30.

89

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

90

ВМА, ф. 767, оп. 191, д. 59.

91

Перейма — заграждения на входе в гавань.

92

Позицией называется место несения боевого дежурства корабля.

93

ВМА, ф. 1987, оп. 017157, д. 7.

94

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

95

ВМА, ф. 1987, оп. 017157, д. 7.

96

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 4.

97

ВМА, ф. 795, оп. 5, д. 2.

98

ВМА, ф. 1146, оп. 06543, д. 111.

99

ВМА, ф. 795, оп. 5, д. 6.

100

ВМА, ф. 795, оп. 68, д. 36.

101

ВМА, ф. 795, оп. 5, д. 6.

102

Там же.

103

ВМА, ф. 795, оп. 69, д. 5.

104

ВМА, ф. 795, оп. 70, д. 10.

105

ВМА, ф. 795, оп. 5, д. 9.

106

ВМА, ф. 3, оп. 1, д. 542.

107

ЦАМО, ф. 33, оп. 682524, д. 50.

108

ВМА, ф. 3, оп. 1, д. 542.

109

ВМА, ф. 3, оп. 1, д. 551.

110

ЦАМО, ф. 33, оп. 682524, д. 37.

111

ВМА, ф. 3, оп. 1, д. 542.

112

ЦАМО, ф. 33, оп. 682524, д. 50.

113

ЦАМО, ф. 58, оп. 818883, д. 774.

114

ЦАМО, ф. 33, оп. 682524, д. 50.

115

Пещерский В. Л. Как И. В. Сталин пытался предотвратить войну с Финляндией // Военно- исторический журнал. 1998. № 1. С. 54–63.

116

Лайдинен, Э. П. Специальные службы Финляндии и их разведывательная деятельность на Северо-западе СССР в 1914–1939 гг. (по материалам архивов РК): дисс. … канд. ист. наук. Петрозаводск, 2000.

117

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945. Т. 1. Одесса, 2007. С. 122.

118

Ильин В. Н. Разведывательно-диверсионная деятельность немецких и финских спецслужб на территории Архангельской области в период Великой Отечественной войны // Защитники Отечества: материалы XIX региональных общественно-научных чтений по военно-исторической тематике. Архангельск, 2006. С. 87.

119

Коминтерн и Финляндия. 1919–1943: документы. М., 2003. С. 72.

120

Болтунов М. Е. Диверсанты ГРУ. М., 2004 С. 142.

121

Зимняя война 1939–1940. Кн. 2. И. В. Сталин и финская кампания. (Стенограмма совещания при ЦК ВКП(б)). М., 1999.

122

Колпакиди А., Север А. ГРУ. Уникальная энциклопедия. М., 2009. С. 375.

123

Линдер И. Б., Чуркин С. А., Абин Н. Н. Диверсанты. Легенда Лубянки. Павел Судоплатов. М., 2008. С. 544.

124

Там же. С. 544.

125

Лекарев С. Суоми-пасьянс // Аргументы недели. 2010, 11 фев.

126

год. Кн. 2. М., 1998. С. 366.

127

Там же. С. 383.

128

Из отчетного доклада об охране государственной границы пограничными войсками НКВД Мурманского округа за 1940 год от 24 января 1941 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 1. Накануне. Кн. 2. М., 1995. С. 9.

129

Там же. С. 13.

130

РГАСПИ, ф. 458, оп. 9, д. 136. «Досье гестапо. “Интернационал моряков и портовых рабочих — китобойный флот” (“ISH-Walfangflotte”)».

131

См.: РГАСПИ, ф. 458, оп. 9, д. 177, 178: «Досье гестапо. “Дания/Норвегия” (“Dänemark/ Norwegen“)»; д. 207: «Досье гестапо. “Норвегия” (“Norwegen“)»; д. 210: «Досье гестапо. “Норвегия № 7. Красные военные и спортивные организации” (“Norwegen Nr. 7. Rote Wehr-u.Sportorganis“)»; д. 211: «Досье гестапо “Норвегия № 11. По вопросам об эмигрантах“ (“Norwegen Nr. ll. Emigrantengelegenheiten“)»; д. 214: «Дело гестапо. Доклад “Коммунистическая партия Норвегии“ (“Die Kommunistische Partei Norwegens“)».

