Веспасиан. Фальшивый бог Рима

Посвящается Ане Мюллер,

без которой не было бы этой книги.

Ты станешь моей женой, любовь моя?

ОБ АВТОРЕ

Английский писатель Роберт Фаббри родился в 1961 году в Женеве, в настоящее время живёт на два дома — в Лондоне и в Берлине. Он с детства живо интересовался историей, до сих пор увлекается игровой реконструкцией сражений древности, владеет уникальной коллекцией из трёх с половиной тысяч фигурок оловянных солдатиков эпохи Античности.

Однако двадцать пять лет жизни Роберт Фаббри посвятил кино- и телеиндустрии, работал заместителем директора телевизионной студии. В этом качестве он принимал участие в съёмках различных фильмов, в том числе сериала про Горацио Хорнблауэра по романам Сесила Скотта Форестера.

Решив заняться литературой, Роберт Фаббри использовал в качестве ориентира именно творчество С.С. Форестера и созданный им жанр военно-исторической саги, в котором успешно работают такие мастера, как Бернард Корнуэлл, Саймон Скэрроу и Энтони Ричес. Военно-историческая сага представляет собой серию книг, рассказывающих о судьбе главного героя, причём каждый том посвящён отдельному эпизоду в его карьере. Обязательными требованиями являются достоверная историческая основа и остросюжетность повествования.

Темой для своей саги Фаббри избрал давно занимавшую его эпоху Древнего Рима. При этом, в отличие от большинства собратьев по жанру, главным героем выступает не вымышленный персонаж, а реальная историческая личность, Тит Флавий Веспасиан (9—79 гг.). Книги Роберта Фаббри позволяют нам проследить за головокружительным путём Веспасиана от скромного провинциала до повелителя империи, основателя могущественной династии.

Эпоха, на фоне которой разворачиваются действия романов серии, очень сложна. Первый век нашей эры. Республика пала, и теперь Римом правит император, живое воплощение Бога на земле, слово которого — закон. Сосредоточение власти в одних руках положило конец кровопролитным гражданским войнам, зато породило опасность тирании. Когда на смену строгому, но справедливому и дальновидному Августу пришёл Тиберий, эти опасения подтвердились. Мнительный и злопамятный деспот жестоко расправлялся с любым, на кого падала хоть тень подозрения. Повсюду видя заговоры, Тиберий закончил тем, что бежал из Рима на лежащий у берегов уединённый остров Капри, на котором чувствовал себя в безопасности. Оставленная без присмотра столица оказалась во власти императорской гвардии — преторианцев, во главе которых стоял всемогущий префект Сеян, человек честолюбивый и беспринципный. Именно в такой обстановке начал своё восхождение к власти юный Веспасиан. Путь этот оказался извилист и чреват опасностями. Веспасиану пришлось служить не только при Тиберии, но и при безумном Калигуле, а затем и ещё при более безумном Нероне. И ему удалось не просто выжить, но и подняться на самую вершину власти в Риме, став императором, основателем одной из самых могущественных династий Античности.

Такие события лежат в основе книг Роберта Фаббри о Веспасиане. Писатель строго придерживается исторических фактов, при этом ему удаётся насытить книги обилием захватывающих приключений, интриг, масштабными описаниями сражений. Всего в серии о Веспасиане автор планирует выпустить семь томов, на данный момент вышло уже шесть. Помимо «основных» книг цикла Фаббри выпустил несколько повестей о шайке «Братьев Перекрёстка» и их вожаке, бывшем кулачном бойце Магне, играющем важную роль в романах о Веспасиане. Книги Фаббри снискали большую популярность у читателей и переведены на ряд европейских языков.

Александр Яковлев

Избранная библиография Роберта Фаббри:

Серия «Веспасиан»:

«Трибун Рима» (Tribune of Rome, 2011)

«Палач Рима» (Rome’s Executioner, 2012)

«Фальшивый бог Рима» (False God of Rome, 2013)

«Павший орёл Рима» (Rome’s Fallen Eagle, 2013)

«Властители Рима» (Masters of Rome, 2014)

«Блудный сын Рима» (Rome’s Lost Son, 2015)

Серия «Братья Перекрёстка»:

«Братство Перекрёстка» (The Cross roads Brotherhood, 2011)

«Фракции ипподрома» (The Racing Factions, 2013)

«Грёзы Морфея» (The Dreams of Morpheus, 2014)

ПРОЛОГ

Иерусалим, апрель 33 года н.э.

ита Флавия Сабина разбудил резкий стук в дверь. Он тотчас встрепенулся и открыл глаза. Не осознав, где находится, он оторвал от стола голову и обвёл взглядом комнату. В узкое окно просачивался тусклый вечерний свет. Впрочем, его хватило, чтобы разглядеть малознакомое помещение, а именно — его кабинет в крепости Антония.

За окном, как будто подминая под себя другие здания, вздымался к небу огромный храм. В лучах заката его высокие, облицованные мрамором стены розовели, а листовое золото на его крыше пылало огнём. Размеры главной святыни евреев были таковы, что по сравнению с её громадой даже высокая колоннада портика, окружавшая просторный двор, казалась едва ли не игрушечной. В свою очередь, на её фоне многочисленные людские фигуры, что сновали туда-сюда между колоннами и по широкому двору, напоминали полчище муравьёв.

В прохладном вечернем воздухе стоял запах крови — в храме полным ходом шёл забой ягнят по случаю Пасхи. Этим вечером многие тысячи агнцев станут для евреев праздничным блюдом. Сабин вздрогнул. За время сна он успел замёрзнуть. Между тем стук в дверь повторился.

— Квестор, ты здесь? — раздался голос из-за двери.

— Да, входи! — крикнул в ответ Сабин и быстро расположил вокруг себя свитки, изображая, будто он с головой ушёл в работу. Зачем кому-то знать, что на самом деле ему захотелось вздремнуть после тягот двухдневного пути из Кесарии, столицы провинции, в Иерусалим.

Дверь открылась, и в следующий миг через порог шагнул и встал навытяжку перед столом, держа под мышкой украшенный плюмажем шлем, центурион вспомогательной когорты.

— Центурион Лонгин когорты Первого легиона Августа, — отчеканил он. От долгой службы на Востоке лицо его было загорелым и обветренным.

— В чём дело, центурион?

— Два еврея просят аудиенции прокуратора, господин.

— Тогда отведите их к нему.

— Прокуратор обедает вместе с идумейским царьком и какими-то парфянами, которые только что прибыли в город, и потому пьян, как легионер в увольнительной. Он сказал, чтобы с ними разобрался ты.

Сабин усмехнулся. Он прибыл в Иудею всего десять дней назад с поручением от своего начальника — наместника Сирии, которому также подчинялась Иудея, — разобраться со сбором налогов. За это время он уже не раз имел дело с прокуратором Понтием Пилатом и потому имел все основания поверить центуриону.

— Скажи им, чтобы они пришли к нему утром, когда он проспится, — отмахнулся он.

— Я так им и сказал, господин, но один из них мальх, или капитан храмовой гвардии, и послан самим первосвященником Кайафой. Он утверждает, что согласно сведениям, которыми он располагает, после праздничного пасхального ужина что-то должно произойти.

Сабин вздохнул. Хотя он здесь и новичок, он уже получил представление о сложной внутриполитической борьбе между подданными империи и потому был в курсе, что своей высокой должностью Кайафа обязан благосклонности к нему Рима, и потому его можно считать почти союзником. Тем более, в таком взрывоопасном городе, как Иерусалим с его враждебным еврейский населением. Сегодня в городе полно паломников; было бы неразумно портить настроение союзнику во время Пасхи, ради которой они с префектом, собственно, и прибыли в Иерусалим; проследить, чтобы всё было тихо и мирно.

— Хорошо, центурион, пусть войдут.

— Лучше вы спуститесь к ним, господин. Там мы, по крайней мере, сможем не подпустить их к вам слишком близко, — с этими словами Лонгин вытащил из-за пояса два коротких кривых ножа. — Мы нашли их в одежде второго еврея.

Сабин взял в руки ножи и посмотрел на острые, словно бритва, лезвия.

— Как они называются?

— Сики, господин. Что означает, что он — сикарий.

Сабин вопросительно посмотрел на центуриона.

— Это религиозные фанатики-убийцы, господин, — продолжал Лонгин в ответ на его немой вопрос. — Они уверены, что убивая нечестивых и богохульников, — а это все, кто не являются членами их секты, — выполняют волю своего еврейского бога. Такому фанатику ничего не стоит попытаться убить вас, даже если это будет стоить жизни ему самому. Они считают, что если умрут, совершая благое дело, то, когда явится Мессия, которого они ждут вот уже сотни лет, он воскресит всех праведников, в том числе их. Они называют это концом света, после чего все они будут вечно жить в земном раю в соответствии с законами их бога.

— По сравнению с ними зелоты кажутся вполне вменяемыми, — заметил Сабин, имея в виду еврейскую секту, которая до этого в его глазах была примером оголтелого религиозного фанатизма.

— В этой заднице мира нет вменяемых, даже не ищите.

Сабин подумал и решил, что это заявление не лишено смысла.

— Хорошо, центурион. Я спущусь. Ступай и объяви им.

— Слушаюсь! — Лонгин отсалютовал и вышел из кабинета.

Сабин покачал головой, скатал свитки с ревизией уплаченных в предыдущем году Иерусалимом налогов — собственно, над ними он и вздремнул, — поправил тогу и направился следом.

В некотором смысле его достоинство было ущемлено: он был вынужден спуститься вниз к евреям, вместо того, чтобы те сами поднялись к нему наверх. С другой стороны, он был наслышан, какое это подлое племя, и потому предпочёл последовать совету опытного центуриона. Не хотелось бы стать жертвой религиозного фанатика, ни во что не ставящего человеческую жизнь — ни чужую, ни свою.

— Моё имя Гай Юлий Павел, — нетерпеливым тоном произнёс тот из евреев, что был ниже ростом, когда Сабин вошёл в огромный зал крепости. — Я римский гражданин и капитан храмовой гвардии. И потому требую аудиенции у префекта, а не у его подчинённого.

— У префекта недомогание, и поэтому ты будешь говорить со мной! — огрызнулся Сабин, с первого взгляда проникшись неприязнью к этому напыщенному кривоногому коротышке-еврею. — Советую тебе проявлять ко мне уважение. Я квестор при губернаторе Сирии, который является прямым начальником префекта Иудеи. Мне всё равно, гражданин ты или нет. Я велю выпороть тебя у стен крепости.

Павел сглотнул комок и провёл рукой по редеющим волосам.

— Прости меня, квестор, я не желал тебя оскорбить, — произнёс он, и внезапно голос его сделался медоточивым. — Я прибыл с просьбой от первосвященника. У нас в городе объявился смутьян и богохульник по имени Иешуа бар Иосиф.

— Никогда не слышал о таком, — отозвался Сабин. — И что он натворил?

— Очередной самозванец, объявивший себя Мессией, господин, — уточнил стоявший рядом Лонгин. — Мы пытались поймать его за подстрекательство с первой же минуты, когда он, четыре дня назад прибыв в город, устроил в Иерусалиме беспорядки. Он угрожает власти цезаря, утверждая, что сам он — царь иудейский. Несколько людей были убиты, включая троих моих легионеров.

Затем он настроил против себя первосвященника, нагрянув в храм и оскорбив всех, кого можно, после чего взялся переворачивать столы менял.

— А что менялы делают в храме? — искренне удивился Сабин.

— Евреи считают, что наши деньги — это деньги идолопоклонников, так как на монетах изображена голова цезаря. Поэтому они разрешают покупать барашков для заклания и всё такое прочее только на их собственные храмовые деньги. Надеюсь, ты понимаешь, что менялы крепко на этом наживаются.

Сабин надменно выгнул бровь. С каждой минутой эти евреи удивляли его всё меньше и меньше. Он повернулся к тем двоим, что стояли перед ним. Второй был высок, бородат, из-под тюрбана на голове выбивались чёрные, жирные космы. Он застыл неподвижно, сверля Сабина полным ненависти взглядом. Руки его были связаны впереди. Было видно, что это не работяга-земледелец. Голубое платье с длинными рукавами ниспадало ему до щиколоток — чистое и без швов, сотканное как один кусок материи, что по карману только человеку богатому. Поверх платья на плечи была накинута черно-белая мантия тонкой работы и, безусловно, стоившая немалых денег.

— Что у этого человека может быть общего с Иешуа? — поинтересовался Сабин у Павла.

— Он — один из его последователей, — ответил тот, не скрывая неприязни. — Он был с ним целых два года, пока Иешуа мутил воду в Галилее. Он утверждает, что по окончании пасхального ужина Иешуа объявит о конце света, провозгласит себя долгожданным Мессией и поведёт бунтовщиков против Рима и храмовых жрецов. Кайафа просит разрешения прокуратора арестовать смутьяна за богохульство и передать его Синедриону, чтобы его члены вынесли свой приговор. Этот человек сказал, что отведёт нас к нему сегодня вечером.

Сабин повернулся ко второму еврею.

— Как твоё имя?

Еврей несколько мгновений в упор смотрел на него и лишь затем снизошёл до ответа.

— Иуда, — произнёс он, расправляя плечи.

— Мне доложили, что ты сикарий.

— Служить богу — великая честь, — спокойно ответил Иуда почти на безупречном греческом.

— Итак, сикарий Иуда, что ты просишь взамен за предательство человека, чьим последователем ты был целых два года?

— Мне нужно вознаграждение. У меня на это имеются свои причины.

Сабин презрительно фыркнул.

— А ты, я смотрю, человек с убеждениями. Скажи мне, зачем тебе это — чтобы я понял, что это не западня.

Иуда несколько мгновений в упор смотрел на него, затем медленно отвернулся.

— Мне ничего не стоит подвергнуть тебя пыткам! — пригрозил Сабин, теряя терпение.

Как посмел этот еврей выказывать неуважение представителю римской власти?

— Ты не можешь этого сделать, квестор, — поспешил вмешаться Павел. — Тем самым ты оскорбишь Кайафу и храмовых жрецов, которые просят твоей помощи в поимке смутьяна и богоотступника. Сейчас, когда по случаю Пасхи в городе собралось более сотни тысяч паломников, Риму нужна поддержка жрецов, если вы хотите сохранить в Иерусалиме порядок. У нас и так уже в последние дни произошёл один бунт.

Сабин гневно посмотрел на коротышку-еврея.

— Как ты смеешь указывать мне, римскому квестору, что я могу, а что нет? — вскипел он.

— Он прав, господин, — успокоил его Лонгин. — Не стоит отказывать жрецам в их просьбе. Здесь это не принято, тем более, что мы обязаны им.

— Это чем же?

— Сразу после беспорядков, которые учинил этот Иешуа, они передали нам убийц троих легионеров. Один из них, тоже Иешуа, но только бар Аббас, популярен в народе почти так же, как и его тёзка. Префект приговорил вчера всех троих. Казнь должна состояться завтра.

Сабин понял: Лонгин, похоже, прав. Ему ничего не остаётся, как пойти навстречу просьбе Кайафы. Он мысленно проклял Пилата за то, что тот напился и теперь он, Сабин, должен выполнять его обязанности. Однако поразмыслив, пришёл к выводу, что напиться префекта заставила невыносимая обстановка, которая сложилась в провинции.

— Ну ладно, — рявкнул он. — Передайте Кайафе, что вы можете арестовать смутьяна.

— Он просит выделить нам римского офицера, чтобы тот сопровождал нас, — ответил Павел. — Без него у нас не будет необходимых полномочий.

Сабин посмотрел на Лонгина. Тот кивнул в знак согласия.

— Хорошо, я пойду с вами. Где мы встретимся?

Павел посмотрел на Иуду.

— Скажи ему.

Сикарий поднял голову и презрительно посмотрел на Сабина.

— Мы соберёмся на наш пасхальный ужин в верхнем городе. В комнату ведёт только одна лестница, чтобы было легче её защищать. Собственно, по этой причине на это помещение и пал выбор. По завершении ужина у нас состоится встреча с новообращёнными, но уже за стенами города. Жди меня у Овечьих ворот в начале второй стражи. Я отведу тебя к нему.

— Почему бы не схватить его прямо на улице, когда он выйдет из комнаты?

— В Гефсимане будет тише.

* * *

— Ты позволил храмовой страже взять этого смутьяна! — взревел на Сабина всё ещё пьяный префект Пилат, еле ворочая языком. — Чтобы его судили такие же евреи, как он! Ты допустил, чтобы его вооружённые прихвостни разбрелись по всем сторонам, творя свои злодеяния, какие только взбредут в их безумные головы. И это когда этот грязный город кишмя кишит самыми оголтелыми фанатиками, свалившимися на наши головы вместе с этой мерзкой провинцией!

— Как только они схватили Иешуа, храмовая стража отпустила смутьянов. Одному из них капитан стражи отрезал половину правого уха, и они не посмели ввязаться в драку. Со мной же не было других солдат.

— Это почему же?

Пилат в гневе вытаращил налитые кровью глаза. Его красный нос пьяницы пылал, как щипцы для клеймения скота. По одутловатым щекам катились капли пота. Отчёт Сабина об аресте Иешуа расстроил его — и это ещё мягко сказано. Трое его гостей молча потягивали вино. Пилат тяжело опустился на пиршественное ложе и потёр виски. Затем потянулся за кубком, мигом его осушил, швырнул обратно на стол и, злобно посмотрев на Сабина, повернулся к элегантному, средних лет мужчине, возлежащему на соседнем ложе.

— Ирод Агриппа, мне нужен твой совет. Квестор позволил этому смутьяну перехитрить нас.

Ирод Агриппа покачал головой, тряхнув при этом напомаженными кудрями, свисавшими почти до его коротко стриженой бороды, образуя подобие пышной рамы вокруг худого лица. Кстати, само лицо с твёрдой линией рта можно было бы назвать красивым, если бы не крупный, крючковатый нос, торчавший, словно ястребиный клюв, между тёмных, пронзительных глаз.

— Ты прав, префект, — произнёс он, нетвёрдой рукой поднимая кубок, чтобы раб снова наполнил его вином. — Жрецы попались в ловушку Иешуа, даже не... — он не договорил, так как раб плеснул вина на его дрожащую руку. — Евтих! От тебя пользы не больше, чем от квестора. Убирайся отсюда!

Сабин стоял, хмуро глядя перед собой, и даже не пытался скрыть, что Ирод ему неприятен.

— В нашей стране такая некомпетентность стоила бы квестору глаз, — произнёс лежавший справа от Пилата другой гость — тот, что постарше, и погладил длинную, курчавую бороду.

Ирод бросил вслед рабу кубок.

— К сожалению, Синнацес, в отличие от Парфии, здесь они лишены свободы раздавать идиотам заслуженное наказание.

Сабин бросил на Ирода полный ненависти взгляд.

— Хочу напомнить тебе, еврей, что я сенатор. Так что придержи язык, — он повернулся к Пилату. — Жрецы предложили нам арестовать смутьяна, а поскольку ты не желал браться за это дело, так как у тебя имелись другие дела, мне ничего не оставалось, как действовать на свой страх и риск.

— Не было у меня никаких «других дел». Я был пьян, а сейчас я ещё пьянее. Но даже в таком состоянии я бы догадался притащить этого безумца сюда и посадить под арест, и не оставил бы его евреям. И мне наплевать, сколько еврейских жрецов я бы тем самым обидел. Если на то пошло, мне вообще наплевать на них всех, квестор. Ты слышишь меня? Наплевать!

— Теперь его будут судить жрецы и признают его виновным, потому что это в их интересах, — возразил Сабин.

— Они его уже судят и пытаются приговорить к смерти. Скажу больше, они так из кожи вон лезут, что нарушили даже пасхальный шаббат, лишь бы только осудить его уже сегодня. Кайафа прислал мне записку, в которой просит меня рано утром прийти во дворец, чтобы я подтвердил их приговор, прежде чем они забьют его камнями.

Сабин растерянно посмотрел на своего начальника.

— Тогда в чём проблема?

Пилат сокрушённо вздохнул и закрыл глаза. Откинув голову назад, провёл обеими руками по волосам.

— Ты новичок в этой заднице мира. Ну, хорошо, я сейчас попробую объяснить тебе всё в простых словах, — произнёс он, всем своим видом давая понять, кто он такой. — По твоим собственным словам, как ты пишешь в рапорте, Иешуа сам организовал свой арест. Он подослал Иуду, чтобы тот сдал его жрецам, потому что хотел, чтобы те признали его виновным. Евреи, а не мы. И всё потому, что его популярность среди черни так велика, что он надеялся, что народ восстанет против жрецов и всех иерархов храма за то, что те приговорили его к смерти, а также против Рима, за то, что мы подтвердили этот приговор. Всего одна грубая ошибка с твоей стороны, и Иешуа сумел бы вбить клин между чернью и единственной властью, которую та признает, — жрецами, которые своим положением обязаны Риму и в случае мятежа ничего не выиграют, а скорее, потеряют.

До Сабина дошла вся глубина собственной неправоты.

— То есть, если бы его осудили мы, жрецы могли бы призвать чернь к повиновению, и та бы их послушалась. И если бы мы в придачу продемонстрировали силу, это отбило бы всякое желание бунтовать.

— Именно, — насмешливо произнёс Пилат. — Наконец до тебя дошло. Итак, Ирод, мы должны положить этому конец прежде, чем последователи Иешуа станут баламутить народ. Скажи, что мне делать?

— Ты должен прийти во дворец рано утром.

— И отменить приговор?

— Нет, коль Иешуа наконец в твоих руках, ты не можешь оставить его в живых. Ты должен помирить жрецов с чернью, чтобы та и дальше повиновалась им.

— Да, но как?

— Тем, что заменишь еврейское побивание камнями римской казнью на кресте.

* * *

— Этот человек должен умереть, — прошипел Пилату первосвященник Кайафа. Облачённый в роскошные долгополые одежды, в комичном шёлковом тюрбане, усыпанном драгоценными каменьями, с длинной седой бородой, он напомнил Сабину скорее восточного царька, нежели жреца. С другой стороны, судя по размерам и пышности иерусалимского храма, иудаизм — религия богатства. Её жрецы могли позволить себе любые излишества на деньги бедняков, которые те несли в храм, в надежде на то, что их суровый еврейский бог проявит к ним милосердие.

— И он умрёт, — ответил Пилат. В такую рань — в первые часы после рассвета — прокуратор никогда не бывал в хорошем настроении. Вот и сейчас он с трудом сдерживал раздражение. — Но умрёт как римлянин, а не как еврей.

Сабин стоял рядом с Иродом Агриппой, наблюдая за столкновением двух самых влиятельных фигур провинции. Было видно, что оба терпеть не могут друг друга, особенно после того, как Пилат с нескрываемым злорадством указал на западню, которую Иешуа подстроил Кайафе, и как тот по причине своей политической близорукости в неё угодил.

— Чтобы избежать мятежа, — продолжал Пилат, — который, судя по имеющимся у меня донесениям, готовили Иешуа и его сторонники, ты должен действовать так, как я тебе приказал, причём немедленно.

— Ноя могу быть уверенным в том, что ты поступишь так, как и обещал?

— Ты сегодня нарочно такой непонятливый? — рявкнул на жреца Пилат, не в силах больше сдерживать клокотавшую внутри злость. — Потому что в данном случае мы на одной стороне. Всё уже готово, приказы отданы. А теперь ступай!

Кайафа развернулся и — собрав остатки достоинства, на какое только был способен после того, как его фактически выставили вон, — вышел из прекрасного, с высоким потолком, парадного зала. Зал этот был главным украшением дворца покойного Ирода Великого, который тот построил в восточной части верхнего города.

— Что скажешь, Ирод? — спросил Пилат.

— Думаю, он сыграет свою роль. Солдаты готовы?

— Готовы. — Пилат повернул налитые кровью глаза к Сабину. — Ты получаешь возможность искупить свою оплошность, квестор. Делай так, как велит тебе Ирод.

* * *

Сабин с Иродом шагали к выходу из дворца. С каждой минутой шум беснующейся черни становился всё громче. Выйдя из высоких, полированных дверей из древесины ливанского кедра, они очутились лицом к лицу с огромной толпой народа, запрудившей площадь перед дворцом. Те, кому не хватило места на площади, забили до отказа широкую дорогу, что вела наверх, к храму и Крепости Антонии.

Поскольку день только начинался, тени были длинные, а в воздухе ощущалась прохлада. Бросив взгляд налево, Сабин увидел на холме Голгофы, что высилась за воротами Старого города, крест. Его всегда оставляли стоять там, в промежутках между казнями в качестве назидания для черни, дабы смутьяны и подстрекатели помнили, какая судьба их ждёт, если они посмеют посягнуть на власть Рима.

Кайафа стоял на верхней ступени дворцового крыльца, воздев руки в попытке угомонить толпу. Вокруг него собралось около десятка жрецов. Позади них, охраняемый Павлом и храмовой стражей, стоял Иешуа. Руки связаны, на голове окровавленная повязка.

Постепенно шум стих, и Кайафа начал свою речь.

— Что он говорит? — спросил у Ирода Сабин.

— Призывает к спокойствию. А сейчас он говорит им, что по причине его популярности у простого народа, Иешуа должен быть помилован и выпущен на свободу в знак божьей милости по случаю Пасхи.

По толпе прокатились ликующие возгласы. Кайафа умолк. Выждав несколько мгновений, он снова воздел руки, призывая всех умолкнуть.

— А сейчас он просит всех разойтись по домам, — переводил Ирод. — Говорит, что Иешуа будет немедленно отпущен.

Сабин, затаив дыхание, наблюдал, зная, что скоро настанет его черёд действовать. Кайафа повернулся и кивнул Павлу. Тот принялся нехотя развязывать пленнику руки.

— Давай! — прошипел Ирод. — И постарайся не говорить глупостей.

— Этот человек — пленник римского Сената! — проревел Сабин, шагнув вперёд. Позади него Лонгин уже выводил из дверей дворца полцентурии легионеров. Те быстро взяли в кольцо храмовую стражу и их бывшего пленника. По дороге от Крепости Антонии уже шагала когорта легионеров, которая, подойдя ближе, встала стеной за спинами у толпы, загораживая собой все пути к бегству.

— Что всё это значит? — возмущённо крикнул Сабину Кайафа, чересчур театрально играя свою роль.

— Сенат требует, чтобы этот человек, Иешуа, предстал перед наместником цезаря, прокуратором Пилатом, — громко и чётко ответил Сабин, и его голос разнёсся по всей площади. В толпе начали раздаваться возмущённые выкрики после того как те, кто говорили по-гречески, перевели его слова своим товарищам. С каждой минутой шум делался всё громче. Солдаты когорты за спиной у толпы обнажили мечи и принялись ритмично бить ими в щиты.

Из дверей дворца, в сопровождении еврея в рваной одежде, покрытого кровоподтёками, показался Пилат. Пройдя мимо Сабина, он встал рядом с Кайафой и жестом потребовал тишины. Крики и стук мечей о щиты смолкли.

— Мои руки связаны, — заявил он и, скрестив запястья, воздел их над головой. — Квестор Тит Флавий Сабин от имени Сената потребовал, чтобы я судил Иешуа за то, что тот, называя себя царём иудейским, призывал к восстанию против цезаря. Будучи слугой Рима, я не могу отклонить такое требование.

Если Иешуа будет признан виновным, приговор ему вынесу не я — ваш прокуратор; его приговорит сам Рим. Я же умываю руки, ибо моей воли здесь нет, а есть только воля Сената. — Он на мгновение умолк и вытолкнул вперёд еврея, с которым вышел к толпе. — Однако в знак моей доброты и милосердия я, дабы воздать честь вашему празднику, освобожу другого Иешуа, который, насколько мне известно, вам дорог. Иешуа бар Аббаса.

Под одобрительный рёв толпы Пилат столкнул его вниз по ступеням, и вскоре тот уже исчез в людской массе среди всеобщего ликования.

— Ну всё, жрец, они получили своё утешение. Теперь ты своей властью прикажи им разойтись, прежде чем я отдам приказ их перебить, — прошипел первосвященнику Пилат и повернулся, чтобы уйти. — Ирод, пойдём со мной.

— Думаю, что сейчас я с твоего разрешения удалюсь, — возразил Ирод. — Еврейскому царьку негоже быть причастным к смерти этого человека, тем более что меня ждут мои парфянские гости, которых я должен развлекать.

— Как скажешь. Лонгин, как только слегка обработаешь пленника, приведи его ко мне.

* * *

— Так значит, ты тот, кто называет себя царём иудейским? — спросил Пилат, глядя на несчастного пленника, стоявшего на полу на коленях перед его креслом.

— Это ты сказал, а не я, — ответил Иешуа, с трудом приподнимая голову, чтобы посмотреть ему в глаза. Поверх спутанных и слипшихся от крови волос был надет терновый венец. Струйки крови стекали по лицу. Сабин отметил про себя, что спина пленника, исполосованная кнутом, вся в рубцах.

— Но ты и не отрицаешь этого.

— Царство моё не от мира сего. — Иешуа поднял связанные руки и дотронулся ими до головы. — Оно, как и у всех людей, вот здесь.

— Так вот ты что проповедуешь, еврей? — произнёс Сабин и тотчас удостоился колючего взгляда Пилата, за то, что прервал допрос. — Иешуа посмотрел в его сторону.

Сабину стало не по себе от его пронзительных глаз. От их взгляда у него участился пульс.

— Все люди носят в себе царство божие, римлянин, даже псы-язычники, такие как ты. Я проповедую, что мы должны очиститься, смыть посредством крещения с себя грехи наши, после чего, следуя слову Торы и проявляя сострадание к единоверцам, поступая по отношению к ним так же, как мы хотели бы, чтобы поступали с нами, предстать перед небесным судом и быть сочтёнными достойными и праведными, и когда наступит конец света — а он уже близок — воссоединиться с Отцом Нашим.

— Хватит с меня этой чепухи! — рявкнул Пилат. — Скажи лучше, ты отрицаешь или нет, что ты и твои последователи подстрекали людей восстать против власти Рима?

— Ни один человек не хозяин другому, — просто ответил Иешуа.

— А вот тут ты ошибаешься, еврей. Я твой хозяин, и твоя судьба в моих руках.

— Судьба моего тела, римлянин, но не моя судьба.

Пилат встал и со злобной ухмылкой с размаха ударил Иешуа по лицу. Тот демонстративно подставил ему другую щёку. Из рассечённой губы по бороде сбежала струйка крови. Пилат с той же силой ударил ещё раз.

Иешуа сплюнул на пол неожиданно много крови.

— Ты можешь причинить мне физическую боль, римлянин, но ты не способен убить то, что я ношу в сердце.

Сабин смотрел на него как зачарованный. Внутренний голос подсказывал ему, что ничто не способно сломить волю этого человека.

— Всё, с меня довольно! — разозлился Пилат. — Квестор, распни его вместе с двумя другими преступниками!

— В чём его обвиняют, господин? — поинтересовался у Пилата Сабин.

— Откуда мне знать? Да в чём угодно. Что тебе больше нравится? Подстрекательство к бунту, неповиновение властям. Или то, что лично мне он неприятен. А теперь уведи его и проследи за тем, чтобы к вечеру, до того как начнётся шаббат, смутьян был мёртв и в могиле. Не хотелось бы оскорблять еврейский закон. Он и живой попортил нам немало крови, не хватало мне, чтобы он отравлял нам жизнь, будучи мёртвым.

* * *

Небо сделалось серым. Вскоре упали первые капли дождя, разбавляя кровь, что текла из ран трёх распятых. Шёл девятый час. Сабин с Лонгином расхаживали взад-вперёд по Голгофе. Вдали пророкотал гром.

Сабин посмотрел на Иешуа. Голова его упала на грудь, из раны в боку, которую, дабы ускорить конец страданиям пленника, копьём нанёс ему Лонгин, сочилась кровь. Шестью часами ранее он, под ударами бича, втащил на Голгофу свой крест. Правда, какой-то человек из толпы пришёл ему на помощь. Затем Иешуа, не издав ни звука, терпел, когда в живую плоть запястий вгоняли гвозди, и, казалось, почти не замечал боли, когда к кресту гвоздями приколотили его ноги. Резкий толчок, когда крест подняли вертикально, исторг нечеловеческие крики из груди двух других несчастных. С его же губ сорвался лишь едва слышный стон. И вот теперь он, несмотря на все страдания, показался Сабину... умиротворённым.

Пройдя через ограждение из легионеров, сдерживавших небольшую, но скорбную толпу, Сабин отошёл подальше от крестов и увидел Павла. Тот стоял вместе с парой храмовых стражников, глядя на Иешуа. Повязка на его голове пропиталась кровью.

— Что вы здесь делаете? — спросил Сабин.

Казалось, Павел был погружен в собственные мысли и не сразу услышал его вопрос. А когда услышал, растерянно заморгал.

— Пришёл убедиться, что он мёртв, и забрать тело для погребения в безымянной могиле, чтобы та не стала местом паломничества для его последователей-еретиков. Таков приказ Кайафы.

— Почему вы все так его боялись? — не удержался от вопроса Сабин.

Павел посмотрел на него как на полного идиота.

— Потому что он нёс перемены.

Сабин презрительно покачал головой и прошёл мимо мальха храмовой стражи, В следующий миг ему навстречу шагнула группа из двух мужчин и двух женщин. Та, что помоложе, была беременна и держала на руках младенца.

Мужчина постарше, богатый еврей лет тридцати с небольшим, с густой чёрной бородой, отвесил ему поклон.

— Квестор, мы хотели бы забрать тело Иешуа для погребения.

— За ним уже пришла храмовая стража. Какие права есть у вас на его тело?

— Моё имя Иосиф, я родственник Иешуа, — ответил еврей и положил руку на плечо старшей из женщин. — А это Мириам, его родная мать.

Мириам умоляющим взглядом посмотрела на Сабина. По её щекам текли слёзы.

— Прошу тебя, квестор, не отдавай им тело. Отдай мне моего сына. Я отвезу его назад в Галилею и похороню там.

— Я получил приказ похоронить его до наступления темноты.

— У меня неподалёку отсюда есть семейная гробница, — произнёс Иосиф. — Мы временно положим тело туда и заберём на следующий день после шаббата.

Сабин со злорадной ухмылкой посмотрел на Павла.

— Павел, эти люди утверждают, что они родственники и требуют отдать им тело.

Было видно, что мальх взбешён.

— Ты не посмеешь отдать его им! Это приказ Кайафы!

— Кайафа — римский подданный. Лонгин, уведи отсюда этого отвратительного коротышку!

Центурион потащил упирающегося капитана храмовой стражи прочь. Сабин же обратился к Иосифу.

— Можешь взять тело. Риму оно больше не нужно, — сказал он и повернулся, чтобы уйти.

Иосиф склонил голову в поклоне.

— Я не забуду твоей доброты, квестор.

— Квестор! — окликнул Сабина второй мужчина, тот, что помладше. Тот остановился. — Возможно, Рим сейчас наш хозяин, но знай, конец света близок и учение Иешуа — его часть. Родится новое царство, им будут править новые люди с новыми мыслями, а старый порядок постепенно забудется.

Сабин в упор посмотрел на него. Ему тотчас вспомнились слова Тразилла, астролога императора Тиберия, который два года назад предсказал наступление нового века. Кстати, в молодом человеке он узнал того, кто утром подставил своё плечо, помогая Иешуа нести крест.

— Почему ты так уверен в этом, еврей?

— Я родом из Киренаики, римлянин. Когда-то она была частью Египетского царства. Там ждут возрождения огненной птицы. Пятисотлетний цикл подходит к концу. В следующем году Феникс возродится в Египте в последний раз, и всё начнёт меняться, готовясь к концу света. Ибо он близок.

ЧАСТЬ I

Киренаика, ноябрь 34 года н.э.

ГЛАВА 1

у как, получил? — спросил Веспасиан, как только Магн сошёл с трапа торгового судна, только что прибывшего в порт Аполлонии. — Нет, господин, боюсь, что нет, — ответил Магн, вскидывая на плечо мешок. — В данный момент император отказывается давать разрешения на въезд в Египет.

— Но почему?

Магн взял друга под руку.

— По словам Калигулы, это делается с подачи его личного астролога, Тразилла. Даже Антония, и та оказалась бессильна заставить его переменить это решение.

— Тогда зачем ты приехал сюда?

— Неужели у тебя не найдётся других слов, чтобы приветствовать друга, который, между прочим, проделал в этом гнилом корыте сотни миль! Причём в то время года, когда большинство моряков валяются в постели друг с другом.

— Извини, Магн. Я рассчитывал, что Антония добьётся для меня разрешения. Прошло четыре года, как умер Атафан, мы же обещали ему, что вернём золото его семье в Парфии.

— В таком случае ещё пара лет мало что изменит.

— Дело не в этом. Египет — соседняя провинция. В марте, на обратном пути домой я мог бы завернуть в Александрию, найти алабарха, отдать ему шкатулку Атафана, договориться о том, чтобы деньги переправили его семье в Ктесифон, и к маю вернулся бы в Рим.

— Сделаешь это как-нибудь в другой раз.

— Да, но из Рима это сделать сложнее. Труднее будет выкроить время, ведь на мне имение, и кроме того, через год я рассчитываю получить должность эдила.

— Зачем было давать обещания, которые ты не в состоянии выполнить?

— Он много лет верой и правдой служил моей семье. Я перед ним в долгу.

— В таком случае не жалуйся, что у тебя якобы нет времени.

Веспасиан что-то буркнул и зашагал вдоль шумной пристани, на которой сотни портовых грузчиков разгружали товары с недавно прибывших кораблей. Его сенаторская тога делала своё дело, мгновенно прокладывая ему в толпе дорогу к тому месту, где в самом начале пристани его ожидали одноместные носилки.

Магн бодро шагал за ним, довольный тем, какое уважение оказывают местные жители его юному другу.

— Вот уж не думал, что в провинциях квестор — такая важная фигура, — заметил он, когда один из носильщиков помог Веспасиану занять место в паланкине.

— Это потому, что наместникам здесь не сидится. Впрочем, я отлично их понимаю. Это всё равно, что жить в печке, только без приятного запаха. Большую часть времени они проводят в столице провинции, Гортине, что на Крите, а в Киренаику присылают квесторов, чтобы те правили здесь от их имени.

Магн усмехнулся.

— А, так вот откуда такое уважение к твоей персоне — право казнить и миловать.

— Я бы так не сказал. Как у квестора у меня нет собственной власти. Все мои решения утверждаются наместником, а это, скажу тебе, долгая песня, — мрачно заметил Веспасиан. — Зато у меня есть право взять себе любую лошадь, — добавил он с лукавой усмешкой, когда молодой темнокожий раб подвёл к Магну осёдланного скакуна.

С благодарностью приняв коня, Магн перебросил ему через круп походный мешок и вскочил в седло.

— Откуда ты узнал, что я прибуду именно сегодня?

— Я не знал, а только надеялся, — ответил Веспасиан, когда носильщики тронулись с места и зашагали мимо театра. — Когда сегодня утром мне доложили о приближении кораблей, я на всякий случай решил наведаться в порт, так как, скорее всего, это последняя флотилия из Рима в этом сезоне. Впрочем, всё равно других дел у меня утром не было.

— То есть здесь и впрямь всё так плохо? — спросил Магн, глядя, как мальчишка-раб принялся обмахивать сидевшего в паланкине Веспасиана широким опахалом на длинной палке.

— Просто ужасно. Местные ливийцы только тем и занимаются, что грабят зажиточных греческих скотоводов и земледельцев. Греки же забавляются тем, что бесконечно строчат жалобы на еврейских торговцев, обвиняя их в мошенничестве и кражах. Евреи, в свою очередь, требуют убрать богохульные статуи или прекратить насмешки над их верой, причиной чему обычно бывает какая-нибудь свинья. И наконец, римские купцы, что заходят в местный порт, жалуются на то, что их надувают евреи, греки и ливийцы — именно в таком порядке. В довершение ко всему, все здесь живут в вечном страхе, что их захватят в рабство или гараманиты, что живут к югу отсюда, или кочевники-мармариды, что обитают к востоку, между нами и Египтом. Это настоящий кипящий котёл взаимной ненависти и вражды. Единственные, кого они ненавидят больше, чем друг друга, — это мы, что, однако, не мешает им предлагать мне щедрые взятки в обмен на судебное решение в их пользу.

— Надеюсь, ты их берёшь?

— Поначалу не брал, а теперь беру. Я хорошо помню своё собственное потрясение, когда дядя рассказал мне, как принимал подношения, будучи наместником в Аквитании. Теперь, разобравшись в сути мздоимства, я понял, что этого от меня ждут. В любом случае большинство местных толстосумов — такие омерзительные личности, что я даже рад, что могу сделать их чуточку беднее.

— Примерно то же самое Сабин рассказывал про Иудею, — задумчиво произнёс Магн, когда они вышли на шумную агору в окружении древних, полуразрушенных храмов, посвящённых греческим богам. Чуть выше, врезанные в горный склон, виднелись гражданские здания.

— Здесь ещё хуже, поверь мне, — ответил Веспасиан, вспоминая свой разговор с братом, когда тот вернулся с востока, про невозможность управлять евреями. Тогда, до его отплытия в марте на Кипр, они на пару дней пересеклись в Риме. — Там ему приходится иметь дело только с евреями. А их крепко держат в узде их жрецы. Кроме того, кое-чего можно добиться, раздавая небольшие привилегии. Здесь же, стоит пойти кому-то навстречу, как моментально сбегутся все остальные, требуя своей доли. Этак недолго раздать всю провинцию. Не успеешь и глазом моргнуть, как тебя отзовут в Рим и отчихвостят в Сенате — это в лучшем случае. Поэтому я ничего не раздаю просто так, если только мне за это хорошо не заплатят. В этом случае ни одна из группировок не сможет обвинить меня в фаворитизме, ибо все знают, что меня подкупили. Как ни странно, они считают это в порядке вещей.

— Готов поспорить, ты предпочёл бы вернуться во Фракию, — произнёс Магн, с восхищением глядя, с каким усердием и ловкостью мальчишка-раб на ходу машет над головой Веспасиана опахалом, умудряясь при этом не спотыкаться о выбоины в мостовой — городские улицы явно знавали лучшие времена.

— По крайней мере, там у нас имелись приличные войска, что помогало держать местное население в узде. Здесь же у меня всего одна союзная когорта пехоты, состоящая из болванов, не способных промышлять даже кражами. Кроме них имеется также городское ополчение, в котором состоят те, кому не хватило ума служить в пехоте, и наконец ала местной союзной кавалерии, которые по идее должны охранять нас от кочевников. Но это полная ерунда, потому что большинство из них передвигаются на верблюдах.

— Что такое верблюд?

— Это такой огромный козёл с длинной шеей, бурой шерстью и горбом на спине. Лошади не переносят их запаха.

— Кажется, видел когда-то в цирке. Народ катался от хохота, глядя на них. Но вот бойцы из них никакие.

— Это от них и не требуется. Зато, по словам префекта кавалерии Корвина, они способны весь день идти без передышки по пустыне. Лошадям такое не под силу.

Они вышли через городские ворота, которые с обеих сторон охраняли мраморные львы. Теперь им предстояло преодолеть восемь миль пологого подъёма к городу Кирена, что высился на известняковом плоскогорье.

Веспасиан умолк, размышляя о никчёмности своего пребывания в этой части объединённой провинции Крита и Киренаики. В течение семи месяцев, проведённых здесь, он ничего не достиг. Главным образом потому, что у него не было денег, а без них, как известно, никуда. В течение многих столетий источником богатства Киренаики был сильфий[1] — зонтичное растение на длинном стебле, сок которого высоко ценился в качестве специи, а также для исцеления болезней горла и лихорадки.

Мясо животных, что паслись на поросших сильфием полях, продавалось по баснословным ценам. Произрастал сильфий на безводной прибрежной равнине. Что касается киренского плоскогорья, то оно больше подходило для садоводства и выращивания овощей. Увы, в последние годы урожаи этого удивительного растения начали загадочным образом снижаться, причём столь резко, что его стало не хватать для выпаса скота. Это, в свою очередь, фактически свело на нет производство мяса. Более того, с каждым новым годом качество сильфия становилось всё хуже и хуже, сколько бы сил и труда ни вкладывали в его выращивание.

Веспасиан пытался убедить местных колонов[2] производить другие сельскохозяйственные культуры.

Увы, скудная почва и почти полное отсутствие на равнине дождей вкупе с ярой верой колонов в то, что регулярные жертвоприношения богам помогут им вернуть прежнее качество сильфия, — всё это вместе взятое привело к тому, что его слова остались втуне. Неудивительно, что поступления налогов иссякали. Те, у кого водились деньги, прятали их, тратя совсем чуть-чуть на покупку товаров у тех, у кого их имелось ещё меньше. Поскольку денег в обращении почти не осталось, зерно, поставляемое из соседнего Египта и Африки, стало на вес золота, к чему приложили руку алчные зерноторговцы. Разумеется, когда Веспасиан вызвал их к себе, сами они это дружно отрицали, оправдываясь тем, что, мол, в последний год поставки зерна из Египта резко сократились, хотя, насколько ему было известно, никакого недорода в Египте не было. В результате бедняки, будь то греки, евреи или ливийцы, находились на грани нищеты, что грозило провинции голодными бунтами.

Не имея в своём распоряжении достаточной численности вооружённых сил, чтобы подавить недовольство местного населения, численность которого в семи крупных городах Киренаики составляла почти полмиллиона человек, Веспасиан уже давно ощущал своё полное бессилие. Это чувство лишь возросло, когда император Тиберий отказался дать ему добро на посещение Египта — провинции столь богатой, что сенаторы могли посещать её лишь с позволения самого императора. Нарушителя этого правила ждала смертная казнь.

Веспасиан встрепенулся, сбрасывая с себя задумчивость, и повернулся к другу, что ехал рядом с ним на лошади.

— Скажи, Сабин наконец получил желанную должность эдила?

— Едва ли, — ответил Магн. — Но как говорит твой брат, едва — уже хорошо. Думаю, он был даже рад, что до следующего года ему не нужно претендовать на место претора. Все эти должности уже заняты сыновьями прихлебателей Макрона.

— То есть префект преторианцев по-прежнему вмешивается в политику? Мне казалось, что из преждевременной кончины своего предшественника Макрон должен был извлечь для себя урок. Не думаю, что это расположило к нему Антонию. Она убеждена, что политические интриги — прерогатива императорского семейства, в частности, её самой.

Магн кивком указал на носильщиков.

— Не беспокойся, они не понимают по-латыни, — успокоил его Веспасиан, — а мальчишка-раб — глухонемой.

— Разумно. С тех пор как ты покинул нас в марте, произошли весьма странные вещи. Антония не скрывает своей озабоченности.

— Мне казалось, не в её привычках делиться с тобой своими мыслями. Иное дело — отдавать распоряжения.