132

Канарис против Черчилля: норвежская гонка // Фараго Л. Игра лисиц. Секретные операции Абвера в США и Великобритании. М., 2004.

133

Там же.

134

История Второй мировой войны 1939–1945: в 12 т. Т. 3. М., 1974. С. 281.

135

Ландер, И. И. Негласные войны. История специальных служб 1919–1945. Одесса, 2007. С. 307.

136

РГАСПИ, ф. 458, оп. 9, д… 177: «Досье гестапоо. “Дания/Норвегия” (“Dänemark/Norwegen“)», л. 2.

137

Знаменитые шпионы ХХ века. М., 2000. С. 87.

138

РГАСПИ, ф. 458, оп. 9, д. 209: «Досье гестапо. “Норвегия № 1. Коммунистическая партия Норвегии” (“Norwegen Nr.l. Komm.Partei Norwegen“)», л. 63–66.

139

Федоров П. В. Защищая свое Отечество // Госбезопасность — наш долг. Мурманск, 2007. С. 307.

140

Хенриксен X. Мурманские конвои. Военная драма в Арктике и ее участнике. Мурманск; Архангельск, 2008. С. 382.

141

Йентофт М. Оставшиеся без родины. История Кольских норвежцев. Мурманск, 2002. С. 165.

142

Йентофт М. Люди приграничья. Тайная война на Севере. Мурманск, 2007. С. 63.

143

Письмо разведывательного управления Генерального Штаба Красной Армии № 660533 в НКГБ СССР с оценкой полученных органами госбезопасности разведывательных данных и перечнем вопросов по добыванию дополнительных сведений о передвижении немецких войск от 21 мая 1941 // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: cб. документов. Т. 1: Накануне. Кн. 2. М., 1995. С. 150–152.

144

Из справки Главного Управления пограничных войск НКВД СССР о мероприятиях по усилению государственной границы СССР // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: cб. документов. Т. 1: Накануне. Кн. 2. М., 1995. С. 271.

145

Христофоров В. С. Контрразведка ВМФ СССР. 1941–1945. М., 2015. С. 71.

146

Там же. С. 70.

147

Там же. С. 70.

148

Ковалев С. А. Свастика над Таймыром. Немецкие базы в Советской Арктике. М., 2008. С. 109.

149

Стенькин В. Накануне войны // Госбезопасность — наш долг. Мурманск, 2007. С. 45–76.

150

Христофоров В. С. Контрразведка ВМФ СССР. 1941–1945. С. 72.

151

Там же. С. 73.

152

Там же. С. 211.

153

Там же. С. 212.

154

Ильин В. Н. Разведывательно-диверсионная деятельность немецких и финских спецслужб на территории Архангельской области в период Великой Отечественной войны // Защитники Отечества: материалы XIX региональных общественно-научных чтений по военно-исторической тематике. Архангельск, 2006. С. 87.

155

Там же. С. 86.

156

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945. Т. 2. Одесса, 2007. С. 402.

157

Из доклада Управления пограничных войск Карело — Финского округа об обстановке на границе и в пограничной полосе // Пограничные войска СССР. 1945–1950: сб. документов и материалов. М., 1975. С. 169.

158

Йентофт М. Люди приграничья. Тайная война на Севере. Мурманск, 2007. С. 56.

159

Линдер И. Б., Чуркин С. А., Абин Н. Н. Диверсанты. Легенда Лубянки. Павел Судоплатов. М., 2008. С. 527.

160

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. Ростов н/Д, 1999. С. 205.

161

Йентофт М. Люди приграничья. Тайная война на Севере. Мурманск, 2007. С. 88.

162

Линдер И. Б., Чуркин С. А., Абин Н. Н. Диверсанты. Легенда Лубянки. Павел Судоплатов. М., 2008. С. 571.

163

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. С. 212, 228.

164

Из обзора особого отдела НКВД Северного флота о подрывной деятельности спецслужб финских разведорганов на северном участке фронта от 27 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 488.

165

Директива Верховного главнокомандования вооруженных сил Германии № 21 (план «Барбаросса») от 18 декабря 1940 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. документов. Т. 1. Кн. 1. М., 2003. С. 406–407.

166

Распоряжение штаба оперативного руководства Верховного главнокомандования вермахта командующему вооруженными силами в Норвегии относительно его задач по плану «Барбаросса» от 07.04.1941 г. // Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. Т. 2. М., 1973. С. 112.

167

Киселев А. А., Воронин А. В. Крушение планов гитлеровской Германии в Заполярье // Заполярный плацдарм. СПб., 2005. С. 25–27.

168

Пограничные войска СССР в годы второй мировой войны: 1939–1945. М., 1995. С. 145.

169

На страже границ Отечества. История пограничной службы. М., 1998. С. 274.

170

Там же. С. 246.

171

Там же. С. 278.

172

Там же. С. 276.

173

«Кремлевская гвардия» // Пограничник. 1996. № 29 (июль).

174

На страже границ Отечества. История пограничной службы. С. 277.

175

Докладная записка начальника войск НКВД СССР и зам. начальника пограничных войск НКВД СССР № 18/6474 в НКВД СССР об итогах боевой и оперативно-служебной деятельности пограничных войск НКВД по охране тыла Действующей Красной Армии // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. сб. документов. Т.3: Крушение «Блицкрига». Кн. 1. М., 2003. С. 168.

176

На страже границ Отечества. История пограничной службы. М., 1998. С. 277.

177

Пограничные войска СССР в Великой Отечественной войне. 1942–1945: сб. документов и материалов. М., 1976. С. 97–98.

178

История Великой Отечественной войны Советского Союза 1941–1945: в 6 т. Т. 2. М., 1961. С. 403.

179

Спецсообщение НКГБ Карело-Финской ССР № 49 в НКГБ СССР о мероприятиях по улучшению розыскной и противодиверсионной работы на железнодорожном транспорте от 2 апреля 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 1. М., 2007. С. 294.

180

Указание начальника пограничных войск НКВД СССР № 18/2/5956 начальникам пограничных войск НКВД Карело-Финского и Ленинградского округов по организации охраны государственной границы СССР с Финляндией от 22 сентября 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 338.

181

Докладная записка заместителя народного комиссара внутренних дел СССР № 17/6751 в НКВД СССР об организации охраны государственной границы между СССР, Финляндией и Норвегией от 11 ноября 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 558.

182

Постановление Политбюро ЦК ВКП (б) о мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе от 24 июня 1941 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. сб. документов. Т. 2. Кн. 1. М., 2000. С. 64.

183

Указание начальника охраны тыла Северного фронта начальникам охраны войскового тыла 7, 8, 14 и 23-й армий об усилении борьбы с парашютными десантами противника от 6 августа 1941 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. сб. документов. Т. 2. Кн. 1. М., 2000. С. 456.

184

Имеются в виду постановления Совета Народных Комиссаров СССР «О мероприятиях по борьбе с парашютными десантами и диверсантами противника в прифронтовой полосе» и «Об охране предприятий и учреждений и создания истребительных батальонов» от 24 июня 1941 г.

185

Биленко С. В. Истребительные батальоны в Великой Отечественной войне. М., 1969. С. 11–12.

186

Руденко С. Г. Документы ГАМО о деятельности истребительских подразделений Мурманской области в годы Великой Отечественной войны // II Ушаковские чтения: материалы науч. — практ. межрегион. ист. — краевед. конф. памяти проф. И. Ф. Ушакова. Мурманск, 2005. С. 54.

187

Служа Отечеству — служу закону (сотрудникам Мурманской милиции посвящается…). Мурманск, 2002. С. 37.

188

Руденко С. Г. Документы ГАМО о деятельности истребительских подразделений Мурманской области… С. 54.

189

Малыгин А. Я. О роли НКВД в укреплении обороноспособности страны накануне и в начале Великой Отечественной войны // Исторические чтения на Лубянке, 2000. С. 16.

190

СССР в Великой Отечественной войне (1941–1945). Хроника. М., 1970. С.17.