— Нет, большую часть новостей я узнаю от твоего дяди, сенатора Поллона, хотя временами и ей случается проговориться. Ты понимаешь, о чём я.

— Ах ты, старый козёл! — улыбнулся Веспасиан: пожалуй, впервые с момента своего прибытия я Киренаику он порадовался невероятным, но вполне реальным постельным отношениям между своим старым другом и самой грозной женщиной в Риме, его патронессой Антонией, родственницей императора Тиберия.

— Я бы не сказал, что это случается часто, сам понимаешь, годы уже не те. Но оно даже к лучшему, если честно. Тем не менее ей не дают покоя отношения Калигулы с Макроном, точнее, увлечение Калигулы его женой, Эннией, которое, похоже, Макрон только поощряет.

Веспасиан улыбнулся и махнул рукой.

— Калигула уже давно положил на неё глаз, но со временем, сдаётся мне, она ему наскучит. Сам знаешь, какой он ненасытный. Макрон же рассудил здраво, понимая, что стоит ему выказать своё недовольство, как он рискует впасть в немилость, если вдруг Калигула станет императором.

— Возможно, но твой дядя полагает, что Макрон поступает так не из одной только вежливости. Он пытается втереться в доверие Калигуле, ибо рассчитывает что-то получить от него, когда тот облачится в императорскую тогу.

Будучи преторианским префектом, он — самая влиятельная фигура в Риме после членов императорской семьи. Не удивлюсь, если он метит на высокое место. Что касается Калигулы, то недостатков у него сколько угодно, но вот недалёким его никак не назовёшь.

— Это и тревожит Антонию. Ей непонятно, что у него на уме, а то, что ей непонятно, вне её власти. Это, разумеется, отравляет ей существование.

— Представляю. Хотя не назвал бы это очень странным.

— Нет, странно то, что Макрон обхаживает ещё кое-кого, — произнёс Магн с заговорщическим блеском в глазах. — А именно, Ирода Агриппу. Когда-то Антония была с ним дружна. Он даже занимал у неё деньги, которые никогда не возвращал, полагая, что коль он в фаворе у Тиберия и является приятелем его сына Друза — они учились вместе, — ему за это как бы причитается. Тем не менее, когда Друз умер, Ирод бежал из Рима вместе со своими долгами и вернулся к себе домой в Идумею.

— И где это?

— Кто его знает. Где-то рядом с Иудеей, если не ошибаюсь, потому что сам он — еврей. Как бы то ни было, вскоре он вместе с долгами был вынужден уехать туда, где взялся докучать тамошним царькам и тетрархам, требуя у них трон или, на худой конец, некую сумму денег, на том основании, что он-де приходится внуком Ироду Великому. Пару месяцев назад он вернулся в Рим и даже сумел вновь втереться в доверие к Тиберию. По словам твоего дяди, он организовал приезд в Рим посольства парфянских мятежников. В следующем году те прибудут в Рим и будут просить Тиберия, чтобы он помог им низложить тамошнего царька. В качестве вознаграждения Тиберий сделал Ирода Агриппу наставником своего внука Тиберия Гемелла.

— А почему тебе кажется странным, что они с Макроном друзья?

— Мне кажется странным то, что хотя Макрон всячески пытается заручиться благосклонностью Калигулы, одновременно он водит дружбу с Иродом, ибо в его глазах этот еврей имеет самое сильное влияние на другого вероятного наследника — Гемелла.

— То есть он поставил сразу на две колесницы?

Магн усмехнулся и покачал головой.

— Нет, господин, сдаётся мне, что он поставил сразу на три. Есть у Ирода ещё один хороший знакомый, друг детства, который учился вместе с ним и Друзом. Этот третий вероятный наследник — сын Антонии, Клавдий.

Солнце постепенно клонилось к закату, а море внизу под ними отливало бронзой. Веспасиан и Магн прошли в главные ворота Кирены в нижний город. Носильщики были вынуждены прокладывать себе путь сквозь полчища нищих. В основном это были крестьяне, у которых не уродился сильфий: они пришли в город в надежде получить милостыню от купцов, прежде чем те устанут раздавать монеты бессчётным попрошайкам. Теперь им приходится полагаться на чью-то щедрость и великодушие.

— У меня этот городишко уже сидит в печёнках, — произнёс Веспасиан, отталкивая от себя руки нищих. — Он — наглядное свидетельство того, сколь низкое положение наша семья занимает в Сенате. Ведь сюда посылают только самых захудалых, неродовитых квесторов.

— Насколько мне помнится, ты вытащил его но жребию.

— Да, но только низкородные квесторы вынуждены тянуть жребий. Те, что происходят из именитых семей, получают непыльные должности в Риме. Сабину повезло, что в прошлом году он вытянул Сирию.

Магн раздражённо оттолкнул какую-то особо надоедливую старуху.

— У меня в сумке письмо от Ценис. Надеюсь, оно поднимет тебе настроение, а это тебе ой как не помешало бы.

— Поднимет! — крикнул в ответ Веспасиан, стараясь перекричать поток брани, что обрушила на Магна старая карга. — Хотя вряд ли оно существенно улучшится прежде, чем в следующем марте не возобновится мореплавание и мне не придёт замена. Я должен вернуться в Рим. Надоело прокисать в этой дыре. Хочу убедиться, что моя карьера потихоньку сдвинулась с места.

— Тебе осталось убить здесь всего четыре месяца, и я с удовольствием составлю тебе компанию. Сказать по правде, когда Антония не сумела раздобыть для тебя разрешение посетить Египет, я сказал ей, что всё равно отправлюсь к тебе, даже если повезу с собой дурные известия. В данный момент в Риме мне оставаться не с руки, и пока я буду здесь, твой дядя постарается всё уладить.

— Что ты там натворил?

— Ничего, просто защитил интересы моих братьев с большой дороги. Я оставил Сервия, чтобы тот в моё отсутствие присматривал за обстановкой.

Веспасиан знал: ему лучше не совать нос в тёмные делишки Братства перекрёстка дорог южного Квиринала, которыми заправлял его друг. Насколько он догадывался, главным видом их деятельности было взимание дани с купцов, оно же вымогательство.

— Можешь оставаться здесь, я буду рад. Вот только заняться здесь, боюсь, тебе будет нечем.

— А как же охота? Неужели в этих краях не водится дичи?

— В окрестностях города почти никакой, но если уехать на пару дней пути на юг, там у подножия плато водятся львы.

— Через несколько дней у тебя день рождения. Давай отметим его тем, что убьём льва, — предложил Магн.

Веспасиан виновато посмотрел на друга.

— Если хочешь, можешь праздновать один. Но, боюсь, я не смогу. Мне разрешено покидать пределы города лишь по официальным делам.

Магн покачал головой.

— Боюсь, это будут тоскливые несколько месяцев.

— Добро пожаловать в мой мир.

— А как насчёт местных шлюх?

— Говорят, они милые и далеко не первой молодости, каких ты любишь. Только они слишком сильно потеют.

— Господин, давай только без намёков в мой адрес. Можно подумать, у меня есть выбор. Я делаю то, что мне велит госпожа, и как я уже сказал, в последнее время это бывает нечасто.

Веспасиан улыбнулся.

— Уверен, Квинтиллий, мой секретарь раздобудет для тебя девку поприличней.

Улица заканчивалась шумной агорой нижнего города.

— Что там происходит? — спросил Магн, указывая на толпу евреев, что насмехались над высоким, широкоплечим юношей. Тот, стоя перед ними на постаменте, пытался обратиться к ним с речью. Рядом с ним стояла молодая женщина с годовалой девочкой на руках. Возле её ног, испуганно поглядывая на шумную толпу, примостился трёхлетний мальчуган.

— Очередной еврейский проповедник, скорее всего, — со вздохом ответил Веспасиан. — Последнее время их тут полным-полно. Проповедуют какой-то новый еврейский культ. Слышал, что старшее поколение их не любит. Но я их не трогаю, покуда они ведут себя мирно. Я здесь давно уяснил для себя одну вещь: в дела евреев лучше не ввязываться. Нам их всё равно не понять.

Поскольку нищие им больше не мешали, носильщики ускорили шаг, быстро двигаясь по широкой главной улице нижнего города, по обеим сторонам которой выстроились старые и безвкусные, зато внушительные двухэтажные дома зажиточных торговцев. Вскоре процессия уже начала подъём к верхнему городу.

Взбодрённый тем, что его ждёт письмо от Ценис, Веспасиан обратил мысли к любимой женщине, которую не видел вот уже семь месяцев. Она по-прежнему оставалась рабыней в доме Антонии. Через три года ей исполнится тридцать, и он очень надеялся, что по достижении этого возраста она, как то разрешал закон, получит долгожданную свободу.

Хотя Веспасиан как мужчина сенаторского ранга не мог взять в жёны вольноотпущенницу, он очень надеялся, что как только Ценис сможет принимать самостоятельные решения, она станет его любовницей. Он мог бы поселить её в небольшом домике в Риме — денег у него хватит. У него уже скопилась некая сумма от взяток и подношений, которыми его осыпали здесь в провинции местные жители в надежде заручиться поддержкой и покровительством высокого римского чиновника.

Махнув рукой на моральные принципы, он теперь без стеснения брал взятки, рассчитывая, что к моменту возвращения в Рим ему будет хватать денег не только на домик для Ценис, но также для себя и супруги, которой ему рано или поздно придётся обзавестись, чтобы выполнить долг перед семьёй. В письмах, которые слали ему родители, — теперь они обитали в Авентикуме, в Верхней Германии, где отец занимался ссудным делом, — они не раз давали понять, что ради продолжения рода ему пора обзавестись наследником.

Вскоре они дошли до улицы царя Батта в верхнем городе, на восточном её конце располагался Римский форум, за которым высилась резиденция наместника. Её легко можно было узнать по относительной новизне — она была построена римлянами сто лет назад, после того как Киренаика стала римской провинцией.

Перед резиденцией носильщики поставили носилки на землю и попытались помочь Веспасиану сойти. Тот стряхнул с себя их руки, поправил тогу и поднялся по ступеням.

Магн направился следом за ним. Четыре сонных стражника у портика запоздало встрепенулись, вытягиваясь в струнку. Магн поморщился.

— Теперь мне понятно, что ты хотел сказать, — произнёс он, как только они шагнули в просторный атрий, где за столами копошились писцы. — Это не солдаты, а сплошное недоразумение. Таких устыдились бы даже их собственные мамаши.

— А ведь они лучшие, из первой центурии, — отвечал Веспасиан. — В других есть такие, что не могут ровно держать строй. Центурионы не успевают устраивать показательные порки.

Прежде чем Магн сумел высказать свои сомнения по поводу действенности палочной дисциплины в отношении никуда не годных солдат, им навстречу вышел щеголеватый секретарь.

— В чём дело, Квинтиллий? — спросил Веспасиан.

— Тебя уже целых три часа ждёт какая-то женщина. Я пытался убедить её, чтобы она ещё раз пришла немного позже, в более удобное время, но она наотрез отказалась. Она говорит, что как римская гражданка имеет право поговорить с тобой, как только ты вернёшься. Более того, ты обязан принять её, ибо её отец был секретарём твоего дяди, когда тот служил в Африке квестором.

Веспасиан вдохнул.

— Ну, хорошо, проводи её ко мне в кабинет. Кстати, как её имя?

— Ты не поверишь, квестор, но она утверждает, будто доводится тебе родственницей. Её имя Флавия Домицилла.

* * *

— Уже полтора месяца, как он отправился на юго-восток, пообещав мне, что будет отсутствовать не более сорока дней, — рыдала Флавия Домицилла в шёлковый носовой платок. В очередной раз шмыгнув носом, она аккуратно промокнула глаза, чтобы не размазать тёмную обводку.

Веспасиан не мог сказать, действительно ли она была расстроена или же нарочно прибегла к женским хитростям, впрочем, так ли это важно! Ибо он как заворожённый смотрел на эту изящную, безукоризненно одетую молодую женщину. А как она была хороша собой! Высокая, крутобёдрая, с тонкой талией и высокой грудью. Облик довершали тёмные, проницательные глаза, в которых сверкал огонь. Правильной формы нос, полные губы. Тёмные, смоляные волосы убраны в высокую замысловатую причёску, ниспадая на плечи косичками. Не считая нескольких рабынь, Веспасиан не видел приличной женщины с тех пор, как попрощался с Ценис, а в лице Флавии Домициллы перед ним, несомненно, была приличная женщина. Её одежда и украшения говорили о её богатстве, а причёска и косметика — о том, что у неё есть время, чтобы следить за собой, ибо она была воплощением вкуса и элегантности.

Веспасиан смотрел на неё, вдыхая нежный аромат духов, смешанный с запахом женского тела, который из-за жары ощущался сильнее, а она продолжала тихо плакать и шмыгать носом.

В пах моментально прилила кровь. Чтобы скрыть конфуз, Веспасиан поспешил расправить складки тоги, благодарный судьбе за то, что надел её впервые с момента своего приезда сюда. Чтобы отвлечься от плотских мыслей, он перевёл взгляд на её лицо. Ничто в нём, за исключением разве что лёгкой округлости, не намекало на близкое родство. Тем не менее имя однозначно свидетельствовало о том, что перед ним представительница рода Флавиев.

Внезапно поймав себя на том, что вместо того, чтобы слушать, что она ему говорит, он таращится на неё во все глаза, Веспасиан деловито прочистил горло и спросил:

— Так как его звали?

Флавия Домицилла убрала от глаз платок.

— Я ведь сказала, Статилий Капелла.

— Ах да, конечно же. Он твой муж?

— Нет, я его любовница, или ты меня не слушаешь? — она нахмурилась. — Его жена находится в Сабрате, в провинции Африка, но он никогда не берёт её с собой, когда отправляется по делам, считая, что моя внешность лучше помогает ему в общении с клиентами.

В чём Веспасиан ничуть не сомневался. Ибо уже ощущал это на себе: женственное тело, исходящий от него соблазнительный аромат разбудили в нём желание. Голова кружилась, как от вина. Ему стоило немалых усилий удержать руки на подлокотниках кресла и сосредоточиться на том, что она ему говорит.

— И в чём же заключался его деловой интерес?

Флавия укоризненно посмотрела на него.

— Ты только и делаешь, что пожираешь глазами мою грудь. Похоже, ты ни слова не услышал из того, что я только что тебе рассказала.

Веспасиан открыл было рот, чтобы опровергнуть столь дерзкое обвинение, — сказать по правде, он пожирал глазами не только её грудь, — однако передумал.

— Извини меня, если ты считаешь, что я не слишком внимательно тебя слушал, — пролепетал он, невольно вновь устремляя взгляд к прелестным, соблазнительным выпуклостям. — Просто я человек занятой.

— Но не настолько, чтобы сидеть и таращиться на женское тело, вместо того, чтобы выслушать, что тебе говорят. Он — торговец дикими животными. Он приобретает их для цирков в Сабрате и Лепцис Магне. Он отправился в пустыню, рассчитывая раздобыть верблюдов. С ними, конечно, не устроишь боев. Зато они смешные и публика хохочет, увидев их. В нашей провинции Африки их нет. Зато они есть у одного здешнего племени.

— У мармаридов?

— Точно, у мармаридов, — подтвердила Флавия, довольная тем, что он наконец её слушает.

— То есть твой... мужчина отправился, чтобы купить верблюдов у племени, которое не признает власти Рима над этими землями, ибо мы так и не сумели нанести им поражение в битве. А всё потому, что они кочевники и их практически невозможно найти.

— Именно. Он должен был вернуться пять дней назад, — добавила Флавия, и её губы снова дрогнули.

Веспасиан прикусил свои собственные, отгоняя от себя предательские мысли о том, какое он мог бы найти им применение.

— Будем надеяться, что он их не нашёл.

Флавия подняла на него встревоженный взгляд.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что они промышляют работорговлей. Они хватают первого встречного и продают его за сотни миль южнее отсюда, продают гаргамантам. У тех, похоже, действует ирригационная система, благодаря чему они выращивают внушительные урожаи. Но для этого им требуется огромное количество рабов.

Флавия вновь расплакалась.

Веспасиану захотелось утешить её, однако он сдержался. Ведь стоит ему прикоснуться к её телу, как он за себя не отвечает.

— Мне, право, жаль, Флавия, но это так. Только безумец мог отправиться к мармаридам. Кстати, сколько людей он взял с собой?

— Точно не знаю. Человек десять, самое малое.

— Десять? Но ведь это смешно. Мармаридов многие тысячи! Нам остаётся лишь молиться о том, что они ему не встретились, а запасы воды у него не кончились. Кстати, сколько у него воды?

— Не знаю.

— Ну, что ж, если он не вернётся в ближайшие пару дней, боюсь, тебе придётся готовиться к худшему. Если он ушёл на юго-восток, то первое место, где он может пополнить запасы воды, — при условии, что он взял с собой местного проводника, который покажет ему, где спрятаны источники, — это оазис в Сиве, перед египетской границей. Отсюда до Сивы более трёхсот миль, и на то, чтобы добраться туда, потребуется от десяти до двадцати дней, в зависимости от погодных условий.

— В таком случае ты должен отправиться туда и найти его.

— Найти его? Ты имеешь представление о том, сколь велика земля, о которой идёт речь, и сколько людей я должен взять с собой, чтобы живым и здоровым вернуться назад?

— Какая мне разница! — с вызовом воскликнула Флавия. — Он свободнорождённый римский гражданин, и твой долг уберечь его от рабства.

— В таком случае ему следовало обратиться ко мне за помощью, прежде чем он отправился в это дурацкое путешествие, — не менее резко возразил Веспасиан, ещё больше возбудившись от её темперамента. — Заплати он мне разумную цену, я бы выделил ему отряд кавалерии.

— Тогда что мешает тебе выделить отряд кавалерии сейчас? — заявила Флавия, вскакивая со стула. — Я уверена, когда ты его найдёшь, он щедро вознаградит тебя за помощь.

— А если я откажусь?

— Тогда, Тит Флавий Веспасиан, родственник ты мне или нет, я отправлюсь в Рим и расскажу, как ты сидел сложа руки и даже пальцем не пошевелил, чтобы спасти представителя всаднического сословия, который был похищен и продан в рабство. Более того, я заявлю, что причина, почему ты отказался прийти ему на помощь, заключалась в том, что ты положил глаз на его женщину, — с этими словами Флавия гордо развернулась и, нарочито громко топая, вышла из зала.

Веспасиан жадными глазами посмотрел ей вслед. Когда она вышла, он глубоко вздохнул, шумно выдохнул и покачал головой. В одном она была права: он действительно положил на неё глаз. Более того, внутренний голос нашёптывал, что она способна подарить ему нечто большее, нежели обычное физическое наслаждение. Сердце как безумное стучало в груди, разгоняя по телу кровь. Чтобы завладеть ею, он был готов на всё.

* * *

Действуя машинально, Веспасиан вскинул вверх левую руку, принимая на гарду своего пугио[3] быстрый, как молния, удар гладия. Вывернув кинжал влево, он отвёл лезвие меча в сторону и вниз, одновременно сделав выпад собственным гладием на высоте живота противника. В следующий миг тот, крепко сжимая в руке клинок, парировал его удар.

— Похоже, у нас будет возможность поохотиться на львов, — произнёс Магн, высвобождаясь из объятий противника. Его голый торс, покрытый шрамами, блестел капельками пота, однако вид у него был довольный — впервые с момента его приезда в Киренаику.

— Я пока не решил, ввязываться мне в эту авантюру или нет, — отозвался Веспасиан, занимая позицию обороны: ноги согнуты в коленях, гладий смотрит вниз и вперёд, пугио — чуть в сторону.

Они упражнялись рядом с гранатовым деревом в саду резиденции наместника. В воздухе стояла вечерняя прохлада. По колоннаде портика, зажигая факелы, деловито двигались двое рабов. Дым, что тянулся от смоченной в дёгте ветоши, резко контрастировал со свежими запахами только что политого сада.

Магн сделал финт вправо, после чего нанёс колющий удар, нацеленный Веспасиану в шею. Парировав его кинжалом, тот предпринял серию косых ударов, оттесняя обороняющегося Магна назад.

Ощущая близость победы, Веспасиан сделал выпад, целясь Магну в горло. Тот успел присесть и гладием заблокировал его кинжал, одновременно плечом толкнув вытянутую руку противника с зажатым в ней мечом. Веспасиан пошатнулся. В следующий миг Магн сделал ему подножку, и Веспасиан рухнул на землю.

— Вам не терпелось одержать победу, господин! — произнёс Магн, прижимая тупое остриё тренировочного меча к горлу Веспасиана.

— Мои мысли были в другом месте, — ответил тот, отталкивая оружие противника.

Магн наклонился, помогая ему встать.

— Смотрю, она отняла у тебя былую сноровку. В любом случае, если ты не отправишься в пустыню, она устроит тебе неприятности в Риме.

Веспасиан презрительно фыркнул и стряхнул с руки землю.

— Вряд ли у неё получится. Все поймут причину моего бездействия. Неужели, по-твоему, найдутся желающие сочувствовать идиоту, который практически в одиночку отправился в пустыню на поиски дикого племени работорговцев?

— Так, значит, мы никуда не поедем? — спросил Магн. Было видно, что он расстроен.

Веспасиан подошёл к гранатовому дереву и опустился на стоявшую под ним скамью.

— Я этого не говорил. Я сказал, что никуда не поеду лишь потому, что Флавия мне угрожала. Если я тронусь в путь, то совершенно по иным причинам.

— Например, из-за приключений?

— Ты её видел? — спросил Веспасиан, пропуская мимо ушей вопрос друга.

Взяв со стола кувшин с вином, он наполнил им оба кубка. Магн сел рядом с ним и взял протянутый кубок.

— Да, мельком, вид у неё дорогой.

— Согласен, дорогой, но не продажный. Она — порядочная женщина. А ещё она проявила характер и верность. Ты только представь себе, каких сыновей родила бы такая, как она.

Магн в изумлении посмотрел на друга.

— Ты это серьёзно? А как же Ценис?

В уме Веспасиана тотчас промелькнули исполненные нежности строки её письма, и он с сожалением тряхнул головой.

— Увы, как бы я ни хотел, но от Ценис я могу иметь не больше детей, чем от тебя. От тебя — потому что, как я ни старайся, родить ребёнка ты не сможешь. От Ценис — потому что нашим с ней детям никогда не получить римского гражданства, ибо они были бы плодом незаконного союза сенатора и вольноотпущенницы.

— Наверно, ты прав. Я как-то об этом не задумывался. — Магн задумчиво кивнул и отхлебнул вина. — Так, значит, ты присматриваешь себе племенную кобылу?

— Да, и Флавия — идеальная кандидатура на эту роль. Кроме того, она из рода Флавиев.

— В чём разница?

— В том, что её приданое останется внутри нашего рода, а значит, её отец наверняка расщедрится.

— Знаешь, если ты собираешься холить её, это обойдётся тебе недёшево. Она — дорогая штучка. Так что, по-моему, тебе нечего дёргаться, пытаясь спасти её любовника. Пусть уж пропадёт с концами в этой своей пустыне.

— Наоборот. Я намерен взять четыре турмы кавалерии и отправиться на его поиски. Потому что если этого не сделать, Флавия никогда не выйдет за меня замуж, потому что она — женщина верная.

— Если ты не разыщешь его, всё будет в порядке, но если найдёшь — она вернётся к нему.

— Вовсе необязательно, — сказал Веспасиан и с лукавой улыбкой посмотрел на друга. — Если я его найду, то предоставлю ему выбор: или он остаётся в пустыне и не выплачивает мне расходы по его поиску, или же возвращается в цивилизованный мир, но обязуется выплатить мне солидную компенсацию.

— Как ты сказал? Стоимость содержания кавалерии за весь срок, какой может потребоваться на его поиски?

— Да, плюс мои личные издержки.

— И сколько же это будет?

— Не больше, чем Капелла может раскошелиться на содержание, скажем, одной женщины.

ГЛАВА 2

ак далеко ещё, Агилай? — резко спросил Марк Валерий Мессала Корвин, молодой префект лёгкой кавалерии провинции Ливия, вытирая со лба пот, который градом катился из-под широкополой соломенной шляпы.

Темнокожий ливиец-проводник указал на небольшой скалистый выступ, подрагивающий в горячем мареве на расстоянии примерно двух миль.

— Недалеко, господин, среди вон тех камней.

— И ни секундой раньше, — пробормотал Магн, поудобнее усаживая на попону свой потный и натруженный зад. — Мы всего три дня, как спустились с плато, а у меня эта пустыня уже в печёнках сидит.

— Тебя никто сюда силком не тянул, — резонно напомнил ему Веспасиан.

— Можно было задержаться и поохотиться в предгорьях. Уверен, Корвин оставил бы тебе пару проводников.

Корвин посмотрел на Веспасиана так, будто давал понять, что в данном случае Магн заблуждается.

Магн со вздохом бросил взгляд на крепкое охотничье копьё в кожаном чехле, вертикально притороченное к его попоне, и покачал головой.

— Нет, я не против приключений. Просто я не знал, что пустыня такая большая.

— Вот это точно. Ещё какая большая!

Спустившись два дня назад с плато Кирены, они взяли курс на юго-восток, через каменистую, бурую, выжженную солнцем пустыню, что простиралась к югу от размытых границ провинции и, одни боги ведали, как далеко. Пустыня эта служила естественной границей, отделявшей Кирену от диких племён и зверей, обитавших на другом краю этого бескрайнего пространства. Стоял ноябрь, но днём солнце палило нещадно. Зима давала о себе знать по ночам. Вечерами резко холодало, а к утру горлышки мехов с водой покрывались коркой льда.

Вооружённые лёгкими копьями, кавалерийскими мечами-спатами, которые были чуть длиннее гладия пехотинцев, а также кривыми ножами и круглыми кожаными щитами, сто двадцать всадников в составе четырёх турм отряда лёгкой ливийской кавалерии переносили тяготы пути без жалоб. Широкополые соломенные шляпы защищали голову от палящих лучей солнца, а длинные плащи из плотной некрашеной овечьей шерсти, накинутые поверх таких же шерстяных туник, надёжно спасали от зноя днём и пронизывающего холода ночью. Развести костёр не представлялось возможным по причине полного отсутствия дров. Декурионы последовали примеру солдат и сбросили с себя металлические кирасы и шлемы. В суровых условиях пустыни они создавали одно лишь неудобство.

Каждый всадник имел при себе мех с водой, которого ему и его скакуну должно было хватить на два дня. Дополнительный запас воды, продовольствия и зерна для лошадей тащили вьючные мулы, замыкавшие колонну. Считалось, что запасов этих должно хватить на три дня, если вдруг случится так, что они не смогут пополнить в пути запас воды и провианта.

Ориентироваться в унылой, безликой местности было чрезвычайно сложно. Они были вынуждены следовать от колодца к колодцу, вырытых мармаридами в глубокой древности на пути с севера на юг, с тем, чтобы перегонять стада с прибрежных пастбищ, расположенных в сотне миль к востоку от Кирены, к оазису Сивы и дальше.

— И как только этот Агилай знает, куда нам идти? — спросил Магн у Корвина, когда они приблизились к каменному выступу, рядом с которым, по заверениям проводника, их ждал первый колодец. — Здесь же нет никаких примет.

Корвин свысока посмотрел на Магна и лишь затем снизошёл до ответа.

— Он попал в рабство к мармаридам ещё мальчишкой и прожил с ними, прежде чем сбежать, десять лет. Он пересекал пустыню бессчётное число раз. Я пользовался его услугами и раньше, и он ни разу меня не подвёл.

— И когда же ты в последний раз был здесь? — полюбопытствовал Веспасиан, пытаясь поддержать разговор с этим замкнутым, высокомерным патрицием. До этого ему не приходилось тесно общаться с ним: Корвин большую часть времени проводил в Барке, к юго-западу от Кирены, где был расквартирован его отряд кавалерии.

— Перед самым твоим прибытием, квестор. — Корвин назвал Веспасиана по его официальной должности, и в его голосе тот уловил насмешливые нотки. — Мы в течение двух дней преследовали разбойников, но так и не поймали их. Их верблюды не столь быстры, как наши лошади, и не умеют бегать галопом, зато они при такой скорости в состоянии проделать восемьдесят, а то и девяносто миль за десять часов, не останавливаясь на водопой. В то время как наши лошади в таком зное падают без сил.

— Тебе доводилось поймать хоть одного мармарида?

— Нет, ни одного за все семь месяцев, что я здесь нахожусь. И я не понимаю, с чего ты вообразил, будто на этот раз должно быть иначе. Нужно ведь...

Корвин не договорил. Его оборвал вопль Агилая, упавшего с лошади, а в следующий миг его собственный конь встал на дыбы, и он тоже свалился на землю. Над головой Веспасиана просвистела стрела, вслед за чем позади него раздался крик боли.

— Построиться в одну шеренгу! — скомандовал Корвин, вскакивая на ноги. Его лошадь уже валялась на земле. Из груди животного торчала окровавленная стрела.

Сто двадцать всадников турмы образовали цепь. Воздух наполнился оглушительным ржанием раненых лошадей и пронзительными звуками кавалерийского рожка.

В ста шагах впереди, среди камней, Веспасиан разглядел противника. Нападающие выскакивали из укрытий и бежали в сторону более мелких и круглых рыжеватых камней. В следующее мгновение камни как будто ожили. Стоило беглецу запрыгнуть на один из них, как «камень» поднимался с земли и у него внезапно отрастали ноги, сначала задние, затем передние. Не успел Веспасиан и глазом моргнуть, как всадники на верблюдах развернулись и галопом устремились на юг.

— Декурион, бери свою турму и догоняй этих вонючих верблюжатников-мармаридов! Думаю, мы сумеем их схватить. Хотя бы один мне нужен живым! — проревел Корвин ближайшему к нему всаднику.

Турма бросилась в погоню за мармаридами. Веспасиан вопросительно посмотрел на Магна.

— Я не большой мастер сражаться верхом, но думаю, это сойдёт за охоту на льва, — сказал Магн, пришпоривая коня.

Веспасиан с довольной ухмылкой поддал коню в бока и поскакал вслед за ним. Ветер тотчас сорвал с его головы соломенную шляпу; та затрепыхала у него за спиной, удерживаемая на шее кожаным ремешком. Они быстро доскакали до выступа. Веспасиану показалось, что они догоняют верблюдов, от которых, по его прикидкам, их отделяло всего шагов двести. Он насчитал около двух десятков врагов.

Всадники турмы рассеялись, прячась за массивными камнями, которыми была усеяна выжженная до растрескавшейся корки пустыня. Время от времени над их головами пролетала стрела, но попаданий не было. Вести прицельный огонь по врагу с движущегося верблюда было трудно, решил Веспасиан, особенно, если учесть раскачивающуюся походку этих надёжных, но далеко не резвых кораблей пустыни.

Через полмили до мармаридов было менее ста шагов. Решив, что могут поймать врага, всадники бросили скакунов в галоп. Лошадиные крупы блестели от пота, изо рта капала слюна, однако кони послушно исполнили волю своих седоков.

Веспасиан запустил руку назад и, вытащив из привязанного к седлу чехла один из десяти дротиков, что имелись у каждого члена их отряда, продел указательный палец в кожаный шнурок посередине древка. От цели его отделяло чуть больше семидесяти шагов. Веспасиан ощутил в груди хорошо знакомое волнение, оно всегда предшествовало схватке. Последний раз он держал в руках оружие четыре года назад, отражая нападение грабителей на имение его родителей в Аквах Кутиллиевых. Похоже, скуке последних месяцев настал конец, чему он был несказанно рад.

Когда расстояние между мармаридами и их преследователями сократилось до шестидесяти шагов, первые, поняв, что им не уйти, резко развернули своих верблюдов и устремились навстречу всадникам турмы, выпустив на скаку залп стрел. Справа от Веспасиана раздался крик. Всадник упал на землю, а его конь поскакал дальше, уже без седока.

— Бросай! — приказал декурион, когда до мармаридов оставалось шагов пятьдесят.

В приближающихся верблюдов полетело более трёх десятков дротиков. За первым броском тотчас последовал второй. Всадники старались нанести врагу как можно больший урон. Острые дротики впивались в мармаридов, пронзая им грудь и головы, из которых тотчас вырывались фонтаны крови. Железные наконечники других впивались в верблюдов, отчего те, истошно блея от боли, падали на землю.

Выхватив из ножен длинные, прямые мечи, семеро оставшихся в живых мармаридов в масках с боевым кличем устремились на римлян. Чёрные плащи развевались за их спинами, словно крылья. Они налетели на всадников как раз в тот момент, когда те тоже обнажили мечи.

Резкий, незнакомый запах верблюдов испугал лошадь без седока, скакавшую рядом с Веспасианом. Внезапно дёрнувшись влево, она врезалась в его коня в тот самый момент, когда над ним блеснул начищенный клинок. Напуганный столкновением, конь вскинул голову и, дико заржав, принял в горло удар меча, который предназначался шее Веспасиана.

В лицо Веспасиану брызнул фонтан крови. Однако он успел выхватить спату[4] и отсечь руку противника с зажатым в ней мечом. Мармарид взвыл от боли, а его верблюд налетел на ту самую лошадь без седока, которая только что столкнулась с конём Веспасиана. И верблюд, и покалеченный варвар, из культи которого фонтаном била кровь, повалились на землю. Падение сопровождалось хрустом костей и нечеловеческим криком боли.

Конь Веспасиана с торчащим из горла мечом, который по-прежнему сжимала отсечённая рука, проскакал ещё шагов пять, после чего тоже рухнул наземь. Чтобы не быть раздавленным весом своего павшего скакуна, Веспасиан сделал рывок вперёд и кувырком полетел по каменистой земле. Когда он наконец остановился, то оглянулся и тотчас же отпрыгнул влево, едва не попав под копыта другого коня. Безумно выкатив глаза, тот летел на него галопом с обезглавленным седоком на спине. Тело всадника, хотя и лишилось головы, не обмякло, а по-прежнему крепко сжимало ногами круп испуганного животного.

— С тобой всё в порядке, господин? — крикнул ему Магн, останавливая коня рядом с Веспасианом.

— Думаю, да, — ответил тот, заворожённо провожая взглядом всадника без головы. Впрочем, вскоре мышцы расслабились, и бездыханное тело соскользнуло на землю. Конь же унёсся куда-то к синему горизонту.

Между тем к Веспасиану подъехали всадники турмы. Оглядевшись по сторонам, он насчитал ещё несколько коней без седоков. На земле валялись мёртвые верблюды и их хозяева. Однако шагах в пятидесяти, неподалёку от каменного выступа, стоял верблюд. Сидевший на нём мармарид развернул животное и, занеся над головой меч, ринулся на противников.

— Да, мужества ему не занимать, — заметил Магн, спрыгивая с лошади и беря в руки охотничье копьё. — Он мой, отойдите! — крикнул он всадникам. Те не стали спорить и с ухмылками отошли назад, предвкушая интересный поединок.

Верблюд летел на них, как выпущенный из пращи камень. Магн даже не пошевелился. Он стоял, недвижимый, как скала, сжимая в руке длинное дубовое древко. Железный наконечник копья зловеще поблескивал на солнце. Всадники дружно подбадривали его. Тем временем мармарид был уже близко. С гортанным криком он летел прямо на Магна, окровавленным лезвием меча подгоняя верблюда.

Магн даже не сдвинулся с места.

За миг до того, как верблюд должен был налететь на него, он присел и слегка отклонился в сторону. Устрашающий меч мармарида просвистел над головой Магна. В следующее мгновение между передних ног животного скользнул острый наконечник копья. От столкновения с крепким древком правая нога переломилась, а само копьё, которое Магн вовремя выпустил из рук, перекрутилось наконечником назад, который тотчас впился в брюхо бедному верблюду. Издав жуткий вопль, верблюд осел на копье. Правая нога неестественно вывернулась, а его ездок вылетел из седла. Копьё между тем пронзило верблюда насквозь, кромсая ему внутренности, пока, наконец, не вышло через спину вместе с фонтаном крови. Фыркая и истошно блея, верблюд задёргал ногами, как будто пытался сбросить с себя орудия пытки. Подняв с земли меч мармарида, который при падении лишился сознания, Магн схватил его обеими руками и, издав нечеловеческий рык, опустил клинок на шею несчастного животного. Острое лезвие перерубило позвонки и почти отсекло верблюду голову.

Верблюд несколько раз конвульсивно дёрнулся и затих. Со всех сторон раздались возгласы ликования — это Магна приветствовали всадники. Веспасиан подошёл к другу и в немом восхищении лишь покачал головой.

— Я видел, как бестиарий[5] точно так же разделался с верблюдом в цирке, — признался Магн. — И подумал: а не рискнуть ли и мне сделать то же самое? В конце концов, они ведь не слишком свирепые.

— Пет наверняка это оценил бы, — ответил Веспасиан, думая о старом друге, которого уже давно не было в живых. — Он обожал охоту.

— Боюсь, правда, что теперь я остался без копья. Мне его из верблюда ни за что не вытянуть.

За их спинами раздался стон. Оглянувшись, они увидели, что мармарид шевелится. Веспасиан перевернул его лицом вверх. Накидка слетела с его головы. Оказалось, что это юноша, лет двадцати, низкорослый, смуглый, кудрявый, с тонким носом. На обеих щеках — татуировки в виде трёх изогнутых линий.

— Думаю, нам нужно взять его с собой и поскорее допросить. Вдруг ему что-то известно про Статилия Капеллу.

— Если ты хочешь его пытать, забудь об этом, — сказал Магн, стоя рядом с лежащим на земле телом. — Лучше посмотри, вдруг поблизости отыщется ещё один живой.

— Что ты хочешь этим сказать?

— То, что ты не посмеешь посягнуть на мою собственность. Он мой. Я заработал его в честном бою, и теперь я его хозяин.

* * *

— Тебе везёт, — сказал Веспасиан, пнув ногой лежащего на земле Магна.

Тот проснулся. Красный диск солнца уже висел над горизонтом.

— Я только что разговаривал с Корвином, — продолжал Веспасиан. — Агилай должен выжить, ему удалили из плеча стрелу. Кровопотеря небольшая, так что, похоже, с ним всё будет в порядке.

— А почему мне везёт? — сонно спросил Магн, не желая вылезать из-под одеяла.

— Потому, что нам не придётся выпытывать у твоего нового друга, где находится следующий колодец, — ответил Веспасиан, глядя на юного мармарида, который со связанными за спиной руками сидел, прислонившись к камню. — Если ты надеешься позавтракать, советую тебе поторопиться. Всадники уже садятся верхом. Нам нужно двигаться. До Сивы ещё самое малое — пять дней пути.

На то, чтобы наполнить мехи ста двадцати всадников водой, ушёл весь остаток дня после схватки с мармаридами. Пришлось заночевать рядом с каменным выступом.

Один из мармаридов был относительно цел и смог подтвердить через переводчика — а также не без помощи кривых ножей кого-то из всадников, — что Капелла и его сопровождающие угодили в плен к мармаридам. Пленников переправили в Сиву, где им предстояло ждать, когда их со следующим караваном отправят на невольничий рынок в далёкую Гараму, что в семистах милях к юго-западу отсюда.

Ворча, Магн поднялся и, порывшись в походном мешке, откопал ломоть вяленой свинины и зачерствевший хлеб. Его новый раб жадным взглядом уставился на пищу.

— Мне кажется, он голоден, — заметил Веспасиан. — Думаю, будет лучше, если ты накормишь его. Вряд ли тебе для твоих забав нужен мёртвый раб.

Магн фыркнул.

— Держи наготове меч, пока я буду развязывать его.

Шагнув к мармариду, он бесцеремонно перевернул его спиной к себе, чтобы развязать узлы.

— Веди себя смирно, понял? — прошипел он ему на ухо, как только верёвка ослабла.

По голосу поняв, что ему говорят, юный мармарид кивнул в знак согласия.

Магн отрезал ломоть хлеба и кусок солонины и протянул их пленнику. Тот с благодарностью принял пищу. Взяв хлеб в одну руку, другой коснулся лба и что-то сказал на родном языке.

— Мне кажется, он благодарит тебя, — заметил Веспасиан.

— Ещё бы! Ведь он обязан мне жизнью.

Прожевав и проглотив первые два куска, юноша посмотрел на них и указал на себя.

— Зири, — сказал он, кивнув. — Зири.

Веспасиан рассмеялся:

— О боги, теперь ты знаешь его имя. Ты просто обязан взять его домой.

— Зири, — снова сказал юный мармарид и указал на Магна.

— Хозяин, — сказал тот, тыча себя пальцев в грудь. — Хозяин. — Он указал на Веспасиана. — Господин.

Зири с довольным видом энергично закивал головой.

— Хозяин. Господин, — повторил он.

— Ну вот, кажется, понял, — сказал Магн, впиваясь зубами в ломоть хлеба.

Агилай, ослабевший от полученной раны, без приключений проводил их до второго колодца, что был в двух днях пути от Сивы. Здесь пейзаж изменился: высушенная до состояния корки безжалостным солнцем земля уступила место песку. Поначалу это был тоненький слой, но чем дальше они продвигались, тем толще он становился. Во второй половине дня они уже шли по барханам высотой в человеческий рост.

Вскоре лошади начали увязать в рыхлом песке. В конце концов, всадники спешились и, взяв коней под уздцы, пошли рядом. Это была настоящая пытка. Горячий песок обжигал обутые в сандалии ноги.

— Тебе не кажется, что мы платим слишком высокую цену за то, чтобы ты мог разжиться племенной кобылицей? — проворчал Магн, когда они вместе с Корвином и Агилаем преодолели очередной бархан. Сзади, на небольшом расстоянии от них, медленно двигались всадники их отряда.

— Кроме того, мы спасаем римского гражданина, чтобы он остаток жизни не гнул спину рабом у варваров в африканской глуши, — напомнил другу Веспасиан.

Магн хмыкнул и взял под уздцы упирающегося коня, пытаясь сдвинуть его с места вниз по предательскому песчаному склону.

— Конь, вперёд! — крикнул Зири и стукнул по заду упрямое животное. Конь тотчас скакнул вперёд и, увлекая за собой в облаке песка Магна, соскользнул с бархана и комично сел на задние ноги. Веспасиан и Зири прыснули со смеху.

— Я больше не буду учить тебя латыни, ты, чумазый поганец, если ты будешь вот так ею пользоваться, — проворчал Магн, пытаясь выкарабкаться из-под лошадиного брюха.

Веспасиан со смехом помог своему коню спуститься с бархана.

— А, по-моему, он очень даже удачно воспользовался полученными знаниями. Всего два слова из известных ему двадцати — и твой конь сдвинулся с места!

Зири осклабился от уха до уха, обнажив белые ровные зубы, и тоже спустился к Магну.

— Зири хозяин помогать?

— Обойдусь и без твоей помощи, вонючий верблюжатник! — сердито бросил в ответ Магн, вылезая из-под коня. Стряхнув с туники песок, он повёл скакуна к следующему бархану. Не переставая улыбаться, Зири последовал за ним.

— Почему этот Зири такой весёлый? — спросил Веспасиан у Агилая, увязая по колено в песке. — Я бы на его месте страшно расстроился, попади я в рабство.

— Так уж заведено у мармаридов. Поскольку они сами — работорговцы, они предпочитают умереть, чем стать рабами. Вот почему у колодца они сражались до конца. Честь требует от них, чтобы мы заплатили кровью за то, что берём их воду. Когда же стало ясно, что мы можем их поймать, они предпочли сражаться и умереть с мечом в руках. Что касается Зири, то в том бою он перестал существовать как мармарид. Магн победил его в поединке и, пощадив, сохранил ему жизнь. Тем самым он сделал его своим рабом, а это означает, что Зири никогда уже не сможет вернуться к своему племени. Теперь он начал совершенно новую жизнь и, похоже, покорно принял свою судьбу.

— То есть он радуется, что стал рабом и никогда больше не увидит своих родных?

— Да, а что ещё ему остаётся? Будь он женат и имей детей, он был бы для них мёртв. Вернуться назад означало бы принять медленную и мучительную смерть от рук своих же родственников. Так что всё, что теперь у него есть, — это новая жизнь в качестве раба Магна.

— И Магн может ему доверять?

— Да, всей своей жизнью.

— Даже против мармаридов?

— Тем более против мармаридов.

Веспасиан посмотрел на юного мармарида, следовавшего по пятам за Магном, словно верный пёс. «Интересно, — подумал молодой квестор, — а что мармарид подумает, когда увидит Рим?» Увы, его мысли вскоре прервал резкий крик. Зири внезапно замер на месте и указал на юг. Веспасиан прищурился против солнца и заслонил глаза ладонью. Горизонт, обычно представлявший прямую линию, разделявшую рыжеватую землю и голубизну неба, показался ему каким-то смазанным.

— Да хранят нас боги, — прошептал Агилай.

— Что это? — спросил Корвин.

— Песчаная буря, и, похоже, она движется в нашу сторону. Если это так, то она настигнет нас ещё до темноты.

— И что нам делать? — спросил Веспасиан.

— Мне ни разу не доводилось попадать в бурю, поэтому я не знаю. Хотя думаю, что ничего мы сделать не сможем. В любом случае она настигнет нас на открытом пространстве, где нет камней, за которыми можно было укрыться. Полагаю, мы должны как можно быстрее двигаться вперёд и молить богов, чтобы буря обошла нас стороной. В противном случае она легко похоронит нас заживо.

В течение последующих двух часов они не сбавляя шага продолжали упорно двигаться вперёд по коварной пустыне. Между тем солнце опустилось за горизонт. Весть о надвигающейся буре уже достигла хвоста колонны. В сгущающихся сумерках люди с опаской посматривали в сторону юга. Пыльное облако было уже совсем близко, милях в десяти от них. Из размытой линии горизонта оно превратилось в огромную, тёмно-коричневую массу, которая росла буквально на глазах.

— Не ропщите на своих богов, — сказал Агилай. — Боюсь, нам никуда от неё не скрыться. Считайте, что мы — уже мертвецы.

Но тут к нему подбежал Зири и что-то сказал на своём языке. Последовал короткий разговор.

— Он говорит, что есть только один способ остаться в живых, — объявил Агилай. — Нужно заставить верблюда лечь на гребне бархана и самому укрыться за ним. Правда, он не знает, достаточно ли велики для этих целей лошади, но можно попробовать.

— Передайте колонне, — крикнул Корвин, — всем укрыться от бури на гребне бархана позади лошади или мула!

Веспасиан подъехал к Магну и Зири.

Чувствуя приближение бури, лошади сделались пугливыми, шарахаясь во все стороны; требовалась крепкая рука, чтобы удержать их на месте.

Выглянув из-за спины коня, он тотчас почувствовал на лице обжигающее дыхание ветра.

— Вот это громадина, прямо кипящая моча Вулкана! — воскликнул Магн. — Футов триста, если не все четыреста в высоту!

Веспасиан как зачарованный смотрел на бурое пыльное облако. Оно действительно было гигантских размеров, как и сказал Магн, но поражала даже не его величина, а скорость, с какой оно приближалось к ним. Теперь его от них отделяло не более пары миль. Облако продолжало своё движение по пустыне со скоростью, на которую не способна даже самая быстрая колесница на скачках. Веспасиан с ужасом смотрел, как оно несётся прямо на них — этакая гигантская бурая гора, с бешеной скоростью пожирающая пространство.

Внезапно стало темно, а в следующий миг облако было уже рядом.

Всего за секунду ветер из умеренного превратился в ураган, от воя которого было больно ушам. Стало жарко, видимость резко упала. Веспасиан с трудом различил, как Магн укрылся позади своего коня всего в двух шагах от него. Воздух был полон мелких песчинок, носившихся вокруг с колоссальной скоростью. Они впивались в бока животным, больно жгли кожу людям даже через одежду.

Веспасиан дёрнул коня за уздечку, пытаясь удержать его на месте. Испуганное животное порывалось вскочить и броситься наутёк, спасаясь от бушевавшей вокруг стихии. Веспасиану потребовались все его силы, чтобы удержать коня. Наконец тот сдался и лёг смирно. Дышать становилось всё трудней с каждой минутой. Натянув тунику на лицо до самых глаз, молодой квестор свернулся калачиком и крепко зажмурился, молясь про себя всем богам, каких только мог вспомнить. Тем временем вокруг продолжал бесноваться ветер, пытаясь сорвать с головы шляпу, с силой теребил полы плаща. Под его порывами те хлопали, словно крылья, и звук этот напоминал удары бича.

Солнце окончательно скрылось за горизонтом, и вокруг воцарилась кромешная тьма. Веспасиан полностью утратил ощущение времени.

— Тяни сильнее, курчавый паршивец! — крикнул Магн.

Веспасиан испуганно открыл глаза.

Чьи-то руки схватили его за лодыжки и потянули вниз. Он почувствовал, что скользит вниз с бархана. Затем он увидел звёзды — тысячи звёзд.

Над ним во весь рост высился Магн.

— С тобой всё в порядке, господин?

Сплёвывая набившийся в рот песок, Веспасиан поднял голову.

— Вроде бы да, — с трудом произнёс он. — Во рту пересохло, как в пустыне.

Зири поднёс к его губам мех с водой.

— Пей, господин!

Веспасиан жадно припал к горлышку и пил до тех пор, пока Зири не оторвал бурдюк от его губ.

— Хватит, господин!

— Боюсь, что он прав, — сказал Магн, протягивая руку, чтобы помочь Веспасиану встать. — Это последняя наша вода, если, конечно, мы не найдём новый колодец.

Веспасиан вскочил на ноги и огляделся по сторонам. Вокруг царило умиротворение. Над барханами, поливая их дрожащим серебряным светом, плыла луна. Над северным горизонтом маячили смутные очертания пыльного облака, движущегося дальше к побережью. Глаз также различил несколько человеческих фигур, не более двух десятков, по одиночке или парами копошащихся в песке.

— Где Корвин? — спросил Веспасиан, оглядываясь туда, где он в последний раз видел командира всадников и его скакуна.

— С ним всё в порядке, — ответил Магн. — Он составляет поисковые партии, хотя трудно сказать, насколько успешными окажутся поиски. Большая часть лошадей разбежались. В живых остались лишь те солдаты, что сумели удержать своих коней. Боюсь, Агилай не из их числа. Бедняге не хватило силёнок.

— Проклятье, мы пропали!

— Это почему же? — с ухмылкой возразил Магн, словно четвероногого любимца похлопав Зири по курчавой голове. — Зири знает, как добраться до Сивы.

Юный мармарид кивнул.

— Хозяин, господин, Зири, Сива, да.

— Смотри-ка, он становится разговорчивым, — заметил Веспасиан.

— Ещё каким! — согласился Магн. — Кстати, и мы тоже, вместо того, чтобы начать копать. Неплохо бы проверить, что у нас осталось.

В лицо Веспасиану ударили первые лучи света. Как же приятно ощущать себя живым! Проваливаясь по колено в песке, он отправился на поиски своего бесценного меха с водой. Сказать по правде, лёжа калачиком под боком у своего скакуна, он успел впасть в отчаяние.

Поначалу он пытался отгребать песок от лица, однако по мере того, как буря свирепствовала всё сильнее, он понял никчёмность этой борьбы и в результате оказался с ног до головы засыпан песком. Что даже к лучшему. Продолжай он и дальше эту неравную борьбу, это означало бы, что постепенно он оказался бы выше своего скакуна, а значит, лишился бы своей последней защиты. Вместо этого он кое-как натянул на голову плащ, оставив лишь крошечную щель для доступа воздуха. Сделать это удалось благодаря спате, выполнявшей в его импровизированной палатке роль шеста до тех пор, пока он от духоты не потерял сознание.

Каким чудом он остался жив — этого Веспасиан не знал. Он мог лишь предположить, что Фортуна прикрыла его руками, что она действительно оберегает его, какую бы судьбу ему не уготовили другие боги с тех самых пор, когда он, будучи пятнадцатилетним юношей, подслушал предсказание матери. В тот день он слышал, как его родители говорили о знамениях, окружавших его рождение, и что те значили.

С тех пор все отказывались говорить ему, что в них содержалось. Те, кто присутствовали на церемонии его имянаречения, состоявшейся на девятый день его рождения, предпочитали хранить молчание, связанные клятвой, данной его матери. Поначалу это раздражало его, но постепенно любопытство угасло, и он старался больше об этом не думать.

Правда, оно на какое-то время вновь проснулось в нём четыре года назад, после того как он и его брат Сабин прочли смутное пророчество в святилище Амфиарая в Греции. Помнится, там говорилось нечто малопонятное про некоего брата, который скажет правду царю на Востоке. Значили или нет эти строки хотя бы что-то для Сабина, Веспасиан не знал. Брат по-прежнему отказывался говорить с ним на эту тему, оправдываясь тем, что должен хранить данную матери клятву.

Отслужив положенный срок в качестве триумвира капиталис, он, до избрания квестором, провёл два года главным образом в своём имении в Козе, унаследованном от бабки. И всё это время почти не вспоминал о пророчестве — вплоть до настоящего момента. Его не отпускало чувство, будто некая невидимая божественная рука хранит его. Он затруднялся сказать, как спаслись остальные. Однако точно знал, что наверняка задохнулся бы прошлой ночью, погребённый под слоем песка в канун собственного двадцатипятилетия.

— Похоже, наши дела не слишком хороши, — хмуро произнёс Корвин, подходя сзади к Веспасиану и Магну, после того как он наконец отыскал свой мех с водой. — В живых осталось лишь двадцать шесть человек и нас четверо. На три десятка человек всего восемь мехов с водой, причём все наполовину пусты.

— Девять, префект, — уточнил Веспасиан, вытаскивая из песка ещё один. — Думаю, мы сможем определить, где были лошади, и постараемся откопать ещё несколько.

— Мы пытались, но большинство лошадей и все мулы, за исключением одного, разбежались вместе с провизией неизвестно куда. Теперь их уже не найти, — сердито возразил Корвин, взмахивая рукой. — Пока нам удалось откопать лишь мёртвых всадников. Я потерял трёх из четверых моих декурионов. А ведь они не заслужили такую позорную смерть посреди проклятой пустыни.

— Ну что ж, если в живых больше никого нет, думаю, пока солнце ещё не слишком высоко, нам следует как можно скорее отправиться в путь.

— В путь? Куда в путь? — потеряв самообладание, крикнул Корвин.

— В Сиву, куда мы и шли, префект. До неё осталось чуть больше дня пути.

— И что нам делать, когда мы придём туда? У нас почти не осталось солдат. Ты умудрился угробить их, пустившись в эту авантюру.

— Хочу напомнить тебе, с кем ты разговариваешь, префект! — сердито возразил Веспасиан, тыча пальцем в лицо молодому офицеру.

— Мне не надо напоминать, с кем я разговариваю. Это я и сам знаю — с выскочкой, у которого нет никаких манер, зато имеется жуткий сабинский акцент.

— Какие бы патрицианские предрассудки ты ни пестовал против меня, Корвин, начальник здесь я. Я представляю в Киренаике наместника, а в его лице и Сенат. И ты поступишь так, как тебе будет приказано, и не посмеешь меня ослушаться! Если ты считаешь, что спасение римских граждан из рабства — это безумная авантюра, мне остаётся лишь молить богов, что если вдруг такая судьба постигнет тебя самого, чтобы нашёлся такой безумец, как я, готовый явиться на твоё спасение. А теперь собирай своих всадников...

Договорить ему не дал далёкий скорбный вопль. Веспасиан посмотрел на восток, откуда тот доносился.

— Это ещё что такое?

— Ещё один глупец, который имел несчастье последовать за тобой в пустыню, — огрызнулся Корвин и, резко развернувшись, пошёл прочь, раздавая приказы своим немногочисленным всадникам, которые теперь с опаской поглядывали на небо.

— Почему ты честно не признался, — сказал Магн, провожая Корвина взглядом, — что пустился на поиски Капеллы лишь потому, что у него в любовницах смазливая бабёнка? Ну, ты понял, о чём я.

Веспасиан был готов испепелить его взглядом:

— Как смешно!

— Вот и я тоже так подумал, и как мне кажется, я недалёк от истины.

Веспасиан фыркнул. Что ни говори, а Магн прав. Не положи он глаз на Флавию, разве были бы они сейчас здесь? А главное, около ста человек были бы живы. С другой стороны, коль всё предначертано судьбой, значит, так у них было написано на роду. Фортуна распростёрла руки лишь над горсткой из них, сохранив им жизни ради других дел. «Интересно, — задумался Веспасиан, — ради какого дела Фортуна пощадила меня самого?»

ГЛАВА 3

ива! Сива! — крикнул Зири и от радости даже зашёлся на гребне бархана в диковатой пляске, смешно вскидывая при этом руки и ноги.

Прищурив глаза от безжалостного полуденного солнца, Веспасиан устало посмотрел на юного мармарида. У самого него от жары растрескались губы, а так как во время песчаной бури он потерял шляпу, то ему сильно напекло голову, отчего каждое движение отзывалось в ней пульсирующей болью.

Шёл второй день после бури, и все они как один были на исходе сил. В течение предыдущего дня каждый получил лишь по три кружки бесценной воды, и по одной сегодня утром. А вот Зири изнуряющий зной, похоже, был нипочём. Пока остальные медленно взбирались на бархан, он продолжал выделывать на его гребне свои замысловатые коленца.

— Кажется, мы вовремя, — прохрипел Магн, с трудом переставляя ноги по мягкому, как перина, песку. — Я всё утро мечтал выпить собственную мочу.

— Какое совпадение! — с улыбкой, какую позволяли запёкшиеся губы, ответил Веспасиан. — Я тоже всё утро мечтал выпить собственную мочу.

— Тебе пришлось бы сражаться за неё со мной.

Ответ застрял у Веспасиана в горле. Ступив наконец на гребень бархана, он замер в немом изумлении. Впереди, на расстоянии двух миль, насколько хватало глаз, простиралась пышная зелень оазиса. Пятьдесят миль в длину и десять в ширину. Оазис напоминал ярко-зелёный ковёр, раскинувшийся посреди бесплодной и враждебной пустыни.

Корвин остановился рядом с Веспасианом.

— Хвала богам, мы дошли!

— Да, но вы забыли про дорогу назад, — буркнул Магн.

Все замерли на месте как вкопанные, любуясь зелёным пятном оазиса, который казался зеленее обычного после долгих дней в пустыне, когда их окружала лишь растрескавшаяся коричневая земля и пронзительно-голубое небо. Они стояли, не в силах оторвать глаз, а между тем до них донеслась ритмичная дробь барабана, звуки рога и звон цимбал.

— Что это? — спросил Веспасиан.

— Не знаю, — ответил Магн. — Похоже, что там у них какой-то праздник.

Выпив остатки воды, путники легко преодолели оставшуюся пару миль и уже через час ступили под сень первых финиковых пальм.

Музыка становились всё громче, а вот обитателей этого зелёного блаженного края пока нигде не было видно. Между тем стало заметно прохладнее — примерно так, как бывает в жаркий день в Риме.

Преодолев ещё милю среди деревьев, которые теперь росли ещё гуще и отбрасывали приятную тень, путники неожиданно для себя вышли к озеру. Не раздумывая, все тотчас бросились вперёд и прыгнули в прохладную, освежающую воду. Утолив жажду и остудив разгорячённые тела, они наконец сбросили с себя усталость нескольких дней пути под беспощадным палящим солнцем.

Освежившись, они углубились в оазис, шагая туда, откуда доносилась музыка. Вскоре они вышли на дорогу, по которой двинулись дальше. Теперь помимо барабанной дроби, рожков и цимбал, до них доносились голоса. Через несколько сотен шагов им стали встречаться низкие глинобитные хижины с плоской крышей. Веспасиан и Магн заглянули в окна. Пусто.

— Предполагаю, что все на празднике, — сделал вывод Веспасиан, когда они подошли ближе к очередному скоплению местных жилищ.

Музыка теперь звучала совсем близко. Дорога резко свернула вправо и, миновав ещё пару хижин, вывела их на огромную, запруженную людьми площадь, окружённую со всех сторон такими же глинобитными постройками, как будто грудой наваленными одна на другую. Музыка и пение между тем сделались ещё громче, и все, кто были на площади, воздели руки над головой и подпрыгнули вверх.

— Амон! Амон! Амон! — истошно кричали они, заглушая даже звон цимбал и барабанную дробь.

Неожиданно голоса смолки.

В дальнем конце площади на ступеньках небольшого храма появился человек жреческой наружности, в кожаной юбке с широким золотым поясом. На голове — высокая чёрная кожаная шапка без полей, с золотыми изображениями солнца.

Жрец воздел в воздух крючковатый посох, и его паства как по команде пала ниц. Затем начал читать молитву, однако заметив, что Веспасиан и его спутники стоят, тотчас смолк. Указав в их сторону посохом, он что-то крикнул, по всей видимости приказывая лечь животом на землю. Молящиеся приподняли головы, и на пришельцев уставились несколько тысяч глаз.

— Как бы неприятно это ни было, думаю, нам лучше подчиниться, — сказал Веспасиан и лёг на землю, а вслед за ним Магн, Корвин и остальные всадники.

Для гордых римлян, привыкших повелевать и смотреть на других свысока, распластаться в пыли перед каким-то иноземцем было в новинку. Тем не менее Веспасиан, Магн и Корвин был вынуждены это сделать. А вот Зири и ливийские всадники последовали их примеру спокойно, ничуть не чувствуя себя ущемлёнными.

Удовлетворённый, что вся конгрегация оказывает ему должное почтение, жрец возобновил свой речитатив, который, казалось, длился целую вечность.

— Амон! — наконец воскликнул он, обращаясь к небу.

— Амон! — повторила толпа.

Судя по всему, молитва завершилась, так как люди стали подниматься на ноги. Веспасиан тоже поднялся с земли и попытался — правда, безуспешно — стряхнуть грязь с мокрой туники. Тем временем жрец прошёл сквозь толпу и встал напротив Веспасиана.

— Что ты здесь делаешь, чужеземец? — спросил он по-гречески.

— Я не чужеземец, — ответил Веспасиан, гордо расправляя плечи и принимая властный вид, насколько это позволяла сделать выпачканная в грязи туника. — Я — Тит Флавий Веспасиан, квестор провинции Крит и Киренаика, и эта земля — часть её.

Жрец склонился в поклоне.

— Квестор, ты и твои люди, да будете нашими желанными гостями!

От Веспасиана не скрылось, как настороженно умолкли всадники за его спиной.

— Моё имя Ахмос, — продолжал жрец, — я служу Амону, Тому, что незрим для взора, Тому, что пришёл первым. Ты увидишь, что все мы здесь верные подданные Рима, и я окажу тебе помощь, насколько это в моих силах. Но сначала, мне кажется, вам не помешает утолить голод, после чего ты расскажешь мне, как так получилось, что ты пешком пришёл сюда с запада.

Сидя в довольно неудобных позах на застеленном ковром полу в пышно украшенном доме Ахмоса, Веспасиан, Магн и Корвин разделили со жрецом трапезу — оливки, финики, хлеб и жареное мясо, которого никто из них не пробовал раньше. Мясо, правда, было жестковато, но все они так проголодались, что даже этого не заметили, и уж тем более не волновались о том, как его переварят их желудки.

— Значит, вы ищете караван мармаридов с рабами, — сказал Ахмос, выслушав рассказ римлян о приключениях в пустыне. — Они всё ещё здесь, прибыли всего четыре дня назад. Иначе почему верблюжатина на вкус такая свежая.

— Это верблюжатина? — воскликнул Магн, глядя на кусок мяса в своей руке.

— Разумеется, чем же ещё ей быть. Мармариды, когда проходят через оазис, всякий раз расплачиваются за нашу воду верблюдами. Мы же в обмен даём им хлеб, финики и оливки.

— Что ж, на вкус ваш верблюд лучше, чем на запах, — прокомментировал Магн, прежде чем откусить ещё кусок.

— Верно, — согласился жрец. — У мяса своеобразный вкус. Кстати, молоко верблюдиц не менее полезно и вкусно.

— Фу, какая гадость, — брезгливо поморщился Магн.

— Скажите, а мармариды случайно не уводили ваших людей в рабство? — спросил Веспасиан, тщетно пытаясь выбросить из головы картину, как он пьёт верблюжье молоко.

— Нет, мы нужны им только для пополнения запасов воды и провианта, перед тем как им отправиться в Гараму. Откажи мы им в этой любезности, как переход через пустыню стал бы для них ещё опаснее.

— А что мешает им пополнить запасы силой? — спросил Корвин, отправляя в рот зелёную оливку.

— Население оазиса — более десяти тысяч человек. Мы легко можем дать им отпор. Случись у нас неприятности, мы воззвали бы о помощи к цезарю, как когда-то взывали к фараонам, когда были частью Египетского царства.

В душе Веспасиан усомнился, что цезарь послал бы в эту глушь армию, однако предпочёл оставить свои мысли при себе.

— А как нам отыскать караван мармаридов? — спросил он.

— Их можно найти у последнего озера на юго-западном краю оазиса. Это примерно в шести милях отсюда.

— Нам понадобятся лошади.

— Думаю, если мы не дадим их сами, вы можете их взять самостоятельно, без всякой платы.

— Боюсь, что мы так и сделаем. Как квестор, я имею на то полномочия.

— Как квестор, ты имеешь полномочия зачислить этих лошадей в счёт налога, который мы уплачиваем каждый год.

Веспасиан улыбнулся жрецу.

— Если ты добавишь к лошадям копья и провиант для обратного пути в Кирену, думаю, это будет нетрудно устроить.

— Договорились, квестор. — Ахмос поплевал в ладонь и протянул её Веспасиану. Тот нехотя её принял. — Но это вся помощь, какую я могу тебе оказать. Если я дам тебе людей, это может нарушить деликатное равновесие наших отношений с мармаридами.

— Я мог бы затребовать их себе без всяких условий.

— Мог бы, но, боюсь, ты столкнулся бы с затруднениями. В данный момент мы отмечаем праздник Амона, который продлится ещё три дня, праздник в честь Александра Великого, который триста шестьдесят семь лет назад пришёл сюда просить у Амона его мудрости. Сегодня в его честь будет устроен пир, на котором вы будете почётными гостями. К рассвету я добуду для вас лошадей и оружие, и вы сможете отправиться в обратный путь.

* * *

Веспасиан открыл глаза. Стояла глубокая ночь. Голова слегка кружилась от финикового вина, которое рекой лилось на пиру. Магн только и делал, что опрокидывал кубок за кубком, причём не пьянея. А вот Корвин и его всадники быстро захмелели и вскоре уже валялись без сознания, чему Веспасиан совсем не удивился. Вино было крепким, и он ограничился всего парой кубков. Но даже так трезвым он себя не назвал бы. Что касается Зири, то за весь вечер он даже не пригубил вина, хотя щедро подливал его Магну. Сейчас он лежал, свернувшись калачиком, у ног своего хозяина.

Внезапно за окном что-то звякнуло. Веспасиан мгновенно насторожился. Он был уверен, что именно этот звук и разбудил его. Мешали храп Корвина и тяжёлое дыхание Магна, но он всё равно прислушался. Звук повторился: за окном кто-то был. Теперь у него не осталось сомнений.

Левой рукой он потянулся за спатой, что лежала на полу рядом с его циновкой, и положил её себе на грудь. Пальцы правой руки сомкнулись на рукоятке. Он снова напряг слух. Ничего. Напряжение отпустило.

Однако в следующий миг раздался треск, как будто где-то рядом проломили дверь. Вслед за треском раздались крики. Веспасиан тотчас сел и выхватил из ножен меч.

— Магн! — крикнул он, но, увы, опоздал.

Дверь рухнула на пол, и в лунном свете в комнату ворвались тёмные фигуры. С рёвом вскочив на ноги, Веспасиан бросился на них с мечом в руке. Краем глаза он заметил, что Магн тоже схватился за меч. Зири тоже вскочил. Тем временем сам он вслепую размахивал мечом. Похоже, один из ударов пришёлся в цель: в темноте раздался пронзительный вопль, а в лицо ему брызнула струя крови. Веспасиан не стал останавливаться и двинулся дальше. Вскоре его лезвие поразило ещё одного из ночных гостей. В свою очередь Магн подскочил к другому из нападавших и ударом колена в живот повалил его на пол. Зири набросился на следующего и боднул его головой в нос. Противник рухнул как подкошенный.

Веспасиан тоже не терял зря времени. Выбросив вперёд левую ногу, он согнул в колене правую и врезал ею в пах следующей фигуре. Взвыв от боли, нападавший пошатнулся и рухнул на пол. Правда, на полу он уже не выл, а лишь, как рыба, хватал ртом воздух. Затем от пола донеслось сдавленное бульканье — это Зири собственными руками отправил к праотцам своего противника.

Следующим на очереди был противник Магна, которого тот вырубил ударом в глаз. Этого оказалось достаточно, чтобы остальные в спешном порядке ретировались.

— Проклятье, что это было? — спросил Магн, пытаясь отдышаться.

— Не знаю, но мы точно должны скорее убираться отсюда. Помоги мне поднять Корвина, — ответил Веспасиан, вгоняя остриё спаты в горло противника, что с воем катался по полу, сжимая раздавленную мошонку.

Найти в темноте Корвина оказалось парой пустяков — производимый им храп услышал бы даже глухой. Иное дело — его разбудить.

— Проклятье, придётся его тащить отсюда. Зири, давай сюда! — позвал мармарида Магн, после того как третья пощёчина оказалась бессильна привести в чувство пьяного префекта.

Подхватив под мышки, Магн и Зири быстро вытащили Корвина в открытую дверь.

Выглянув наружу на залитую лунным светом площадь, Веспасиан поблизости никого не увидел, только ночных гостей, которые бежали на другую её сторону. Там смутные фигуры окружили склад, куда накануне вечером оттащили пьяных вдрызг всадников, чтобы они проспались после выпитого ими в немереных количествах финикового вина.

— Там нам делать нечего, — прошипел Веспасиан, отворачиваясь и хватая Корвина за лодыжки. — Их уже всех перерезали, давайте убираться отсюда, пока эти головорезы не привели сюда подкрепление.

Таща между собой, словно мешок, пьяного Корвина, они бросились наутёк. Вскоре им попался переулок, что вёл прочь от площади. Они уже почти свернули в неё, когда от склада донёсся зычный крик.

— Проклятье, они гонятся за нами, — буркнул Магн, вбегая в тёмный переулок. Корвин застонал. Голова его безвольно моталась из стороны в сторону. — Лишь бы только этот красавчик не облевал меня.

Неожиданно переулок вывел их на главную улицу. Здесь беглецы остановились и огляделись. Никого. Перебежав дорогу, они нырнули в другой переулок и бросились по нему со всех ног. Позади них раздавались крики. Преследователи нагоняли их.

Через минуту убогие домики по обеим сторонам дороги внезапно закончились, и беглецы вбежали в пальмовую рощу.

— Вперёд! — прохрипел Веспасиан. — Смотрите по сторонам, где можно спрятаться. Нам от них не убежать, а всё из-за этого красавца. Давайте молить богов, чтобы те, кто гонятся за нами, не заметили, в какой переулок мы свернули.

— Может, бросить его?

— Если мы окажемся перед выбором — погибнуть всем четверым или троим спастись, то да, бросим.

— Мне кажется, мы уже оказались перед таким выбором, — заметил Магн, когда из переулка, примерно в сотне шагов позади них, выскочила целая толпа тёмных фигур.

Быстро обернувшись, они бросили бесчувственного Корвина, а сами бросились наутёк. Петляя между залитыми лунным светом пальмами, они смогли развить неплохую скорость. Увы, преследователи, которые знали местность гораздо лучше, стремительно нагоняли их.

— Давайте бросимся врассыпную! — крикнул Веспасиан, резко беря влево. — Встретимся сразу после рассвета на берегу озера.

Невнятно буркнув что-то в знак согласия, Магн вместе с Зири свернул налево. Оставшись один, Веспасиан в темноте устремился вперёд. Вскоре напомнили о себе ноги, точнее, о них напомнила боль в натруженных мышцах. В груди покалывало, стук сердца отдавался в ушах гулким эхом. Крики за его спиной между тем раздавались всё ближе и ближе. Преследователи стремительно сокращали расстояние.

Вскоре ноги вынесли его на поляну. Отругав себя за то, что лишился прикрытия, Веспасиан бросился на другую её сторону. До относительной безопасности оставалось лишь десять шагов, когда ночную тьму прорезал пронзительный крик. Веспасиан остановился как вкопанный, а затем и вообще, зажимая ладонями уши, рухнул на землю. Вскоре крик перерос в вой, поначалу низкий и подрагивающий, словно некий прекрасный скорбный гимн богам. Затем он с каждым мгновением становился всё выше и выше, пока не достиг высот такой чистоты и пронзительности, что все остальные чувства притупились. Остался лишь слух. Веспасиан как зачарованный слушал этот неземной звук. Постепенно звук заскользил ниже и стал стихать, как будто певец устал от собственных чувств и потому решил серией нежнейших рулад подвести песню к финалу. Каждая новая нота звучала всё ниже и тише, пока, наконец, с последним, еле слышным вздохом, песнь не прекратилась. Вновь воцарилась тишина.

Всё ещё околдованный этим неземным пением, Веспасиан поднялся на колени и оглянулся. Его преследователи распластались на земле по другую сторону поляны. В следующее мгновение рощу осветила ослепительная вспышка света. Веспасиан зажмурился и опустил голову, чувствуя, как по коже растекается приятное тепло. Открыв глаза, он увидел, что вся поляна залита светом, причём свет этот с каждым мгновением делается всё ярче, как бы повторяя только что прозвучавшую песню.

— Бенну! Бенну! — закричали лежавшие на земле люди.

Веспасиан поднял глаза и, прикрыв их ладонью, увидел, что источником света является огонь, пылающий высоко-высоко, на верхушке финиковой пальмы, что росла неподалёку от него на краю поляны. Казалось, будто дерево разбрасывает вокруг себя сноп золотых искр. Плавно падая на землю, они становились оранжевыми, затем красными, пока наконец не оседали на тлеющей кучке золы у основания ствола.

Между тем огонь на верхушке пальмы разгорелся так сильно, что сделался белым. Его жар обжигал Веспасиану лицо и руки, пока он стоял на коленях, омываемый этим неземным сиянием.

— Бенну! Бенну! — продолжали кричать по другую сторону поляны.

Затем с резким треском, как будто невидимый титан, играя в камешки, ударил друг о друга двумя валунами, огонь внезапно погас. Он как будто израсходовал всё своё топливо, не оставив догорать ни одного тлеющего уголька. Последняя искра упала на землю и погасла.

В холодном предрассветном воздухе холмик золы под пальмой продолжал тускло светиться, словно брошенный кем-то костёр.

Обернувшись, Веспасиан увидел, что его преследователи уже поднялись на ноги и, повторяя слово «Бенну!», направляются через всю поляну в его сторону.

Он уже было повернулся, чтобы вновь броситься наутёк, когда холмик тлеющего пепла у него за спиной взорвался, обдав его горячим дождём, и к небу устремился крик. Он резко обернулся. Холмик пепла исчез, а на его месте возникло что-то вроде облака мерцающего красного тумана или пыли.

Крик оборвался, а красный туман принялся клубиться, как будто взбиваемый сверху гигантским опахалом. Веспасиан кожей ощутил порыв ветра, затем другой. С каждым разом порывы становились всё сильнее, как будто некая огромная птица, хлопая крыльями, кружила в темноте у него над головой. Он в страхе отскочил от невидимой угрозы. В следующий миг мощный порыв ветра сбил его с ног и повалил на землю. Затем всё стихло.

Когда через несколько мгновений Веспасиан открыл глаза, первое, что он увидел, это пару ног рядом с собой. Он посмотрел вверх.

— Ты в безопасности, — сказал Ахмос, протягивая руку, чтобы помочь ему подняться. Пришедшие со жрецом люди смотрели на Веспасиана со смесью восторга и ужаса. В лунном свете глаза самого Ахмоса сверкали фанатичным огнём.

— На тебе благодать Амона, тебе ничего не грозит.

— А как же мои товарищи? — спросил Веспасиан, поднимаясь на ноги.

— Они живы, но мы продадим их в рабство мармаридам.

— Чтоб ты пропал со своим благословением! — Веспасиан сплюнул и заехал жрецу кулаком в солнечное сплетение. — У нас с тобой ведь был уговор, ты, кусок дерьма. Или ты уже забыл?

Ахмос согнулся пополам, но в Веспасиана тотчас вцепился десяток рук. Наконец, отдышавшись, жрец злобно посмотрел на него.

— Неужели ты и вправду считаешь, что нам по силам помешать мармаридам схватить твоих людей и отправить их на невольничий рынок в Гараму? Мы не такие воинственные, как они, мы земледельцы. Каждый год мы продаём им некоторое количество рабов, чтобы они не трогали нас самих. Твои друзья отлично им подойдут, ты же останешься здесь. Я жрец Амона, и мой долг привести тебя в его святилище в центре Сивы, и если на тебе действительно лежит его благодать, ты, как сам Александр и горстка других избранных, услышишь его мудрость.

Веспасиан с отвращением посмотрел на вероломного жреца.

— А почему это твой долг?

— Тебя коснулся ветер Бенну, и ты омыт светом его огня. Амон знает, что я тому свидетель.

— А что такое Бенну?

— Священная птица Египта, чья смерть и возрождение отмечают конец одного века и начало нового. Тому, кто искупался в его свете и почувствовал на себе взмахи его крыльев, когда он летит в священный город Гелиополис, чтобы свить гнездо на алтаре великого Ра, — судьбой уготовано сыграть роль в этом новом веке. На твоём языке эта птица называется Феникс.

* * *

На протяжении остатка ночи и всё утро Веспасиана вели на восток. Меч у него отобрали, но связывать рук не стали. Впрочем, окружённый десятком вооружённых мужчин, он не стал предпринимать попыток к бегству. Даже сопровождай его всего один лишь вероломный Ахмос, он послушно последовал бы за ним, а месть отложил бы до более удобного случая. Сейчас же он был снедаем любопытством, желая услышать, что ему скажет оракул Амона. Кто знает, вдруг это прольёт свет на пророчество Амфиарая?

Они всё дальше углублялись в оазис. По пути они миновали несколько водоёмов, размерами больше первого, в котором он искупался накануне. Повсюду были прорыты оросительные каналы, по которым бесценная влага бежала на небольшие участки обрабатываемой земли и в оливковые рощи. Куда ни посмотришь, повсюду тянулись сады и огороды, а на зелёных пастбищах вокруг водоёмов щипали траву овцы и козы. Людей навстречу тоже попадалось всё больше и больше. Мужчины с обмотанными тряпками головами обрабатывали поля, собирали фрукты, грузили урожай на повозки. Женщины стирали бельё и купали в водоёмах детей, носили на головах в высоких глиняных кувшинах воду или же на открытых очагах рядом с глинобитными хижинами готовили пищу. Похоже, местное население отнюдь не бедствовало. Да что там! Было гораздо богаче, нежели можно было предположить из налоговых отчётов, которые поступали из Сивы. Похоже, до него ни один квестор даже не пытался узнать истинное положение дел.

Взяв это на заметку, Веспасиан мысленно поклялся, что как только вернётся в Кирену, он в отместку жителям оазиса, столь вопиющим образом нарушившим законы гостеприимства, непременно увеличит налог, который те платят в тощую казну провинции.

Незадолго до полудня они подошли к глинобитной стене и сквозь широкие ворота вошли в город. Жизнь здесь била ключом. Его соглядатаи были вынуждены прокладывать путь среди уличной толпы. По обеим сторонам улицы, расстелив прямо на земле одеяла или плетёные коврики, земледельцы продавали плоды своих трудов. В воздухе стоял густой, липкий запах специй и человеческого пота.

На холме в центре городка стоял построенный из песчаника храм, в северной части которого высилась сужающаяся кверху башня. По мере приближения к ней Веспасиан сумел рассмотреть бесчисленные ряды фигурок, вырезанные в его каменных стенах. Любопытство взяло верх, перевесив недоброе отношение к жрецу.

— Кто это такие? — спросил он у Ахмоса.

— Это гимны Амону, списки жрецов и царей, которые побывали здесь с тех пор, как более семисот лет назад был построен этот храм.

— Так это письмена? — удивился Веспасиан. Ему и в голову не пришло, что изображения зверей и странные значки способны выстраиваться в осмысленные предложения.

Ахмос кивнул. Вскоре они вдвоём уже поднимались по ступенькам к дверям храма, оставив сопровождающих внизу.

Переступив порог храма, Веспасиан поёжился — внутри было холодно. Высокий потолок поддерживали симметричные ряды колонн. Установленные на расстоянии трёх шагов одна от другой, они напоминали некий упорядоченный лес. В южной стене было прорезано несколько узких окон. Сквозь них, подобно мечам прорезая царивший в этой каменной роще полумрак, на пол падали узкие полосы света, в которых, словно мошкара, плясали пылинки. В воздухе висел запах благовоний и запах высохшего за столетия камня, столь непохожий на душистые ароматы пряностей и плодов, что щекотали нос по пути сюда. Шаги обутых в сандалии ног Веспасиана гулко раздавались по каменному полу.

У первого ряда колонн их остановил невидимый, но звучный голос, заговоривший с ними на неизвестном языке.

— Ахмос, как и ты, жрец Амона, — ответил по-гречески Ахмос, так что Веспасиан его понял.

— А кого ты привёл с собой? — продолжал голос, уже по-гречески.

— Прошлой ночью Бенну вылетел из гнезда.

— Нам непонятна причина вашего прихода сюда. Мы слышали, как он пролетел над храмом, и проверили наши записи. Прошло ровно пятьсот лет с того дня, когда его в последний раз видели в Египте, но ещё в пять раз больше с тех пор, когда его видели так далеко на западе в Сиве.

— Этот человек ощутил на себе жар его огня и взмахи его крыльев.

Воцарилось молчание.

Веспасиан огляделся по сторонам, но так и не увидел, откуда мог доноситься этот голос. Вскоре его слух уловил негромкие шаги босых ног по гладкому полу. С противоположного конца храма из-за леса колонн показались два жреца. Оба в таких же одеждах, что и Ахмос, с той единственной разницей, что высокую шапку каждого венчало по два длинных и пышных пера.

Шагая бок о бок вдоль рядов колонн, они подошли ближе и, встав напротив Веспасиана, принялись пристально рассматривать его, словно некое чудо. Под взглядами жрецов тот чувствовал себя крайне неловко. Зато сумел рассмотреть их ближе. Один оказался очень стар, однако имел осанку мужчины в расцвете лет. Второму на вид было лет двадцать или чуть больше.

Старый жрец — тот, который говорил — развёл руки ладонями вверх и крикнул в воздух:

— Ты найдёшь того, кто согрешил против тебя. Горе тому, кто посягнёт на тебя! Этот город устоит, но тот, кто посягнёт на тебя, падёт. Амон!

— Амон! — повторили в один голос молодой жрец и Ахмос.

— Обиталищем тому, кто посягнёт на тебя, да будет тьма. Весь мир же да будет осиян светом. Тот, кто впускает тебя в своё сердце, да увидит восход солнца. Амон.

— Амон.

— Если окажется, что человек этот не ощутил на себе ветер крыльев Бенну и не искупался в сиянии его огня, Амон, невидимый и видимый, вездесущий и всеобъемлющий, не заговорил с ним. Он будет изгнан от Его солнца и никогда больше не увидит рассвета. И ты, Ахмос, разделишь его судьбу.

— Я видел это собственными глазами. Если это не так, можете вырвать их из моих глазниц. Он преклонил колени в сиянии огня Бенну, а затем, когда тот пролетал над ним, ощутил на себе ветер его крыльев, ибо повалился в песок. Амон, чьё имя неизвестно, заговорит с ним.

— Отлично, — сказал второй жрец, — мы сейчас приготовим оракула.

ГЛАВА 4

лава тебе, что явлен нам как тот, что сотворил миллионы в их изобилии, как тот, чьё тело есть миллионы. Амон!

Окружённый с трёх сторон фигурами жрецов, читающих в тусклом свете светильников гимны, Веспасиан стоял на коленях перед скромных размеров статуей, установленной на алтаре в помещении в самом центре храма. Статуя представляла собой изображение сидящего бога Амона. В правой руке бог сжимал скипетр, в левой — анкх, крест с петлёй. Лицо у него было вполне человеческое, рот приоткрыт и пуст. На коленях у бога лежал меч в древних, богато украшенных ножнах. В помещении стоял густой запах благовоний, от которого кружилась голова и путались мысли.

— Ни один из богов не появился раньше него. Ни один из богов не был с ним, чтобы сказать, каков его лик. У него нет матери, которая бы дала ему имя. У него не было отца, который бы его зачал или сказал: «Он принадлежит мне». Амон!

Веспасиан почувствовал, как его поставили на ноги, как лоб намазали маслом и оставили вязкую жидкость стекать по лицу. Ему было легко и он улыбался.

— Ты, кто защищает странников, когда я обращаюсь к тебе в несчастье, ты приходишь мне на помощь. Дай дыхание ему, кто страдает, и спаси меня от жизненных тягот. Ибо ты есть тот, кто милосерден, когда взывают к нему. Ты есть тот, кто приходит издалека. Приди сейчас к своим детям, что взывают к тебе, и заговори с ними. Амон.

— Амон! — машинально повторил Веспасиан.

Слово эхом разнеслось по комнате, затем воцарилась тишина. Веспасиан стоял, не пошелохнувшись, впившись глазами в статую бога. Жрецы вокруг него застыли как каменные.

В комнате стало холодно. В воздухе висел дым курительниц. Пламя в светильниках погасло.

Биение сердца в груди как будто замедлилось. Веспасиан уловил еле слышный вздох, что донёсся изо рта статуи. В тусклом свете дым начал медленно клубиться вокруг каменного лица. Затем последовал ещё один вздох, на этот раз чуть хриплый. Дым начал клубиться быстрее, языки догорающего пламени вздрогнули.

— Ты пришёл слишком рано, — прошептал голос сквозь дым, клубившийся вокруг рта статуи.

От неожиданности Веспасиан вытаращил глаза и даже подался вперёд, чтобы убедиться, что голос действительно исходил из каменного рта.

— Слишком рано для чего? — спросил он. Что, если кто-то его сейчас просто хитро разыгрывает?

— Слишком рано, чтобы знать свой вопрос.

Если бы дым не колыхнулся снова, Веспасиан точно бы решил, что голос прозвучал в его голове.

— Когда же я его узнаю?

— Когда станешь равен этому дару.

— Какому дару? — он посмотрел на лежащий на коленях у бога меч.

— Уравняй его.

— Чем именно?

— Брат будет знать.

— Когда?

— Когда настанет тот час.

— А как я узна... — он недоговорил.

Дым со свистом исчез, втянутый одним долгим глотком в каменный рот, после чего пламя светильников вновь разгорелось с прежней силой.

Колдовские чары исчезли.

Веспасиан оглянулся по сторонам. Трое жрецов конвульсивно передёрнулись, как будто вышли из транса, и дружно возобновили свой речитатив.

— Всё, что исходит из его уст, есть его воля богам, и она должна быть исполнена. Когда слово сказано, оно о жизни или смерти, ибо жизнь и смерть каждого в его руках. Нет ничего, что бы ни было Им. Всё есть Он. Амон!

— Амон! — повторил Веспасиан.

Тем временем жрецы повернулись и зашагали прочь от алтаря. Бросив на каменное изваяние прощальный взгляд, Веспасиан поспешил вслед за ними.

— Что это значило? — спросил он, когда они вернулись в зал с колоннами.

— Этого мы тебе не можем сказать, — ответил первый жрец. — Мы ничего не слышали. Его слова предназначались тебе одному. Нам известно лишь то, что Бог говорил с тобой, и на тебя снизошла его благодать. Теперь в его священной земле Сивы тебя никто не тронет даже пальцем. Ты и те, с кем ты пришёл, теперь находитесь под его защитой.

— Не слишком ли поздно? Этот человек уже продал моих спутников в рабство.

— В таком случае мы выкупим их назад, — сказал младший из жрецов.

— Отлично, и коль об этом зашла речь, Ахмос, ты не мог бы заодно выкупить того, ради кого мы явились сюда. Римлянина по имени Капелла.

— Хорошо, — с лёгкой нервозностью ответил Ахмос. — Ты должен быть мне благодарен за то, что я тебя сюда привёл. С тебя причитается.

— Даже не подумаю! — рявкнул в ответ Веспасиан. Этот человек был ему ненавистен примерно так же, как его давний враг, которого давно уже не было в живых — фракийский верховный жрец по имени Ротек. — Ты сам сказал, что это твой долг.

— Верно, это его долг, — подтвердил старый жрец. — Не приведи он сюда того, кто на его глазах был омыт сиянием Бенну, как он навлёк бы на себя проклятие Бога.

— Он отведёт тебя назад, римлянин, где ты воссоединишься со своими спутниками, а также вернёт тебе твой меч.

— Откуда у вашего бога тот меч?

— Это дар Великого Александра. Он оставил меч в знак благодарности за совет, который здесь получил.

Веспасиан вышел из храма, мучимый вопросом, сможет ли он когда-либо стать равен такому дару, и даже если сможет, какой вопрос способен заставить его вторично совершить нелёгкий переход через пески сюда, в Сиву, чтобы получить на него ответ. Песок? Ему тотчас вспомнилось пророчество Амфиарая.

Два тирана падут один за другим,

а за ними и третий.

Царь на Востоке узнает правду от брата.

С даром этим пройдёт он песками

по львиному следу,

Чтобы назавтра отнять у четвёртого Запад.

Идя по львиному следу, пронести через пески дар, дар, предложенный братом, равный дару Александра Великого, льва Македонии. Но если он — носитель этого дара, значит, он Царь Востока? Но как такое может быть?

Пока они шагали назад в город Ахмоса, Веспасиан не проронил ни единого слова. Мысли его были заняты пророчеством и тем, что он услышал из уст каменного изваяния. В голове крутились тираны, цари, братья, дары, с помощью которых можно заполучить Запад. Интересно, при чём здесь он сам? И почему некий вопрос вынудит его ещё раз вернуться в это место?

Перебрав в голове все возможные ответы на мучившие его вопросы и так и не найдя тот, который бы его устроил, Веспасиан сосредоточился на спасении товарищей и Капеллы. Сдержит ли слово вероломный жрец, который сейчас шагает впереди него? Ахмос уже вернул ему меч, рассыпавшись при этом в извинениях, и пообещал выкупить не только его спутников, возвратив мармаридам полученные за них деньги, но и Капеллу.

Веспасиан сильно сомневался, что мармаридов устроит такая сделка.

На следующий день, когда они приближались к городу Ахмоса, Веспасиана поприветствовал знакомый голос. У квестора тотчас стало легче на душе.

— Остановись-ка, жрец, или, клянусь тёмным царством Плутона, я насажу тебя на вертел и отправлю к нему.

Из-за пальм, оба с копьями в руках, вышли Магн и Зири.

Сопровождавшие Амона стражники обнажили мечи и повернулись лицом к источнику опасности.

— Всё в порядке, Магн, — крикнул другу Веспасиан, — обстановка поменялась. Похоже, на мне лежит благодать Амона и нам больше не грозит опасность.

— На наших глазах Корвина и его всадников вчера продали в рабство мармаридам. Я бы сказал, что это ещё как опасно!

— Этот кусок дерьма должен выкупить их назад, верно я говорю? — Веспасиан сердито посмотрел на жреца.

Тот с несчастным видом кивнул.

— Отлично, в таком случае нам стоит поторопиться.

— Но сначала я должен раздобыть то, при помощи чего выкуплю назад твоих людей, — подал голос Ахмос.

— Боюсь, тебе понадобится гораздо больше денег, чем те, что ты выручил за них.

— Я не стану выкупать их при помощи денег. Это будет прямой обмен.

— Мармариды, господин-хозяин, там! — крикнул Зири, указывая пальцем куда-то между пальмами.

— И сколько их там? — спросил у Магна Веспасиан.

В сумеречном свете они пытались разглядеть лагерь мармаридов, устроенный рядом с большим водоёмом на юго-западном краю оазиса.

— Вчера я насчитал по меньшей мере сотню человек, но сегодня их, похоже, гораздо больше.

Вокруг водоёма двумя концентрическими кругами стояли сорок шатров, рассчитанных на четыре человек. Каждый такой шатёр поддерживал шест высотой шесть футов. Между шатрами пылали костры. Верблюдов вели на водопой. Зрелище было бы вполне мирным, если бы не тщательно охраняемый загон на южном краю лагеря, в котором, привязанные к воткнутым в землю шестам, сидели по меньшей мере двести мужчин, женщин и детей.

Веспасиан оглянулся на Ахмоса. Тот шагал впереди колонны из примерно тридцати вооружённых мужчин, которых он взял из своего города, чтобы сопровождать тех несчастных, кому предстояло стать разменной монетой в его сделке с мармаридами.

— Жрец, ступай вперёд. Мы будем наблюдать отсюда.

— Это не займёт много времени. Амон будет охранять меня, ибо я выполняю его волю.

— Как же я ненавижу религиозных фанатиков, — заметил Магн, когда жрец направился дальше в лагерь мармаридов.

Веспасиан кивнул в знак согласия.

— Лично мне неприятен любой, кто делает жречество своим главным занятием, продавая религию неграмотным беднякам, в то время как сам купается в уюте и роскоши. Мне кажется, в Риме мы поступаем правильно. Наши жрецы получают сан за преданную службу империи, а не ради власти и красивой жизни.

— Ты по-своему прав, господин, но в целом наши жрецы на момент получения сана уже богаты, и я не знаю никого, кто бы ограничился тем, что у него есть.

— Да, обычно бывает наоборот, — с улыбкой согласился Веспасиан.