191

Служа Отечеству — служу закону (сотрудникам мурманской милиции посвящается…). Мурманск, 2002. С. 37.

192

Смирнов А. С. Партизаны Заполярья. Мурманск, 1989. С. 11.

193

Отныне не секретно. Мурманск, 1995. С. 123.

194

Руденко С. Г. Документы ГАМО о деятельности истребительских подразделений Мурманской области… С. 57.

195

Малыгин А. Я. О роли НКВД в укреплении обороноспособности страны… С. 16.

196

Руденко С. Г. Документы ГАМО о деятельности истребительских подразделений Мурманской области… С. 58.

197

Указание НКВД СССР № 4 начальникам УНКВД по Ленинградской, Мурманской и Вологодской областям, начальнику горотдела г. Беломорска об усилении агентурно-оперативной работы в населенных пунктах, прилегающих к железнодорожным магистралям от 24 сентября 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 2. М., 2003. С. 288.

198

Спецсообщение НКГБ Карело-Финской ССР № 49 в НКГБ СССР о мероприятиях по улучшению розыскной и противодиверсионной работы на железнодорожном транспорте от 2 апреля 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 1. М., 2007. С. 294.

199

Соловьев А. К., Силин А. Ф. «Голубой песец» теряет когти. М., 1995. С. 28.

200

Соловьев С., Чижевский Т. А. Допрос шпиона // Госбезопасность — наш долг. Мурманск, 2007.

201

Там же.

202

Из обзора особого отдела НКВД Северного флота о подрывной деятельности спецслужб финских разведорганов на северном участке фронта от 27 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 488.

203

Сообщение НКВД СССР № 105/Б в ГКО о мероприятиях по предотвращению проникновения агентуры немецкой разведки в штабы, разведотделы и другие органы управления частей и соединений Красной Армии // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 62.

204

Там же. С. 61.

205

Там же. С. 60–61.

206

В боях за Советское Заполярье. Мурманск, 1982. С. 70.

207

Демин М. Цель: Северо-Запад России // Мурманский вестник. 1994, 20 авг.

208

Из обзора особого отдела НКВД Северного флота о подрывной деятельности спецслужб финских разведорганов на северном участке фронта от 27 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 488.

209

Разведывательно-диверсионная школа в гор. Рованиеми // Структура и деятельность органов германской разведки в годы Второй мировой войны. Симферополь, 2011.

210

Христофоров В. С. Контрразведка ВМФ СССР. 1941–1945. М., 2015. С. 230.

211

Из обзора особого отдела НКВД Северного флота о подрывной деятельности спецслужб финских разведорганов на северном участке фронта от 27 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 492.

212

Директива НКВД СССР № 389 о мерах по розыску и аресту агентов финской разведки, обучавшихся в Петрозаводской разведшколе о 13 сентября 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 2. М., 2003. С. 238.

213

Из обзора особого отдела НКВД Северного флота о подрывной деятельности спецслужб финских разведорганов на северном участке фронта от 27 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 495.

214

Из указания Управления особых отделов НКВД СССР № 16/18923 об организации розыска агентов финской разведки // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 471.

215

Из обзора особого отдела НКВД Северного флота о подрывной деятельности спецслужб финских разведорганов на северном участке фронта от 27 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 492.

216

Чижевский Т. А. Абвергруппа — 214 терпит неудачу // Госбезопасноть — наш долг. Мурманск, 2007.

217

Там же.

218

Там же.

219

Христофоров В. С. Финляндия: «Настало время установить контакт с Москвой» // Великая Отечественная война. 1943 год. М., 2013. С. 71.

220

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. Ростов н/Д, 1999. С. 253.

221

Там же. С. 257.

222

Директива ОКВ № 44 «О ведении боевых действий в Северной Финляндии» от 21 июля 1942 г. // Дашичев В. И. Банкротство стратегии германского фашизма. Исторические очерки, документы и материалы. Т. 2. М., 1973. С. 324–325.

223

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. С. 263.

224

Украинские националистические организации в годы Второй мировой войны. Документы: в 2 т. Т. 2. М., 2012. С. 1090.

225

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. С. 150.