— Вот, и я о том же, — поддакнул ему Магн.

Вместе они принялись наблюдать за тем, как мармариды окружили Ахмоса и его людей. Последовал короткий разговор, после которого жреца отвели в шатёр, размером больше остальных.

Веспасиан, Магн и Зири ждали, затаив дыхание. Между тем стемнело, и лагерь был омыт красноватыми отблесками костров. В воздухе стало холодно.

В конце концов, в сопровождении седобородого мужчины из шатра появился Ахмос и дал знак своим сопровождающим привести новый товар. Седобородый лично осмотрел каждого: заглянув в рот, проверил зубы, пощупал мускулы на руках и ногах, как будто перед ним были не люди, а скаковые лошади, которых он собирался купить. Как только осмотр завершился, седобородый повернулся к Ахмосу. По его жестам было понятно, что он чем-то недоволен.

— Похоже, нас ждёт хорошая драчка, если мы хотим получить наших парней назад, — заметил Магн, когда собеседники замахали руками.

Долетали до них и возбуждённые голоса. Похоже, жрец и седобородый о чём-то яростно спорили.

— Да, что-то мне это не нравится, — согласился Веспасиан.

Внезапно мармариды вытащили мечи и, взяв в кольцо людей Ахмоса, разоружили их. Затем пятерых отделили от остальных и, хотя те упирались, потащили на осмотр к седобородому. Судя по всему, тот был удовлетворён, поскольку что-то крикнул, и кучка мармаридов направилась к загону.

— Похоже, цена пошла вверх, — прокомментировал Веспасиан. — Сомневаюсь, что это добавит Ахмосу любви со стороны его людей.

Между тем наступила ночь. По всему лагерю запылали факелы. В их подрагивающем свете Веспасиан разглядел, как из загона выводят группу людей.

— Это наши. Я вижу Корвина.

Магн прищурился.

— Что-то я не вижу среди них Капеллы.

— Придётся вернуться за ним. По крайней мере, теперь у нас будут наши всадники.

Всадников подвели к седобородому, где Ахмос их пересчитал. Затем они удовлетворённо кивнули друг другу, и Ахмос повёл за собой из лагеря своих стражников и бывших пленников. Тем временем место последних в загоне заняли несчастные жители оазиса, которые вмиг стали товаром.

— Где Капелла? — спросил Веспасиан у Ахмоса, когда тот вернулся.

— Они отказались его обменять.

— Отказались или цена оказалась чересчур высока?

— Мне и без того пришлось отдать им пятерых из моей стражи, чтобы получить назад твоих людей, — огрызнулся жрец. — Больше мне не по карману.

— Пятерых из твоей стражи? Ты хочешь сказать, что никто из тех людей, кого ты обменял, не были рабами?

— У нас тут нет рабов. Держать их просто бессмысленно, всё равно мармариды их украдут. Я был вынужден отдать им свободных горожан. Они тянули жребий, и те, кому не повезло, добровольно отправились в рабство к мармаридам, получив благословение Амона.

Веспасиан не поверил своим ушам.

— Ты продал в рабство собственный народ?

— Такова воля Амона. Ты сам слышал, что сказали жрецы у оракула.

— Но почему ты не попытался выкупить моих людей с помощью того серебра, которое заплатили за них мармариды?

Ахмос нахмурился, как будто не понял вопроса.

— Это серебро принадлежит Амону.

— Ты хочешь сказать, что для Амона оно ценнее жизни людей?

Жрец пожал плечами.

— Неправда, богу оно ни к чему, чего не скажешь о тебе самом. Ты привык жить в уюте, когда все вокруг тебя трудятся до седьмого пота под палящими лучами. Ты омерзителен, жрец. Когда мы вернёмся в твой город, ты выделишь мне всех своих здоровых мужчин, способных носить оружие. Ибо я не уйду отсюда, не освободив Капеллу и всех тех несчастных, кем ты пожертвовал ради своей алчности.

— Ты не сможешь этого сделать. Воля Амона должна быть исполнена.

— Его воля или твоя, жрец?

— Веспасиан, ты неотёсанный сабинянин, ты бросил меня работорговцам! — крикнул Корвин, подойдя к ним с перекошенным от злости лицом. — Я тебе ещё это припомню!

— А что мне ещё оставалось? Ты был пьян, и мы устали тебя тащить. А ещё я хочу напомнить тебе, префект, что я вернулся за тобой и твоими людьми. Ты снова свободен лишь благодаря мне. Чего бы никогда не было, окажись мы все в неволе. Так что прошу тебя об этом не забывать.

— А ещё научись держать в себе выпитое, — посоветовал ему Магн. — В этом случае твои шансы уцелеть будут гораздо выше.

Корвин замахнулся на Магна кулаком, однако тот, присев, нанёс ему мощный удар в живот. Корвин как подкошенный рухнул на землю.

— Не на того нарвался, приятель, — сказал Магн. — Я бывший кулачный боец.

Веспасиан поспешил встать между ними.

— Довольно. Поднимайся на ноги, Корвин! В следующий раз, когда я тебя спасу, ожидаю услышать от тебя слова благодарности. На твоём месте я бы поостерёгся махать кулаками и осыпать меня оскорблениями.

Префект одарил Веспасиана ненавидящим взглядом.

— Ты ещё пожалеешь об этом, квестор. Это я тебе обещаю.

— Это мы ещё посмотрим, а пока я должен спасти римского гражданина, которого ждёт участь, от какой я только что избавил тебя. Спроси лучше твоих всадников, говорит ли кто-нибудь из них на местном языке.

Спустя два часа они вернулись на городскую площадь. Та была пуста, лишь в закрытых ставнями окнах кое-где мерцали светильники.

— Поднимай своих людей, Ахмос, — распорядился Веспасиан. — Мы с тобой обратимся к ним с речью.

— Прямо сейчас?

— Да, прямо сейчас. Ты будешь для меня переводить. И кстати, верни мечи моих воинов. Забери их оттуда, куда ты их спрятал.

Жрец отдал приказ своим сопровождающим, и те разбрелись по городу, где принялись стучать в двери домов, приказывая жителям собраться на площади.

Вскоре та уже была залита огнём пылающих факелов и до отказа забита людьми. Отовсюду слышался гул голосов. Всем хотелось знать, чего ради их подняли посреди ночи. Сопровождаемый Магном и Зири, Веспасиан поднялся по ступенькам храма. Вместе с ним — Ахмос и всадник из отряда Корвина, владевший местным наречием.

— Ты здесь для того, чтобы я был уверен, что жрец переводит меня правильно, — сказал ему Веспасиан. Остальные всадники, вновь вооружённые спатами, заняли позицию у основания лестницы. — Если вдруг жрец откажется переводить, а так оно и будет, ты сделаешь это вместо него.

— Слушаюсь, квестор.

— Ахмос, угомони их!

Раздулся звук рога, и гул голосов тотчас смолк. Веспасиан сделал шаг вперёд и обратился к толпе.

— Две ночи назад Бенну возродился к новой жизни, а с ним начался новый пятисотлетний цикл, — с пафосом произнёс он и сделал паузу, чтобы Ахмос перевёл его слова. Бросив быстрый взгляд на всадника, убедился, что перевод верен, и продолжил. — Я был согрет его огнём и ощутил на себе взмахи его крыльев. Ваш жрец отвёл меня в храм Амона, где бог разговаривал со мной.

Ахмос перевёл его слова. На лицах людей тотчас застыло выражение благоговейного трепета.

— На мне лежит благодать Амона, и потому я и мои спутники находимся под его покровительством. Невзирая на это, ваш жрец продал моих спутников, римских солдат, в рабство мармаридам.

Ахмос злобно покосился на Веспасиана.

— Переводи, жрец! — приказал тот.

Ахмос что-то произнёс. Веспасиан повернулся к всаднику. Тот покачал головой.

— Он не стал переводить второе предложение. Сказал лишь что-то про славу Амона.

— Понятно. Сделай это вместо него.

Всадник перевёл его слова так, как те были сказаны. Растерянное выражение на лице Ахмоса сменилось паникой. Видно, он понял, что власть ускользает из его рук.

— Чтобы вернуть их, он отдал мармаридам взамен тридцать двух ваших братьев. Да-да, свободные люди были отданы вашим жрецом в рабство.

— Я сделал это ради Амона! — выкрикнул Ахмос.

— Нет, Амон здесь ни при чём. Всё, что ты делаешь, ты делаешь ради себя самого, как и многие тебе подобные. Итак, ты переведёшь это сам, или пусть это сделает он?

С диким воем Ахмос набросился на Веспасиана — и тотчас угодил в руки Магна и Зири. Пока жрец пытался вырваться из их железной хватки, Веспасиан кивнул всаднику, чтобы тот перевёл его слова. По толпе тотчас пробежал ропот. Народ ринулся вперёд, и воинам Корвина стоило немалых усилий сдержать напор человеческих тел.

Веспасиан вскинул руки, призывая к спокойствию.

— Вашему жрецу, хотя он и живёт в роскоши на деньги, которые получает от вас, нет дела до вашего благополучия. Ему важно лишь его собственное.

Всадник перевёл, и в толпе послышались одобрительные возгласы.

— Продав римских солдат и своих собственных людей работорговцам, он навлёк на вас всех гнев Рима и Амона. Дабы исправить содеянное, я поведу вас сегодня на лагерь мармаридов. Вместе мы одолеем их и освободим ваших людей.

Последовал перевод; собравшиеся на площади разразились ликующими криками.

— Но сначала я, как тот, кто отмечен благодатью вашего бога, взыщу отмщения за то, как ваш жрец обошёлся с моими людьми. И заплатит он собственной жизнью, — ноги Ахмоса подкосились, но Магн и Зири заставили его выпрямиться. — Я бы мог казнить его прямо сейчас или же, если таково будет ваше желание, отдам его вам. Ему ничего не стоило отдать тридцать два человека из вас в рабство. За это можете наказать его так, как сочтёте нужным. Он больше не будет диктовать вам свою волю.

Всадник закончил переводить. Реакция толпы была ясна. Веспасиан сделал знак Магну и Зири. Те стащили упирающегося Ахмоса вниз по ступенькам, проволокли между рядами всадников и бросили в гущу людей — тех, благодаря чьим трудам он сам купался в роскоши и чьи жизни не ставил ни во что.

С животной яростью толпа набросилась на Ахмоса. В ход пошли ноги, кулаки, ногти. Крики ненависти заглушили собой испуганный вой жертвы, которую топтали, пинали, рвали на части. Веспасиан и его спутники с мрачным удовлетворением наблюдали за тем, как жрец с воем взлетел в воздух, чтобы затем снова быть пойманным десятками рук. Схватив Ахмоса за лодыжки и запястья, одни принялись тянуть его в разные стороны. Другие подскочили к нему с ножами, целясь в суставы и сухожилия. Вскоре плечи и бёдра не выдержали. С хрустом кости выскочили из суставных сумок. Люди между тем продолжали тянуть жреца. Вскоре, под ликующий рёв толпы, левая рука под ударами десятка ножей отделилась от тела, а в следующий момент за ней последовала и правая. Те, кто держали Ахмоса за ноги, потянули нижние конечности в разные стороны. Сделано это было с такой силой, что связки не выдержали, и правая нога, разбрызгивая фонтаны крови, разломилась в коленном суставе.

Поскольку дальше рвать жреца на части было невозможно, люди набросились на то, что осталось от Ахмоса, и принялись избивать же оторванными конечностями.

— Сдаётся мне, они вошли во вкус, — заметил Магн по поводу того, как жрец встретил свой конец, и одобрительно кивнул.

— Похоже на то, — согласился Веспасиан. — И пока они не остыли, нужно как можно скорее отвести их к лагерю мармаридов.

Время было уже за полночь, и луна уже закатилась. В тусклом свете нескольких факелов и огня костров, что догорали в лагере мармаридов, Веспасиан крадучись пробирался сквозь пальмовую рощу. Позади него в темноте притаились двести мужчин, пришедших вместе с ним из города, а также Корвин со своими всадниками. Достигнув края рощи, он опустился на колени и осторожно выглянул из-за ствола пальмы на лагерь. Тихо. Помимо горстки дремавших у костров караульных, в лагере было пусто. Довольный, он бесшумно вернулся назад к поджидавшим его воинам.

— Они не ожидают нападения, — прошептал он, опускаясь на корточки рядом с Магном и Корвином. — Я разглядел с полдесятка часовых, но, похоже, все они спят. Дозор никто не несёт. Остальные разошлись по своим шатрам.

— Откуда такая уверенность? — спросил Корвин.

Командир всадников явно сомневался в целесообразности ночной атаки.

— Потому что я больше никого не увидел. Но ты прав. Таково лишь моё предположение. И всё-таки не вижу причин отказываться от задуманного. Мы превышаем их самое малое человек на пятьдесят.

— Да, но большинство — это горожане, имеющие лишь подобие оружия. Им же придётся сражаться против опытных воинов.

— Значит, скорость и неожиданность тем более важны. Корвин, давай прекратим разговоры и сделаем наше дело. Или ты предпочитаешь, чтобы я сейчас распустил людей по домам, а потом сообщил наместнику, что был вынужден сдать римского гражданина в рабство, поскольку мой префект не пожелал ввязываться в схватку с врагом?

— Ты ублюдок!

— Так-то лучше. А теперь оставь мне твоего толмача, а сам бери своих людей и веди их в обход лагеря с южной стороны. Магн и я расставим горожан по его периметру с севера, востока и запада. Постарайся как можно тише устранить стражу, и как только те будут мертвы, просигналь нам факелом. Мы двинемся со всех сторон, поджигая шатры. Надо истребить как можно больше мармаридов, пока те не проснулись. В противном случае нас ждёт ожесточённая схватка. Если мы услышим крики до условного сигнала, мы тотчас бросимся вам на помощь.

Корвин недовольно буркнул в знак согласия.

— Верблюдов не трогать, — добавил Веспасиан.

— Это почему же?

— Они нам понадобятся, чтобы вернуться домой.

Корвин поднялся на ноги, стряхнул с коленей песок и пошёл к своим всадникам.

— Что ты скажешь? — спросил Магн.

— Скажу, что он выполнит приказ. Корвин — хороший офицер. Просто он меня не слишком жалует.

— Надеюсь, что это не затуманит его ум.

— Я тоже надеюсь на это, а пока давай расставим по позициям наших добровольцев.

* * *

Веспасиан через переводчика быстро изложил горожанам задачу, строго-настрого приказав ничего не предпринимать, пока сам он не бросится вперёд. Добровольцы молча заняли позиции на рыхлом песке.

Заранее вытащив из ножен мечи, Веспасиан и Магн ждали, не спуская глаз с лагеря мармаридов. Тот был окружён — через каждые пять шагов в темноте притаился воин. Зири лежал рядом с Магном, сжимая в руке копьё. Не считая редкого фырканья верблюдов, ничего не нарушало в лагере тишины. Часовые мирно посапывали у догорающих костров.

В предвкушении схватки нервы Веспасиана были натянуты, как струна. Он мысленно вознёс молитву Фортуне, чтобы та оберегала его от мечей свирепых кочевников так же надёжно, как от песка и зноя пустыни. Что-то подсказывало ему, что богиня его услышала.

Правда, подумал он, повезёт далеко не всем, и мысленно сравнил свои действия с действиями Ахмоса. Оба жертвовали человеческими жизнями ради достижения собственных целей. Жрец, движимый жаждой денег и роскоши, он сам — похотью. Ахмосу это стоило жизни. Сам же Веспасиан нажил себе врага в лице Корвина — человека, гораздо выше его по рождению, которому ничего не стоит однажды воплотить свою угрозу в жизнь. Пусть же Капелла заплатит то, что с него причитается. Флавия стоит того, чтобы ради неё идти на риск.

Время ожидания тянулось медленно. Напряжение давало о себе знать всё сильней. В темноте люди нервно переминались с ноги на ногу и ёрзали. До Веспасиана время от времени доносились шелест одежд и позвякивание металла.

— Ну давай же, Корвин, что ты тянешь? — прошептал он.

— Как бы этот зазнайка не сбежал вместе со своими людьми, — прошептал в ответ Магн.

Веспасиан уже начал опасаться худшего, когда со стороны загона донёсся сдавленный крик.

— Проклятье! — прошипел он, оглядываясь на часовых.

Двое пошевелились и, приоткрыв глаза, огляделись по сторонам, однако услышав лишь фырканье верблюдов, решили, что это кричал ночной зверь, и вновь погрузились в сон.

Веспасиан позволил себе слегка расслабиться: Корвин и его всадники выполняли приказ. Ещё несколько мгновений, и над загоном невидимая рука подняла факел и помахала им в воздухе.

— Вперёд! — тихо скомандовал Веспасиан, поднимаясь с земли.

Горожане тотчас последовали его примеру. Один за другим воины поднимались на ноги по всему периметру лагеря. Вскоре в темноте со всех сторон на спящих мармаридов молча наступали более двухсот человек.

Веспасиан тихо подкрался к внешнему кольцу шатров с северной стороны водоёма, за которыми горел первый костёр часовых. Жестом велев Зири взять ближайший факел и приказав Магну и горожанам прикрывать выходы из шатров, сам он крадучись двинулся дальше. Часовой сидел на земле лицом к нему, скрестив ноги. Его голова была опущена на грудь, поперёк коленей лежал обнажённый меч. Зажав в руке спату, Веспасиан, затаив дыхание, приблизился к спящему. За миг до того, как последовал удар, часовой почувствовал рядом с собой чьё-то присутствие и открыл глаза. В тусклом свете костра его взгляду предстали обутые в сандалии ноги. Часовой испуганно вскинул голову. Последнее, что он увидел, это лезвие меча, обрушившееся на него сверху. Пронзив шею под бородатым подбородком, остриё спаты впилось ему в основание черепа. Даже если он и успел вскрикнуть, крик этот захлебнулся в крови, устремившейся по трахее в лёгкие.

Бездыханный, он рухнул лицом вниз на костёр. В следующий миг его промасленный шерстяной плащ вспыхнул, освещая Веспасиана.

— Вперёд! — прошипел тот Магну.

Выхватив у Зири факел, Магн ткнул им в основание шатра. Тот моментально вспыхнул. Огонь побежал выше по сухой, заскорузлой ткани. Ещё пара мгновений, и выход из шатра был перегорожен стеной бушующего пламени. Зири стоял у входа с копьём наготове. Выскочив из пылающего шатра в одной лишь набедренной повязке, первый мармарид налетел на его остриё. Одним движением Зири выпустил ему кишки и забросил назад в костёр. Под воздействием жаркого огня от влажных внутренностей с шипением тотчас пошёл пар.

Тем временем Магн и те горожане, что сумели обзавестись факелом, двинулись дальше, поджигая другие шатры. Ночь наполнилась истошными воплями. Те из горожан, что посмелее, принялись подбадривать друг друга. Таиться от врага уже не было смысла. Дружно набросившись на других часовых, они принялись рубить их мечами и колоть копьями.

Вскоре всё внешнее кольцо шатров уже было объято огнём — спасибо вражеским факелам. Веспасиан двинул своё воинство к внутреннему кольцу. Увы, здесь пылало гораздо меньше шатров, а мармариды, осознавшие грозящую им опасность, стряхнули сон и приготовились защищаться. Тишина взорвалась какофонией звуков. Душераздирающее мычание верблюдов, напуганных близостью огня, сливалось с воплями раненых и стонами умирающих.

Стоя рядом со входом в горящий шатёр в ожидании, что из него сейчас выскочит очередной мармарид, Веспасиан занёс для удара спату. Увы, он поспешил — и в результате отсёк жертве лишь кисти рук. Истекая кровью, мармарид с воем принялся кататься по земле. Веспасиан снова нацелил остриё на выход из шатра. Следующий мармарид, вернее объятый пламенем факел в виде человеческой фигуры, получил удар мечом в грудь. Впрочем, это не остановило его. С истошным воплем он бросился в воду, где с громким шипением человеческий факел погас.

Разделавшись с последним мармаридом, выскочившим из шатра, Веспасиан огляделся по сторонам. Магн и Зири рядом с соседним шатром занимались тем же, что и он. По всему лагерю происходило примерно одно и то же. Горожане, в ярости размахивая дубинками, мотыгами и кинжалами, нападали на работорговцев, которые вот уже много лет держали в страхе оазис, то и дело вторгаясь в их мирную жизнь. И вот теперь, когда им предстояло вызволить из рабства тридцать двух своих братьев, они с яростью и рвением взялись за это дело. Тем временем лагерь мармаридов превратился в пылающий ад. Вокруг шатров клубился дым. Объятые огнём, мармариды выскакивали наружу, где их пронзали вилы и косили косы. Запах обгорелой кожи смешивался с запахом горящей шерсти и травы.

В этом хаосе пламени и дыма Веспасиан различил, что нескольким мармаридам удалось сбиться в кучку, и теперь они оказывали яростное сопротивление. Плохо вооружённые, не имеющие боевого опыта горожане начали отступать под смертоносными ударами длинных мечей. Мужество, которое объединяло их в самом начале, под напором опытного врага постепенно оставляло их.

— Магн, за мной! — взревел Веспасиан, перепрыгнув через гору трупов. Выхватив левой рукой на бегу из ножен кинжал, он со всех ног бросился к группе из трёх мармаридов, что, размахивая мечами, неуклонно надвигались на дрогнувших горожан. Прорвав хлипкую линию обороны, он с разбега нырнул под занесённый меч и головой боднул его владельца в живот, одновременно вогнав спату в пах второму мармариду. Все трое рухнули на песок. Третий мармарид на миг застыл в растерянности, чем поспешили воспользоваться горожане и с удвоенной яростью ринулись на него. Тем временем Веспасиан скатился со своего противника и, с силой всадив ему под рёбра кинжал, проткнул ему лёгкое.

— Мне казалось, ты звал меня на помощь, — сказал Магн, помогая Веспасиану подняться с земли.

Зири, не теряя времени даром, копьём проколол горло двум другим мармаридам.

— Звал, — признался Веспасиан, чувствуя, что сердце готово выскочить из его груди. — Мармариды оказывают сопротивление. Нужно взять их в кольцо, соединившись с Корвином и его всадниками.

Миновав два обрушившихся, дымящихся шатра, чьи обитатели, пойманные внутри, словно в капкан, приняли на себя всю ярость тяжёлых дубинок, друзья тотчас наткнулись на другую группу горожан. Эти спасались бегством. Оттолкнув Магна с Веспасианом в сторону, отчего те едва не упали на горящий шатёр, люди в ужасе побежали дальше, как будто пытались унести ноги от исчадия ада.

— Проклятье! — выругался Магн, когда все трое резко остановились.

Впрочем, жар пылающего шатра успел опалить волоски на руках и ногах.

Размахивая двуручным мечом, в сопровождении четверых мармаридов, на них двигался их вождь Седобородый. Глаза его сверкали мщением. Увидев перед собой римлян, он занёс над головой меч и ринулся на Веспасиана. Подручные вождя устремились за ним следом. Внезапно двое из них заметили Зири и с криками бросились к нему.

Ловким движением копья Зири подцепил горящий шатёр и подкинул его в воздух. Тлеющая ткань накрыла обоих мармаридов. Тем временем Веспасиан отразил удар меча Седобородого. Рассыпав сноп искр, лезвие скользнуло по лезвию и с лязгом замерло, наткнувшись на овальную гарду. Краем глаза Веспасиан успел заметить, как Магн бросился на землю у ног мармаридов справа от Седобородого и, перекатившись, сбил их с ног. Между тем вождь мармаридов с удвоенной силой надавил на его спату, и Веспасиан был вынужден опуститься на одно колено. В ушах звенело от криков несчастных, что попали в ловушку, накрытые горящим шатром.

Быстрым двойным движением Седобородый ногой пнул Веспасиана в грудь, отчего тот рухнул навзничь и распластался на спине. Затем, рыча и оскалив от ярости зубы, вождь мармаридов занёс над головой меч. Неожиданно случилось нечто странное. Вместо того, чтобы обрушиться на поверженного Веспасиана, лезвие замерло в воздухе, а изо рта Седобородого брызнула кровь. На пару мгновений тот замер неподвижно, после чего выронил меч и обернулся на Зири, чьё копьё впилось ему в грудь. Медленно кивнув своему убийце — как показалось Веспасиану, в знак согласия, — вождь мармаридов рухнул на землю.

Шум схватки заставил Веспасиана оторвать глаза от умирающего мармарида и оглядеться по сторонам. Магн оседлал очередного противника, причём оба пытались задушить друг друга. Дальше за ними ещё один кочевник, из пустой глазницы которого хлестала кровь, целился ножом в ничем не защищённую спину Магна. Размахнувшись, Веспасиан, выпустив из рук спату, метнул в мармарида клинок. Тот, вращаясь, устремился навстречу своей цели и ребром задел противнику бок. Мармарид принялся жадно хватать ртом воздух. Веспасиан же вскочил на ноги и, перепрыгнув через Магна, набросился на одноглазого мармарида с голыми кулаками. Оба, сцепившись, упали на пропитанный кровью песок. Удар сыпался за ударом. Вскоре нос противника превратился в кровавое месиво. Раздробленная челюсть хрустнула, а в следующий миг чья-то рука схватила Веспасиана за волосы, а к горлу оказался приставлен нож.

— Спокойно, квестор, — крикнул ему в ухо голос Корвина.

Веспасиан застыл.

— Кто-то ведь должен напомнить тебе, что в бою непозволительно терять голову.

— Я его уже предупреждал, — подал голос Магн, поднимаясь с поверженного противника, что лежал на земле с выпученными глазами. — Похоже, он забыл, что так недолго самому лишиться жизни.

— Убери оружие, префект, — приказал Веспасиан, приходя в чувство, и оттолкнул от себя Корвина.

— Мне ничего не стоило перерезать тебе горло. Кстати, соблазн был велик, — огрызнулся Корвин, бросая меч. — Если бы не он.

Веспасиан обернулся и увидел Зири с копьём в руках. Окровавленный наконечник копья упирался Корвину в шею.

— Всё в порядке, Зири, — произнёс он и жестом велел опустить копьё.

Зири кивнул и выполнил его указание.

Веспасиан поднялся на ноги и огляделся по сторонам. Шатры продолжали полыхать, отбрасывая янтарные отблески на росшие вокруг лагеря пальмы. Ночь была безветренной, и те застыли неподвижно, шум боя тоже стих. Группы горожан и всадников Корвина медленно обходили груды мёртвых тел. Время от времени кто-то поднимал оружие, чтобы прикончить тех, кто ещё был жив.

— Хотя бы один сбежал? — спросил Веспасиан, поднимая с земли спату. Вопрос был задан всем и никому конкретно.

— Не знаю, хотя сильно сомневаюсь, — ответил Корвин. — Загон с рабами цел. Я поставил моих людей его охранять.

— Отлично, пойдём взглянем на них.

— Да, пора проверить, согласится ли Капелла в знак благодарности отдать тебе свою женщину, — съязвил Магн.

Он не заметил, как услышав его слова, Корвин нахмурился.

Веспасиан и Магн уже повернулись, чтобы уйти, однако заметили, что Зири всё ещё смотрит на горящие тела двух мармаридов, которым он пронзил сердце.

— Пойдём, Зири, — сказал Магн и потянул его за рукав.

Зири покачал головой.

— Братья Зири, — спокойно произнёс он.

Веспасиан в ужасе посмотрел на юного мармарида и с тяжёлым предчувствием указал на Седобородого.

— А он, кого ты убил, чтобы спасти мне жизнь? — спросил он, вспомнив слова Агилая: «особенно против мармаридов».

— Он отец Зири, — ответил мармарид и посмотрел Веспасиану в глаза. Ни один мускул на его лице при этом не дрогнул.

ГЛАВА 5

татилий Капелла! Статилий Капелла! — крикнул Магн, перекрикивая стенания пленённых женщин и плач детей. Втроём — он, Веспасиан и Корвин — шли через битком набитый загон с факелами в руках.

— Я здесь, — раздался мужской голос, когда они подошли ближе к середине.

— Корвин, освободи от пут свободнорождённых и вольноотпущенников! — распорядился Веспасиан. — Но не трогай тех, кто, попав к мармаридам, уже были рабами. Да, и пусть твои всадники соберут верблюдов. Я же пока хочу поговорить с идиотом, из-за которого мы были вынуждены тащиться сюда по пустыне.

— Означает ли это, что ты собрался говорить сам с собой? — спросил с хитрой улыбкой Магн, как только Корвин отошёл прочь.

— Как смешно! Если ты хочешь сделать что-то полезное, поди, проследи за тем, чтобы местные закопали мёртвых и вытащили трупы из озера. От лагеря не должно остаться даже следа. После чего обыщи шатёр вождя или то, что от него осталось. Думаю, там спрятаны приличные деньги. Например, кошелёк Капеллы.

Магн кивнул на Зири. Тот стоял в удалении, погруженный в свои мысли. Впрочем, те не отражались на его лице.

— В данных обстоятельствах я не стану просить его.

— Кстати, как он?

— В целом ничего, Думаю, любой из нас чувствовал бы себя точно так же, убив обоих братьев, а потом и собственного отца.

— Зато теперь у нас не будет поводов сомневаться в его верности.

— Что ж, тоже верно. И всё же, какое жуткое доказательство! Не знаю, какие там боги у мармаридов, но мне почему-то кажется, что ему до конца своих дней придётся ублажать их, если он не хочет носить на себе проклятье.

Веспасиан пристально посмотрел на Зири.

— Ты думаешь, он знает, как это делается?

— Не знаю, однако уверен, что он найдёт способ. Его поступок противен природе, и из противоестественных поступков никогда не бывает ничего хорошего.

— За исключением того, что он спас нам жизни. Ты это хотел сказать?

Магн что-то буркнул и зашагал прочь. Веспасиан же направился на поиски Капеллы. Из головы у него не шёл вопрос, какую смерть принял бы Зири от рук отца и братьев, если он так легко, без видимых угрызений совести, убил всех троих.

— Я Тит Флавий Веспасиан, квестор этой провинции, а ты, Статилий Капелла — круглый болван! — заявил он, отыскав среди пленников Капеллу.

— Это слишком поспешное суждение, молодой человек, о том, кого ты видишь впервые, — ответил пленник.

Его руки и шея были привязаны к шесту, рядом с которым он сидел. Кстати, он оказался гораздо старше, чем предполагал Веспасиан. Лет сорока, если не больше, но всё ещё красавец-мужчина: курчавые тёмные волосы, правильные черты лица, крепкое мускулистое тело. Правда, его окружал густой дух фекалий — Капелла был вынужден испражняться там, где сидел.

— Кто, как не болван, отправится в пустыню с небольшим отрядом, и зачем? На поиски племени работорговцев, чтобы купить у них верблюдов!

Капелла улыбнулся.

— Вижу, ты говорил с Флавией. В таком случае развяжи меня. Ведь это она наверняка отправила тебя сюда. Эта женщина умеет добиваться своего.

— Погоди, всему свой черёд. Для начала давай обсудим условия твоего освобождения.

— То есть?

— Ради того, чтобы вызволить тебя отсюда, погибли более ста дорогих, хорошо подготовленных римских всадников. Я умолчу про гибель ста двадцати лошадей, тридцати мулов и потерю разного снаряжения, которое те везли. Их общая стоимость — несколько тысяч денариев, и поскольку убытки эти были понесены в связи с твоим спасением, будет справедливо потребовать от тебя их возмещения.

— И кроме того, ты считаешь, что я обязан лично тебе?

— Естественно.

— А если я откажусь?

— В таком случае вся эта затея была лишь колоссальной тратой времени и денег. Мы проделали путь по пустыне, но тебя так и не нашли.

Капелла, несмотря на верёвку на шее, расхохотался.

— То есть ты бы меня здесь бросил?

— Я конечно же не бросил бы тебя привязанным к шесту. Но в общем, да, я оставил бы тебя в Сиве, чтобы ты сам добирался домой и по пути вновь попал бы в руки в мармаридам. Что даёт тебе право рассчитывать на мою защиту на обратном пути в Кирену, если ты отказываешься возместить Риму ущерб, понесённый в результате твоей бездумной авантюры?

— Мне понятна твоя точка зрения, квестор. Ты смотришь на всё по-своему и видишь в моих действиях авантюру. Так бы оно и было, будь и впрямь моей целью купить у работорговцев верблюдов для цирка.

— Неужели она была иной?

— Молодой человек, если бы мне были нужны верблюды, неужели ты думаешь, я и впрямь потащился бы сюда? Ведь я мог спокойно проплыть вдоль побережья сотню миль от Аполлонии до пастбищ мармаридов и купить верблюдов там, не сходя с корабля и не подвергая себя опасности, как я не один раз уже делал до этого. Тогда бы ты точно не назвал меня болваном.

— Тогда зачем ты сказал это Флавии?

— Развяжи меня, и ты узнаешь ответ.

Выбора не было. Ощущая себя глупцом, Веспасиан мечом разрубил верёвки. Вокруг него стенания пленников постепенно сменялись радостными криками — это Корвин со своими всадниками ходил по загону, разрезая путы на свободнорождённых и вольноотпущенниках. Лишь рабы оставались сидеть привязанными к шестам, с мрачными лицами ожидая своей участи.

— Так-то лучше, — сказал Капелла, потирая изъязвлённые запястья, и направился к выходу из загона. Сейчас я помою в озере мою задницу, после чего с удовольствием переоденусь в чистую тунику и набедренную повязку. От еды я тоже бы не отказался.

Веспасиан пошёл за ним следом.

— Ты сказал, что ответишь на мой вопрос.

— Я сказал, что, возможно, отвечу. Впрочем, я действительно солгал Флавии про верблюдов, потому что не хотел говорить ей правду о том, куда направляюсь. Я сказал ей, что вернусь через сорок дней. Не скажи я этого, она точно бы уговорила кого-то вроде тебя отправиться на мои поиски. И я был прав, потому что ты здесь. Согласись, ей просто невозможно ответить отказом.

— Я здесь потому, что мне было сказано, что римский гражданин, по всей видимости, попал в рабство, — отмахнулся Веспасиан.

— Чушь! Ты здесь потому, что хотел произвести на неё впечатление.

— Не смеши меня, это мой долг, — выпалил Веспасиан.

Капелла ответил ему улыбкой.

— Не надо этого стесняться. Я ничуть тебя не виню. И кто знает, если ты производишь на неё впечатление, она оставит меня. За что, кстати, я тоже не стану её винить.

— Мне показалось, что она верна тебе.

— О да, и будет верна и дальше, если кто-то не предложит ей больше за её верность. Она, скажем так, любит, когда её верность хорошо вознаграждается. В любом случае она сделала своё дело — спасла меня от крайне малоприятного конца.

— За что ты и должен заплатить, равно как и лично мне за мои усилия.

— Квестор, я уверен, что тот, кто отправил меня сюда, будет только рад заплатить тебе несколько жалких тысяч денариев, если ты возвратишь в Кирену меня и то, что я везу для него. Что до того, что хочется лично тебе, то лучше спроси её сам.

Веспасиан нахмурился и посмотрел на Капеллу. Неужели его желание овладеть Флавией столь очевидно?

— Ты согласен отдать мне Флавию? Но почему?

— Потому что я устал от неё, потому что от неё одни убытки, потому что она слишком требовательная и капризная. Впрочем, её красота с лихвой компенсирует эти её недостатки. И если тебе не терпится взять на себя расходы по её содержанию, забирай её, она твоя. Если, конечно, она сама будет не против. Будем считать, что мы с тобой договорились. А пока, как только твои люди соберут мои вещи, давай поскорее отправимся в обратный путь. — Капелла остановился рядом со входом в загон и с улыбкой протянул ему руку. Веспасиан взял её, ошарашенный тем, что Капелла так легко расстался с такой потрясающе красивой женщиной.

— С твоей стороны это такой щедрый жест.

— Неужели?

— Квестор, посмотри-ка лучше вот на это, — раздался из-за шатров голос Корвина.

— Что там такое? — Веспасиан повернулся и зашагал в его сторону.

— Магн откопал под шатром вождя сундук.

— А, так это же мой! — воскликнул Капелла, подходя к ним.

Общими усилиями Магн и Зири подняли из неглубокой ямки в песке деревянный ларец.

— А что он тут забыл? — спросил Веспасиан, указывая на Зири.

— Между прочим, это он показал мне, где надо искать, — ответил Магн, ставя ларец рядом с грудой других ценных вещей из палатки Седобородого. К ручке ларца были привязаны два ключа.

— Да, это мой, — подтвердил Капелла.

— Как ты это докажешь? — спросил его Корвин.

Тем временем Веспасиан нагнулся и отвязал ключи.

— Очень просто. Я могу сказать, что в нём лежит. После чего вы откроете и проверите. Хотя крайне сомнительно, что вы будете рады узнать, что там такое.

— Это почему же? — Веспасиан вставил ключи в замки по обоим краям ларца.

— Потому, что ларец мой, однако его содержимое принадлежит моему покровителю. Я завершил его дела здесь, в Сиве, и направлялся назад в Кирену, когда меня схватили мармариды. Если только мой покровитель узнает, что вы видели то, что лежит внутри, он будет вынужден вас убить.

— Что ты на это скажешь? — Веспасиан посмотрел на Магна.

— Думаю, всё зависит от того, кто его покровитель.

Капелла согласно кивнул.

— Твой друг — человек мудрый, Веспасиан. По возможности желательно держаться подальше от политических интриг. Мой патрон — как бы это поточнее выразиться? — находится почти на самой вершине имперского древа.

Веспасиан вынул ключи из замков.

Тем временем начинало светать. Веспасиан окинул глазами лагерь. Горожане и освобождённые пленники потрудились на славу. Никаких следов сожжённых шатров, никаких мёртвых тел. Всё было убрано. Лишь пятна влажного песка темнели там, где их закопали, но и они скоро высохнут.

Всё, что имело хотя бы мало-мальскую ценность, погрузили на верблюдов. Примерно сотню рабов, связав им за спиной руки, выстроили в колонны. Освобождённые пленники и горожане образовали отдельную колонну и приготовились двинуться назад в город.

— Веди их, Корвин! — приказал Веспасиан.

Префект отдал команду, и колонна тронулась с места.

— Будем надеяться, что мармариды подумают, будто их караван был погребён пыльной бурей, а не принял смерть от рук горожан Сивы, — сказал Веспасиан Магну, пока колонна медленно двигалась мимо них. — Иначе им несдобровать.

Магн пожал плечами.

— Пусть это послужит им уроком. Надеюсь, в следующий раз они побоятся нарушать законы гостеприимства. Не станут спаивать гостей, чтобы затем продать их в рабство.

— В следующий раз, если к ним явятся мармариды, они всегда смогут продать им этих рабов. По-хорошему, я должен вернуть их хозяевам, но это вряд ли выполнимо. Поэтому я отдал их горожанам в обмен на то, что нам необходимо, чтобы вновь преодолеть пустыню.

— Как я понял, переговоры с Капеллой прошли удачно, коль он возвращается вместе с нами.

— О да, ещё как удачно!

— И?

— Сказал, что его патрон возместит провинции расходы по его поиску.

— И?

— Он отдаёт мне Флавию, если я её попрошу и она ответит согласием.

— Всего лишь?

— Да.

Магн расхохотался.

— Не вижу ничего смешного, — обиделся Веспасиан.

— А он хитёр.

— Почему ты так думаешь?

— Готов поспорить, он сказал, мол, забирай её, она обходится мне в круглую сумму и я от неё уже устал.

— Что-то в этом роде, — неохотно признался Веспасиан, поражённый прозорливостью друга.

— Тебя поимели, дружище.

— Это как понимать?

— Так, что ты должен был взять с него клятву, что он отдаёт её тебе. Тогда бы у неё не было выбора. Ей пришлось бы перейти под твоё крыло. В противном случае она осталась бы на чужбине без защитника. Он же сказал, иди и спрашивай её сам. Я тут ни при чём.

— И я пойду и спрошу, — процедил Веспасиан сквозь зубы.

— Подумай головой, мой господин. Или ты меня не понял? Да ей достаточно разок взглянуть на тебя. И кто же перед ней? Молодой квестор самой непрестижной провинции во всей империи, которому крупно повезёт, если к концу своего срока он накопит деньжат, чтобы в течение пары лет покупать ей украшения и благовония. После чего она подыщет покровителя побогаче того, у кого есть контракт на поставку диких зверей в цирки Африки, возможно, даже собственный корабль и связи наверху. Скажи, какое решение она примет?

— Я богат. У меня поместья.

— Да, но эти деньги завязаны на земле, мулах и рабах. Она же не пойдёт к ювелиру покупать себе очередное ожерелье, таща за собой упирающегося мула. Сомневаюсь также, что она согласится жить в поместье, в окружении неотёсанной деревенщины. Нет, ей подавай роскошный дом на Эсквилине.

— У меня есть наличность, — едва не выкрикнул от злости Веспасиан.

— До Капеллы тебе всё равно далеко.

Веспасиан открыл было рот, чтобы возразить, однако понял: спорить бесполезно. Магн прав. Вместо этого он приложил руку ко лбу и несколько секунд энергично тёр его.

— Он предложил мне возможность, зная, что она ответит отказом. Даже в этом случае он мне ничего не должен, даже ломаного гроша. Какой ловкач!

— А что я тебе говорил?

— Да, хитрый ублюдок, и главное, теперь я не могу расторгнуть наш уговор.

Тщетно стараясь не подавать виду, что чувствует себя круглым дураком, Веспасиан зашагал прочь. Магн остался стоять, с улыбкой глядя ему вслед.

* * *

Веспасиан быстрым шагом догнал колонну, которая уже вступила в пальмовый лес. О боги, как же он был наивен! С тех пор как он встретил Флавию, он только и делал, что упивался собственной значимостью. Он полагал, что всё, что он делает — это в собственных интересах. И вот теперь у него открылись глаза: Капелла — человек старше его и опытнее в житейских делах — перехитрил Веспасиана. Этот ловкач наверняка постарается лишить его награды, которой собственно и соблазнил его — Флавией.

Капелла прав: он решился на эту авантюру лишь затем, чтобы пустить ей пыль в глаза. Веспасиану вспомнился его последний разговор с его бабкой Тертуллой. Он не сомневался, Тертулла пришла бы в ужас от его недавних «подвигов». В своих действиях он руководствовался не зовом сердца, а плотским желанием. Торопился и использовал данную ему власть в своих корыстных — и незрелых — интересах. Сколько людей погибло, а всё из-за его себялюбия! Как быстро он забыл свои юношеские идеалы, которые он поклялся защищать, когда впервые увидел Рим. Тогда ему было совестно даже принять самую ничтожную взятку. Вот и сейчас он снова сгорал от стыда.

— Квестор! — раздался голос откуда-то из середины колонны, чем вывел Веспасиана из задумчивости.

Он повернул голову: к нему, из гущи бывших пленников, проталкивался мужчина лет тридцати.

— В чём дело? — спросил он, довольный тем, что можно подумать о чём-то другом.

— Во-первых, хочу поблагодарить тебя за то, что ты спас нас от рабской участи, — сказал мужчина, шагая с ним рядом.

— Ты должен благодарить тех, кто отдал ради этого жизни, а не меня, — ответил Веспасиан, искоса посмотрев на незнакомца.

Судя по чертам лица и головному убору, это был еврей.

— Такой ответ может исходить лишь от того, кто сам полон сочувствия, — возразил еврей. — Однако ты привёл их, чтобы спасти нас. А ведь ты мог остаться в Кирене, бросив нас на произвол судьбы.

— Боюсь, ты не знаешь всей правды, — ответил Веспасиан, в первую очередь самому себе.

— Какова бы она ни была, это не изменит того факта, что своей свободой мы обязаны тебе. Поэтому все мы — твои должники. Лично я этого никогда не забуду.

Веспасиан хмыкнул.

— А во-вторых?

— Что во-вторых? — не понял его еврей.

— Ты сказал «во-первых». Из чего напрашивается вывод, что должно быть и «во-вторых».

Еврей несколько мгновений смотрел на него, пока они шагали бок о бок.

— Прости мне этот вопрос, квестор, но ты очень похож на одного человека, которого я знал в Иудее. Его звали Тит Флавий Сабин.

— Он мой старший брат, — подтвердил Веспасиан, вытирая со лба пот: жара с каждой минутой давала о себе знать всё сильнее.

— В таком случае я перед тобой в двойном долгу, потому что он ускорил смерть моего родственника, распятого на кресте. Он попросил центуриона, чтобы тот прикончил его копьём, вместо того, чтобы переломать ему ноги, обрекая на новые мучения. А потом он отдал нам его тело.

— За что был распят твой родственник?

— Вот этого никто толком так и не понял.

— Наверняка его признали виновным в тяжком преступлении.

— Жрецы требовали, чтобы его побили камнями за богохульство. Видишь ли, он проповедовал, чтобы мы, евреи, отринули десять заповедей, данных нам богом, и следовали одной новой: возлюби ближнего своего как самого себя.

— Если он был распят, значит, его судили по римским законам.

— Да, однако обоснование приговора так и не было зачитано. Увы, содеянного не вернуть. Но его учение продолжает жить среди моих соплеменников даже после его смерти, благодаря тем, что были близки к нему, кого восхищало его сострадание людям. Хотя теперь за это мы терпим гонения.

— Мы?

— Да, и я один из тех, кто несёт его слово людям.

— Тогда почему ты не в Иудее?

— Потому что жрецам это новое видение иудаизма не нужно. Для них главное — их власть. Именно поэтому они так жестоко преследуют нас.

— И ты сбежал?

— Нет, квестор, я купец, торгую оловом. Я могу одновременно зарабатывать себе на жизнь и проповедовать. Что я и делаю в еврейских общинах в тех городах, в которых бываю. Я как раз держал путь на оловянные рудники в южной Британии — это за пределами империи. Увы, когда между Александрией и Аполлонией я и два моих спутника решили наполнить наши бочонки водой, нас схватили мармариды, что подводит меня к «во-вторых».

— И это?..

— После того как я попал к мармаридам, наше судно наверняка поплыло дальше, в Аполлонию, чтобы пополнить запасы воды и провизии, а также высадить на берег одного моего друга, который возвращался в Кирену. А вот поплыл ли оттуда корабль дальше на запад или же вернулся в Иудею, этого я не знаю. Дело в том, что команда боялась плыть туда без меня, ибо только я один бывал в Британии ранее.

— И чего же ты ждёшь от меня?

— Одной услуги, квестор, хотя я и без того перед тобой в неоплатном долгу.

Веспасиан внимательно посмотрел на своего спутника. Тот ответил ему прямым, честным взглядом.

— Говори.

— Чтобы я мог их догнать, я должен знать, в какую сторону они поплыли. Для этого я прошу тебя посмотреть записи портового эдила. По идее, он должен присылать их тебе каждый день.

— Верно, загляни ко мне, когда мы вернёмся в Кирену.

— Спасибо тебе, квестор, — ответил еврей, явно довольный. — Моё имя Иосиф. Я приду к тебе в резиденцию наместника.

— Буду ждать тебя, Иосиф.

* * *

Колонна прибыла в город вскоре после полудня. Остаток дня и всю последующую ночь Веспасиан отсыпался. Это был его первый нормальный сон с момента прибытия в Сиву, и даже стук топоров и визг пил, которыми работали плотники, сооружая для него шестьдесят волокуш, были бессильны его разбудить.

— Пора, просыпайся, господин! — произнёс Магн, тряся его за плечо. — Уже почти рассвело, и нам пора собираться в путь. Колонна уже строится.

Ему не пришлось долго упрашивать друга. Чувствуя прилив бодрости и сил, Веспасиан тотчас встал, готовый преодолеть по пустыне триста миль, отделявших его от Кирены.

Зашнуровав солдатские сандалии и скрепив ремнём тунику, он вышел вслед за Магном на залитую светом факелов агору. Верблюды стояли в три ряда, по двадцать в каждом. Все до одного были впряжены в волокуши, на которые погрузили мехи с водой. Если добавить к ним те, что были погружены на спины верблюдов, то запаса воды должно хватить для того, чтобы пересечь пустыню, не полагаясь на колодцы мармаридов. Более того, по возможности лучше идти в обход колодцев, чтобы вновь не стать добычей алчных работорговцев. На волокушах также будут передвигаться те, кто не сможет идти, а таких за время долгого перехода с каждым днём будет становиться всё больше и больше. А вот количество мехов с водой будет уменьшаться, и пустые придётся по дороге выбрасывать. Около сорока освобождённых рабов из числа египтян предпочли остаться в Сиве и дождаться следующего каравана в Александрию. Остальные, всего около восьмидесяти человек, возвращались в Кирену и прекрасно отдавали себе отчёт в том, какие опасности таит переход через пустыню.

Напомнив на прощание городскому голове, что те сорок, что остались ждать каравана, — его спутники и потому находятся под защитой Амона, и сев на одного из двенадцати коней, на которых — в дополнение к мехам с водой, провианту и волокушам — ему удалось выменять всех рабов и нескольких верблюдов, Веспасиан отдал приказ выдвигаться. Горизонт на востоке уже золотили первые лучи солнца, отбрасывая на землю длинные тени. Шагая по ним, Веспасиан вывел колонну из города и вскоре вновь оказался в окружении враждебного пространства пустыни.

ГЛАВА 6

аячившее вдали плато Кирены в последние три дня буквально на глазах увеличивалось в размерах. По прикидкам Веспасиана, до отрогов оставалось менее десяти миль, так что вечером лагерь они разобьют в тени редкой горной растительности.

Было шестнадцатое утро с того дня, как они покинули Сиву. Теперь можно было не сомневаться — домой они вернутся живыми. Сколько раз он в этом сомневался в течение мучительно медленного перехода через плоскую, однообразную пустыню! Всадники без лошадей и те несколько бывших пленников, кого не укачивало, ехали на верблюдах, остальные были вынуждены идти своим ходом.

Выходя в путь ещё до рассвета, они продолжали шагать до наступления темноты, устраивая днём, когда зной становился совершенно невыносим, на несколько часов привал. Так они преодолевали до двадцати миль в день. По мере того как расходовался запас воды, на волокушах появлялось всё больше места для женщин и детей, а также ослабевших мужчин. Их, лежащих в полуобморочном состоянии, тащили под палящими лучами солнца по каменистой земле верблюды. Первая смерть от теплового удара случилась на четвёртый день пути, после чего не проходило и дня, чтобы их караван не оставлял лежать посреди пустыни хотя бы одно мёртвое тело — своеобразную веху их пути.

Веспасиан обратил внимание, что Иосиф ухаживает за больными, следит за тем, чтобы их головы были накрыты, а в те редкие моменты, когда квестор разрешал вскрыть очередной мех с водой, еврей подносил к их запёкшимся губам чаши с живительной влагой.

Привычно восседая на верблюде, Зири вёл их вперёд. Он то резко отклонялся к югу в обход колодцев мармаридов, то вновь сворачивал на север, избегая привычных путей караванов работорговцев, хотя это и стоило им двух дополнительных дней пути. Закрученный в балахон из шерсти, с накидкой на голове, он, казалось, совсем не страдал от зноя. Более того, он поддерживал дух Веспасиана, Магна и Капеллы тем, что пытался говорить по латыни — с каждым днём всё лучше и лучше, и также распевая гортанные песни мармаридов. Всякий раз, когда очередная скорбная баллада замолкала, Веспасиан замечал, что взгляд Зири с тоской устремлён на север, к родным пастбищам, как будто он прощался с жизнью, которой уже никогда не вернуть.

День между тем тянулся дальше. Предгорья становились всё ближе и ближе. Их колонна заметно прибавила скорость, как будто близость долгожданного отдыха наполнила силой усталые ноги тех, кто ещё мог идти сам. Вскоре колонна начала подъём, обходя огромные валуны и пытаясь не наступать на колючий, стелющийся по земле кустарник. Испугав лошадь Веспасиана, тропинку перебежала пара шакалов — первый признак жизни с того момента, как они покинули Сиву.

— Скажи, Зири, и как только вам удаётся доставлять рабов в Гараму? — спросил Веспасиан, когда конь под ним наконец успокоился. С этими словами квестор оглянулся и указал на вереницу несчастных путников, с трудом передвигавшихся вверх по пологому склону. — Мы не прошли ещё и трёх миль, а они уже валятся с ног от усталости. А ведь до Гарамы целых семьсот миль.

— Гарама, медленно, две полных луны, — ответил Зири, сверкнув белоснежной улыбкой. — Колодец в три дня, рабы живы. Колодец в четыре дня, рабы умерли.

— И всё равно дело выгодное, — встрял в их беседу Капелла. — Гарамиты платят за рабов большие деньги. Впрочем, они могут себе это позволить. Удивительно богатое царство.

— Ты там бывал? — спросил Веспасиан, поддав коню в бока.

— Один раз, чтобы обменять рабов на диких зверей. Там всего за двух рабов можно раздобыть льва. Удивительное место. Шесть или семь городов, построенных на горной гряде, возвышающейся посреди пустыни. Гарамиты вырыли колодцы и теперь у них, похоже, есть неиссякаемый источник воды, которую они направляют в оросительные каналы.

— Много воды, — подтвердил Зири и кивнул.

— У них есть фонтаны, вдоль улиц журчат ручьи — и это посреди пустыни. Просто невероятно! Они выращивают ячмень и пшеницу, фиги и овощи. У них даже растёт трава, на которой пасётся их скот. Они обеспечивают себя буквально всем, кроме вина и оливкового масла. И, разумеется, самый ценный товар — это рабы, чтобы обрабатывать их поля. Их там многие тысячи. Больше, чем самих гарамитов.

— Когда рабы это поймут, я не завидую гарамитам, — вставил словечко Магн.

— О, они умеют держать рабов в узде. Более того... — Капелла не договорил. Ещё одна пара шакалов перебежала дорогу, и его лошадь испуганно дёрнулась. Не успел он её успокоить, как вслед за шакалами из-за кустарника выскочила газель.

— Вот это да! Первый раз вижу, чтобы шакалы спасались бегством от газели!

Веспасиан рассмеялся и повернулся к Капелле. Впрочем, смех его оборвался, как только он понял причину бегства животных. На один из валунов запрыгнул огромный зверь и, не останавливаясь, с диким рыком бросился на его спутника.

— Лев! — крикнул Веспасиан, натягивая поводья.

Между тем лев уже набросился на Капеллу и, впившись когтями ему в плечи, сбросил на землю. Рык льва, терзающего жертву, слился с исступлённым криком Капеллы и испуганным ржанием лошадей. Те все, как одна, встали на дыбы и сбросили своих седоков. Верблюд Зири бросился в бегство. Веспасиан, вылетев из седла, больно стукнулся о камни, рядом с ним упал Магн. В трёх шагах от них лежал поверженный Капелла.

Оба застыли в ужасе. Приподняв гривастую голову, огромный лев посмотрел на них и оскалился, обнажив при этом окровавленные клыки. Когтистые лапы тем временем продолжали терзать Капелле грудь. Туника уже была разодрана в клочья, и теперь когти льва впивались в голую плоть.

— Проклятье, где моё охотничье копьё? Почему его нет именно в тот момент, когда оно нужно! — пробормотал Магн, медленно вытягивая спату.

— Помнится, ты насадил на него верблюда, — напомнил ему Веспасиан, осторожно потянувшись за мечом.

— Господин, нам придётся его убить. Если мы побежим, он раздерёт нас в клочья. Уж в чём-чём, а в этом я не сомневаюсь.

Тем временем с десятком всадников к ним подоспел Корвин. Увидев их, лев издал новый душераздирающий рык.

— Не приближайся, Корвин! — приказал Веспасиан, не сводя глаз со льва. — Одно резкое движение, и он набросится на очередного из нас.

Лев угрожающе мотал хвостом из стороны в сторону.

— Кому-то придётся принять удар на себя, — процедил сквозь зубы Магн. — Другие атакуют его с боков.

— Помнится, это ты у нас мечтал о львиной охоте. Так что я зайду сбоку.

— Проклятье, я надеялся, что ты уже об этом забыл.

Веспасиан осторожно передвинулся влево. Заметив его движение, лев тряхнул головой и вновь зарычал. Веспасиан застыл на месте.

— Кис-кис, давай сюда, — поманил льва Магн.

Злобно зарычав, лев переключил внимание на Магна. Веспасиан между тем незаметно сделал пару шагов, заходя к нему слева.

— Готов, господин?

— Готов.

Магн напрягся. Почувствовав угрозу, лев приготовился к прыжку. Магн его опередил. Выставив перед собой меч, он с пронзительным боевым кличем устремился на зверя. Распрямившись, словно пружина, лев прыгнул. Веспасиан вскочил на ноги и бросился вперёд, целясь остриём меча в мускулистую шею животного. Магн же присел и вслепую ткнул мечом в летевшую на него рыжую массу.

Лев перевернулся и занёс лапу над его спиной. Зверь опоздал всего на одно мгновение. Подскочив к нему слева, Веспасиан вогнал спату ему в гриву. С жутким рыком зверь мгновенно обернулся на нового обидчика и оскалился, намереваясь впиться в него зубами. Поймав Веспасиана за рукав туники, он приготовился задней лапой расцарапать ему до крови левую ногу.

Магн тем временем резко распрямился и плечом поддал под мягкий львиный живот. Задние лапы льва взмыли в воздух, гривастая голова, наоборот, устремилась вниз. Увлекая за собой Веспасиана, лев рухнул на землю. Веспасиан — сверху на него. Его спата по-прежнему торчала из холки зверя. Зверь перевернулся на спину, сбрасывая с себя Веспасиана. Изловчившись и нырнув между когтистыми лапами, что отчаянно царапали воздух, Магн вогнал меч зверю в брюхо, несколько раз повернул его, кромсая мышцы и внутренности, после чего вонзил лезвие дальше, ниже грудной клетки.

Собрав последние силы, лев гигантской лапой замахнулся на Магна и впился когтями ему в грудь. Мощный удар отбросил Веспасиана прочь. Он выпустил меч из рук, и тот остался торчать в холке животного. Схватившись за рукоятку меча, Веспасиан приподнялся и всем телом навалился на рукоятку в тот момент, когда когти льва царапнули его плечо. Вскрикнув от боли, он со всей силы вогнал меч в тело льва, пока остриё не впилось в самое сердце зверя. В следующий миг львиная лапа на его плече напряглась, задние лапы, которыми зверь только что бил в воздухе, обмякли и вытянулись, а сама тяжёлая туша рухнула, когтями увлекая за собой Веспасиана.

Магн с трудом поднялся на ноги и, пошатываясь, подошёл к нему.

— Потерпи, господин, — сказал он и, приподняв огромную лапу, отодрал львиные когти от плеча Веспасиана.

У того от боли помутилось в глазах.

— Проклятье, вот это зверюга! — процедил он сквозь зубы.

— Зато какая схватка! — ухмыльнулся Магн.

Через всю его грудь, сочась кровью, протянулись следы львиных когтей.

— Почти как на арене цирка, — согласился Корвин, подходя к ним. — Смотрю, вам обоим не занимать мужества, коль вы ввязались в схватку со зверем. Этого у вас не отнять.

— Можно подумать, у нас был выбор, — буркнул Магн, помогая Веспасиану подняться на ноги.

— У вон того бедняги его точно не было, — произнёс Веспасиан и, хромая, направился в сторону изуродованного Капеллы. — Корвин, прикажи колонне строиться.

Сам он опустился на колени рядом с Капеллой и осторожно приподнял ему голову. Тот открыл глаза и попытался сфокусировать взгляд. Дыхание его было прерывистым, грудь истерзана в клочья.

— Какая, однако, ирония судьбы, — просипел он и даже вымучил улыбку. В уголках рта показалась кровь. — Укротитель зверей умер от лап зверя.

— Ты ещё жив, — напомнил ему Веспасиан.

К ним подошёл Магн.

— Ничего, скоро я буду мёртв. Я не чувствую тела. Послушай, Веспасиан, я вынужден довериться тебе. Ты должен сделать всё для того, чтобы ларец попал к моему патрону. Это вольноотпущенник в доме Клавдия, сына Антонии. Его имя Нарцисс.

— Я знаю его, — сказал Веспасиан, что было не совсем так, но он не подал вида.

— В таком случае тебе должно быть известно, какой это безжалостный человек и ему лучше не переходить дорогу.

Тесного опыта общения с Нарциссом у Веспасиана не было, однако он имел все основания полагать, что Капелла говорит правду.

— В тех кругах большинство таких.

— Главное — доставь ему ларец так, чтобы об этом не узнал никто другой из императорской семьи. Именно поэтому я и встречался с его человеком в Сиве, чтобы тот помог мне вывезти его из Египта. Погрузи я его на корабль в Александрии, как он привлёк бы к себе внимание таможенников. Те тотчас наложили бы на него арест и передали префекту, Авлу Авилию Флакку. Тот предан Тиберию и наверняка отправил бы ларец ему. А это то, чего мой патрон желает избежать во что бы то ни стало.

— То, о чём ты меня просишь, попахивает изменой, не так ли? Почему ты думаешь, что я соглашусь?

— Деньги. Возьми ключи. Они висят у меня на шее, чтобы всегда быть поблизости. В ларце есть немного золота, примерно пятьдесят аурей. Это всё, что осталось после моих расходов.

— Боюсь, этого будет маловато.

— Мне заплатили не только звонкой монетой. Там есть ещё расписка банкира, в которой сказано, что предъявителю от Талеса в Александрии причитается четверть миллиона денариев, которые можно получить или у него самого за пять процентов комиссионных, или у братьев Клелиев на римском форуме, но уже за двадцать.

Магн изумлённо присвистнул.

— Что так, что этак, деньги бешеные.

— Нарцисс сочтёт, что они потрачены не напрасно, если ты в целости и сохранности доставишь ему содержимое ларца.

— А что в нём? — поинтересовался Веспасиан.

Действительно, что же может представлять такую ценность?

— Договоры о покупке земли. Последние три года Нарцисс по поручению Клавдия скупал в Египте огромные участки земли.

— И что в этом такого? У его матери Антонии в Египте огромнейшие угодья.

— Верно. Но она ведь не потенциальный наследник имперского пурпура, — голос Капеллы теперь был еле слышен. Он доживал последние мгновения. — Через год, особенно при хорошем урожае, эти земли принесут огромный доход. Нарцисс обеспечил своему хозяину целое состояние.

— В надежде, что тот облачится в императорскую тогу?

Не открывая глаз, Капелла еле кивнул.

— Именно, купив верность преторианской гвардии. Следующим императором должен стать Клавдий.

— А как же Калигула?

— Калигула принесёт Риму погибель.

— Калигула — мой друг.

Капелла испуганно приоткрыл глаза.

— О боги, что я натворил? — прохрипел он, задыхаясь. — Теперь Нарцисс убьёт всю мою семью.

Издав ещё пару слабых хрипов, Капелла испустил дух.

— И что ты намерен делать, господин? — спросил Магн, когда Веспасиан закрыл Капелле глаза.

— Найти ключи от ларца, — с трудом поднявшись на ноги, Веспасиан огляделся по сторонам.

Разорванные бедро и плечо болели и саднили.

Магн даже не пытался ему помочь.

— Я имею в виду, с ларцом?

— Отвезу Антонии. Пусть решает сама.

— У меня есть идея получше. Почему бы не взять золото и расписку, а остальное сжечь? Зачем тебе все эти политические игры? Зачем себя в них втягивать? Или ты забыл, как в своё время тебя едва не сбросили с утёса?

— Нашёл, — объявил Веспасиан, поднимая упавшие на землю ключи. — Боюсь, уже поздно. Я уже в них втянут. Когда Капелла не объявится в Риме с договорами, Нарцисс начнёт расследование. Вскоре его агенты выяснят, что я спас Капеллу от мармаридов, но тот умер на обратном пути. Нарцисс вполне логично предположит, что договоры у меня, и хотя он у меня в долгу, он наверняка попробует заполучить их себе. Даже если я их зарою, он мне не поверит. У меня же не будет против него никакого оружия. Так что выбор мой невелик: или тотчас же вручить их ему и навлечь на себя гнев Антонии, или же отдать их Антонии и навлечь на себя гнев Нарцисса.

— Антонии можно ничего не говорить.

Веспасиан недоумённо выгнул бровь.

— Ты считаешь, что такое возможно?

— Нет, конечно. Она наверняка держит в доме Клавдия своего соглядатая. В таком случае ты прав: лучше отдать их Антонии.

— Я тоже склонен так думать. Она защитит меня от Нарцисса гораздо лучше, нежели он меня от неё. Кроме того, стоит мне впасть у неё в немилость, как мне больше не видать Ценис.

— Невелика потеря, если на то пошло.

— Это почему же?

— Капелла мёртв. Кто же теперь возьмёт на себя заботу о Флавии? Мне казалось, тебе не терпелось занять его место. Или я неправ?

Веспасиан улыбнулся.

— Ещё как прав! Это действительно большая удача. Деньги в ларце помогут мне позаботиться об обеих.

* * *

Спустя два дня, вечером, они приблизились к южным воротам Кирены. С каждой минутой в груди Веспасиана нарастала тревога. То, что издали казалось обычным дымком многочисленных очагов, пекарен и кузниц, на глазах становилось всё темнее, укутывая густой пеленой северо-восточную часть города.

— Похоже, горит еврейский квартал в нижнем городе, — поделился Веспасиан своими опасениями с Магном, который ехал между ним и Зири.

— Пусть горит. Мне наплевать. Главное, чтобы огонь не перекинулся на бани резиденции наместника, — ответил Магн и почесал перевязанную грудь. — Должен же я соскрести с себя весь этот проклятущий песок.

Веспасиан пощупал больное плечо. Оно по-прежнему давало о себе знать пульсирующей болью. Что ещё хуже, из раны начал сочиться желтоватый гной.

— Ты прав. Я даже пальцем не пошевелю, пока не вымоюсь с дороги и не обработаю рану. Как только доедем, я тотчас же пошлю за Марком Фестом, префектом союзной когорты. Что бы там ни горело, думаю, он и его люди справятся с пожаром.

Цокая копытами, они въехали в городские ворота — странно, сегодня рядом с ними не было нищих — и направились к резиденции наместника, расположенной в центре города. Позади них колонна постепенно редела, пока не рассосалась совсем. Измученные долгим переходом люди расходились каждый в свою сторону, зная, что на помощь Рима больше рассчитывать не приходится. У редких счастливчиков в городе имелись семья и дом. Остальным, чтобы попасть в родные края, оставалось лишь уповать на помощь родственников, знакомых, а то и просто чужих людей. Когда последний из бывших пленников скрылся в одном из переулков, до Веспасиана дошло, что городские улицы пусты.

— Корвин! — крикнул он префекту всадников, ехавшему позади него. — Ты ничего не замечаешь?

— Уже заметил. И посмотри на окна. Ставни почти на всех закрыты.

— Может, сегодня проводятся какие-нибудь игры? — предположил Магн. — Здесь же есть амфитеатр?

— Есть, но даже в этом случае люди на улицах были бы. Например, те, кому не хватило места, или те, что слишком брезгливы.

— Терпеть не могу этих брезгливых.

Вскоре они выехали на форум. Тот тоже был пуст. Перед резиденцией наместника Веспасиан соскочил с коня и обернулся на Корвина и его крошечный отряд.

— Префект, ты и твои люди свободны. Передай им мою благодарность.

— Тем, что от них осталось, — хмуро ответил Корвин. — Сомневаюсь, что твоя благодарность восполнит потерю товарищей и те лишения, которые они были вынуждены терпеть в твоей непродуманной авантюре.

— Возьми верблюдов и продай, а на вырученные деньги найми замену, — продолжал Веспасиан, пропустив мимо ушей язвительное замечание.

— Так и сделаю.

— Можешь провести ночь здесь и отужинать со мной, прежде чем вернёшься в Барку.

— Спасибо, квестор, но я предпочитаю сам выбирать себе сотрапезников, — ответил Корвин и развернул коня. «Ты ещё услышишь обо мне, Веспасиан», — произнёс он с угрозой в мыслях, после чего пришпорил коня и поскакал прочь. Его всадники последовали за ним, ведя верблюдов.

— Ты прав, — заметил Магн. — Он тебя и впрямь не жалует.

— Да чтоб его! — отмахнулся Веспасиан, поднимаясь по ступеням резиденции. — Я протянул ему оливковую ветвь примирения, он отказался её принять. Если ему хочется быть моим врагом, что ж, пусть он им будет.

— Будем надеяться, что тебе не придётся об этом пожалеть.

— Квестор, хвала богам, ты вернулся! — воскликнул Квинтиллий, секретарь Веспасиана, и бросился ему навстречу, как только тот вошёл в атрий.

— Что происходит, Квинтиллий?

— Последние три дня евреи дерутся между собой. По всему городу их погибло уже несколько сот человек.

— Но где же Марций Фест и его солдаты?

— Пока ему удалось лишь оцепить еврейский квартал, чтобы беспорядки не выплеснулись за его пределы.

— Пусть немедленно доложит обстановку. И пошли за лекарем, чтобы тот обработал мне рану.

* * *

— Мы сумели погасить большую часть пожаров. Но кое-где они ещё продолжают полыхать, в кварталах, захваченных смутьянами, — докладывал Фест, держа масляную лампу так, чтобы лекарь в тусклом вечернем свете мог лучше рассмотреть рану. — Их несколько тысяч, но мы сумели окружить их на восьми улицах в еврейском квартале. Они построили баррикады, которые я намерен взять штурмом завтра на рассвете.

— То есть ты понятия не имеешь, с чего всё началось? — спросил у Феста Веспасиан — вернее, процедил сквозь зубы, пока врач обрабатывал рану уксусом.

Фест покачал головой. Это был карьерный офицер, который поднялся с самых низов. Сейчас ему было уже где-то под сорок.

— Нет, квестор. Но, похоже, всё началось на агоре нижнего города. Там некий молодой человек постоянно выступал с проповедями, и послушать его приходило всё больше и больше людей. Я несколько раз наблюдал за ним. Он ни слова не сказал против цезаря или Рима. Поэтому я не стал его трогать, как ты мне и велел.

— Что же он проповедует?

— Не знаю, что-то про их еврейского бога. Я несколько раз слышал от него что-то вроде «искупление в конце света», но, сказать по правде, особо не прислушивался. С ним всегда рядом молодая женщина с двумя детьми, но она молчит.

— Кажется, я тоже пару раз видел его до отъезда в Сиву. Ты знаешь, кто он такой? — спросил Веспасиан и поморщился.

Это врач начал накладывать ему на плечо швы.

— Знаю лишь то, что примерно месяц назад он прибыл сюда с торговым судном из Иудеи.

— А за чем плыло это судно?

— За оловом, — если верить записям портового эдила.

— Оловом? И оно всё ещё в порту?

— Согласно записям, оно покинуло порт на следующий день после начала беспорядков.

— Понятно. Завтра первым делом разгоним смутьянов, а потом отыщем этого проповедника. Если всему причиной он, я отправлю его наместнику, чтобы тот повесил его на крест. Квинтиллий!

— Да, квестор? — тотчас откликнулся на его зов секретарь.

— Завтра меня будет спрашивать еврей по имени Иосиф. Я должен видеть его, как только он придёт.

— Да, квестор.

— И ещё, разыщи ту женщину, что приходила ко мне, Флавию Домициллу. Как только мы утихомирим евреев, я хотел бы пригласить её завтра на ужин.

— Да, квестор. Что-то ещё?

Тем временем врач взялся зашивать разорванное бедро. Дёрнувшись от боли, Веспасиан сделал знак секретарю, что тот свободен. Квинтиллий отвесил поклон и удалился.

— Спасибо, Фест. Ты всё сделал правильно. Возвращайся к своим солдатам. Я с первым лучом солнца приду оценить ситуацию, прежде чем вы начнёте штурм баррикад. Арестуй еврейских старейшин и приведи их сюда, чтобы они объяснили мне поведение своего народа. Хочу знать, заслуживают ли смутьяны или нет моего милосердия.

Ещё толком не рассвело, а облачённый в форму Веспасиан уже шагал через атрий, горя желанием подавить мятеж, чтобы затем с чистой совестью приступить к соблазнению Флавии Домициллы.

Магн ждал его, усевшись на край канцелярского стола.

— Доброе утро, господин. Как самочувствие?

— Думаю, такое же, как и у тебя, — ответил тот, потирая забинтованное бедро. — По крайней мере, плечо больше не дёргает. А что подняло тебя в такую рань? Мог бы и не приходить.

— Ага, и пропустить хорошую уличную драчку. Большое спасибо. Или ты забыл, что я служил в городских когортах? Как же мы любили, когда болельщики после скачек устраивали потасовки. Потому что других драк просто не было. Зато какое удовольствие, если только нам не выпадало утихомиривать «Зелёных». В этих случаях приходилось придерживать этих буянов кулаками. Ну, ты понял, о чём я.

— Среди сегодняшних «Зелёных» не будет.

— Верно. Но я буду думать, что они все «Красные», ублюдки.

— Квестор, — в главную дверь вошёл Квинтиллий. — Среди просителей, что ждут тебя на улице, есть тот самый Иосиф.

— Отлично. Ты нашёл Флавию Домициллу?

— Нет, квестор. Накануне вечером у меня просто не было времени. Как только рассветёт, я отправлю моих людей на её поиски.

— Давай.

Веспасиан шагнул на прохладный утренний воздух. Просители тотчас принялись размахивать у него перед носом свитками, выкрикивать просьбы, выклянчивать привилегии.

— Погодите! — выкрикнул Веспасиан, отталкивая от себя протянутые руки. — Я скоро вернусь и тогда выслушаю вас.

Заметив за спинами толпы просящих Иосифа, он поманил его пальцем:

— Пойдём со мной.

— Да, квестор.

Иосиф отделился от толпы и зашагал рядом с Веспасианом. Вместе они по ступенькам спустились к форуму. Магн же взялся расталкивать самых упорных просителей.

— Скажи, вместе с этим человеком, которого ты подвёз до Аполлонии, была молодая женщина и двое детей?

— Да, на корабле была женщина с двумя детьми, но она не сопровождала Шимона. По её словам, она держала путь из Иудеи в южную Галлию, спасаясь от преследований жрецов.

— Похоже, теперь она сопровождает этого твоего Шимона. Она была рядом с ним, пока он проповедовал мятежи и неповиновение.

— Шимон бы никогда не стал проповедовать такое.

— Вот как? Тогда будь добр, объясни, почему еврейский квартал объят беспорядками?

— Шимон здесь ни при чём. Он проповедует мир, так же, как и я. Мы следуем истинному учению моего родственника Иешуа.

— Того самого, который якобы был распят?

— Да, квестор. Он был хороший человек, который верил, что евреи должны сострадать друг другу, ибо конец света близок, и в Судный День спасутся только праведники.

— Спасутся от чего? — уточнил Веспасиан, когда они, выйдя с форума, зашагали по мусору, оставшемуся после трёх дней беспорядков.

— От вечной смерти. Они будут жить вечно, вместе с воскрешёнными праведниками в земном раю, в котором будет отныне царить закон Божий.

— И это касается только евреев?

— Любого, кто примет это учение и станет следовать Заповедям Божьим, как те изложены в Пятикнижии Торы, а также совершит обрезание.

— А это ещё что такое? — удивился Магн, перешагивая то, что вчера ещё было рыночным прилавком.

— Удаление крайней плоти.

Веспасиан недоумённо посмотрел на Иосифа.

— Никогда не понимал вас, евреев. Ты серьёзно ждёшь, что я поверю в то, что для того, чтобы стать праведником, нужно отрезать крайнюю плоть?

— Так заповедовал Бог, — пожал плечами Иосиф.

— Можете обрезать себе что угодно, если вам так нравится, но зачем навязывать это другим людям?

— Мы не навязываем. Мы проповедуем евреям, которые позабыли заповеди. Иешуа высказался по этому поводу однозначно. Не следует нести слово Божье язычникам и даже еретикам-самаритянам, которые извратили Тору.

Веспасиан хмыкнул и молча зашагал дальше, по направлению к нижнему городу, мысленно ломая голову над вопросом, как эти люди могут думать, что они единственные наделены пониманием воли божьей. Причём они так уверены в своей правоте, что не желают слушать никого другого.

Свернув направо с разгромленной мятежниками главной улицы, Веспасиан в первых лучах зари, позолотивших высокие облака, увидел, как центурионы строят своих легионеров.

— Вот это раздрай! — заявил Магн, проходя мимо них, пока они, явные новички, пытались выстроиться в полутьме в ровную линию.

Сыпля проклятиями, солдаты стукались щитами, цеплялись друг за друга копьями и принимали палочные удары, которые щедро раздавали опционы — помощники центуриона.

— Для многих из них это будет боевое крещение, — сообщил ему Веспасиан, а про себя подумал, хватит ли новобранцам выдержки и дисциплины методично пройти квартал и погасить очаги беспорядков.

— Если они не в состоянии построиться, это будет их последний бой.

— Доброе утро, квестор, — приветствовал их Фест, когда они подошли к командиру первой центурии. — Еврейские старейшины уже ждут тебя.

— Спасибо, префект, что привёл их сюда, — сказал Веспасиан и бросил взгляд на улицу.

В ста шагах в тусклом утреннем свете высилась внушительная баррикада.

Навстречу ему, шаркая ногами, шагнули три седобородых старика в длинных белых одеждах, поверх которых были наброшены черно-белые мантии. Веспасиан окинул их глазами с головы до ног, в надежде, что хотя бы один из них разъяснит ему, что происходит в городе.

— Кто будет говорить? — спросил он.

— Я, квестор, — сказал тот, что стоял посередине. — Моё имя Менахем.

— Скажи мне, Менахем, что стало причиной происходящему?

— Человек, проповедующий ересь.

— Шимон?

— Ты его знаешь?

— Да, я его знаю. Что такого он сказал, что этим можно оправдать этот разгром и даже человекоубийство?

— Он обратил в свою веру сотни наших людей. Они больше не следуют нашему учению.

— Ага, то есть проблема в том, что вы боитесь потерять влияние?

— То, что он проповедует, нельзя назвать иначе, как богохульство.

— Мне казалось, учение Иешуа требует от евреев любить друг друга и следовать заповедям Торы. Какое же это богохульство?

Менахем от удивления вытаращил глаза.

— Для язычника ты хорошо разбираешься в нашей вере, квестор. Согласен, в этом нет ничего богохульного. Но это ещё не всё. Шимон утверждает, что Иешуа был мессией и сыном Божьим. Этого мы не можем принять.

— И поэтому ты приказал своим людям убить его и его сторонников?

— Мы никому ничего не приказывали. В толпе был подстрекатель. Кто-то, кого мы не видели раньше. Он поднял крик, когда Шимон сделал ещё одно богохульное заявление.

— И какое же?

— Что после того, как Иешуа умер на кресте, через три дня он восстал из мёртвых, как доказательство воскрешения праведников.

— Что за чушь! И ты ничего не сделал, не сдержал своих людей?

— После этого заявления подстрекатель обратился к толпе. Он их так завёл, что они отказались выслушать нас. Человек этот заявил, что и неурожай зерна, и недород сильфия — всё это наказания, ниспосланные на нас Богом за то, что мы слушаем бредни Иешуа.

— Но сильфий плохо родится уже много лет подряд.

Менахем пожал плечами.

— Это бедные люди, которые из-за недорода стали ещё беднее и не могут позволить себе подорожавший хлеб. Они только рады возложить вину на козла отпущения. Подзуживаемые подстрекателем, они набросились на сторонников Шимона. Подстрекатель же продолжал кричать, что они должны схватить женщину с двумя детьми, что всегда была рядом с ним. Пока сторонники Шимона сдерживали напор толпы, ей с детьми удалось бежать. Подстрекатель бросился на её поиски, и с тех пор в городе то там, то здесь вспыхивают беспорядки.

— И поэтому они забаррикадировались в еврейском квартале до тех пор, пока её не найдут? Я правильно понял?

— Боюсь, что так, — печально согласился Менахем, глядя на солдат, которым наконец удалось построиться. — Этот человек — фанатик. Он уже навлёк смерть на десятки наших людей. И если его не схватить, к концу дня погибнет ещё столько же, если не больше.

— Как он выглядит?

— Коротышка на кривых ногах, половина одного уха отсутствует.

— Думаю, узнать его не составит труда. Но скажи мне, Менахем, что он имеет против той женщины с двумя детьми?

— Он завил, что для того, чтобы избранный народ Кирены вновь стал чист и сильфий уродился снова, кровную линию Иешуа нужно прервать. По его словам — это дети Иешуа.

ГЛАВА 7

олнце наконец взошло над горизонтом, и стало светло. По крайней мере, настолько, чтобы заметить любую засаду, которая могла подстерегать их в узких переулках слева и справа от перегороженной улицы. Позади баррикады из перевёрнутых повозок, бочек и поломанной мебели Веспасиан разглядел людей. Некоторые выглядывали из-за неё на приближающихся римлян. Дома по ту сторону баррикады были старыми и обшарпанными, что однозначно говорило о бедности еврейского квартала.

— Объявляй наступление, Фест! — крикнул он префекту, стоявшему рядом с ним в голове первой центурии. Солдаты были выстроены по восемь в ряд.

— Неужели им хватит глупости оказать нам сопротивление? — спросил Магн, протягивая Веспасиану овальный щит.

— Им нечего терять. С тех пор как урожай сильфия пошёл на убыль, они беднели с каждым днём. Неудивительно, что они поверили этому лжецу, что если они убьют этих двоих детей, то их бог вернёт им богатый урожай и всем бедам настанет конец.

Раскатисто и гулко прогудел рог, знаменосцы центурий опустили штандарты. Атака началась.

— Поднять щиты! — скомандовал Фест.

В пятидесяти шагах от баррикады Веспасиан услышал хорошо знакомое пение стрел.

Крепко схватив щит, он присел и выглянул из-за его края. Стоявший позади него легионер поднял щит над головой. Веспасиану оставалось лишь надеяться, что солдату хватит опыта и сил крепко держать свою главную защиту. В следующий миг по обтянутым кожей деревянным щитам над головами солдат уже застучал железный дождь. Кое-где раздались крики — подтверждение неопытности легионеров и того, что овальные щиты не годны для сплошного прикрытия.

Шаги подкованных железом солдатских сандалий гулким эхом отлетали от кирпичных стен домов по обе стороны улицы.

— Что-то я не припомню, чтобы на гонках колесниц зрители обстреливали нас из луков, — проворчал Магн, когда в его щит с пением впились две стрелы из второго залпа.

Внезапно Веспасиан ощутил характерный ветерок: это в щель между его щитом и щитом Магна влетела стрела. За спиной тотчас раздался крик, и шедший за ним солдат рухнул на землю, больно задев при падении Веспасиана щитом по голове. В ушах зазвенело. Веспасиан тряхнул головой, чтобы прийти в себя. В следующее мгновение брешь над его головой закрыл новый щит. Это шагавший в следующем ряду солдат занял место павшего товарища. Шагов через двадцать на колонну обрушился новый залп.

— Приготовить копья! Целиться за баррикаду! — скомандовал Фест, пока в их щиты впивались последние стрелы нового залпа. — Опустить щиты!

Солдаты приготовились метнуть копья.

— Бросай!

Воздух пронзили около семи десятков копий, выпущенных солдатами центурии. Перелетев баррикаду, почти все они обрушились на мятежников, пока те перезаряжали луки. Хотя и не такие тяжёлые, как копья легионеров, стрелы тоже, словно иглы, впивались в незащищённые грудные клетки и черепа, пронзали конечности, отбрасывали людей на землю, где те потом катались, воя от боли и забрызгивая всё вокруг фонтанами крови.

За броском копий последовал жиденький залп стрел, не причинивший римлянам никакого вреда.

— Вперёд! — скомандовал Фест, перекрикивая вопли раненых.

Выставив перед собой щиты, солдаты выхватили мечи и устремились вперёд. Ещё несколько мгновений, и щит Веспасиана наткнулся на баррикаду. От удара он даже на миг зажмурился. Шедший сзади солдат, споткнувшись о Веспасиана, толкнул его в спину щитом. Поскольку сзади напирали другие ряды, толчок получился мощный. Веспасиан полетел вперёд. Баррикада со скрежетом отъехала на несколько футов назад, а затем и вообще развалилась напополам. В образовавшуюся щель устремились солдаты. Жадно хватавший ртом воздух, Веспасиан был вместе с обломками отброшен дальше вперёд. При этом он споткнулся о какую-то доску и рухнул плашмя на груду деревяшек. Один из защитников баррикады с рёвом замахнулся на него мечом. В самый последний миг Веспасиан успел увернуться от удара и боднул нападавшего в пах. Уже падая на землю, он скорее почувствовал, нежели увидел, как шедший за ним солдат поспешил прикрыть собой образовавшую брешь и пронзил мечом голую грудь противника.

Мимо Веспасиана вперёд устремились обутые в римские сандалии ноги. Отдышавшись, он тоже попытался подняться посреди этого хаоса. Увы, объятые жаждой мести, солдаты не замечали его. По нему шагали, о него спотыкались, его толкали, пинали. Наконец ему кое-как удалось подняться с земли и броситься вдогонку за наступавшими.

Миновав разнесённую в щепки баррикаду, он устремился дальше. Вскоре до него дошло, что враг, похоже, дрогнул и бежал. Его мысль вскоре получила своё подтверждение: рог прогудел команду «стой!» Проложив себе дорогу между запыхавшимися солдатами, он подошёл к первой центурии. Здесь он обнаружил Феста. Тот стоял, глядя сверху вниз на десяток пленных, что застыли перед ним на коленях среди окровавленных тел своих погибших товарищей.

— А, квестор, вот и ты! — произнёс префект, обрадованный появлением Веспасиана. — Что прикажешь с ними делать? Я было уже распорядился их казнить.

— Нет, они нам пригодятся живыми. Если евреи увидят, что мы берём пленных, возможно, им хватит разума прекратить сопротивление. Поручи их охрану наименее ценной центурии. Другие пусть разойдутся по кварталу и доведут дело до конца. Доведи до сведения центурионов, что с этого момента мне нужно как можно меньше жертв, а среди женщин и детей — вообще ни единой. Понял?

Между тем первая центурия углубилась в Еврейский квартал. Вскоре размах погрома был уже очевиден всем. Повсюду, где накануне шла резня, лежали груды мёртвых тел. Были и отдельные трупы. Этих, по всей видимости, убили при попытке к бегству. В основном это были мужчины самых разных возрастов, однако Веспасиан обнаружил также несколько убитых женщин и детей. Правда, никто из них не был похож на ту женщину с детьми, что сопровождала Шимона.

Методично прокладывая себе путь по главной улице, — другие центурии шли по параллельным, — солдаты первой сумели погасить несколько очагов неповиновения и снять с нескольких домов осаду. Напуганных жильцов отвели в безопасное место, смутьянов схватили, а самых рьяных пришлось убить. Тем временем утро сменилось днём. Совместными усилиями когорте удалось локализовать очаг сопротивления. Тот сжимался буквально на глазах.

— Похоже, евреи на дух не переносят эту секту, — произнёс Магн, поддав ногой чью-то отсечённую руку. Та отлетела к телу, которому, по всей видимости, принадлежала раньше. — Лично у меня это в голове не укладывается. Ты только подумай, какой был бы хаос, если бы мы только и делали, что дрались из-за того, стоит ли приносить в жертву Марсу чёрного быка, а Юпитеру — белого, или же наоборот. Этак можно спорить до бесконечности.

Веспасиан сделал шаг влево, чтобы не наступить на внутренности, что вывалились на землю из живота какого-то убитого юноши.

— А ещё нас было бы гораздо меньше. Как можно оскорбляться из-за того, что твой бог получает меньше уважения, чем чей-то ещё, если мы в равной мере верим в каждого из них. И хвала богам, всем и каждому, что так оно и есть.

— И нам ничего не мешает завоевать весь мир, — усмехнулся Магн, когда где-то поблизости послышался какой-то шум.

— Вообще-то у нас были и свои гражданские войны. Но, по крайней мере, они были политическими. Что-то подсказывает мне, что политические мосты строить легче, чем религиозные. По рассказам Сабина, евреи только и делают, что грызутся между собой по поводу своего вероучения. Наверно, именно поэтому у них никогда не было империи. Оно даже к лучшему. Ты только представь себе, что это был бы за мир, если бы в нём царила религиозная нетерпимость? Это было бы...

— Невыносимо?

— Именно, — с улыбкой согласился Веспасиан. Главная улица между тем резко свернула за угол, и взгляду открылась небольшая площадь в центре еврейского квартала.

— Проклятье! — Фест даже сплюнул, когда источник шума стал очевиден. — Центурион Регул, прикажи своим солдатам строиться и отправь пару гонцов в ближайшие центурии. Пусть те немедленно идут нам на помощь.

— Слушаюсь! — рявкнул центурион и, отсалютовав, принялся выполнять приказ.

Перед ними, всего в пятидесяти шагах, самое малое четыре сотни мятежников сосредоточили усилия на трёх домах в дальнем конце площади. Один из домов уже лизали языки пламени. Вокруг бесчинствующей толпы вились клубы дыма.

Цокая по мостовой подкованными сандалиями, первая центурия выбежала на площадь и заняла позицию, выстроившись в две шеренги. Через пару секунд мятежники заметили присутствие легионеров. Те, что напирали сзади, начали откалываться от толпы и, потрясая мечами, дубинками и луками, с рёвом двинулись на слабую шеренгу солдат.

Веспасиан встрепенулся, разбуженный громкими криками с обеих сторон. Это с двух параллельных улиц на площадь вышли ещё две центурии и быстро заняли позицию по обоим флангам от первой.

Увидев подкрепление, мятежники остановились, опасаясь ввязываться в схватку с двумя сотнями хорошо вооружённых солдат, в доспехах и со щитами. Всё больше и больше евреев остерегались двигаться дальше. Одновременно на них продолжали напирать те, что шли следом. В результате толпа сжималась, превращаясь в плотную людскую массу.

Фест отдал команду. Рог протрубил сигнал. Триста мечей со звоном ударили о щиты. Выставив их перед собой и отведя лезвия за правое бедро, три сотни солдат сделали шаг левой вперёд и развернулись чуть боком, готовые выполнить свою смертоносную работу.

— Кажется, начало доходить, — заметил из-за щита Магн, удивлённый слаженностью манёвра.

— Просто они жаждут крови, — ответил Веспасиан, глядя, как от толпы отделился какой-то коротышка. — Похоже, это тот самый подстрекатель, о котором рассказывал Менахем. А он смелый, коль не побоялся выйти вперёд.

— Кто здесь командир? — крикнул он, обращаясь к римлянам.

— Я! — крикнул в ответ Веспасиан и тоже сделал шаг вперёд, однако щита не опустил.

— Встретимся в центре площади, — предложил еврей и на кривых ногах зашагал ему навстречу.

— С какой стати мне встречаться с тобой, еврей? — спросил Веспасиан. Заносчивый коротышка не понравился ему с первого взгляда. — Скажи своим людям, чтобы они опустили оружие. Тогда и поговорим.

— Ты Тит Флавий Веспасиан, квестор этой провинции?

— Да, это я, — ответил Веспасиан, слегка удивившись.

— В таком случае, квестор, тебе есть смысл выслушать меня, — заявил кривоногий коротышка, останавливаясь посреди площади.

Увы, выбор у Веспасиана был невелик: либо выслушать еврея, либо немедленно начать бой. Он шагнул вперёд. Интересно, что такого ему может сказать этот самоуверенный коротышка?

— Моё имя Гай Юлий Павел, я римский гражданин, — начал тот. С нагловатой усмешкой он вытащил из висевшей на поясе сумки свиток. — У меня с собой приказ первосвященника Иерусалима, утверждённый от имени императора прокуратором Иудеи Пилатом и прокуратором Египта Флакком. Под ним также поставил свою подпись твой непосредственный начальник, наместник этой провинции Север Севериан, когда в прошлом месяце приехал к нему в Гортину просить разрешения сделать мою работу в этой провинции. Теперь ты меня выслушаешь?

Веспасиан смерил самодовольного коротышку пристальным взглядом. Правое ухо частично отсутствовало. Похоже, это и есть тот самый подстрекатель.

— Мне наплевать, кто подписал твой клочок папируса, еврей! — прорычал он в ответ, не в силах скрыть свою неприязнь. — Ты подстрекал местное население к беспорядкам, на твоей совести трёхдневный погром и смерть десятков людей. Интересно, кто же дал тебе такие полномочия?

— Мне дано право делать всё, что я сочту нужным, дабы искоренить ересь, которую проповедовал Иешуа и которую его последователи именуют «Путь». Далее, я должен приложить все усилия к тому, чтобы евреи, живущие в крупных колониях, поняли: новый культ вредоносен и станет для богоизбранного народа причиной страданий.

— Вроде той чепухи, которую ты распространяешь про неурожай сильфия?

Павел хитро посмотрел на него.

— Если это помогает достичь того, что угодно богу, ложь становится правдой.

— Покажи мне этот свой ордер.

Павел протянул свиток Веспасиану. Тот убрал меч в ножны и взял его в руки.

— Я, Кайафа, первосвященник евреев, — начал он читать вслух, — верный подданный императора Тиберия, разрешаю Гаю Юлию Павлу прибегать к любым средствам, какие он только сочтёт нужными, с тем, чтобы искоренить учение Иешуа Бар Иосифа, которое угрожает миру и спокойствию императора, как здесь в Иудее, так и в еврейских колониях в других провинциях. — Веспасиан посмотрел на подписи. — Кайафа, Пилат, Флакк и Севериан.

— Вот видишь, квестор. Я — важная особа с влиятельными покровителями. Я успешно выполнил свою задачу в Цезарее[6] и Александрии, и вот теперь почти завершил её в Кирене. И как только завершу, так сразу вернусь на Восток.