226

Указание НКВД СССР № 4 начальникам УНКВД по Ленинградской, Мурманской и Вологодской областям, начальнику горотдела г. Беломорска об усилении агентурно-оперативной работы в населенных пунктах, прилегающих к железнодорожным магистралям от 24 сентября 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 2. М., 2003. С. 288.

227

Мадер Ю. Абвер: щит и меч Третьего рейха. С. 268.

228

Там же. С. 277.

229

Спецсообщение НКГБ Карело-Финской ССР № 49 в НКГБ СССР о мероприятиях по улучшению розыскной и противодиверсионной работы на железнодорожном транспорте от 2 апреля 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 1. М., 2007. С. 294.

230

Директива ГУКР «Смерш» НКО СССР № 25700 с объявлением «Сборника материалов об органах финской военной разведки, действующих против Советского Союза» от 8 апреля 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 1. М., 2007. С. 305.

231

Супрун М. Н. Стратегия Антигитлеровской коалиции и ленд-лиз // Вестник МГПУ. Серия «Исторические науки». 2010. № 2. С. 47.

232

Христофоров В. С. Контрразведка ВМФ СССР. 1941–1945. М., 2015. С. 208.

233

Там же. С. 214.

234

Там же. С. 214–216.

235

Там же. С. 217.

236

Там же. С. 218.

237

Там же. С. 218–219.

238

Там же. С. 225.

239

Там же. С. 225.

240

Там же. С. 222.

241

Там же. С. 224.

242

Из обзора УНКГБ по Архангельской области о разведывательно-подрывной деятельности англичан на Севере по состоянию на 1 сентября // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 4. Кн. 2. М., 2008. С. 491.

243

Из сообщения агента ОКР «СМЕРШ» Северного флота о разведывательной деятельности сотрудников британской военно-морской миссии на Северном флоте от 29 декабря 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 754.

244

Из обзора УНКГБ по Мурманской области о деятельности разведорганов Англии и США на Кольском полуострове с сентября 1941 по сентябрь 1944 // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 384.

245

Донесение агента 3-го отдела Беломорской военной флотилии о деятельности английской разведки в Архангельске от 21 ноября 1941 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 2. Кн. 2. М., 2000. С. 336.

246

Из указания НКВД СССР № 41/2/21 8 начальникам УНКВД по Архангельской и Мурманской областям, начальникам 3-х отделов Северного флота и Беломорской военной флотилии об агентурно-оперативных мероприятиях по пресечению шпионской деятельности английской разведки на Севере СССР от 27 ноября 1941 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 2. Кн. 2. М., 2000. С. 357.

247

Из спецсообщения УНГБ по Мурманской области в НКГБ СССР о подрывной деятельности английской разведки на территории области // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. Сб. документов. Т. 4. Кн. 2. М., 2008. С. 481.

248

Лично и строго секретно Послание от Премьер-министра г-на Уинстона Черчилля Маршаллу Сталину. Получено 1 октября 1943 г. // Переписка Председателя Совета Министров СССР с Президентами США и Премьер-министрами Великобритании во время Великой отечественной войны 1941–1945 гг. Сб. документов. Т. 1. М., 1958. № 199.

249

Кто мы? Мурманск, 1994. С. 24.

250

Из обзора УНКГБ по Мурманской области о деятельности разведорганов Англии и США на Кольском полуострове с сентября 1941 по сентябрь 1944 // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 388.

251

Из сообщения агента ОКР «СМЕРШ» Северного флота о разведывательной деятельности сотрудников британской военно-морской миссии на Северном флоте от 29 декабря 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 753.

252

Из обзора УНКГБ по Мурманской области о деятельности разведорганов Англии и США на Кольском полуострове с сентября 1941 по сентябрь 1944 // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 389.

253

Там же. С. 390.

254

Из обзора УНКГБ по Архангельской области о разведывательно-подрывной деятельности англичан на Севере по состоянию на 1 сентября // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 4. Кн. 2. М., 2008. С. 493.

255

Из докладной записки начальника ОКР «СМЕРШ» Северного флота № 5599 начальнику УКР «СМЕРШ» НКВМФ о работе по обслуживанию британской военно-морской миссии на базах Северного флота по состоянию на 5 ноября 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 2. М., 2007. С. 567–568.