— Тебе никто не давал права убивать людей.

— Это не убийство, это казнь, — возразил Павел. — Более того, это наше сугубо внутреннее дело. Я уже казнил проповедника, Шимона Киренского. Сейчас в одном из этих домов за моей спиной спрятались жена Иешуа и его дети. И пока они живы, они будут и дальше распространять его лживое учение. Поэтому, квестор, позволь мне исполнить божью волю. Как только та будет исполнена, обещаю, я больше не стану доставлять тебе неприятности, ибо меня ждут дела в Дамаске, где эта мерзкая секта тоже пустила корни.

— На моих глазах казнили детей, когда те ещё даже не носили отцовского имени. И я не намерен вновь становиться тому свидетелем.

— Ты не можешь меня остановить.

Схватив Павла за плечо, Веспасиан резко развернул его к себе спиной. Придерживая коротышку щитом, он вытащил кинжал и приставил остриё к почкам.

— Согласен, такой власти у меня нет, зато есть желание. Одно движение, ты, мерзкий кусок дерьма, и оно станет твоим последним поползновением. Фест, мне нужно восемь человек. Подстрекатель арестован.

По толпе прокатился возмущённый рёв, однако вмешаться никто не посмел. Присутствие на площади солдат вразумило даже самых ретивых.

— Ты не можешь меня арестовать! — выкрикнул Павел. — У меня есть предписание!

Веспасиан надавил на остриё кинжала. Показалась кровь.

— В таком случае его лучше порвать. Если я не могу тебя арестовать, мой кинжал может ненароком соскользнуть, — с этими словами он легонько надрезал еврею кожу.

Павел вскрикнул от боли и попробовал было вырваться. Однако тотчас одумался, взял в руки свиток и медленно разорвал его пополам, затем ещё и ещё раз и бросил клочки на землю.

— Ты такой же самодовольный наглец, как и твой брат, которого я имел несчастье встретить в Иудее! — презрительно бросил он.

— Твоё мнение ничего для меня не значит, как и ты сам.

— Я человек огромных возможностей, квестор. Иное дело, что мне ставит палки в колёса тщеславие таких людишек, как ты. В один прекрасный день обо мне ещё услышат. Это я тебе обещаю.

Веспасиан толкнул Павла в руки подошедших солдат.

— Отведите его в порт и посадите на первый же корабль, отплывающий в Иудею.

Павел смерил его злобным взглядом и плюнул ему под ноги. Веспасиан повернулся к нему спиной и обратился к толпе.

— Ваш главарь только что порвал свой документ и теперь возвращается в Иудею. Те из вас, кто сейчас бросит оружие, останутся живы. Те, кто откажется это сделать, — умрут. Те, что уже находятся под арестом, будут отправлены для суда к наместнику и по моему совету приговорены к смерти. Никакие прошения и ходатайства не принимаются. Мои солдаты готовы. Ну, так как? Решайте!

Не успел он договорить, как мятежники уже начали бросать на землю оружие.

— Префект, поставь оцепление, и пусть они займутся тушением пожаров и уборкой мусора. Если кто-то откажется, отведите тех в тюрьму для отправки на Крит. И приведи ко мне в резиденцию наместника ту женщину и её детей. А также Иосифа.

* * *

— Как мне отблагодарить тебя, квестор? — женщина Иешуа даже разрыдалась от радости, когда Квинтиллий проводил её и Иосифа в кабинет Веспасиана. Упав перед ним на колени, она поцеловала ему ноги. Двое её детей робко жались позади неё к Иосифу.

— Как твоё имя? — спросил он, наклоняясь к ней и приподнимая ей подбородок.

— Мариам, квестор.

— Итак, Мариам, что прикажешь с тобой делать?

— Позволь мне отвезти детей в безопасное место.

— В Галлию?

— Сначала в Карфаген, а затем, как только наступит весна, — в Галлию.

— Почему именно туда?

— Там мало евреев. Меня никто не узнает.

— Почему еврейские жрецы жаждут твоей смерти?

— Я отвечу на твой вопрос, квестор, — подал голос Иосиф. — На третий день после того, как Иешуа умер, она и несколько его учеников пришли в гробницу, чтобы забрать тело в Галилею. Гробница оказалась пуста.

— То есть его забрал кто-то ещё?

— Мы не знаем. Первосвященник Кайафа хотел закопать его в безымянной могиле. Не исключено, что после того, как мы положили тело в гробницу, его похитила храмовая стража. Они рассчитывали его заполучить, но твой брат отдал его мне. Но возможно и другое — Иешуа жив. Есть те, кто утверждают, будто видели его и даже разговаривали с ним. Другие говорят, что он якобы отправился на Восток.

— Но это же смешно! Его ведь распяли. Даже останься он жив, он был бы калекой.

— Понимаю, — развёл руками Иосиф и пожал плечами. — Тем не менее тела в гробнице не было. А потом его видели. Возможно, он не умер или же воскрес, как утверждают те, кто видели его. Или же кто-то себя за него выдаёт. В принципе, какая разница. Жрецы ведут охоту за каждым, кто видел пустую гробницу или же утверждает, что Иешуа по-прежнему жив.

— Можешь верить в любые бредни, — ответил Веспасиан. Мысли его вновь заняла Флавия. — Вы оба вольны уехать, причём куда и как — это ваше личное дело. Согласно записям портового эдила ваш корабль пару дней назад взял курс на Восток.

— Ничего, Бог новый пошлёт, — ответила Мариам, поднимаясь на ноги.

— И снова я перед тобой в долгу. Да хранит тебя Бог, квестор, — произнёс Иосиф, подходя к двери.

— Я предпочитаю, чтобы меня хранили сразу несколько.

Квинтилий открыл дверь и выпустил их наружу.

— Квестор, — произнёс секретарь, как только они остались одни. — Мы нашли дом, в котором остановилась Флавия Домицилла.

— Отлично. Она приняла приглашение на ужин?

— Её там не было.

— Тогда ступай назад и дождись, когда она вернётся.

— Боюсь, ждать бесполезно. По словам хозяина дома, когда начались беспорядки, Флавия Домицилла на следующий же день села на корабль, отплывавший в Иудею, и отправилась на Восток.

ЧАСТЬ II

Рим, июль 35 год н.э.

ГЛАВА 8

то, во имя великого Марса, они делают? — с тревогой в голосе спросил Веспасиан у Магна, когда навстречу им через Бычий форум, избивая себя ветками, устремилась группа безумных женщин.

— Ничего, во имя великого Марса, — ответил Магн, удерживая Зири, который даже выпустил из рук тачку с их вещами и ларцом Капеллы, чтобы грудью встать на защиту своих покровителей. — Это рабыни, и делают это во имя Юноны. Сегодня Капротинии. Все рабыни Рима получают в этот день выходной и бегают по всему городу, избивая себя фиговыми ветками.

— Это ещё зачем?

— Никто толком не знает.

Магн помог растерянному Зири поднять тачку. Женщины тем временем с визгом пронеслись мимо.

— Я слышал, что это как-то связано с одной пленницей в лагере галлов, когда те пытались завоевать Италию. Забравшись на фиговое дерево, она дала сигнал нашим солдатам дружно выйти за стены города и неожиданно напасть на этих волосатых варваров. Впрочем, какая разница, зачем и почему. Главное, что они это делают. Ночка же всегда бывает весёлая. Когда им надоест бегать и хлестать себя, они становятся такие горячие, что подавай им кое-что другое. Ну, ты меня понял.

— Ещё как! — улыбнулся Веспасиан.

«Кстати, — подумал он, — а где сейчас Ценис? Тоже носится по городу и доводит себя до исступления?» Эта мысль разожгла в нём любопытство.

В следующий миг на форум с визгом и воем выбежала другая группа женщин, некоторые даже с голой грудью. Люди на площади с весёлым смехом бросились врассыпную.

Магн плотоядно облизал губы.

— Вовремя же мы вернулись! Нас встречают не только полуголые бабёнки, которые на всё согласны, но и несколько дней цирковых баталий. Будет время прийти в себя после любых излишеств. Ведь Капротинии выпадают на один из восьми дней Аполлоновых игр. Обожаю июль!

— Представляю себе! — согласился Веспасиан, с грустью вспомнив о том, что прошла уже почти половина года, а он только-только возвращается в Рим.

Его расстройство по поводу исчезновения Флавии Домициллы было усугублено тем, что он был вынужден задержаться в Киренаике. Замена прибыла лишь в июне в лице кислого молодого человека, который явно считал это назначение ниже своего достоинства и потому как можно дольше оттягивал свой отъезд в провинцию. Когда же он наконец прибыл, сильные ветры задержали отплытие ещё на какое-то время, весьма для него невесёлое.

Не считая желания поскорее увидеть Ценис и позабыть в её объятиях Флавию Домициллу, главной причиной скорейшего возвращения в Рим был ларец Капеллы, который он намеревался передать Антонии. Разумеется, за минусом золота и банкирской расписки. Нарцисс, не дождавшись ларца, наверняка вскоре переполошится и начнёт расследование, которое приведёт его к Веспасиану. Тот же менее всего хотел лишаться свалившегося на него богатства, равно как стать жертвой головорезов, нанятых честолюбивым вольноотпущенником Клавдия.

* * *

Миновав Бычий форум и огромный фасад Большого цирка, который остался справа, они повернули налево на Викус Тускус и зашагали к Римскому форуму. Зири, чья физиономия и без того являла собой смесь восхищения и восторга, остолбенел, вытаращив глаза и раскрыв рот, стоило ему увидеть венчавшую Палатин мраморную громаду дворца Августа. Магн был вынужден хлопнуть его по плечу.

— Да, это тебе не верблюжья задница, приятель.

— Это точно, хозяин. Впервые вижу такую охренительную красоту.

Веспасиан нахмурился.

— Магн, ты должен что-то с этим поделать. Как бы он не накликал на себя беды, если и дальше будет сыпать такими словечками.

— С ним всё в порядке. Это тебя должно впечатлять, как быстро он учится латыни.

— Да я впечатлён. Боюсь только, что это не совсем та латынь. Скажем так, твоя.

— Кто ты такой, чтобы тыкать меня носом в мою латынь? Скажи спасибо, что я обращаюсь к тебе «господин». По крайней мере, он говорит как римлянин.

— Да, я говорю как римлянин, господин, — с гордостью отозвался Зири, — а не как какой-нибудь недоделок.

— Зири! — рявкнул Магн и даже отвесил негоднику оплеуху.

— Извини, хозяин.

С трудом прокладывая себе путь по шумным улицам к Квириналу, друзья наконец достигли особняка сенатора Гая Веспасия Поллона. Магн постучал в знакомую дверь. Спустя какое-то время та открылась, и перед ними возник красивый темнокожий юноша.

— Похоже, вкусы моего дядюшки стали гораздо разнообразнее, — шепнул Веспасиан Магну, после того как велел красивому рабу впустить Зири в дом через чёрный ход вместе со всеми их вещами. Магн предварительно забрал у него ларец Капеллы.

— Новизна всегда приятна, — процитировал Магн, пока они шагали по атрию.

— Мой дорогой мальчик! — прогудел дядя Гай, выходя из кабинета. — И ты, мой друг Магн! Услышав, что кто-то постучал в дверь, я вознёс молитвы богам, чтобы это был ты. В последние несколько дней я просто не находил себе места.

Он вперевалочку поспешил им навстречу по мозаичному полу. Пышные телеса тряслись под тонкой туникой. Заключив Веспасиана в медвежьи объятия, он громко и смачно расцеловал его в щёки.

— До меня тут дошли вести о непогоде на море. Скажу честно, я страшно испугался. Вдруг ты разделил судьбу первого конвоя с зерном, что шёл в этом сезоне из Египта?

Схватив Магна за руку, Поддон бесцеремонно похлопал его по плечу.

— А что с ним стало, дядя? — спросил Веспасиан и потрогал ладонью лицо — якобы изображая озабоченность, а на самом деле, чтобы вытереть со щёк дядюшкину слюну.

— Лишь два из тридцати кораблей достигли Италии. Остальные пошли ко дну у берегов Китрии. Поэтому-то я так и волновался за вас. Остряки шутят, мол, штормы стихли лишь потому, что теперь Нептун занят тем, что печёт хлеб.

Кому сейчас не позавидуешь, так это Сабину. Он ведь эдил, и на нём лежит ответственность за поставки зерна в город. Запасы же тают с каждым днём, и плебеи постепенно звереют. Спасибо богам, ярость толпы направлена не на Сабина и Сенат, а на Тиберия, который запёрся на Капри и — как кажется голодранцам — забыл про них. Впрочем, проходите в дом, — с этими словами Гай повёл Веспасиана к перистилю. — Энор, принеси вина. И отведи Магна на кухню, пусть перекусит с дороги. И главное, не забудь про пирожные. Мы непременно должны отведать медовых пирожных, — приказал он молодому германцу, голубоглазому и белокурому.

Пока Гай Поллон приветствовал гостей, тот стоял в сторонке, готовый по первому зову выполнить любое распоряжение хозяина.

* * *

— Похоже, мой дорогой мальчик, ты попал в щекотливое положение, — задумчиво произнёс Гай, разглядывая содержимое ларца Капеллы. — Твой инстинкт тебя не подвёл, когда ты решил отдать его Антонии. Ей решать, как с ним поступить. С другой стороны, это могут счесть изменой.

— Это как понимать, дядя? Я ведь не пособник Нарцисса. Это он, а не я, совершает измену, без разрешения императора скупая для Клавдия земли в Египте.

— Согласен, ты ему не пособник. Но с другой стороны, ты не разоблачил его как изменника. Если же ты получишь деньги по его расписке, это может быть расценено как взятка. А поскольку суды над изменниками возобновились, твой поступок представляется мне неразумным.

Веспасиан открыл было рот, чтобы возразить, но Гай поднял руку.

— Выслушай меня, мой мальчик. Не забывай, ты давно уже не желторотый юнец-трибун, и не жалкий вигинтивир, теперь ты — сенатор. Твой долг — верой и правдой служить Сенату и императору, а отнюдь не Антонии. Она — частное лицо, и к тому же женщина. Согласен, она фигура по-своему влиятельная, но она не облечена официальной властью.

Гай умолк, чтобы сделать глоток вина и взять с подноса последнее пирожное. В саду царила приятная прохлада, вино с его тонким букетом приятно освежало с дороги, и если бы не дядя, чьи слова вселили в Веспасиана тревогу, он сказал бы, что впервые с того момента, как ему в руки попал ларец Капеллы, он наконец смог расслабиться.

— Ты советуешь мне доставить ларец в Сенат или даже самому императору. Я верно понял тебя, дядя?

— Я этого не говорил. Я лишь указал тебе, в чём заключается твой долг. Твои личные обязательства — совершенно иное дело. Потому я и сказал, что твоё положение щекотливое. Передай ты ларец в Сенат, как Антония никогда не простит тебе, что ты поставил под удар её сына, даже если она сама терпеть его не может.

— В этом случае я наживу себе в её лице врага, помимо Нарцисса, — вздохнул Веспасиан.

Он поставил кубок на стол и задумчиво подпёр щёки руками, проклиная день, когда впервые увидел Флавию, а также собственную самонадеянность, которая и стала причиной его нынешнего положения.

— Я мог бы прямо передать его одному из консулов, — предложил он, помолчав.

— Разумная мысль. Боюсь только, она не сработает с теми консулами, которых мы имеем на данный момент. Деций Валерий Азиатик — человек Антонии. Когда-то он представлял её интересы в Нарбоннской Галлии. Он ей обязан буквально всем. Начнём с того, что это первый консул галльского происхождения. Обратись ты к нему, как ей уже через час всё станет известно.

Его младший напарник, Авл Габиний Секунд — личность малоприятная. Узнай он про ларец, он не преминет этим воспользоваться в собственных корыстных интересах и во вред всем остальным. Боюсь, лично мне видится только один курс действий — держаться нейтральной территории.

— Это как же?

— Ты сможешь выполнить свой долг перед Сенатом лишь через три дня, когда завершатся празднества в честь Аполлона и тот вновь соберётся на заседание. Пока же я предлагаю тебе выполнить твой долг перед Антонией. Покажи ей договоры, объясни, в какой ситуации ты из-за них оказался. При этом всячески подчёркивай свою верность ей. Мол, именно по этой причине ты и привёз ларец именно ей. Спроси её совета — следует ли передать ларец Сенату? Мы не знаем, что она скажет в ответ. От неё можно ждать любых сюрпризов.

— А если их не будет?

— В таком случае, мой дорогой мальчик, если дело примет дурной оборот, у нас будет какая-никакая отговорка. Ты всегда сможешь заявить в суде, что Антония советовала тебе не показывать ларец Сенату.

— Но как я это докажу?

— Попроси у Антонии официальную аудиенцию, после чего попроси копию протокола.

— Она всё равно сможет всё отрицать.

— Не сможет, если у тебя будет свидетель. Увы, я не могу выступить в этой роли, равно как и Сабин. Суд никогда не примет наши показания, поскольку мы тебе родственники, а значит, заинтересованные лица.

— Тогда кто же?

— Есть кандидатура, причём очевидная. Корбулон. Твой товарищ по Четвёртому Скифскому легиону. Насколько мне известно, он сейчас в Риме. Пытается пробиться на следующий год в преторы, мечтает опередить по числу голосов Сабина. Его отец сказал мне, причём давно, что его семья в долгу перед нашей за то, что ты спас жизнь его сына во Фракии. Скажи мне, и я напомню ему про этот должок.

* * *

— Признаюсь честно, Веспасиан, я не в восторге, — произнёс Гней Домиций Корбулон, когда они вместе шагали к дому Антонии на Палатине. — Тем более что ты отказываешься сказать мне, зачем здесь они. — С этими словами он указал через плечо на Магна. Тот шёл за ними следом вместе со своими братьями с большой дороги, Марием и Секстом. Замыкал колонну Зири. — Могу лишь предположить, что это имеет некое отношение к ларцу, который несёт твой человек.

— Его имя Магн, Корбулон, — игриво отозвался Магн. — Или ты забыл? Девять лет назад, когда нас в телеге везли через всю Фракию, я сидел в твоём дерьме, а ты в моём. Ну, после того как нас схватили эти жуткие варвары.

Корбулон поморщил нос, вспомнив тряскую дорогу и неудачный побег. Однако сделал вид, что спустя столько лет и впрямь забыл имя своего попутчика. Тем более человека столь низкого происхождения.

— Напыщенный осёл, — буркнул Магн, причём не только себе под нос.

В ответ на его комментарий Корбулон лишь высокомерно вскинул подбородок. Веспасиан смерил Магна колючим взглядом. Тот лишь пожал плечами и невинно улыбнулся.

— Поверь мне, Корбулон, есть вещи, которых лучше не знать. Ну, разве что в самом крайнем случае, — сказал Веспасиан, пытаясь направить разговор в прежнее русло. — Но ты прав. Это имеет отношение к ларцу. Я хочу показать его содержимое Антонии. После чего мы в твоём присутствии обсудим, как нам поступить дальше. Ты ничем не рискуешь, ибо не будешь знать, о чём идёт речь. Ты нужен мне исключительно как свидетель того, что она попросит меня сделать с ларцом. Если дело вдруг дойдёт до суда, ты просто подтвердишь мои слова.

Корбулон смерил его презрительным взглядом.

— Ты слишком высоко о себе думаешь, Веспасиан. Я, конечно, сделаю то, чего ты от меня ждёшь, ибо мой отец настаивает, чтобы я вернул тебе долг. Но потом я больше тебе ничем не буду обязан.

— Давай вместе вознесём молитвы богам, чтобы это «потом» наступило, — пробормотал Веспасиан, шагая к одноэтажной вилле, хозяйкой которой была сама влиятельная женщина Рима. Солнце уже село за Авентин, и тот отбросил на Рим свою тень, когда они наконец поднялись по ступеням крыльца. Веспасиан постучал в дверь. Смотровая щель открылась, и в ней появились два глаза.

— Тит Флавий Веспасиан и Грей Домиций Корбулон просят аудиенции высокородной Антонии.

Щель закрылась, зато тотчас открылась дверь. Привратник впустил Веспасиана и Корбулона в вестибюль. Магн, Зири и братья остались стоять с ларцом снаружи.

Стоило им войти в просторный, богато украшенный атрий, как с другого его конца донёсся знакомый голос.

— Веспасиан и Корбулон, рад вас видеть! — произнёс на безукоризненной латыни, шагнув им навстречу, Палл, грек-управляющий Антонии. — Надеюсь, туземцы Крита и Киренаики не слишком тебя утомили, Веспасиан?

— Воинственности им не занимать, Палл. Я тоже рад тебя видеть, — с улыбкой ответил Веспасиан.

Корбулон что-то буркнул вместо приветствия.

— Для меня высокая честь, что вы оба рады видеть меня, простого вольноотпущенника.

— Простого... вольноотпущенника? Я правильно услышал?

Выпростав из-за спины правую руку, Палл надел на голову пилей, коническую фетровую шляпу — знак вольноотпущенника.

— Да, мой господин. Вскоре после того как ты отбыл в провинцию, моя хозяйка подарила мне свободу. Теперь я Марк Антоний Палл, свободный гражданин Рима.

— Прими мои поздравления, Палл. — Веспасиан впервые за время их знакомства протянул бывшему рабу руку. Тот ответил крепким рукопожатием.

— Спасибо тебе, Веспасиан. Я всегда буду с благодарностью помнить то уважение, каким ты, твои брат и дядя неизменно одаривали меня, несмотря на моё низкое положение.

Корбулон пробормотал неискреннее поздравление, на которое Палл ответил лёгким кивком.

— А теперь, господа, пойду спрошу у Антонии, может ли она принять вас.

— Мы хотели бы, Палл, чтобы это была официальная аудиенция, если это не затруднит твою хозяйку, — произнёс Веспасиан, заметно нервничая. — Ибо мы пришли обсудить вопрос весьма деликатного свойства. Магн и его братья ждут снаружи с чем-то таким, что я хотел бы представить пред её очи.

Палл вопросительно выгнул бровь, но в целом остался невозмутим.

— Понятно, — он хлопнул в ладоши. — Феликс!

С другого конца атрия показался грек и с важным видом прошествовал им навстречу. Веспасиан с любопытством посмотрел на него. Если бы не глубокий загар, вошедший был бы точной копией Палла, каким тот был девять лет назад, когда Веспасиан впервые его увидел.

— Феликс, снаружи ждут несколько человек. Проводи их на конюшенный двор и покорми. Пусть они ждут там, пока их не позовут.

— Слушаюсь, Палл, — ответил Феликс и зашагал к входной двери.

— Прошу следовать за мной, господа. — Палл повёл их за собой в зал приёмов.

— Скажи, Палл, это твой брат? — полюбопытствовал Веспасиан.

— Не стану этого отрицать.

— И давно он в доме Антонии?

— Недавно, хотя и принадлежит ей почти всю жизнь. Он был управляющим её поместья в Египте. Она перевезла его сюда, чтобы он занял моё место, как только я обучу его римскому этикету.

— А что потом станешь делать ты сам?

— Боюсь, это касается только меня и высокородной Антонии, — произнёс Палл, когда они вошли в прекрасный зал приёмов — с высоким потолком, обставленный дорогой, но изящной мебелью и привезёнными со всех концов империи статуями. — Подождите здесь, господа. Я велю подать вам вина, а сам тем временем доложу о вас моей хозяйке.

Тем временем наступил вечер. В комнате горели несколько десятков масляных ламп. Сизоватый дымок медленно плыл к высокому потолку.

Веспасиан и Корбулон прождали около часа, к концу которого кувшин с вином и оба кубка на низком столике опустели. Впрочем, время пролетело довольно быстро. Корбулон просветил Веспасиана на предмет последних махинаций различных политических группировок. Разумеется, всё это было преподнесено с его собственной, аристократической точки зрения.

— Лично я считаю для себя оскорблением возвращение в Рим этого скользкого проходимца, Поппея Сабина, — заявил Корбулон. — Мало того, что Антония не позволила мне разоблачить его причастность к заговору Сеяна и тем самым отомстить ему за то, что он пытался убить меня во Фракии...

— Кстати, и меня тоже, — напомнил ему Веспасиан.

— Верно, и тебя тоже. И вот теперь он снова в Риме, что возмутительно. Похоже, он сошёлся с Макроном. Вместе они выдвигают обвинения против тех, на кого имеют зуб, даже на представителей самых высокородных семейств. Таких уже набралось более двух десятков. Сразу после твоего отъезда был арестован Помпоний Лабеон. Ему вменили в вину плохое управление Мёзией, которую он принял от Поппея и в которой провёл три года.

— Какой мерзавец!

— Верно, ещё какой! Можно что угодно сказать о личных привычках и слабостях Помпония, однако он достойный человек и прекрасный легат Четвёртого Скифского легиона.

— И что было дальше?

— Неужели ты не знаешь?

— Я вернулся в Рим лишь сегодня и не в курсе последних новостей. Знаю только те, что ты поведал мне, пока мы ждали.

— Ну разумеется. — Корбулон помолчал и глубоко вздохнул. — В таком случае я вынужден тебе сказать, — продолжил он с печальным видом, на какой только был способен. — В прошлом году Поппей довёл его самого и его жену Паксею до самоубийства.

Веспасиан был потрясён.

— Какой мерзавец. Но как? Почему? Его ведь обвинили лишь в плохом управлении провинцией. Разве за это полагается смертная казнь?

— Да, поначалу лишь в этом. Но затем Поппей обнаружил, что Помпоний спекулировал зерном. Он рассказал Макрону, а тот, в свою очередь — Тиберию. Император — а он, как известно, — не жалует спекулянтов, выступил в роли обвинителя. Помпонию не оставалось ничего другого, как самому наложить на себя руки, чтобы его имущество не было конфисковано. Что касается почему, здесь всё просто. Помпоний докладывал Сенату о том, что солдаты называли Поппея не иначе как «император», и он это поощрял. Поппей всё это время жил в страхе, что его настигнет месть Тиберия, чего, к сожалению, не случилось.

— Скорее наоборот. В последний год моего пребывания во Фракии он вновь был назначен наместником Мёзии и Македонии.

— Совершенно верно, но эту идею подал Сеян. Тот, пока был жив, хотел держать Поппея как можно дальше от Тиберия. Но после его падения никто не мог взять в толк, с чего это вдруг Поппей ведёт такую сладкую жизнь — пока он летом прошлого года не вернулся в Рим...

— И стало известно, что он спелся с Макроном, — закончил Веспасиан его мысль.

— Так ты слышал?

— Ты сам только что мне сказал.

— Верно. Сказал.

— Господа, прошу простить меня, что заставила вас ждать, — в дверях появилась Антония.

Оба тотчас вскочили на ноги.

— Домина! — в один голос произнесли они, склонив в поклоне головы.

— Надеюсь, я не слишком утомила вас этим ожиданием.

— Ничуть, домина, — ответил Веспасиан, когда она, сопровождаемая Паллом, шагнула им навстречу. — Скорее это я посягнул на твоё время.

— С довольно странной просьбой, если учесть, что я всегда считала тебя своим другом.

— Извини меня, домина, что обратился с ней к тебе. Однако, как только я скажу, что вынудило меня на этот шаг, думаю, ты поймёшь.

Антония остановилась перед ним, сверля его взглядом холодных зелёных глаз. Веспасиан весь сжался. Заметив это, Антония удивлённо выгнула брови и улыбнулась.

— Договоры о покупке земли в Египте, которые Нарцисс заключал от имени моего сына Клавдия. Я права?

У Веспасиана от удивления отвисла челюсть.

— И ты боишься, что если ты не донесёшь кому надо об этом проявлении измены, это может быть истолковано как измена с твоей стороны?

Веспасиан кивнул.

— И поэтому ты привёл с собой моего дорогого друга Корбулона в качестве свидетеля с безупречнейшей репутацией и попросил об официальной аудиенции, дабы сохранить протокол.

— Именно так, домина, — сконфуженно пробормотал Веспасиан. — Как ты узнала?

— Потому что, будь я на твоём месте, я поступила бы точно так же.

— Нет, как ты узнала про договоры?

— Потому, что я обнаружила, что мой идиот-сын не так-то прост, и с тех пор считаю своим долгом знать всё, что происходит в его доме. Как я узнала про договоры, я расскажу как-нибудь позже, — она повернулась к Паллу. — Скажи, консул уже здесь?

— Да, домина. Он и ужин уже ждут тебя в твоих личных покоях.

— Великолепно. Пусть Магн принесёт ларец. Господа, ужин накрыт. — Антония повернулась и зашагала к двери. Веспасиан вопросительно посмотрел на Корбулона; тот медленно покачал головой и негромко хмыкнул. Чувствуя, как ситуация выскальзывает из его рук, Веспасиан направился следом за Антонией.

* * *

— Деций Валерий Азиатик, разреши представить тебе Тита Флавия Веспасиана. Гнея Домиция Корбулона ты уже, как я полагаю, знаешь, — произнесла Антония, когда они переступили порог её личных покоев. Старший консул стоял, глядя в огромное, причудливо застеклённое окно, — по всей видимости, любовался садом.

Азиатик повернулся к вошедшим и, прежде чем ответить Антонии, коротко кивнул Веспасиану и Корбулону.

— Высокородная Антония, могу я спросить, какое срочное дело вынудило тебя оторвать меня от обеденного стола?

— Консул, прими мои глубокие извинения. Надеюсь, что мой повар приготовил сегодня такие блюда, которые восполнят твой испорченный ужин. Господа, располагайтесь. Консул, пусть твоё ложе будет по правую руку от меня, в то время как молодые люди займут те, что по левую.

С этими словами сама она расположилась на ложе во главе низкого полированного стола. Остальные тотчас поняли: это не приглашение, а приказ.

Палл хлопнул в ладоши, и в обеденный зал из соседнего помещения вошли три молодых рабыни, каждая с парой шлёпанцев в руках. Сняв с мужчин тоги и заменив сандалии на шлёпанцы, они удалились, зато вошли две других с чашами для омовения рук. Вымыв обедающим руки, они расстелили перед ними на ложах полотняные салфетки.

Веспасиан надеялся, что никто не заметил его разочарования по поводу того, что рядом с Антонией нет Ценис.

Наконец приготовления завершились. Рабыни поставили на стол блюда с угощениями. Пирующие расположились на ложах с кубками вина. Антония отослала рабынь, и Палл занял свою привычную позицию возле двери.

Антония положила себе на тарелку небольшую горку анчоусов.

— Господа, предлагаю обойдись без прислуги. Угощения перед вами. Консул, ты ждёшь от меня объяснений... — Антония выдержала паузу, давая гостям возможность набрать полные тарелки еды. — Когда ко мне в дом, в сопровождении уважаемого Корбулона, пришёл Веспасиан и попросил официальной аудиенции в присутствии свидетеля, я тотчас поняла, о чём пойдёт речь. Палл, вели Магну внести ларец.

Управляющий высунул голову за дверь, чтобы передать распоряжение дальше. Антония тем временем продолжила:

— Я также поняла его опасения и потому послала за тобой.

Веспасиану стала понятна причина столь долгого ожидания.

Дверь открылась, и на пороге возник Магн с ларцом Капеллы.

— Поставь его на стол, Магн, и ступай. Если хочешь, можешь раздобыть ужин для себя и своих спутников.

Буркнув себе под нос что-то нечленораздельное, Магн вышел. Оставшиеся уставились на ларец.

— Веспасиан, я понимаю, что ужин — это не официальная аудиенция. В данных обстоятельствах она была бы просто невозможна. Но поскольку ты докладываешь не только мне, но и старшему консулу, думаю, это послужит надёжной защитой от возможных обвинений в измене.

— Да, домина, — ответил Веспасиан, в очередной раз поразившись её прозорливости.

— Измене? — переполошился Азиатик.

— Да, консул, в измене, — подтвердила Антония, делая глоток вина. — В измене, совершенной моим никчёмным дураком-сыном, которого ты, по непонятной мне причине, считаешь своим другом. Впрочем, сейчас не об этом. Веспасиан, открой ларец.

Веспасиан поднялся с ложа, снял с шеи ключи и, вставив их в замки, открыл крышку. Азиатик и Корбулон вытянули шеи, чтобы рассмотреть, что там внутри.

— Перед тобой, консул, — произнесла Антония, даже не удосужившись заглянуть внутрь, — договоры на покупку семи крупных угодий в Египте. Все семь были приобретены в течение последних трёх лет по поручению Клавдия его вольноотпущенником по имени Нарцисс.

— Но ведь это...

— Измена, консул, я знаю. Никто, даже я, не имеет права приобретать в Египте участки таких размеров без разрешения моего деверя-императора.

Азиатик в ужасе посмотрел на Антонию и осушил кубок. Аппетита как не бывало.

— И что ты намерена с этим делать, высокородная матрона?

— Вот это я хотела бы обсудить с тобой. Палл, подлей гостям вина. Ну а пока Веспасиан расскажет консулу, как ему в руки попала эта вещь.

Когда её гость закончил свой короткий рассказ, Антония, пристально на него посмотрев, кивнула и распорядилась подать новое блюдо. Веспасиан не стал опускать даже малейших подробностей, касавшихся Капеллы и Флавии — за исключением разве что личных мотивов. Ведь Антонии эта история уже известна, иное дело — откуда? Этого он не знал.

Как только рабы оставили их наедине с двумя козлятами, жаренными в мёду и тминном соусе, Антония повернулась к Азиатику.

— Вопрос стоит так: зачем Нарциссу понадобилось идти на уловки, чтобы переправить договоры в Рим, если он мог спокойно хранить их в подземном тайнике в любом из семи недавно приобретённых поместий своего хозяина в Египте? — спросила она таким тоном, будто уже знала ответ на этот вопрос.

По крайней мере, так показалось Веспасиану.

— К чему такие усилия, не говоря уже про риск быть разоблачённым агентами Тиберия? Про потерю я вообще умолчу.

— Что, кстати, и произошло.

— Верно, что и произошло. Могу лишь предположить, что здесь они Клавдию нужнее, чем в Египте. Почему? Этого я не знаю.

— Я тоже не знала до недавнего времени. — Антония сделала паузу, чтобы отрезать несколько ломтиков нежного мяса, после чего дала сделать то же самое гостям. Наконец, удостоверившись, что тарелка у каждого полна, даже если само угощение уже с трудом умещалось в сытых желудках, она продолжила. — Возможно, тебе неизвестно, консул, что мой внук, Гай Калигула, завёл шашни с женой Макрона Эннией.

Судя по лицу Азиатика, тот действительно услышал это впервые.

— Мне казалось, что как только праздник в честь Аполлона подойдёт к концу, он женится. Более того, церемонию бракосочетания почтит своим присутствием сам император.

— Всё верно. Вот только мой Гай — не любитель сидеть без дела и, несмотря на скорую женитьбу, выкроил время и чувства на эту потаскушку. Всё началось, когда Макрон в прошлом году поселил супругу на Капри, что само по себе весьма странно. Если только он нарочно не подложил её Гаю. Я тогда не поняла, какая ему от этого выгода, и потому наблюдала и ждала. Гаю я в своих письмах ничего сообщать не стала. Он меня в последнее время почти не слушает, скорее даже, поступает с точностью до наоборот. В течение двух месяцев моё терпение было вознаграждено, когда я получила вот это. Палл, будь добр, подай письмо.

Палл подошёл к столу в дальнем конце комнаты и, вытащив из ящика свиток, протянул его хозяйке.

— Этот свиток прислал мне Клемент, капитан личной гвардии Гая. Его преданность моему внуку сравнима с его недоверием Макрону. Это копия документа, подписанного Гаем, в котором он клянётся сделать Эннию императрицей, как только сам облачится в императорский пурпур. В обмен за эту потерю, а также в качестве вознаграждения за содействие в получении императорской короны, Гай обещает сделать Макрона прокуратором Египта.

Корбулон не смог сдержать возмущение.

— Он продал жену в обмен на высокую должность! Это уму непостижимо!

— Это не продажа, Корбулон, это современная политика, — возразила Антония. — Ты согласен со мной, консул?

— О да! Похоже, наш преторианский префект вынес для себя урок из судьбы своего предшественника.

Веспасиан улыбнулся. Внезапно ему стала понятна вся красота замысла Макрона.

— Он знает, что ему никогда не стать императором. Такая попытка стоила Сеяну жизни. Вот он и согласился на более скромную награду.

— Верно, более скромную, — согласилась Антония, — однако с точки зрения богатства и власти — огромную. Впоследствии ничто не мешает Макрону использовать её как ступеньку в достижении своей заветной цели. Как и мой отец, Марк Антоний, он вполне может попытаться поделить империю пополам, захватив восточные провинции.

После этих слов в зале воцарилась гнетущая тишина. Аппетит у гостей тотчас пропал. Все трое погрузились в размышления о том, насколько такое возможно и каковы будут последствия для всего мира.

— Думаю, Палл, в данный момент нам не помешает ещё немного вина, — сказала Антония управляющему.

Как только кубки были наполнены снова, Антония продолжила свою речь перед задумчивыми гостями.

— Давайте на миг предположим, что Гай действительно даст Макрону то, о чём тот мечтает. Это не пустое предположение. У моего внука масса недостатков, и щедрость входит в их число. Он хочет, чтобы его любили, и по наивности считает, что любовь можно купить.

В этом случае Макрон получит в свои руки богатейшую провинцию империи. Провинцию, которую защищают два легиона и которая в известном смысле похожа на полуостров. Армия неспособна пересечь пустыню с запада, как ты, Веспасиан, сам теперь это знаешь. Южная граница — это самый край империи, к северу и к востоку — море.

Не считая рискованного нападения с моря, вторгнуться в Египет по суше можно только с северо-востока, через Иудею и лоскутное одеяло крошечных царств и тетрархий, что её окружают, задействовав при этом четыре других легиона, расквартированных в Сирии.

Макрону же, чтобы удержать за собой Египет, достаточно того, чтобы сирийские легионы были задействованы где-нибудь в другом месте. Что, собственно, он уже и сделал в прошлом месяце. Какой, однако, ловкий и дальновидный политический ход, надо признать.

— Парфянское посольство, — прошептал Азиатик. — Потрясающий ход.

— Согласна, ещё какой! — сказала Антония, довольная тем, что консулу понятен ход её рассуждений.

— Но ведь это лишь кучка мятежной знати, которой хотелось сместить с парфянского трона царя Артабана и поставить на его место Фраата, который находился в качестве заложника здесь, в Риме, — возразил Корбулон. — При чём здесь Египет и Макрон?

Веспасиану смутно вспомнились слова Магна о мятежных парфянах, сказанные, когда тот прибыл в Киренаику.

— При всём, — отозвалась Антония. — Если внимательно посмотреть на время их прибытия в Рим и на то, кто организовал это посольство.

— Ирод Агриппа, — произнёс Веспасиан, внезапно всё вспомнив, за что вознаградил себя глотком вина.

Антония пристально посмотрела на него — мол, откуда ему известно?

— Верно. Ирод уже давно пытается убедить Тиберия, что тот должен восстановить Иудею в качестве вассального царства, а на трон посадить его самого. Однако Тиберий до сих пор отказывался его слушать. Макрон наверняка пообещал Ироду то, что тот хочет, в обмен на его влияние на недовольную парфянскую знать, дабы убедить их, что сейчас лучший момент для смены царя. Друг Ирода, Фраат, — единственный живой представитель династии Аршакидов, а значит, единственный законный претендент на парфянский трон. Думается, Фраат был бы только рад оказать ему услугу.

— Как, однако, ловко задумано, — улыбнулся Азиатик. — Тиберий, разумеется, согласился. Артабан посадил на армянский трон своего сына Аршака, в результате чего баланс сил на Востоке сдвинулся в сторону Парфии.

— Совершенно верно, консул. Я знаю, что Тиберий заставил Фраата пообещать, что в обмен на трон тот возвратит Армению в сферу влияния Рима. Тиберий считает, что внёс весомый вклад в римскую дипломатию, и теперь посылает Луция Вителлия, нового наместника в Сирии, с его легионами в Парфию. Война — а без неё не обойтись — продлится самое малое два года, а то и три. То есть дольше, чем проживёт Тиберий. Как только Макрон и Ирод запустили идею парфянского посольства в действие, им осталось лишь устроиться поудобней и ждать, когда Тиберий на неё клюнет.

Судя по лицу Корбулона, до него тоже наконец всё дошло.

— Кажется, я понял. Макрон ждёт, когда Тиберий умрёт сам или же ему помогут, причём на тот момент война ещё не закончится. После чего он возведёт на трон Калигулу и в качестве вознаграждения получит Египет. Поскольку сирийские легионы будут завязаны в Парфии, он сможет создать буферное государство, объединив Иудею, Галилею и Идумею и прочие мелкие еврейские царства, во главе которого поставит Ирода.

Антония кивнула.

— Ирод уже готовит для этого почву. В прошлом году по пути в Рим он сделал остановку в Александрии. Здесь его жена убедила алабарха ссудить им огромные деньги. Ирод же, вместо того чтобы вернуть мне долги, втайне от Клавдия и Нарцисса пустил эти деньги на закупку зерна.

— Но ведь какой бы тайной ни была сделка, вряд ли она избежала бы внимания со стороны агентов императора. Тогда бы Ирода ждало бы суровое наказание, — резонно заметил Азиатик.

— Только в том случае, если бы это привело к недопоставкам зерна в Рим. Но их не было. Поместья, в которых он его приобрёл, выполнили свою квоту. Так что Ирод закупил зерно, предназначенное для второстепенных провинций.

— Теперь понятно, откуда такая нехватка зерна в Киренаике, — заметил Веспасиан. — Кстати, это была одна из причин волнений среди местных евреев.

— Думаю, Ироду глубоко наплевать на евреев в Киренаике. Зерно нужно ему лишь для того, чтобы с его помощью заполучить себе новое царство. Независимое объединённое еврейское государство имело бы необходимые человеческие ресурсы для создания внушительной армии, а её, как известно, нужно кормить. Зато она — залог его могущества. По крайней мере, чтобы не допустить вторжения Гая в Египет через Иудею.

— И Калигула не сможет ничего поделать, поскольку в руках Макрона окажется львиная доля запасов зерна, и он вполне может этим нас шантажировать.

— Именно, — согласилась Антония. — Но сначала он должен заполучить в свои руки Египет. А для этого ему нужны деньги, и немалые, чтобы купить верность расквартированных там легионов и союзных когорт. А с деньгами у него туго.

— И поэтому он решил объединить силы с Поппеем? — сказал Веспасиан, наполняя кубок. — Серебряные рудники его семейства в Испании, коль их хватило на подкуп фракийских мятежников, наверняка обеспечат Макрона звонкой монетой.

— Более чем, — согласилась Антония и сделала знак Паллу, чтобы тот наполнил ей кубок. — В свою очередь Макрон обещал ему свободу действий здесь, в Риме. Теперь Поппею ничто не мешает свести счёты со своими врагами, а надо сказать, он наделал себе их немало. Со своей стороны Поппей согласился ссудить ему деньги, необходимые для того, чтобы стать крупным землевладельцем в Египте, для чего он...

— ...скупит все поместья у Клавдия, — в один голос закончили её мысль гости.

— Тем более что зерно резко выросло в цене после гибели флота, перевозившего последний урожай.

— Но ведь и цена поместий тоже наверняка выросла? — резонно рассудил Веспасиан, довольный тем, что разговор зашёл о том, в чём он сам неплохо разбирался: о деньгах.

— Тоже верно. Но это на руку всем участникам. Поппей будет рад, так как Макрон займёт у него больше денег и он нагреет руки на процентах. Макрон, в свою очередь, получит от угодий хорошие барыши, на них — приобретёт лояльность, без которой ему никак не обойтись. Вряд ли он станет считать каждый грош, ведь это не его деньги. Когда же Египет будет в его руках, он сможет расплатиться по долгам за счёт налогов.

Клавдий же неплохо заработает, с выгодой продав поместья Макрону. Ирод тоже счастлив: он не только скупил у Клавдия почти все остатки зерна, но, будучи в Риме, продолжал покупать ещё на деньги, занятые у Поппея. Теперь он может часть запасов продать по более высокой цене и тем самым частично решить свои финансовые проблемы.

— Какие, однако, счастливцы, — хмуро заметил Азиатик.

— Лично мне непонятны две вещи, домина, — сказал Веспасиан.

— Надеюсь, у меня найдутся ответы, хотя я разгадала их намерения лишь в начале этого года, после того как мне стало известно, что Нарцисс пытается переправить договоры в Рим, а Ирод скупает зерно.

— Как ты это узнала? — вклинился с вопросом Азиатик.

Антония снисходительно улыбнулась.

— Думаю, я могу тебе это сказать. Как только мне стал известен интерес Клавдия и Нарцисса к Египту, я поручила моему тамошнему управляющему, Феликсу, выяснить, в чём дело. Вскоре я уже знала всю подноготную. С тех пор он зорко следил за всеми сделками их поместий. Как только Феликс выяснил, что Клавдий продал часть урожая Ироду, а агент Нарцисса отвёз договоры о приобретении семи поместий в Сиву, он сделал вывод, что происходит нечто странное. Дабы не рисковать, Феликс не стал сообщать мне об этом письмом. Вместо этого он тотчас же сел на корабль, чтобы доложить мне обо всём лично.

— Но как ты узнала, что договоры у меня, домина?

— Я не была уверена вплоть до сегодняшнего дня. Мне было известно лишь то, что в Сиве ты встретился с человеком по имени Капелла, который вскоре умер, оставив тебе ларец. Я не была уверена в том, что именно там внутри, ибо мой агент не слышал твоего последнего разговора с Капеллой, так как ты велел ему строить колонну.

— Корвин! — удивлённо воскликнул Веспасиан. — Так это он шпионил за мной?

— Я бы не стала называть это так, Веспасиан. Просто время от времени он оказывает мне небольшие услуги, ибо так же, как и ты, кое-чем мне обязан. Когда он услышал, как Капелла сказал тебе, что ларец принадлежит представителю императорской семьи, он решил, что это будет мне интересно, и по возвращении в Барку сообщил мне об этом в письме. Корвин происходит из крайне честолюбивого семейства и хотел бы как можно выше продвинуться по службе. Кроме того, в его письме весьма подробно изложены причины, подвигнувшие тебя отправиться в пустыню.

Веспасиан покраснел. Есть ли хоть что-то такое, чего она не знала бы?

— Не переживай, — улыбнулась Антония. — Ты справился, каковы бы ни были твои мотивы. А теперь скажи, какие у тебя вопросы.

— Ах да! — спохватился Веспасиан и даже тряхнул головой, прогоняя ненужные мысли. — Мне непонятно, зачем Клавдию продавать Макрону свои поместья в Египте, если это даст тому полную власть над провинцией и по сути дела выведет её из состава империи. А ведь он сам в один прекрасный день может примерить пурпур.