256

Из приказа НКГБ СССР № 0098 об итогах работы УНКГБ по Архангельской области по борьбе с агентурой иностранных разведок от 23 марта 1944 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 5. Кн. 1. М., 2007. С. 255.

257

Справка разведотдела Управления войск НКВД СССР по охране тыла действующей Красной Армии о результатах зафронтовой работы за период с 1 июня по 1 декабря 1942 г. от марта 1943 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 4. Кн. 1. М., 2008. С. 342.

258

Докладная записка УНКВД по Ленинградской области № 10073 в НКВД СССР об агентурной и активной разведке линии фронта и тыла противника // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 2. Кн. 2. М., 2003. С. 385.

259

Сообщение закордонного агента НКВД СССР об усилении антигерманских настроений в политических кругах Финляндии от 3 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 308; Сообщение закордонного агента НКВД СССР о поездке А. Гитлера в Финляндию и об усилении в финляндских правящих кругах антигерманских настроений от 18 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 553.

260

Сообщение закордонного агента НКВД СССР о моральном состоянии финской армии от 20 апреля 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 373–374.

261

Сообщение закордонного агента НКВД СССР об усилении антигерманских настроений в политических кругах Финляндии от 3 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 308; Сообщение закордонного агента НКВД СССР о поездке А. Гитлера в Финляндию и об усилении в финляндских правящих кругах антигерманских настроений от 18 мая 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3. Кн. 1. М., 2003. С. 553.

262

К примеру: Из письма резидентуры НКВД СССР в Стокгольме по вопросу об отношении Швеции к агрессии фашисткой Германии против СССР от 29 августа 1941 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне. сб. документов. Т. 2. Кн. 1. М., 1995. С. 553; Из письма резидентуры НКВД СССР в Стокгольме о положении в Финляндии от 9 сентября 1941 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 2. Кн. 1. М., 1995. С. 52; Сообщение НКВД СССР № 503/Б в ГКО о полученных резидентом НКВД СССР в Стокгольме агентурных данных относительно планов весенних операций германской армии на восточном фронте и в бассейне Средиземного моря от 27 марта 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 2. Кн. 1. М., 1995. С. 294–295.

263

Христофоров В. С. Финляндия: «Настало время установить контакт с Москвой» // Великая Отечественная война. 1943 год. М., 2013. С. 75.

264

Там же. С. 76–77.

265

Указание НКГБ СССР № 1014/М Управлению НКГБ по Мурманской области об усилении разведывательной работы против Финляндии // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 4. Кн. 2. М., 2008. С. 63.

266

Судоплатов П. А. Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы. М., 1997. С. 625.

267

Христофоров В. С. Финляндия: «Настало время установить контакт с Москвой» // Великая Отечественная война. 1943 год. М., 2013. С. 76.

268

Из постановления ЦК ВКП(б) об организации борьбы в тылу германских войск // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 2: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 343.

269

Записка наркома внутренних дел СССР в Государственный Комитет Обороны о создании партизанских отрядов и диверсионных групп для действий в тылу противника // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 2: Начало. Кн. 1. М., 2000. С. 464.

270

Попов А. Ю. Диверсанты Сталина: Деятельность органов Госбезопасности на оккупированной советской территории в годы Великой Отечественной войны. М., 2004. С. 147.

271

Киселев А. А. Война в заполярье. Мурманск, 1995. С. 155.

272

Федорова Е. В. Партизанские отряды в Заполярье // Наука и бизнес на Мурмане. 2003. № 5. С. 6.

273

Киселев А. А. Война в Заполярье. Мурманск, 1995. С. 155.

274

Киселев А. А., Воронин А. В. Крушение планов гитлеровской Германии в Заполярье // Заполярный плацдарм. СПб., 2005. С. 30.

275

Карелия в годы Великой Отечественной войны. 1941–1945: документы, материалы. Петрозаводск, 1975. С. 248.

276

Справка командира партизанского отряда «Полярники» о результатах деятельности в тылу врага от 19 ноября 1942 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 3: «От обороны к наступлению». Кн. 2. М., 2003. С. 473.