— Меня это тоже поначалу озадачило. Но потом я поняла: Клавдий, как и Нарцисс, не в курсе планов Макрона. Возможно, они даже не ведают, что покупатель — именно он. Сделка была осуществлена через Поппея, а он, как мы знаем, близок к Клавдию. Им же с Нарциссом нужно лишь одно — выплатить гигантскую ссуду, которую они взяли под покупку имений, и по возможности остаться с барышом. Кстати, они продают далеко не все имения, а лишь половину. Благодаря прибыли, которую они получат от продажи семи из них, остальные тотчас перейдут в их неотчуждаемую собственность.

— Думаю, нетрудно догадаться, кто выдал им ссуду, — с улыбкой произнёс Веспасиан.

— В этом-то и вся прелесть. Клавдий отдаёт договоры Поппею, тот списывает ему долг и передаёт договоры Макрону. Никаких записей о совершении сделки, никакие деньги не переходили из рук в руки. Все трое ни разу не встречались.

— А какая выгода от этого лично Поппею, за исключением денег от обеих сторон? Неужели ему больше ничего не нужно?

— О, это я поняла не сразу, — призналась Антония, — пока в один прекрасный день не сообразила. Что будет иметь Поппей, если Макрон оторвёт от Рима Египет? Ничего, если только сам не участвует в дележе. Подумайте сами. С запада Макрону ничего не грозит, ибо там пустыня. Сирийские легионы завязли в Парфии и Армении. Атаковать с моря — дело рискованное. Как бы вы напали на Египет в таких обстоятельствах?

— О, проще простого! — заявил Корбулон. — Я бы перебросил шесть легионов по Виа Эгнатия через Македонию и Фракию, оттуда переправился бы в Азию, после чего двинулся бы дальше по побережью и заодно стёр в порошок Ирода.

— Именно. Но кто у нас наместник Мёзии, Македонии и Ахайи? Поппей. Ему достаточно снять с Данувия свои два легиона и десять союзных когорт, пересечь Геллеспонт и бросить их против любой армии, какая только объявится в тех краях. Иными словами, все восточные провинции будут в руках Макрона и Поппея.

Нижний Данувий будет оголён, чем не преминут воспользоваться варварские племена с северного его берега. Их орды хлынут в Мёзию, что в свою очередь спровоцирует очередной мятеж во Фракии. Так что любая армия, брошенная на Восток, прежде чем ей переправиться в Азию, будет вынуждена утихомиривать варваров, на что уйдёт пара лет. И вообще, где взять эти легионы? Снять с Рейна и оголить границу Галлии, чтобы туда хлынули германцы? Или же с Верхнего Данувия, и в результате потерять Паннонию? Или в Испании или Иллирии, где порядок поддерживается исключительно благодаря их присутствию? С тех пор как Квинтиллий Вар умудрился угробить в Тевтонбургском лесу сразу три легиона, во всей империи их осталось лишь двадцать пять.

— А как же Луций Вителлий? — спросил Азиатик.

— Стоит ему завершить парфянскую кампанию, как его ждёт незавидный выбор: или гражданская война на два фронта, с Поппеем — на севере и Макроном — на юге, или же с новым парфянским царём, который наверняка выиграет от расколотой и ослабленной Римской империи, — у себя в тылу. Согласитесь, перспектива малоприятная. По этой причине он, по всей видимости, примет единственно возможное решение: перейдёт на сторону нового режима и останется охранять восточные границы.

— Или совершит самоубийство, — подсказал Корбулон.

— Что означает одно и то же: легионы откажутся сражаться.

Они там уже давно, это их второй дом. Какая разница, кто будет ими командовать?

— Мы обязаны любой ценой предотвратить такое развитие событий, — произнёс Азиатик, как только стали понятны масштабы последствий.

— И мы это сделаем, — пообещала Антония. — Однако пока предлагаю не торопиться. Сначала нужно всё как следует обдумать и взвесить. Лично мне в данный момент нужно отлучиться по естественным потребностям.

ГЛАВА 9

агн хмуро смотрел прямо перед собой.

— Итак, поскольку ты по зову своего члена отправился в пустыню, — процедил он сквозь зубы. — Антония вновь поймала тебя в свои сети, и нам снова светит грязная работёнка.

Магн вдохнул, и черты его лица разгладились. Веспасиан повернулся к другу.

— Полегчало?

— Полегчало.

— Пока непонятно, должен ли я что-то предпринимать или нет. Она сама ещё не решила, что ей делать с Макроном.

— Чушь, она всё давно решила, — недовольно буркнул Магн. — Неужели и ты вправду веришь, что вы с Корбулоном сидели бы с ней и старшим консулом, слушая её точку зрения на все эти события, не будь вы оба частью принятого ею решения? — Магн на миг умолк, затем выразительно хмыкнул. — Как бы не так! Помяни моё слово, она наверняка уже придумала для нас работёнку, иначе она бы просто велела тебе оставить ларец Капеллы на столе, любезно поблагодарила и отправила домой ужинать.

Вошёл Корбулон. Мельком взглянув на Магна, он прошёл мимо, снял набедренную повязку, повесил её на крючок и устроился над дыркой по другую сторону от Веспасиана. Большую нужду он справил шумно и быстро.

— Скажу честно, я на такое не давал согласия, — заявил он, облегчив кишечник. — Я пришёл в качестве свидетеля вашего разговора, а вовсе не для того, чтобы быть втянутым в политические интриги.

— Нет, Корбулон. Ты пришёл, чтобы вернуть долг. Кстати, до выборов в преторы остаётся всего несколько дней. Так что ты должен благодарить меня хотя бы за то, что теперь твоё имя упоминается вместе с именем старшего консула, чьё мнение многое значит в Сенате. Тебя вполне могут избрать в этом году. Может даже, ты обойдёшь моего брата.

— Я неплохо поработал сам на себя. И да, представитель моей семьи непременно должен победить такого выскочку, как Сабин, — бросил в ответ Корбулон. — Меня заботит другое. Если Антония порушит планы заговорщиков, пятеро весьма влиятельных фигур будут далеко не в восторге.

— Это как понимать?

— Макрон и Ирод упустят свой шанс получить власть. Клавдий потеряет большие деньги. Поппей тоже лишится больших денег и шанса получить хотя бы какую-то власть. Калигула же потеряет лицо, ибо был настолько глуп, что допустил подобные вещи.

Веспасиан на миг задумался. А ведь Корбулон прав.

— Если же станет известно, что ларец доставил Антонии ты, а я тебе помогал, — продолжал Корбулон, — это значит, что мы наживём себе не одного врага.

— Что я тебе говорил, господин, — подал голос Магн. — Держись подальше от политических интриг.

— Заткнись и лучше передай-ка мне ведро.

Вытащив из ведра с чистой водой палку с губкой на конце, Веспасиан стряхнул излишек воды и, присев на корточки, принялся наводить чистоту.

— Калигула против нас ничего иметь не будет. В конце концов, мы убережём его от чудовищной ошибки.

— Это понятно, — согласился Корбулон.

Веспасиан тем временем сунул губку на палке назад в ведро и повращал, смывая с неё грязь.

— Это нужно ради самого Рима, и мы всё это понимаем, — продолжал рассуждать Корбулон. — Но поймёт ли Калигула?

— Конечно поймёт, — ответил Веспасиан, надевая набедренную повязку.

Губка на палке перешла к Магну.

— Или же он, став императором, расценит это как вмешательство в свои планы. Императоры, как известно, не совершают ошибок. Что будет, узнай он, что мы предотвратили его самую большую ошибку?

— А вот это мудро подмечено, господин, — поддакнул Магн, в последний раз пройдясь по ягодицам губкой. — Даже если сейчас ты считаешь Калигулу своим другом, вполне может статься, что впоследствии ты станешь для него напоминанием о его былых промахах.

— Видишь, Веспасиан, это понятно даже твоему слуге с его-то мозгами!

Магн взял ведро и опрокинул его на ноги Корбулону. Грязная вода выплеснулась ему на шлёпанцы.

— Дать тебе губку? — любезно спросил Магн, протягивая, разумеется, грязную.

* * *

— Итак, все присутствующие согласны, что мы должны положить конец козням Макрона, — объявила Антония, когда они снова собрались в её комнате. — Вопрос в другом: как сделать это с минимальным ущербом моим собственным интересам?

Все трое вопросительно посмотрели на неё, но только Азиатику достало мужества задать вопрос:

— Ты имеешь в виду интересы Рима?

— Это одно и то же, консул. Буду с вами честна. В течение последних нескольких лет я единственная, кто стоял между относительно устойчивой государственной властью и возвращением к гражданской войне. Поскольку Тиберий отгородился от внешнего мира, удалившись на Капри, на мои плечи легла тяжкая ноша стравливать друг с другом фракции в Сенате, дабы ни одна не захватила себе слишком большую власть. Именно мне пришлось решать вопрос с Сеяном. Тиберий был слеп и не замечал его козней, Сенат же — слишком напуган, чтобы сказать хотя бы слово против.

Азиатик открыл было рот, чтобы возразить.

— Избавь меня от твоих аргументов, консул. Вы были в храме Аполлона, когда Сенат собрался на заседание, полагая, что им предстоит проголосовать за трибунские полномочия Сеяна. Скажи мне лучше, если бы в письме Тиберия содержалась такая просьба, каковы были бы результаты голосования?

Азиатик надул губы.

— Проголосовали бы единогласно, — был вынужден признать он.

— Верно, потому что любой сенатор испугался бы голосовать против. От мук совести были бы избавлены лишь те, кто, «случайно» забыв про заседание, разъехались по своим поместьям, а также те, кто имел несчастье накануне съесть несвежих креветок.

В ответ на её слова Корбулон тотчас ощетинился, что не скрылось от Веспасиана. Именно этим тот объяснял своё отсутствие на том заседании.

— Мне понятен твой довод, матрона, — признался Азиатик.

— У меня и в мыслях нет оскорбить тебя лично, консул. Я лишь говорю о фактах, каковы они есть. Для меня важно, что когда моего деверя не станет, я по-прежнему смогу оказывать влияние на политику Рима либо через моих внуков, Гая или Гемелла, либо через сына Клавдия. Кстати, в последнее время я всё чаще склоняюсь в пользу такого выбора... — Антония выдержала паузу, давая присутствующим возможность побороть замешательство. — Я ещё об этом скажу. А пока давайте подумаем, как нам помешать планам Макрона, не вызывая у него подозрений. Потому что стоит ему заподозрить, что за этим стою я, как он поведёт себя, словно загнанный в угол зверь. Не пройдёт и месяца, как и Тиберий, и я будем мертвы. Если я попытаюсь сорвать планы Клавдия и Нарцисса по продаже договоров, это тоже его насторожит. Если же Гай пойдёт на попятную и откажется от своего обещания, Макрон также узрит в этом мои происки. Что же нам делать?

— Устранить его, как ты устранила Сеяна, — предложил Азиатик.

— Я уже сделала в этом направлении кое-какие шаги. К сожалению, это долгий путь, если только не подослать к нему наёмного убийцу, от чего лично я воздержалась бы. Нам не нужен мятеж преторианской гвардии, которая, как вам всем известно, ему верна и истолкует его убийство как покушение на свои привилегии.

— Не лучше ли устранить Поппея, домина? — предложил Корбулон с мстительным блеском в глазах. — Нет его, не будет и денег.

— Да, но как? Если я выдвину против него обвинения в измене, Макрон тотчас насторожится. Более того, догадается, что я в курсе его замыслов.

— В таком случае прикажи его убить, — предложил Веспасиан, отказываясь верить собственным ушам.

Сколь же короток оказался путь от получения взяток до предложения убить человека!

— Это имело бы тот же результат, — ответила Антония, без колебаний отвергнув его идею.

— Но только не в том случае, если он умрёт от вроде бы естественных причин.

Антония в упор посмотрела на него. Её губы медленно растянулись в улыбке.

— Отличная мысль, Веспасиан. Это должно сработать. Если Поппей умрёт, Макрон подумает, что ему просто не повезло, и станет подыскивать другого продажного толстосума, на что могут уйти месяцы, если не годы. Что ж, очень даже разумно.

— Да, но как? И кто возьмёт это на себя? — спросил Азиатик. Доводы Антонии его не убедили. — Вряд ли мы сможем внедрить в его дом своего человека, который бы задушил его во сне подушкой. Да и вообще, там слишком много людей, поэтому все на виду.

— Это сделаю я, — негромко предложил Корбулон. — Понимаю, что это не слишком достойный способ убрать сенатора. С другой стороны, он ведь тоже пытался меня убить, причём ещё менее достойным способом. Так что будем считать, что это мой шанс отомстить ему. И я им воспользуюсь.

Веспасиан знал: он больше никогда не сможет посмотреть Корбулону в глаза. Ведь кто, как не он сам, предложил столь низкий способ убрать их общего врага, а вот о собственном участии даже не заикнулся.

— Я помогу тебе, Корбулон, — поспешил он загладить промах, правда с камнем на душе.

Где же те высокие идеалы, которые он проповедовал, когда десять лет назад впервые приехал в Рим? Увы, они разбиты вдребезги. В этот момент он понял, что готов на всё, лишь бы тот образ Рима жил в его сердце и дальше — Рим, которым правит честь, Рим, свободный от гражданских войн, которые положили конец республике. И вот теперь он предлагает защитить этот образ с помощью убийства. Как бы смеялась сейчас над ним его бабка Тертулла, будь она жива, подумал он.

— Спасибо вам, господа, — искренне поблагодарила их Антония. — Знаю, всё это противоречит тому, во что вы привыкли верить. Но я никогда бы не просила вас об этом, будь у меня иные возможности.

Веспасиан и Корбулон посмотрели друг на друга и хмуро улыбнулись. Оба знали, что только что вызвались сделать нечто такое, за что им никогда не будет прощения.

Азиатик прочистил горло. Только что принятое решение его отнюдь не радовало. Тем не менее он понимал, что иного выхода у них нет, и потому перевёл разговор в практическое русло.

— Как же нам достичь нашей цели, если мы решим сделать это в его же доме? Ведь это практически невозможно.

— Только не яд, — сказала Антония. — Его пришлось бы давать долго и мелкими дозами, чтобы со стороны показалось, что Поппей медленно умирает от какой-то загадочной болезни. К тому же это предполагает постоянный доступ на кухню.

После этих слов за столом воцарилось молчание. Все судорожно пытались придумать способ убить человека так, чтобы его смерть показалась естественной, причём не в постели и не за рабочим или обеденным столом.

В конце концов молчание нарушил стоявший в двери Палл.

— Могу я чем-то помочь, домина?

Антония обернулась в его сторону.

— Не сомневаюсь, что у тебя найдутся ценные соображения, Палл. Я всегда рада их слышать, так что можешь прийти нам на помощь.

Управляющий сделал шаг вперёд от двери.

— Ты добра ко мне, домина. У меня есть лишь одно замечание. Если вы хотите, чтобы всё выглядело убедительно, это нужно сделать без свидетелей, а вот тело должно быть найдено в публичном месте. Если мы исключим убийство Поппея в его собственном доме, нам следует найти другое укромное место. Где ещё в Риме бывает Поппей? Куда он ходит? В Сенат, бани, суды? К друзьям на пиры? Ни одно из этих мест нельзя назвать укромным. Он никогда не примет приглашение от тебя, домина. Что касается дома старшего консула, совершать подобное деяние там не пристало — это означало бы утрату всякой порядочности и чести.

Азиатик кивнул в знак согласия.

— Запятнать убийством дом старшего магистрата в Риме — значит искушать терпение богов.

— Верно, — согласился Палл. — Мне видится лишь единственный момент в обозримом будущем, когда Поппей предпочтёт укрыться от посторонних глаз, — это когда он будет заключать тайную сделку.

— А именно, обменивать договоры на долговую расписку в доме Клавдия! — воскликнул Веспасиан. — Ну конечно же! Но это означает, что в наш план придётся посвятить Клавдия и Нарцисса!

— Вот это не проблема, — заявила Антония. — Тем более что дело касается денег. Главное, дождаться момента, когда этот обмен произойдёт. После чего, я уверена, мой сын и его вольноотпущенник будут только рады нам помочь или, по крайней мере, не станут мешать. В конце концов, ведь это им только на руку: им останется долговая расписка, а также договоры на все семь египетских поместий. Думаю, такая перспектива их соблазнит. Кроме того, это на руку и мне самой. Клавдий получит дополнительный доход, а он ему понадобится, если я вдруг решу, что для Рима желательно получить в его лице следующего императора.

— Ты способна решать такие вещи? — Азиатик недоумённо выгнул бровь.

— Всё зависит от того, как в ближайшие несколько месяцев будет себя вести мой сорванец-внук Гай. Но на твоём месте, Азиатик, я бы сохранила дружбу с моим идиотом-сыном.

— Что я и намерен сделать, — ответил консул с заговорщицкой улыбкой.

Антония же вновь переключила внимание на управляющего.

— Спасибо тебе за своевременное замечание, Палл. Коль ты просветил нас относительно места, не найдётся ли у тебя соображений по поводу того, как это лучше сделать?

— Боюсь, что нет, домина, — пристыженно ответил Палл. — Но у меня есть идея, кто бы мог нам помочь в столь щекотливом деле. Тем более, если мы вспомним загадочную кончину одного из эдилов в прошлом году. Могу я пригласить Магна?

— По-моему, прекрасная идея! — радостно воскликнула Антония.

Магн подозрительно обвёл взглядом комнату.

— Боюсь, я плохо тебя понял, домина, — произнёс он, нервно поёрзав на деревянном табурете, который поставили для него на дальнем конце обеденного стола.

— Только не строй из себя дурачка, Магн! — резко бросила Антония. — Вопрос был задан просто, и я уверена, что ты знаешь ответ на него.

— Есть один способ, правда, я сам никогда им не пользовался, но я слышал о нём от одного знакомого, — нехотя признался бывший кулачный боец. — Больше я ничего не знаю, и никогда не делал таких вещей, — поспешил добавить он и с опаской покосился на старшего консула.

— Всё в порядке, Магн, — успокоила его Антония. — Старший консул здесь для того, чтобы услышать от тебя совет, а не затем, чтобы судить тебя.

— Если ты — тот самый Магн, что возглавляет Братство Южного Квиринала, — добавил Азиатик, — и если тебе не даёт покоя «естественная» смерть тамошнего эдила в прошлом году, можешь не волноваться. Сенатор Поллон убедил городского префекта, что ты не имеешь к этому никакого отношения, и вообще, нет ничего странного в том, что здоровый молодой человек был найден на улице мёртвым, но без видимых следов насилия. Ни ран, ни даже синяков. Лично мне было бы интересно узнать, как такое возможно. Будь добр, просвети нас.

Магн облегчённо вздохнул.

— Всё очень просто. Суете головой в бочку с водой, стараясь при этом не оставлять следов на шее или на груди, и держите, пока не захлебнётся. Перед этим его лучше раздеть, чтобы не порвать одежду и чтобы она не намокла. Затем подвешиваете его вверх тормашками — чтобы верёвка не оставила следов, лодыжки лучше обмотать одеялом, — и лупите кулаками по груди, пока не выйдет вода, которой он нахлебался. Но только не сразу. Лучше какое-то время подождать, иначе он оживёт. Затем снимаете, насухо вытираете волосы, одеваете, и вот вам покойник без единого синяка! Кстати, подвешивать лучше рядом с очагом, чтобы, когда его найдут, он был ещё тёплым. Если вам, конечно, это надо...

— Спасибо, Магн, — поблагодарила его Антония.

Веспасиану показалось, что он заметил в её глазах блеск, говоривший о чём-то большем, нежели простая благодарность.

— Есть ещё один способ, — предложил Магн, входя во вкус, — но для этого нужно всунуть воронку в...

— Спасибо, Магн. Можешь не продолжать. Думаю, у нас уже есть решение вопроса. На сегодня всё. Ты свободен.

— Слушаюсь, домина! — буркнул Магн и вышел вон.

Что-то подсказало Веспасиану, что этим вечером его другу вряд ли светят ласки исступлённых рабынь, празднующих Капротинии.

— Итак, господа, — произнесла Антония, как только дверь за Магном закрылась. — Поппей мёртв, но где же будет обнаружено его бездыханное тело?

— У меня есть предложение по этому поводу, — подал голос Палл.

— Я на это надеялась, — с улыбкой ответила Антония.

— Поппей обычно ходит с палкой и считает ниже своего достоинства передвигаться по городу иначе как на носилках. В них он прибудет и в дом Клавдия. Нужно будет посадить тело в носилки. Рабы доставят его на Форум, где, как я предлагаю, их остановит старший консул. Он отдёрнет занавески и, к своему великому расстройству, обнаружит, что такой достойный человек, как Поппей, скончался.

Азиатик расхохотался.

— Великолепно! Более публичное место трудно себе представить. Я с удовольствием сыграю отведённую мне роль.

— Но как мы посадим тело назад в носилки, чтобы носильщикам показалось, что их хозяин жив и что именно он приказывает им нести его на Форум? — спросил Веспасиан.

— Мы создадим иллюзию, что он всё ещё жив.

— Но как?

— А вот это, Веспасиан, оставь мне. Всё не так сложно, как ты думаешь, — заверил его Палл. — Но ты будешь нужен мне, чтобы оставить здесь ларец.

— Итак, господа, думаю, мы завершили наше дело, — подвела итог Антония. — Спасибо, что уделили мне время. Консул, прошу тебя задержаться на пару слов.

— Разумеется, домина.

— Спасибо вам, Веспасиан и Корбулон. Завтра утром мы с Паллом нанесём визит моему идиоту-сыну и его интригану-вольноотпущеннику, чтобы сделать необходимые приготовления, а также довести до их сведения, что отказ выполнить мои пожелания будет иметь для них нежелательные последствия. Вы присоединитесь к нам во втором часу.

— С удовольствием, домина, — ответил Веспасиан, правда, довольно неискренне, и вышел вон.

Корбулон последовал за ним.

Выйдя на дорожку, тянувшуюся вокруг освещённого факелами перистиля, Веспасиан расстроился. Он так и не увидел Ценис, а ведь она почти всегда бывает рядом с хозяйкой.

Думая об этом, пока они молча шагали в обход колоннады, внезапно он сделал для себя одно малоприятное открытие: как секретарь Антонии, Ценис наверняка получила копию письма Корвина. Иными словами, она узнала про Флавию ещё до того, как он успел ей хоть что-нибудь объяснить.

— Ну что я тебе говорил, господин, — сказал Магн, шагнув из тени. — Она действительно приготовила нам подарочек — самое что ни на есть хладнокровное убийство. Насколько я понимаю, это Поппей?

— Он, — резко ответил Веспасиан.

— Что ж, это ещё куда ни шло. Редкостный кусок дерьма.

— Но ты ошибся. Она заранее ничего не планировала. Скажу больше, пребывала в растерянности. Убить его предложил я.

Магн расхохотался.

— Конечно же ты, кто же ещё! Только готов спорить на что угодно, что перед этим она отмела все другие способы, как плохо осуществимые или слишком медленные...

— Этот был единственно возможный, — оборвал его Корбулон. — Я вызвался это сделать, а Веспасиан предложил свою помощь. Антония нас ни о чём не просила.

— Разумеется, нет! Ведь это единственно возможный способ, который она сама предложить никак не могла.

— Почему ты так считаешь? — спросил Веспасиан.

— А что, разве я не прав? — вопросом на вопрос ответил Магн. — Антония в любой ситуации знает, как ей поступить. Но не могла же она сказать такое в присутствии старшего консула! Мол, я хочу, чтобы Поппея убили, но только так, чтобы никто ничего не подумал, и кстати, Веспасиан и Корбулон, не будете ли вы так любезны, чтобы засунуть свою честь сами знаете куда и совершить поступок в духе евнуха из гарема восточного царька или мстительной бабёнки? Вам ничего не мешало отказаться, и, честное слово, она бы поняла ваш отказ.

Веспасиан и Корбулон переглянулись: а ведь, похоже, Магн говорит правду. Веспасиан простонал.

— Просто раз мы подали идею, вполне резонно, что мы же предложили её осуществить. Антония получила то, что ей нужно, причём для этого ей не пришлось просить двух сенаторов, чтобы они убили третьего.

— Да, она мастерица играть в такие игры, — с ухмылкой заметил Магн.

— Кому это знать, как не тебе. Иди и играй с ней, и оставь на ней от моего имени пару синяков.

— Да, такое она любит, причём чем грубее, тем ей больше нравится.

— Верно, иначе зачем ей нужен такой мужлан, как ты? Ладно, увидимся завтра. Нам предстоит нанести один визит. Приходи на заре к дому Гая.

— Понял. Надеюсь, к тому времени я своё дело здесь сделаю. Клянусь Аидом, я бы предпочёл парочку горячих рабынь. Доброй ночи, господин. Зири остаётся со мной, но мои братишки проводят тебя до дома.

— Как ты только терпишь его, Веспасиан? — спросил Корбулон, когда Магн направился в дом ублажать Антонию.

— Так же, как и тебя, Корбулон. С ним не соскучишься.

Ночной воздух был прохладен. Сама ночь — тихая и ясная.

Над городом висела почти полная луна, омывая призрачным светом мраморные стены и колонны храмов и общественных зданий, отчего те казались ещё белее на фоне тёмных кирпичных стен и терракотовых крыш более древних или более скромных построек. То здесь, то там из труб пекарен и кузниц к небу поднимались клубы дыма, постепенно бледнея и растворяясь в ночном небе. Эта мирная картина резко контрастировала с пьяным гомоном, доносившимся из Субуры, — бедная часть города шумно отмечала последние часы праздника рабынь. Свой вклад вносили цоканье копыт и стук железных ободов по мостовой. Торговля и ремесло в городе не утихали даже ночью.

Шагая вслед за Марием и Секстом, Веспасиан и Корбулон быстро спустились с Палатина. Оба молчали, не решаясь посмотреть друг другу в глаза. «Если и бывают случаи, когда цель оправдывает средства, то это он и есть», — размышлял Веспасиан. У подножия Целия Корбулон попрощался с ним и, отказавшись от сопровождения, зашагал вверх по холму.

Втроём они двинулись в обход западного края Субуры. Веселье, похоже, было в самом разгаре. По улицам, горланя похабные песни, бродили пьяные толпы. То здесь, то там вспыхивали потасовки. На мостовой, в лужах собственной мочи и блевотины, валялись те, кто успел напиться до бесчувствия. В тёмных углах и переулках обжимались парочки, а то и вообще бесстыдно предавались на виду плотским утехам.

— Похоже, город сегодня гуляет на всю катушку, — со вздохом прокомментировал Марий, проходя мимо юной рабыни, которую одновременно обихаживали два мужлана-вольноотпущенника, причём оба ещё умудрялись отхлёбывать из меха вино.

— А что ещё нам остаётся? — ответил Секст. — Особенно, если учесть все наши новые передряги.

— Что за новые передряги? — поинтересовался Веспасиан.

— Нехватка зерна; что же ещё. Или ты не знал, господин?

— Это да, — поддакнул Марий. — Месяц назад пайку зерна урезали вдвое, и теперь многие едва сводят концы с концами.

— Это лишь потому, что буря потопила наши зерновозы. Как только придут новые, всё снова войдёт в прежнюю колею, — успокоил их Веспасиан.

— Я бы не стал на это рассчитывать, — возразил Марий, когда они начали подниматься на Квиринал. — Нехватка началась давно, ещё до того, как корабли с зерном потонули. Мой двоюродный брат работает в зернохранилище. По его словам, таких скудных запасов хлеба он не припомнит. Уменьшаться они начали ещё прошлым летом, когда с каждым новым конвоем зерна прибывало всё меньше и меньше. Это пытаются держать в секрете, но он уже слышал разговоры про спекулянтов.

— Но ведь так оно бывает всегда. — Секст с досады даже сплюнул. — Бедняки живут впроголодь, а богачи наживаются на наших страданиях. А все эти сенаторы, разрази их Юпитер!.. Ты уж прости меня, господин.

— Думаю, сенаторы здесь ни при чём, — возразил Веспасиан, с тяжким сердцем думая о том, что Корбулон рассказал ему про Помпония. — Согласно законам, они не имеет право заниматься торговлей.

— Так-то оно так, но что их остановит? — резонно заметил Марий.

— Что ж, порой ты бываешь прав, — согласился Веспасиан.

— Сам знаю. Мой братишка сказал мне, что один из двух уцелевших кораблей разгрузился в каком-то складе. Причём отвечающий за зерно эдил не может выяснить, где тот расположен и кому принадлежит. А значит, на склад нельзя наложить арест.

— Этот эдил — мой брат. Я спрошу у него, почему он не может этого сделать.

— Потому что этот склад хорошо спрятан, вот почему. А такое по силам только сенатору.

— Неужели сенатор настолько глуп, чтобы ввязываться в спекуляции зерном? Если об этом узнает император, ему не сносить головы. Имущество же будет конфисковано.

— Император? А кто он нам? Его не видели в Риме вот уже десять лет. Сидит безвылазно на своём острове. С тем же успехом его могли сбросить в Тибр. И это не только моё мнение.

— Я бы не советовал тебе высказывать его вслух. Оно попахивает изменой.

— Тебе видней, господин. Знаю лишь одно. Зерна в городе осталось всего на один месяц, и все об этом молчат. Императору на это наплевать, зато кто-то пытается хорошо нагреть на этом руки.

Наконец они подошли к дому Гая. Веспасиан отпустил своих провожатых, сунув каждому в руку за труды по денарию. С сонным лицом ему открыл дверь новый темнокожий красавчик, который снова юркнул в раскатанную на полу вестибюля постель.

Веспасиан прошёл по спящему дому, думая о том, что его первый день в Риме прошёл совсем не так, как ему хотелось бы. Он так и не увидел Ценис и теперь заподозрил, почему. Что ещё хуже, он в очередной раз оказался втянут в интриги Антонии, в мир, где единственным мерилом людских поступков служила политическая целесообразность. И вот теперь в довершение ко всему — нехватка зерна. Эта мысль не давала ему покоя. Он уже видел нечто подобное в Киренаике. Но то были происки Ирода Агриппы. Агриппа скупал зерно, предназначавшееся этой провинции. Похоже, теперь то же самое происходит в Риме.

Сбросив тунику, Веспасиан лёг в постель и устремил взор на белёный потолок своей крошечной комнаты. Возможно, всё дело в гибели флота или в эгоизме горстки людей. Одно он знал точно: если кто-то задумал в своих корыстных целях вызвать в Риме беспорядки, лучший способ это сделать — через желудки бедноты.

ГЛАВА 10

а следующее утро Веспасиан встал ещё затемно. Каково же было его удивление, когда он застал в атрии брата Сабина и дядю Гая. Сидя возле небольшого очага, оба завтракали хлебом с оливками и чесноком, запивая разбавленным вином, которое им подливал красавчик Энор.

— Молодой квестор вернулся домой из провинции, — произнёс Сабин, — и привёз с собой сундук, до отказа набитый бедами.

— Иди ты знаешь куда! — Огрызнулся Веспасиан, протягивая Энору сложенную тогу, и тоже сел за стол. Дядя тем временем наполнил ему кубок.

— А вот я рад тебя видеть, брат. Как тебе понравились верблюды?

— Я тут объяснял Сабину, в какую историю ты вляпался, — поспешил вставить слово дядя Гай, не желавший, чтобы братья ссорились. Отношения между ними всегда были не самые лучшие. Правда, в последнее время Сабин стал оказывать младшему брату больше уважения, что, однако, не мешало ему отпускать в его адрес скабрёзные шутки, особенно после столь длительного отсутствия. — Присоединяйся к нам и давай выкладывай, что там сказала вам Антония.

— Убийство?! — воскликнул Гай, как только Веспасиан закончил свой подробный ответ. — Не самое, однако, приятное слово.

— Знаю, дядя. Это женское оружие, — пристыженно признался Веспасиан. — Но иного выхода у нас нет.

— А, по-моему, ты был прав, когда это предложил, — заявил Сабин, чем несказанно удивил Веспасиана. — Это самый быстрый и чистый способ решить проблему, пусть даже и женский.

Веспасиан пропустил колкость мимо ушей.

— Мы с Корбулоном отомстим Поппею.

— О, приятно слышать! — согласился Сабин. — Это значит, что мы сдержим обещание, которое я от имени нас обоих дал Поппонию Лабеону.

— Что за обещание?

— В тот день, когда он вскрыл себе вены, Лабеон послал за мной, зная, что мы перед ним в огромном долгу за то, что он прятал наших родителей от Сеяна в своём имении в Авентикуме. В качестве платы он взял с меня обещание, что мы отомстим Поппею.

— Что ж, я рад, что от меня будет хоть какая-то польза, — произнёс Веспасиан, не скрывая сарказма.

— Ещё какая! Более того, не одна, а две. Ты только что указал мне, как я могу расквитаться с Иродом.

— А что ты имеешь против него?

— Он публично унизил меня в Идумее, причём самым вопиющим образом. Такого прощать нельзя. Сейчас, когда я, как эдил, отвечаю за раздачу в городе хлеба, я могу с уверенностью сказать, что цена растёт потому, что запасы зерна в хранилищах достигли критической отметки.

— Я слышал.

— Что? — ужаснулся Сабин. — По идее этого никто не должен знать.

— О, об этом знаю лишь я, братья Магна с большой дороги, а также их друзья и родственники. Но больше никто.

— Как смешно! — фыркнул Сабин.

— А как насчёт зерна со второго судна? Почему ты никак не можешь его найти?

— Ну а это ты как узнал?

— О, это ещё один страшный секрет.

— Что ещё поведали тебе эти братишки? Что мне дали взятку, лишь бы только я ничего не нашёл? Верно я говорю?

— Надеюсь, что нет, мой дорогой мальчик, это было бы слишком! — воскликнул Гай, делая для самоуспокоения глоток вина.

— Я не настолько глуп, дядя. Как бы то ни было, первый африканский конвой с зерном прибудет со дня на день, так что постепенно всё образуется. Однако из-за нехватки цена по сравнению с прошлым годом выросла почти на четверть и, похоже, это ещё не предел. Так что любой, кто утаивает запасы, в том числе и наш друг Ирод, сильно рискует. Я отправлю анонимное письма Алабарху. Пусть знает, что Ирод пустил взятые у него взаймы деньги на спекуляцию зерном. Я дам ему совет поставить в известность прокуратора Флакка до того, как это сделаю я. В противном случае он поставит под удар и себя. Флакк предан Тиберию и наверняка проведёт расследование. Если он найдёт припрятанное зерно и доложит о нём императору, уточнив, кому оно принадлежит, песенка Ирода будет спета.

— Ты должен действовать предельно осторожно, мой мальчик, — посоветовал Гай. В следующий миг раздался стук в дверь. — Ирод скупил зерно у Клавдия, и если это выяснится, Клавдию также несдобровать. Антония не слишком жалует тех, кто создаёт проблемы для членов её семейства. Это право принадлежит ей одной.

— В том-то и вся прелесть анонимного письма. Ей никогда не узнать, кто его автор. Кстати, Ирод этого тоже не узнает, — ответил Сабин. Тем временем в атрий вошёл Магн. Судя по его лицу, он провёл бессонную ночь.

Веспасиан поднялся на ноги и сделал знак Энору, чтобы тот помог ему облачиться в тогу.

— Ты недооцениваешь Антонию и её нюх, Сабин. Ей известно буквально всё. Одно её слово, и тебе не видать должности претора как своих ушей. На твоём месте я бы прислушался к совету дяди. Придумай какой-нибудь другой способ расквитаться с Иродом.

— Я подумаю, — хмуро ответил Сабин.

— Доброе утро, господа! — поприветствовал их Магн, как только стало понятно, что разговор окончен.

— Доброе утро, Магн. Нам пора, — ответил Веспасиан, пока Энор поправлял на тоге последние складки.

— Зири ждёт снаружи, господин.

— Я должен пойти поприветствовать моих клиентов, — ответил Гай, вставая. — Желаю тебе, мой мальчик, удачи в этом неприятном деле. Энор, моя тога.

Кивнув брату, Веспасиан повернулся и вслед за Магном вышел вон. За дверью уже ждали около четырёх десятков клиентов, пришедших с утра пораньше засвидетельствовать своё почтение патрону.

Найдя за их спинами Зири, все втроём зашагали вниз с Квиринала. Было прекрасное летнее утро. Впрочем, в воздухе уже ощущался намёк на полуденный зной. С гор дул лёгкий ветерок. Веспасиану показалось, будто помимо запахов города он уловил аромат скошенного сена и луговых цветов. Ему тотчас вспомнилось его имение в Аквах Кутиллах, и в этот момент он понял, что отдал бы всё на свете, чтобы перенестись туда, а не шагать навстречу убийству.

Дом Клавдия оказался совсем не таким, каким Веспасиан предполагал его увидеть. Пусть Клавдий не в фаворе у матери, но ведь он тоже родственник императора. Расположенный почти у самой городской стены в тихом переулке на Эсквилине, дом скорее походил на жилище торговца, которому в последнее время не везло в делах.

Побелка на стенах растрескалась и облупилась. Штукатурка местами осыпалась, отчего стала видна кирпичная кладка. И всё же дом выглядел внушительно, и что не добирал во внешнем виде, с лихвой компенсировал своим местоположением, как будто был специально построен для того, чтобы кто-то прожил в его стенах незаметную жизнь. Именно такие мысли пришли в голову Веспасиану, пока он ждал Антонию и Корбулона.

Незадолго до второго часа из-за угла, в сопровождении двух рабов, появился Корбулон, явно довольный собой.

— Доброе утро, Веспасиан! — поздоровался он, делая вид, что не замечает Магна и Зири. — Из нашего малоприятного дела всё же вышло кое-что хорошее. Сегодня утром Азиатик прислал мне записку, в которой пообещал поддержать мою кандидатуру на выборах преторов. Имея в Сенате его поддержку, я вполне могу рассчитывать на победу, а значит, через год смогу претендовать на наместничество в какой-нибудь провинции.

— Я рад за тебя, Корбулон, — искренне произнёс Веспасиан. — И за себя тоже.

— А что, Азиатик и тебе что-то пообещал?

— Нет. Но поскольку ты заручился его поддержкой не без моего участия, это означает, что ты снова у меня в долгу, и если что, то я могу потребовать его назад. Разве не так?

Корбулон нахмурился, но сказать ничего не успел: из-за угла как раз показались носилки Антонии. Рядом неся ларец Капеллы, шествовал Палл.

Двенадцать мускулистых нубийцев-носильщиков опустили носилки на землю рядом с парадным крыльцом. Антония отдёрнула занавески и вышла. У Веспасиана затрепетало сердце: вслед за хозяйкой из носилок вышла Ценис. Увидев его, она едва заметно улыбнулась. Однако в её обычно кристально-ясных голубых глазах затаилась печаль. И всё же от её взгляда у Веспасиана перехватило дыхание. Он открыл было рот, чтобы всё ей объяснить, однако вспомнив, что они не одни, тотчас же его закрыл его и вымучил нервную улыбку.

Ценис едва заметно кивнула, как будто подтверждая, что им нужно поговорить, после чего отвернулась, чтобы забрать из носилок свои письменные принадлежности.

— Доброе утро, господа! — поприветствовала их Антония.

Веспасиан тотчас вернулся на землю. При этом ему показалось, будто он заметил на её губах лёгкую улыбку, как будто его немой диалог с Ценис был понятен не только им двоим.

— Говорить буду я, — продолжала матрона. — Вы же молчите, если только я не спрошу вашего мнения. Помните, что вы здесь единственно для того, чтобы довести наше дело до... его логического завершения.

Палл поднялся по ступенькам и постучал в дверь.

* * *

— Я ничего не знал, м-м-матушка, — твердил Клавдий, вытирая платком слюну в уголке рта. — Я понятия не имел, что будет с поместьями. — Он покосился на вольноотпущенника Нарцисса. Тот сидел рядом с ним на скамье под раскидистым грушевым деревом. Разговор происходил в ухоженном саду в дальней части дома. — Уверен, что и Нарцисс тоже.

Веспасиан и Корбулон сидели по обе стороны от Антонии, с интересом наблюдая, как та допрашивает сына. После того как она показала ему договоры, и он признался, что Нарцисс незаконно скупал земли в Египте, Клавдий стал постоянно дёргаться и заикаться. А вот Нарцисс, напротив, оставался невозмутим, как будто это совершенно его не касалось и он считал ниже своего достоинства в чём-то признаваться.

Веспасиан посмотрел на Ценис, но та сидела, опустив голову, и аккуратно записывала разговор на восковые таблички, стопкой лежавшие у неё на коленях. Палл стоял за её спиной с каменным лицом.

— То есть я должна поверить, что ты собирался продать семь самых крупных египетский поместий, которые являются важными производителями зерна, — продолжала Антония, кивком указав на ларец Капеллы, что стоял открытым между ними, — некоему неизвестному покупателю, и даже не поинтересовался, кто это такой?

— Нам казалось, что мы это знаем, высокородная матрона. Мы думали, что это Поппей, — подал голос Нарцисс, пригладив пухлой рукой напомаженную бороду. Его короткие пальцы все были сплошь унизаны кольцами с драгоценными камнями, которые сверкали и переливались на солнце.

— Этот вопрос был адресован не тебе, вольноотпущенник! — рявкнула на него Антония. — Ты уже совершил возмутительный поступок, сидя без приглашения в моём присутствии. Как будто этого мало, ты ещё и говоришь, когда тебя об этом не просят. Кстати, для тебя я «домина»!

— Верно, домина, — ответил Нарцисс и в знак согласия медленно склонил голову и развёл руки.

— То есть ты не знал, что конечный покупатель — Макрон?

— М-М-Макрон?! — в ужасе пролепетал Клавдий. — Нет, м-м-матушка. П-Поппей обещал, что если я продам ему семь поместий, он спишет долг сразу за всё.

Нарцисс лишь скривил губы.

— И он не сказал тебе, что он намерен делать с ними? — выпытывала правду Антония.

— Нет, м-м-матушка.

— Прекрати называть меня матушкой, Клавдий! Если тебе трудно произнести это слово, зачем вообще тратить на него время. Обойдёмся без него. Да и разговор пойдёт гораздо быстрее.

— Да, м-м-мда. Мы, то есть я, предположили, что он хочет оставить их себе, — сказал Клавдий и снова покосился на Нарцисса.

Тот сидел с отсутствующим видом, рассматривая свои наманикюренные ногти. Впрочем, едва заметным кивком головы грек дал понять, что Клавдий ответил правильно.

— Так вот, это не так. Он собрался продать их Макрону. К счастью для тебя, я тебе верю. Я знаю, ты не насколько глуп, чтобы вручить такое потенциальное богатство безжалостному и беспринципному человеку, который задался целью расчленить империю. А ведь ты в один прекрасный день можешь ею править.

— Я? — воскликнул Клавдий и открыл от удивления рот.

От Веспасиана не скрылось, как губы Нарцисса скривились в усмешке.

— Да, ты, Клавдий. Только не надо изображать наивность. Это оскорбительно для нас обоих. И если ты хочешь, чтобы я серьёзно рассматривала тебя как наследника императорской короны, ты должен помочь мне остановить эту сделку. Причём так, чтобы Макрон не заподозрил, что это я сыграла против него. И никому об этом ни слова, даже своему жадному до денег дружку, Ироду Агриппе.

Нарцисс прикрыл шёлковым платком рот и негромко прочистил горло, глядя на Антонию с таким удивлением, что её обе брови поползли вверх.

— В чём дело? — спросила та.

— О, спасибо тебе, домина, — проворковал Нарцисс с приторной искренностью. — Мы, то есть, мой хозяин и я, естественно сделаем всё, о чём ты нас просишь. Ты можешь полагаться на наше молчание. Я лишь осмелюсь высказать мнение, что остановив эту сделку и даже устранив Поппея, мы тем самым, однако, вряд ли обманем Макрона.

— Ты считаешь, я об этом не подумала?

Нарцисс вскинул руки и ссутулил плечи, откинув голову назад и полуприкрыв глаза.

— Разумеется, нет, домина. Но не могу ли предложить случайную смерть?

— Нет, не можешь, наглый ты грек. Мы инсценируем естественную смерть, причём сделаем это в этом же доме.

Глаза Нарцисса полезли на лоб. Он всё понял.

— И это произойдёт, как только мы заключим договор. Верно, домина?

— Именно. У Клавдия останется и расписка за списанный долг, и договоры.

— Могу я высказать тебе комплимент за столь тонкий ход?

— Нет. Это идея Веспасиана.

Кстати, сам Веспасиан уже не знал, так это или нет. Поймав на себе взгляд Нарцисса, он посмотрел в его сторону. В глазах вольноотпущенника читалось не то восхищение, не то уважение. Или же и то, и другое одновременно. Нарцисс улыбнулся и ответил ему лёгким кивком.

Веспасиан же подумал про банковскую расписку. У братьев Клелиев он получит по ней деньги — в качестве возмещения кое-какого должка.

— Я оставлю вас обсудить детали, — сказала Антония и, вставая, в упор посмотрела на сына. — Если сделаешь всё, как надо, я, возможно, изменю своё мнение о тебе. Пойдём, Ценис.

Мужчины встали. Антония направилась к двери. Вопросительно посмотрев на Веспасиана, Ценис последовала за хозяйкой. Пока она шла через сад, он проводил её взглядом, думая о том, сумеет ли он когда-нибудь загладить трещину в их отношениях.

— Итак, давайте ещё раз пройдёмся по нашему плану, — сказал Палл, ставя ларец Капеллы на стол. Обойдя дом и конюшенный двор, где к ним присоединился Магн, они вошли в атрий. — Когда Поппей и его секретарь Косма прибудут сюда, они пройдут в сад, где и состоится сделка. Как только она будет заключена, Клавдий попросит Поппея о беседе без свидетелей. Нарцисс же пригласит Коему в свой кабинет. Они пройдут через атрий, где он увидит нас. Мы якобы будем ждать аудиенции Клавдия. Тем временем рабам будет приказано перенести носилки Поппея в конюшенный двор и поставить как можно ближе к ступеням, что ведут в дом. Затем носильщикам будет предложено пройти на кухню и перекусить. Их задержат там до того момента, когда туда вбежит Магн и объявит, что хозяин их ждёт перед...

Их беседу прервал громкий стук в дверь. Прежде чем Нарцисс успел вмешаться, привратник открыл дверь, и в атрий, в сопровождении раба, вошёл высокий подтянутый мужчина лет сорока, одетый в чёрную хламиду, ниспадавшую ему до щиколоток, поверх которой был наброшен пурпурный плащ, украшенный золотой вышивкой.

— Ирод, м-м-мой дорогой друг! — произнёс Клавдий и, шаркая ногами, заковылял навстречу гостю. При этом его слабые колени стукались друг о дружку, а тело было наклонено вперёд, отчего казалось, что, стоит ему остановиться, как он тотчас же упадёт и разобьёт лицо о каменный пол.

Ирод крепко взял его за руку.