277

Разведывательная сводка Центрального штаба партизанского движения при Ставке Верховного Главнокомандования № 35/82 от 29 июля 1943 г. // Органы Госбезопасности СССР в Великой Отечественной войне: сб. документов. Т. 4. Кн. 2. М., 2008. С. 141.

278

Киселев А. А., Воронин А. В. Крушение планов гитлеровской Германии в Заполярье. С. 157.

279

Там же. С. 30–31.

280

Киселев А. А. Война в Заполярье. С. 158.

281

Там же. С. 121.

282

Ландер И. И. Негласные войны. История специальных служб. 1919–1945. Т. 2. Одесса, 2007. С. 148

283

Алесей Ершов: «Я был резидентом советской разведки в Киркенесе» // Вечерний Мурманск. 1993, 19 окт.

284

Йентофт М. Люди приграничья. Тайная война на Севере. Мурманск, 2007.

285

Примером может служить эпизод, описанный в статье: Мужество разведчиков // Рыбный Мурман. 1973, 9 мая.

286

Хенриксен X. Мурманские конвои. Военная драма в Арктике и ее участнике. Мурманск; Архангельск, 2008. С. 383.

287

Собственноручные показания генерал-фельдмаршала Ф. Шёрнера // Генералы и офицеры вермахта рассказывают… Документы из следственных дел немецких военнопленных. 1944–1951. М., 2009. С. 94.

288

«Зеленые тропы» тайной войны // Наш северный город. 2013, нояб.

289

Стенькин В. Дорога на Варангер // Госбезопасность — наш долг. Мурманск, 2007. С. 271–306.

290

Йентофт М. Люди приграничья. Тайная война на Севере. Мурманск, 2007. С. 129.

291

Там же.

292

Йентофт М. Оставшиеся без родины. История Кольских норвежцев. Мурманск, 2002. С. 169.

293

Хенриксен X. Мурманские конвои. Военная драма в Арктике и ее участнике. С. 384.

294

Директива ОКВ о выселении норвежского населения и разрушении жилищ от 28 октября 1944 г. // Нюрнбергский процесс. Т. 4. М., 1990. С. 514.

295

Христофоров В. С. Контрразведка ВМФ СССР. 1941–1945. М., 2015. С. 228.

296

Там же. С. 229.

297

Там же. С. 231.

298

Выступление заместителя Главного обвинителя от СССР Ю. В. Покровского // Нюрнбергский процесс. Т. 4. М., 1990. С. 153.

299

Христофоров В. С. Контрразведка ВМФ СССР. 1941–1945. С. 231.

Content

С. В. Рац
Незримый фронт Отечества. 1917–2017 Книга 1

Предисловие

Часть 1 Становление отечественных спецслужб в 1920–1930-е годы

Старков Борис Анатольевич

Щит и меч пролетарской революции

Широнин Борис Александрович

Питерские чекисты на защите экономической политики советского государства

Рац Сергей Васильевич

Забытая война (1936–1939)

Приложения

Часть 2 Государственная безопасность СССР в годы Отечественной войны

Стародубцев Альберт Федорович (1937–2015)

Фронт за линией фронта. Первые месяцы

Аксёнов Олег Петрович

Подвиг Карицкого: чтобы помнили

Ленинградские чекисты в блокаде Ленинграда. 1941–1944

Стародубцев Альберт Федорович (1937–2015)

От партизанского края до победоносного рапорта Ленинграду

Рац Сергей Васильевич

Виктор Лягин — советский разведчик

Приложения Копия

Фотографии периода работы В. А. Лягина в США. 1939–1941

Пидемский Борис Михайлович (1918–2017)

Невский Пятачок, осень 1941 (документальная повесть)

Послесловие автора

Ершов Анатолий Алексеевич

Их было тринадцать

Приложения

Алёхин Виталий Дмитриевич

Заполярный плацдарм

Долгополов Николай Михайлович

Сильный духом

Герой с трагическим оттенком

Любимая радистка Николая Кузнецова

Приложение

Рац Сергей Васильевич

Разведчица Оля

Приложения

Примечания