— Прошу прощения, если я вам помешал, — произнёс он, бросив через плечо Клавдия подозрительный взгляд на собравшуюся в атрии компанию. — Пойдём, Евтих, Клавдий, очевидно, занят. Мы придём попозже.

Вольноотпущенник повернулся и зашагал к двери.

— Н-н-нет-нет, Ирод, эти господа как раз собрались уходить...

— Почему ты заикаешься в моём присутствии, друг мой? Это на тебя не похоже.

Палл посмотрел на Веспасиана и кивком указал на дверь. Тот понял.

— Благородный Клавдий, мы не хотим вам мешать и оставляем тебя наедине с твоим гостем, — произнёс Веспасиан и направился к выходу.

— Только после того, как ты представишь нас друг другу, — произнёс Ирод, сверля Палла взглядом. — Кстати, Палла я знаю, он управляющий твоей матери. Сенатор Корбулон, рад тебя видеть. — Корбулон кивнул в ответ. — Но я не имею удовольствия знать этого молодого господина, — он с приторной улыбкой посмотрел на Веспасиана.

Тот встал.

— О да, разумеется, — согласился Клавдий и, заливаясь краской, заикаясь и обильно брызжа слюной, попытался произнести его полное имя, после чего вытер рот краем тоги.

— Почему-то твоё присутствие, Веспасиан, заставляет хозяина дома нервничать, — произнёс Ирод, беря его за руку. — С чего бы это? — он вновь пристально посмотрел на Палла, а затем на Веспасиана. — Я встречал твоего брата в Иудее. Кроме того, у нас с ним были кое-какие дела здесь в Риме. Передай ему от меня привет.

— Непременно, — пообещал Веспасиан, задавшись мысленным вопросом, с какой стати Сабину иметь дела с тем, кто его оскорбил.

— Прими мою благодарность. Но не буду вас задерживать.

— С удовольствием поговорю с тобой при нашей следующей встрече, — учтиво произнёс Веспасиан, хотя и не совсем искренне.

— Взаимно, мой друг, — проворковал Ирод. — Евтих, иди сюда, болван. Или ты забыл, что мы пришли по делу?

— П-п-пойдём, Ирод. Нарцисс их проводит. А мы с тобой пройдём в сад. Всего доброго, господа, — схватив Ирода за локоть, Клавдий торопливо вывел его из атрия.

Тем временем Нарцисс поспешил проводить до двери гостей.

— Мой хозяин полагает, что он мастер притворства, что, увы, далеко не так, — прокомментировал Нарцисс. — Я приложу все усилия к тому, чтобы Ирод подумал, что ваш визит сюда носил исключительно деловой характер. К сожалению, его глаза, уши и нос натасканы на то, чтобы подмечать интриги. Так что, боюсь, от него можно ожидать всего, что угодно.

— В таком случае всё должно быть сделано как можно скорее, — сказал Корбулон.

— Твоё суждение безупречно, сенатор, — проворковал Нарцисс, — и делает тебе честь. Поппею не терпится довести сделку до конца. Думаю, он не станет возражать, если мы пригласим его сюда завтра во втором часу. Ведь по причине праздника Аполлона заседания Сената не будет.

— Если ничего не изменится, мы будем здесь с зарей, Нарцисс, — сказал Палл, поднимая ларец. — Я также напомню Азиатику, что начиная с третьего часа он должен ждать на Форуме и, как и договорено, задержать носилки.

После этих его слов привратник проводил их на улицу. Как только дверь за ними закрылась, Палл удивил всех, воскликнув:

— Вот дерьмо!

С Корбулоном они расстались у подножия Целия, откуда он зашагал домой. Остальные четверо направились на Палатин.

Сотни людей медленно взбирались на холм, распевая хвалебные песни в честь Аполлона. В руках у многих были полированные бронзовые диски, символизировавшие солнце. Протолкнуться сквозь плотную толпу было невозможно. Все четверо медленно передвигали ноги, подлаживаясь под шаг белых быков, которых вели во главе процессии.

— Их принесут в жертву Аполлону, Зири, — пояснил Магн рабу.

— Аполлону? А что это? — спросил юный мармарид, испуганно оглядываясь по сторонам.

— Это бог всего на свете — истины, пастухов, земледельцев, лучников, разных... — Магн не договорил. По лицу Зири было видно, что скудные познания мальчишки в латыни делают его объяснения бессмысленным. — Ладно, что уж тут говорить. Главное, что после жертвоприношения в амфитеатре на Марсовом поле состоятся гладиаторские бои. Мы туда непременно пойдём. Там точно будет, на что посмотреть. — Магн бросил взгляд на Веспасиана. — Что скажешь на это, господин?

— О нет, спасибо! Я, как только поговорю с Антонией, пойду в бани, — ответил Веспасиан, как только они сумели выбраться из процессии и свернули на улицу, где жила Антония. — Кстати, последний раз мы были в банях на Крите, — добавил он, многозначительно посмотрев на Магна.

— Днём раньше, днём позже, какая разница! Кроме того, хочу взглянуть, как Зири отреагирует, когда увидит, как все... ну, ты сам знаешь.

— А не рано ли ему? — нахмурился Веспасиан.

— Сомневаюсь, что прилюдное рукоблудие всякий раз, когда на арене погибает гладиатор, делает римлянам честь, — заметил Палл.

Магн довольно осклабился.

— Зато получаешь двойное удовольствие, особенно когда рядом молодая шлюшка, готовая тебе в этом деле помочь. Ну, ты меня понял...

— Рукоблудие? Что это такое? — спросил Зири.

— Вскоре сам узнаешь, — ответил Веспасиан, подходя к двери Антонии.

Велев Магну и Зири ждать его на рассвете у дома Гая, Веспасиан отпустил друга, а сам прошёл вслед за Паллом в дом.

Вскоре к ним вышла Антония в сопровождении Ценис. На служанке был плащ с капюшоном.

— Всё готово? — спросила она у Палла.

— Да, домина, но Ирод Агриппа и его вольноотпущенник Евтих видели нас в доме Клавдия.

Антония изменилась в лице.

— Ирод! Если кто-то и заподозрит неладное в смерти Поппея, то только он. Надо будет подумать, что с этим делать. Кто он, этот его вольноотпущенник?

— Два года назад Ирод был вынужден дать ему свободу, с тем, чтобы он от его имени мог ставить подпись под ссудой. Больше мне о нём ничего не известно. Знаю только, что Ирод купил его ещё мальчишкой и всегда обращался с ним как с последним идиотом.

— Он ему верен?

— Сомневаюсь. Как можно быть верным тому, кому неведома верность? Разве что самому себе.

— Думаю, есть смысл попробовать с ним поговорить. Вдруг он захочет выдать кое-какие маленькие секреты?

Внезапно Веспасиану вспомнились слова Сабина о том, чем можно шантажировать Ирода. В голову тотчас пришла идея.

— Домина, а если пригрозить ему разоблачением его махинаций с зерном? Думаю, это можно сделать, не ставя под удар Клавдия.

— Это как же?

— Задействовав моего брата. Как эдил, отвечающий за поставки хлеба, он имеет право наложить на время нехватки зерна арест на запасы Ирода в Египте. Думаю, Сабин не станет докапываться, у кого это зерно было куплено.

Антония с улыбкой посмотрела на Веспасиана.

— То есть мы поставим Ирода перед выбором: или он теряет деньги, или же помалкивает, храня при себе подозрения на тот счёт, почему у Макрона вдруг сорвалась сделка. Отлично, Веспасиан, ты быстро учишься. Я сейчас же этим займусь. А пока Ценис хотела бы посетить жертвоприношения в храме Аполлона. Знаю, у сенаторов не принято провожать чужих рабынь, но я подумала, что ты согласишься разок сделать исключение из этого правила.

Веспасиан посмотрел на Ценис. Та ответила ему робкой улыбкой.

— С удовольствием, домина.

— Прекрасно. Палл, пойдём со мной. Нас ждёт работа. Нужно послать Сабину записку, чтобы он, как только освободится в зернохранилище, пришёл сюда.

С этими словами Антония пожала Ценис руку и вышла из комнаты. Веспасиан шагнул навстречу девушке.

— Ценис, я...

Она отстранилась от него.

— Не здесь, любовь моя. Пойдём.

* * *

— Моя хозяйка мне объяснила, — сказала Ценис сквозь сжатые зубы и кулаками стукнула себя по бёдрам. — Я знаю, мы никогда не сможем пожениться, но я ни разу не слышала про закон, пока хозяйка не сказала мне о нём, прежде чем показать письмо Корвина. Поначалу я даже не поняла, зачем она это мне говорит. Она ни с того ни с сего завела этот разговор, и мне было больно это слышать. Я мечтала стать твоей женой, любовь моя, как вдруг узнаю, что это невозможно. Спустя несколько мгновений я поняла, почему Антония сказала мне об этом: чтобы я приготовилась услышать, что ты добиваешься благосклонности другой женщины.

— Мой долг велит мне иметь сыновей, — попытался оправдаться Веспасиан, правда, довольно неубедительно.

— Долг! Ну, конечно, это твой долг! — взорвалась Ценис так громко, что люди даже обернулись в их сторону. — А как же я? Мы? Наша любовь?

— Она была и останется для меня самым главным на свете, — ответил Веспасиан, стараясь говорить как можно тише.

Похоже, люди вокруг уже догадались, что происходит, и с улыбкой посматривали на них.

— То есть, пока ты будешь жить с этой женщиной, я должна отойти в сторонку и ждать, пока мне перепадут крошки любви, которые ты будешь время от времени бросать в мою сторону, когда сумеешь выкроить свободную минутку от выполнения семейного долга и служения Риму? Тем временем я буду сгорать от ревности, зная, что мой возлюбленный, мой самый лучший друг, сжимает в объятиях другую, которой он также будет клясться в своей любви. Мне же закон запрещает одарить его тем, что я так страстно хотела бы ему подарить: детей. — Ценис остановилась и повернулась к нему лицом. — Скажи, разве такое возможно, любовь моя? Нежели ты думаешь, что я соглашусь? — спросила она дрогнувшим голосом.

— Но Флавия исчезла, и я не знаю, где её искать.

— Ничего, найдёшь другую. Это лишь вопрос времени.

Веспасиан посмотрел в её красные от слёз глаза, и внутри у него как будто затянули тугой узел. Ценис была права: именно этого он от неё и ждал. Другое дело, что он ни разу даже не попытался взглянуть на свои планы её глазами. Представляя своё семейное будущее, он исходил из того, что Ценис отойдёт на второй план, добровольно уступив место его законной супруге. Более того, обеих женщин это будет вполне устраивать. Как же он заблуждался! Вольно или невольно, но он воспринимал чувства Ценис лишь в рамках её социального статуса — рабыни, которая вскоре получит свободу. Теперь же он впервые смотрел на неё как на равную себе: они были просто мужчина и женщина, любящие друг друга.

— Мы с тобой загнаны в западню, ведь так, любовь моя? — прошептал он, не замечая толпы, окружавшей их со всех сторон, ибо видел перед собой лишь её, Ценис.

Она взяла его руки в свои.

— Да, Веспасиан. Если только я не откажусь от детей, которых жаждет подарить тебе моё тело, или же ты — от карьеры, которой требует от тебя твоя честь гражданина Рима.

— Что же нам делать?

Ценис печально улыбнулась и потупила взор.

— Пока могу предложить лишь одно: пойдём на жертвоприношение.

Площадь перед храмом Аполлона была запружена до отказа — таких толп здесь не было с пресловутого дня падения Сеяна, почти четыре года назад. Впрочем, сенаторская тога Веспасиана позволяла им без особых усилий прокладывать путь в людской массе. Они довольно легко прошли вперёд, невольно вспоминая роль, которую каждый сыграл в тех бурных событиях. Правда, оба старались не давать волю чувствам. Со стороны могло показаться, будто они просто вышли вместе прогуляться. Нет, они прекрасно понимали, что это лишь временное затишье. Отсрочка. Вскоре им предстоит принять важное для себя решение, но пока оба были счастливы и наслаждались обществом друг друга.

Наконец они достигли ступеней храма. Веспасиан посмотрел на Ценис: никогда ещё он не любил её так сильно, как в эти минуты. Поймав на себе его взгляд, она незаметно сжала его руку. По его телу тотчас пробежала дрожь.

— Мы помним про Аполлона, что шлёт свои стрелы издалека, — прозвучал мелодичный голос жреца, разрушив их уединённый мирок.

Позади жреца, под портиком перед закрытыми дверями храма, украшенные золотыми лентами, покорно стояли три белых быка. Лица сопровождавших их юношей были выкрашены золотой краской. Ещё два жреца стояли по обеим сторонам от первого, накинув на головы складки тоги. На верхней ступени на равном расстоянии друг от друга были расставлены три медных чана. И наконец, по бокам с обеих сторон расположились музыканты.

— Отец Аполлон, наш всевидящий покровитель, мы возносим тебе молитвы. Будь милостив к Риму, храни и защищай его. Будь бдителен и предупреди императора, если вдруг его подданные или же чужеземцы станут устраивать против него заговор. Какими бы коварными ни были их намерения, пусть он всегда будет готов дать им отпор. Оберегай и защищай нас.

Под звон литавр двери храма распахнулись, открыв взору украшенную гирляндами цветов статую бога. Казалось, что в свете факелов, что отражался в отполированных до блеска бронзовых дисках, от статуй исходило золотое сияние.

Ценис тотчас склонила голову и зашептала молитву. Между тем быков вывели вперёд и поставили каждого рядом со своим чаном. Из храма вышли три аколита[7]. Первый нёс золотую урну, второй — золотое блюдо, третий — поднос с ножами для жертвоприношения. С пояса каждого свисал тяжёлый молот.

Главный жрец взял с блюда три небольших комка соли и раскрошил их над головами животных. Второй жрец совершил над крошками возлияния. Третий взял с подноса ножи и раздал их остальным жрецам. Аколиты, встав каждый рядом со своим быком, сняли с пояса молотки и приготовились.

— Поверни к нам свой лик, о Великий Лучник, мы молим тебя об этом, Аполлон! Приди к нам на помощь, Отец! Раскрой свои длани над нами и над императором. Если ты одобряешь то, что мы делаем, наполни силой нас и его, важнее которого нет для процветания нашего города. Отец Аполлон, снизойди до нас и прими наш дар.

По широким бычьим лбам, оглушив животных, одновременно ударили три молота. Вслед за молотами, перерезая быкам горло, на солнце сверкнули три острых лезвия. Брызнула алая кровь. Ножи погрузились в мягкую плоть, перерезая животным артерии и дыхательное горло.

Бычьи сердца продолжали биться, качая кровь. Вскоре брызги превратились в струи, которые побежали вниз, в чаны. Впрочем, те быстро переполнились, и вскоре ручейки крови уже стекали вниз по ступеням. Ещё через несколько мгновений они слились в один поток, который побежал по стёсанному сандалиями посетителей мрамору, прямо под ноги Веспасиану и Ценис. Ручей крови достиг их в тот момент, когда на каменный пол рухнул первый бык. Затем поток раздвоился, огибая их по желобку между неровными камнями, которыми была вымощена площадь. Потом оба красных рукава соединились снова. Веспасиан и Ценис оказались пойманы на небольшом каменном островке посреди реки бычьей крови.

Ценис посмотрела на Веспасиана.

— Я молила Аполлона, чтобы он дал мне знак и помог принять решение. И он его дал, — она указала на землю. — Жертвенная кровь окружила нас, а это значит, что мы всегда должны быть вместе. Ты не можешь спорить с волей Аполлона. Поступай так, как велит тебе твой долг. Я же всегда буду рядом, что бы ни случилось.

Веспасиану страстно хотелось поцеловать её, однако правила приличия не позволили сенатору прилюдно это сделать. Как будто угадав его желание, Ценис шепнула ему на ухо:

— Моя хозяйка отпустила меня до утра. Можешь взять меня к себе в постель, любовь моя.

ГЛАВА 11

а следующее утро Веспасиан проснулся задолго до рассвета — вернее, был разбужен настойчивым стуком в дверь.

— Кто там? — сонно откликнулся он.

— Пора, хозяин, — ответил юный мужской голос с густым германским акцентом.

Веспасиан обнял тёплое тело Ценис и легонько прикоснулся губами к её шее.

— Уже утро, любовь моя? — спросила она, поворачиваясь к нему.

— Боюсь, что да.

Нежно поцеловав, он прижал её к себе с такой силой, как будто хотел раствориться в ней.

Принятое Ценис решение помогло ему сбросить с плеч тяжёлую ношу. До этого он с ужасом думал о том, как же ему жить без неё. С не меньшим ужасом осознал он и то, что не может требовать от неё жить в соответствии с его планами. Это открытие потрясло его. Но ещё больше — осознание своих собственных приоритетов.

Случись ему выбирать между любовью к Ценис и долгом перед Римом, не говоря уже о продолжении рода — а последнее было долгом, который любой уважающий себя римлянин был обязан исполнить, — он был бы вынужден отказаться от неё, каких бы страданий это ни стоило им обоим. Он лежал, глядя в темноту, и крепко прижимая её к себе, благодарил Аполлона за то, что тот помог им сделать выбор. Как только он сделает то, что должен сегодня сделать, он непременно сходит в храм и совершит жертвоприношение в благодарность богу.

Наконец они оторвались друг от друга и заставили себя встать с постели. Одевшись, они вдвоём вышли в атрий. Здесь, о чём-то беседуя с Гаем, их уже ждал Магн. Юный Зири застыл возле двери и разинув рот рассматривал диковинные скульптуры, которые в доме Гая стояли буквально на каждом шагу.

— Доброе утро, мой мальчик, доброе утро, Ценис, — прогудел Гай. — Надеюсь, вы оба выспались.

Веспасиан глупо улыбнулся, Ценис покраснела.

— Спасибо, дядя. Доброе утро, Магн.

— Доброе утро, господин, и тебе, Ценис. Если мы хотим успеть к Антонии, нам нужно поторопиться.

Их разговор прервал стук в дверь. На пороге дома вырос Сабин.

— Дядя, мне нужна твоя помощь, — сказал он, даже не поздоровавшись. — Я хотел бы срочно увидеть Антонию и прошу тебя пойти вместе со мной.

— Это ещё зачем?

— Потому что есть нечто такое, что я от тебя утаил.

— Продолжай.

Сабин нервно покосился на Ценис.

— Я не произнесу вслух ничего из того, что слышала в этом доме, Сабин. Можешь мне доверять.

Сабин сел и потянулся за кубком вина.

— Антония вчера пригласила меня к себе и велела сегодня встретиться с ней и Иродом Агриппой. Я должен пригрозить Агриппе арестом его египетского зерна. Разумеется, я не мог ей отказать.

— Мне казалось, ты был бы только рад свести с Иродом счёты, — заметил Веспасиан, а сам подумал: с чего это Сабин так расстроен?

— Это ты вложил ей в уши эту идею?

— Да, мне показалось, что это куда безопасней, чем писать алабарху.

— Ноя ведь собирался послать ему анонимное письмо. Ирод никогда бы не догадался, что это я. Потому что случись ему разоблачить меня, как мне неизбежно грозит смертная казнь.

— А что он против тебя имеет, мой мальчик? — спросил Гай.

— В тот день, когда я видел Помпония, Ирод попросил меня продать запас зерна, на котором он хотел нагреть руки, а деньги раздать наследникам. Он тогда сказал мне, что если что-то непременно и произойдёт помимо его смерти, так это зерно подскочит в цене. Он даже сказал мне, кто рискнёт его купить. Но я его не продал.

— Ну, ты болван! — воскликнул Веспасиан. — Ты тоже решил рискнуть и взялся спекулировать зерном. Это ты его купил!

— Мне показалось, что это самый простой способ сделать деньги. Я только что вернулся с Востока, располагая приличной суммой — достаточной, чтобы купить голоса на выборах эдилов, а также дать денег на игры, дабы во время предстоящих выборов претора моё имя было на слуху. Но в этом случае я бы остался почти ни с чем.

— И поэтому ты вложил всё до последнего гроша в зерно Помпония.

— Его наследники получили причитающиеся им деньги, я же — шанс хоть что-то выгадать на этой сделке. Я не собирался долго его придерживать. Всего лишь год, пока цена шли вверх. Откуда мне было знать, что меня сделают эдилом зернохранилищ? Как только я получил назначение, я быстро продал это зерно и даже получил приличный барыш.

— Эдил зернохранилищ, спекулирующий зерном, это действительно тянет на смертную казнь, — согласился Гай.

— И кому же ты его продал? — спросил Веспасиан, заранее зная ответ. — Или это глупый вопрос?

Сабин весь поник.

— Ироду Агриппе. Иначе откуда ему это знать?

Гай испуганно встрепенулся.

— Но почему именно ему?

— Потому что так предлагал Помпоний, да и я сам его знал. И каким бы ни было моё мнение о нём, он представлялся мне самой подходящей кандидатурой.

— Кто ещё в курсе?

— Братья Клелии на Форуме. Они перевели мне деньги и составили купчую. Она до сих пор у меня, но у них есть копия. Кстати, у Ирода тоже. И он ею меня шантажировал. Один из двух зерновозов, что уцелел во время бури, вёз египетское зерно, которое он купил у Клавдия. Ирод привёз его в Рим, чтобы торговать им на чёрном рынке с громадной выгодой для себя. Я точно знаю, в каком складе в Остии оно хранится, но если я наложу на него арест, — а я должен это сделать, — он обнародует купчую на зерно Помпония.

— Но ведь тем самым он разоблачит и самого себя.

— Верно, однако он не эдил зернохранилищ. Мне же светит смертная казнь.

Гай потёр затылок и со свистом втянул сквозь зубы воздух.

— Боюсь, что твоя оценка верна. И ты хочешь, чтобы я замолвил за тебя словечко перед Антонией?

Сабин с несчастным видом кивнул.

— В таком случае нам лучше поторопиться.

— Это точно, — согласился Веспасиан, разочарованно глядя на брата. — Надо поскорее прожить этот день.

* * *

Клавдий пребывал в возбуждении, буквально не находя себе места, когда Нарцисс проводил к нему в кабинет Веспасиана, Корбулона и Палла. Это было вполне понятно, поскольку посетители опоздали на полчаса. А всё потому, что Антония была вынуждена задержать Палла, чтобы обсудить с ним то, что узнала от Сабина.

— И-и-ирод страшно п-п-подозрительный. Б-б-бось, он мне н-н-не поверил, — пролепетал Клавдий.

— Что ты ему сказал? — потребовал ответа Палл, ставя на стол ларец Капеллы.

— Что вас сюда по одному юридическому вопросу прислала Антония, — ответил Клавдий, правда, не стал вдаваться в подробности. — Но он слишком спокойно воспринял мои слова, что подозрительно. Как будто знал, что это неправда. Будучи сам лжецом, он тотчас чует любую ложь. Думаю, нам нужно отказаться от нашего плана.

— Нельзя, — твёрдо возразил Веспасиан. — Вскоре сюда для заключения сделки явится Поппей. Если он уйдёт отсюда ни с чем, он насторожится. Если же — с договорами на руках, мы не сможем воспрепятствовать ему передать их Макрону.

— Я могу просто уйти из дома, как будто позабыл, что у нас с ним встреча, — предложил Клавдий.

Веспасиан, Корбулон и Палл переглянулись. Нарцисс потупил взгляд, как будто устыдился трусости собственного господина. Клавдий же продолжил говорить, не понимая, что выставляет себя дураком.

— Я могу послать ему записку с извинениями, предложу перенести сделку на следующий месяц, когда Ирод обо всём позабудет, — сказал он и с торжествующим видом посмотрел на присутствующих, как будто только что изящно и убедительно решил сложную задачу.

На несколько мгновений воцарилось неловкое молчание.

— Твоё предложение заслуживает внимания, хозяин, — подал голос Нарцисс, причём с таким почтением, что Веспасиан ему почти поверил.

— Однако в нём нет необходимости, благородный Клавдий, — добавил Палл. — В данный момент твоя мать предпринимает шаги к тому, чтобы... как бы поизящнее выразиться? Скажем так, чтобы на ближайшее будущее изолировать Ирода.

— Каким образом?

— В данный момент нас это не касается, только Ирода. Поэтому предлагаю продолжить то, зачем мы здесь собрались. Нарцисс, мой друг, проводи Магна и Зири в другую комнату. Мы же, пока благородный Клавдий будет приветствовать своих клиентов, как и предполагалось, будем ждать в триклинии.

Через час они уже молча сидели в просторном обеденном зале. Стол был уставлен блюдами с едой — хлебом, оливками, ветчиной и яйцами — увы, нетронутой.

— Это начинает действовать мне на нервы, — произнёс Корбулон, поднимаясь, чтобы посмотреть в сад сквозь деревянную решётку в двери. — Клавдий наверняка уже закончил со своими клиентами.

Веспасиан присоединился к нему, глядя на два стула, стоявших в саду по обеим сторонам деревянного стола в ожидании появления Поппея. В сад, неся кувшин с вином и два серебряных кубка, выбежал раб и, поставив их на стол, поспешил прочь, в направлении калитки, что вела в конюшенный двор в дальней части дома.

Как только за рабом закрылась калитка, в сад, с ларцом Капеллы в руках, вошёл Нарцисс и поставил свою ношу на стол. Вслед за ним, с кипой свитков, появился Клавдий. Сев на стул, он раскрутил один из свитков и принялся читать. При этом руки его тряслись, а сам он то и дело дёргался. В общем, Нарцисс был более чем прав, говоря, что его хозяин далеко не мастер по части притворства.

— Этот идиот нам всё испортит! — прошипел Корбулон, когда Нарцисс вернулся в дом.

— Будем надеяться, что переговоры поведёт Нарцисс, — отозвался Веспасиан, а про себя подумал: а ведь Корбулон прав.

И тут до него дошло, что они проглядели одну возможность. Кровь тотчас отлила от его лица.

— Проклятье, а если Поппей не захватит с собой секретаря?

Он резко обернулся и посмотрел на Палла.

— Иллюзию всё равно можно сохранить, если все поступят так, как я говорю.

Нервы Веспасиана были, как натянутая струна, которая вот-вот лопнет, однако он поспешил успокоить себя тем, что Палл и Нарцисс наверняка знают, что делают. Ему оставалось лишь одно: помочь Корбулону убить Поппея. И он сосредоточился лишь на этой мысли. В следующий момент в атрии раздались шаги, и он вновь переключил внимание на сад.

— Мой хозяин ждёт тебя в саду, проконсул, — раздался слащавый голос Нарцисса.

С этими словами секретарь повёл Поппея за собой в сад. Веспасиан пригляделся. Поппей был высок, жилист, с резкими чертами лица и жидкими сальными волосами.

Веспасиан не видел его с близкого расстояния более девяти лет и был поражён, как сильно тот сдал за эти годы. Поппей сутулился и опирался на палку, отчего казался ещё ниже ростом. Кожа на лице свисала складками, тонкая и дряблая. Волос на голове почти не осталось. Веспасиану с трудом верилось, что это тот самый генерал, который на крепостной стене во Фракии проявил под стрелами и пращами врага недюжинную храбрость. Теперь это был больной старик.

— Омерзительное будет убийство, — пробормотал Корбулон.

Веспасиан знал это и без него и ощущал себя полным мерзавцем. Он вновь посмотрел в сад.

— Мой дорогой Поп-п-п...

— Поппей, Клавдий, — огрызнулся гость, ковыляя к столу. — Давай-ка ближе к делу. Говорить буду я.

— К-к-конечно. — Клавдий на миг прищурился, и Веспасиан впервые прочёл в его взгляде ненависть к тому, кто его передразнивал.

— Косма, расписку! — рявкнул Поппей, без приглашения садясь на стул спиной к дверной решётке в пяти шагах от него.

Юркий секретарь снял с плеча кожаную сумку и подал бумагу хозяину. Нарцисс тем временем достал два ключа, чтобы открыть ларец Капеллы.

— Это долговая расписка на четырнадцать с половиной миллионов денариев, которые ты занял у меня, — произнёс Поппей, вынимая из сумки свиток, и передал его Клавдию. — А теперь показывай договоры.

Нарцисс подтолкнул к нему ларец. Поппей медленно, один за другим, изучил все семь свитков. Палл подошёл к решётке и встал рядом с Веспасианом.

— Как только сделка будет заключена, переходим в атрий, — шепнул он.

Поппей прочёл последний свиток и положил его назад в ларец.

— Они всё в порядке.

Нарцисс протянул Косме ключи. Тот закрыл крышку и запер замки. Ключи он положил к себе в сумку, из которой достал стило и чернильницу.

— Твоя подпись, П-п-поппей, — сказал Клавдий, протягивая расписку Нарциссу.

Сердце Веспасиана было готово выскочить из груди.

Нарцисс расправил на столе свиток. Косма обмакнул стило в чернила и предложил хозяину. Поппей поставил свою подпись с тщанием полуслепца, после чего протянул свиток и стило Клавдию. Тот подписал договор на удивление твёрдой рукой. Затем оба секретаря засвидетельствовали подписи, и документ вступил в силу.

— Следуйте за мной, — сказал Палл Веспасиану и Корбулону, и повёл их вон из атрия.

— Ну что ж, сделка завершена, — донёсся до Веспасиана голос Поппея. — И я желаю тебе хорошего дня.

— Я бы хотел обсудить с тобой ещё один вопрос, касательно грядущих выборов, — почти без запинки произнёс Клавдий. — Это недолго, мы обсудим его за кубком вина.

Возникла пауза. Было слышно, как в кубки льётся вино, затем донце кувшина стукнулось о стол.

— Наедине, — добавил Клавдий.

— Хорошо, но только давай побыстрее. Косма, возьми ларец и жди меня снаружи.

— Может, выпьем по кубку вина у меня в кабинете, мой дорогой Косма? — проворковал Нарцисс и повёл секретаря из сада в дом. Палл, Веспасиан и Корбулон ждали у дальнего конца имплювия.

— Господа, — обратился к ним Нарцисс, — мой хозяин заставит вас долго ждать. Он сейчас принимает у себя проконсула Поппея.

— Для нас высокая честь приветствовать проконсула, когда он выйдет к нам, — отвечал Палл.

Нарцисс же, едва удостоив их взглядом, повёл Коему дальше.

Как только их шаги стихли, Палл двинулся вперёд, Веспасиан и Корбулон следом. От напряжения пересохло во рту, желудок скрутило тугим узлом. Спустя пару мгновений дверь, ведущая в кабинет Нарцисса в дальнем конце атрия, отворилась и захлопнулась снова.

— Что бы ни случилось, главное, чтобы он не закричал. И постарайтесь не оставить синяков, — прошептал Палл, когда они шагнули в сад.

Корбулон прыжком бросился вперёд. Не успел Поппей понять, что происходит, как он одной рукой заткнул ему рот, другую продел ему подмышку. Веспасиан нагнулся и схватил старика за лодыжки. Вдвоём они приподняли его со стула, задев при этом стол. Тот покачнулся, но Поппей успел подхватить кувшин.

— Сюда! — сказал Клавдий, поднимаясь на дрожащих ногах, и повёл их к двери в дальнем конце сада.

Совместными усилиями они внесли брыкающегося Поппея в душное, полутёмное помещение. Палл закрыл за ними двери. Магн и Зири стояли в углу рядом с бочкой воды. С крюка в потолке свисала верёвка. Ставни на окнах были закрыты, зато жарко пылал очаг — единственный источник света.

Все тотчас вспотели.

— Что всё это значит, Клавдий? — потребовал ответа Поппей, когда его бесцеремонно бросили на пол.

— Так бывает со всеми, кто пытается выставить меня дураком.

— Представляю, какой длины этот список! — презрительно бросил Поппей и сплюнул, вставая на ноги и обводя глазами тёмную комнату.

— Корбулон! — воскликнул он, как только его слабые глаза привыкли к полумраку. Затем его взгляд остановился на Веспасиане. — И ты здесь! Знаю, ты тот самый любимчик Асиния, что загадочным образом исчез после резни в его палатке. Веспасиан, если не ошибаюсь?

— Да, Поппей.

— То есть всё гораздо серьёзней, чем просто покупка договоров у этого идиота...

Договорить ему не дала звонкая пощёчина.

— Нам не нужны следы, хозяин! — крикнул Палл, хватая Клавдия за руку, чтобы не допустить новых ударов.

— Я не потерплю, чтобы меня называли идиотом, — возмутился Клавдий, вырывая руку.

Оставив без внимания истерику Клавдия, Поппей вытер с рассечённой губы каплю крови.

— Что я могу предложить вам, господа. Это нечто личное или дело отнюдь не в деньгах?

— Да, дело не в деньгах, Поппей, — ответил Корбулон. — Ты самым бесчестными образом пытался нас убить, а заодно целых две когорты рекрутов.

Поппей улыбнулся. По покрасневшей щеке катилась капелька пота.

— Так вот, значит, в чём дело! Думаю, мне нет нужды говорить вам, что ничего личного в этом не было. Всё делалось ради высшего блага.

— Ради высшего блага? Это как же? — взорвался Веспасиан.

— Так, молодой человек. Рим должен иметь сильное правительство. Если ты признаешь, что нам уже не вернуть республики в её чистом виде, ибо это было бы чревато гражданской войной, причём в каждом новом поколении, значит, нам нужен император. Но что мы вместо него получили? Чем скорее Рим избавится от этого безумца и его смехотворной семейки, тем лучше. Кто станет императором после Тиберия? Вот он? — спросил Поппей, даже не удостоив Клавдия взглядом.

— Когда-то ты поддерживал меня, — напомнил ему тот.

— Только потому, что от тебя было бы проще избавиться и заменить на Сеяна.

— Но Сеян мёртв. Ты же поддерживаешь Калигулу, лишь затем, чтобы Макрон с помощью жены мог купить себе Египет, прибрать к рукам Восток и расколоть империю пополам. Это, по-твоему, сильное правительство? — бросил ему Веспасиан.

Поппей несколько мгновений пристально смотрел на него.

— Могу лишь предположить, что мои действия разгадал ум, куда более великий, чем твой. Я вижу за всем этим Антонию. Если это так, то я мёртв, как бы я ни старался доказать свою правоту. И если мне суждено принять смерть, я готов встретить её с достоинством, хотя бы с тем, чтобы вам потом было стыдно. Хотя, если честно, мне любопытно, каким образом вы намерены избавиться от моего тела, это при таком количестве свидетелей.

— Сначала скажи мне, почему раскол империи пойдёт на пользу Риму?

— Ты действительно полагаешь, что она осталась бы разделена пополам? Тот, в чьих руках Египет, у того и Рим. Не прошло бы и пары месяцев, как Калигула и Энния были бы мертвы, а императором стал бы Макрон. Место новой императрицы заняла бы моя дочь, Поппея Сабина. Причём она бы обошлась ему совсем недорого.

— Ага, и была бы основана новая династия, — усмехнулся Клавдий.

Поппей покачал головой.

— Нет, в том-то и вся прелесть это плана. Стань императором Сеян, как это создало бы проблему. С Макроном же всё не так. Детей у него нет. Моя дочь тоже больше не может их иметь после трудных родов, когда она родила дочь, юную Поппею. Наследников мужского пола у Макрона не будет, и ему ничего не останется, как выбрать себе достойного преемника и усыновить. Таким образом, будет создан прецедент, который, как я надеюсь, пойдёт на пользу Риму. Именно поэтому я согласился ему помочь, хотя он мой враг. Признаюсь, мне было бы лестно увидеть свою дочь императрицей, но более всего я мечтал о том, чтобы мы наконец сбросили с себя ярмо наследной власти. В конце концов, разве затем мы пятьсот лет назад прогнали царей, чтобы затем получить их снова? И каких? Антония же впилась в эту власть зубами, несмотря на всю вопиющую ущербность правящего семейства. Я не хочу иметь с этой властью ничего общего. Так что давайте, доводите до конца задуманное.

С этими словами Поппей снял тогу и опустился на колени.

— Дайте мне меч, и я умру, как и подобает римлянину.

— Это будет не совсем так, — негромко произнёс Веспасиан, ощущая к взглядам своего бывшего врага огромную симпатию. Действительно, как было бы прекрасно, если бы Римом правил достойный, тот, кто получил императорский пурпур за заслуги, а не благодаря кровному родству. Он и сам когда-то высказал подобные взгляды Сабину, Корбулону и Паллу, когда они ждали в спальне Тиберия на Капри, пока безумный император читал письмо Антонии, разоблачающее Сеяна.

— И как же это будет сделано? — спросил Поппей, поднимая глаза.

— Мы вас утопим, господин, — сообщил Палл.

— Понятно. Я сразу не сообразил, зачем вам бочка. То есть вы хотите, чтобы это походило на естественную смерть, поскольку это отвечает целям Антонии. Что ж, пусть так и будет.

С этими словами он поднялся на ноги и подошёл к бочке. Магн и Зири отошли в сторону, уступая ему место.

— Я был бы весьма признателен вам, если бы вы позволили мне сделать это самостоятельно. Думаю, так будет лучше для всех нас. Если мне ближе к концу понадобится помощь, ибо силы у меня уже не те, легонько подтолкните меня.

И он, крепко взявшись за края бочки, опустил голову в воду. Было видно, как напряглись дряблые старческие мышцы.

Как только в лёгкие попала вода, тело рефлекторно дёрнулось и голова высунулась наружу. Однако Поппей, отплёвываясь, тотчас снова погрузил её в воду. Корбулон укоризненно посмотрел на Веспасиана и подошёл к бочке. По телу старика пробежал очередной спазм, и голова, словно поплавок, вынырнула вновь: вылезшие из орбит глаза, растянутый в немом крике рот, из которого брызнул фонтан воды. И всё же Поппей, собрав в кулак остатки сил, заставил себя вновь сунуть голову в бочку. Корбулон придавил её сверху рукой. Поппей задёргал ногами, забил руками, но головы не поднял. Постепенно конечности прекратили дёргаться, лишь изредка по телу пробегали лёгкие судороги, после чего стихли и они.

Поппей был мёртв.

В комнате воцарилось гробовое молчание. Взгляды присутствующих были прикованы к безжизненному телу, повисшему над бочкой. Корбулон убрал руку.

— Разрази меня Юпитер, для этого нужно иметь железные яйца! — пробормотал Магн, первым нарушив тишину.

— Это был м-м-мерзкий предатель, который вынашивал п-п-планы узурпировать з-з-законную власть, — заявил Клавдий. — Он не заслужил уважения.

Веспасиан, Корбулон и Палл посмотрели на слюнявого заику, законного наследника династии Юлиев-Клавдиев. Тот прищурился, как будто прочёл их мысли.

— Пошевеливайтесь! — приказал он. — Нарцисс не может занимать Коему разговорами вечно.

Магн шагнул к телу.

— Давай, Зири, помоги мне снять с него тунику и подвесить его самого к потолку.

Тело Поппея нагишом подвесили вверх ногами на верёвке перед пылающим очагом. Вода ручейками выливалась из открытого рта и ноздрей, стекала по лицу на лысину, откуда капала на пол. Вскоре там уже собралась довольно большая лужа.

— Ну что, за дело! Держи его покрепче, господин, — сказал Веспасиану Магн.

Веспасиан опустился на колени и, превозмогая себя, положил руки на липкую, тощую спину Поппея.

— Зири, придержи ему рот, — приказал Магн, а сам, ухватив Поппея за бока, принялся сжимать ему грудную клетку. Изо рта покойника, обрызгав его с головы до ног, в лицо Магну тотчас ударила струя воды. Однако тот не оставил своего занятия, продолжая сдавливать покойному рёбра до тех пор, пока поток воды не иссяк. — Ну вот, вроде бы всё. Сейчас мы его снимем и перевернём на живот.

Осторожно опустив тело лицом вниз на пол, они развязали верёвку и убрали полотенца, которыми были обмотаны щиколотки. Магн на всякий случай ещё несколько раз нажал на спину, чтобы удалить из дыхательного горла остатки воды.

— Теперь его нужно высушить и одеть, — сказал Палл, как только Магн убедился, что воды в лёгких больше нет.

Надеть на покойника тунику и пояс оказалось просто — в отличие от тоги, с которой пришлось изрядно повозиться. С помощью Магна и Зири, которые держали тело Поппея вертикально, Веспасиану с Корбулоном кое-как удалось натянуть на мертвеца тогу. Палл одобрил их работу. Всё это время Клавдий расхаживал по комнате взад-вперёд, то и дело напоминая всем, что время идёт и им следует поторопиться.

— Положите его руки себе на плечи и следуйте за мной, — приказал Палл Магну и Зири, а сам открыл дверь.

— Первый раз такое вижу, — сказал Зири Магну, поднимая тело. — Даже вчера в цирке, когда вы все начали...

— Да-да, всё в порядке, Зири, — отозвался Магн, вынося тело в дверь.

Веспасиан и Корбулон быстро окинули взглядом комнату, проверяя, не осталось ли там вещей Поппея, после чего тоже проследовали в сад.

— Я п-п-подожду вас здесь, — сказал Клавдий. — Хочу увидеть продолжение спектакля.

— Похоже, этот недоумок получил немалое удовольствие, — пожаловался Корбулон, когда они с Веспасианом чрез калитку прошмыгнули из сада в конюшенный двор, в дальнем конце которого, отбрасывая на него тень, высилась кирпичная Сервиева стена.

Паланкин Поппея стоял рядом с крыльцом. Палл оттянул в сторону занавески и указал на груду подушек.

— Положите его головой на подушки.

Магн и Зири затолкали покойника в паланкин. Палл поправил его позу, как будто Поппей лежит, облокотившись на правую руку. Чтобы тело никуда не сдвинулось, Веспасиан и Корбулон подложили под торс подушки.

— Поправьте на нём тогу! — велел им Палл, оставшись доволен позой покойника. — Я скоро вернусь.

Вскоре складки на тоге были расправлены. А через пару минут, неся ларец Капеллы, вернулся Палл.

— Как тебе удалось забрать его у Космы? — удивился Веспасиан.

— Я его не забирал. Это точная копия. Я сделал её, когда ты мне оставил оригинал. Те же самые замки и семь поддельных договоров внутри. — Он поставил ящик рядом с Поппеем, и, задёрнув шторы, закрепил их шнурками. — Магн, ступай на кухню и позови носильщиков. Припугни их как следует, чтобы они поторопились. Не хватало нам, чтобы они заглядывали в носилки. Сам тоже следуй за ними и встань так, чтобы загородить обзор тому из них, перед которым будет крыльцо. Будь готов, когда я кивком дам тебе знак, слегка приоткрыть занавески. Зири, а ты открывай ворота.

Магн и Зири бросились выполнять поручения. Палл отвёл Веспасиана и Корбулона назад в сад, где их ждал Клавдий.

— А теперь доведём до конца наш обман, как мы договорились вчера. Помните, мы идём через атрий и громко разговариваем о выборах, как будто Поппей тоже с нами, — напомнил Палл, пока они шли через сад. — Как только мы приблизимся к двери, Нарцисс выйдет из кабинета вместе с Космой, чтобы тот увидел нас со спины. Главное, чтобы каждый несколько раз произнёс имя Поппей и громко смеялся. Правда, постарайтесь, чтобы это прозвучало естественно.

Приходя мимо стола, Палл взял палку Поппея и приставил её к стулу, на котором тот сидел.

— Но, мой дорогой Поппей, — выкрикнул Клавдий, как только они вошли в атрий. — Не вижу причин, почему я должен поддержать юного Луциана. Он же недоумок!

Палл расхохотался. Веспасиан последовал его примеру. Аристократическую невозмутимость сохранил лишь Корбулон.

— Отлично сказано, Поппей! — воскликнул Палл. — Ты как всегда прав.

— Поппей, ты ведь поддержишь моего брата на выборах преторов этого года? — выкрикнул Веспасиан.

Пример Клавдия и Палла оказался заразителен.

— Его брат — ещё один недоумок, согласись, Поппей?

С очередным взрывом хохота они миновали имплювий.

— Ты окажешь мне высокую честь, Поппей, если поддержишь мою кандидатуру в этом году, — пролепетал Корбулон, услышав, как открылась дверь кабинета Нарцисса.

— Что ты сказал, Поппей? Я не расслышал, — добавил Палл и снова хохотнул, чтобы скрыть отсутствие ответа. — Нет, ты поистине мудрейший муж в Риме, Поппей. Для меня честь познакомиться с тобой.

Миновав вестибюль, они с громким смехом вышли через главную дверь на улицу. Веспасиан оглянулся, Косма спешил вслед за ними, прижимая к груди подлинный ларец.

— Рад был заключить с тобой сделку, Поппей, — произнёс Клавдий, когда они плотной группой спустились по ступеням к носилкам. Магн стоял, как ему было велено — загораживая собой обзор крайнему носильщику. — Увидимся с тобой на Форуме.

— Позволь помочь тебе, Поппей, — сказал Палл и кивнул Магну. Тот, как и было велено, слегка отдёрнул занавеску. Палл взял её левой рукой, а правую сунул внутрь и слегка нажал на ткань изнутри, чтобы казалось, будто за ней голова. В следующий миг по ступенькам сбежал Косма, а вслед за ним и Нарцисс.

— Твоя палка, Поппей? Разумеется, я сейчас пошлю за ней Коему. Косма, твой хозяин забыл в саду свою палку, — произнёс Палл, отпуская ткань занавески, и повернулся к секретарю. — Давай я тебе помогу, пока ты её принесёшь.

С этими словами он взял у Космы из рук ларец и слегка приоткрыл занавеску, чтобы секретарю стали видны ноги Поппея, и поставил рядом с ними ларец. Тем временем Нарцисс обошёл носилки и встал по другую их сторону.

— Пошевеливайся, Косма! — рявкнул Веспасиан. — Поппей торопится. У него важная встреча на Форуме.

— Я не знал, — растерянно пролепетал Косма.

Палл сунул голову внутрь носилок.

— Хорошо, Поппей, я ему скажу, — произнёс он, высовывая голову наружу. — На Римский Форум, к ростральной колонне, как можно скорее! — приказал он носильщикам, после чего повернулся в Косме. — Он сказал, что будет ждать тебя там. Беги за палкой.

Косма пожал плечами и поспешил назад в дом. Тем временем носильщики подняли носилки и быстро двинулись вдоль улицы. Нарцисс остался стоять спиной к дому. Когда же он повернулся, глаза Веспасиана и Корбулона полезли на лоб: в руках у Нарцисса был ларец Капеллы.

— Надо быстро внести это в дом, — произнёс Нарцисс, вручая ларец Магну. — Косме ни к чему его видеть, когда он вернётся с палкой.

Не успел Магн скрыться за углом, как из дверей дома с палкой Поппея в руках выбежал Косма.

— Хозяин, — воскликнул Нарцисс и стукнул себя ладонью по лбу. — Твоя книга!

— Разумеется, Нарцисс, спасибо. Как же я забыл про неё? — отвечал Клавдий безо всякой наигранности. — Косма, погоди пару минут. Я сейчас найду первые четыре тома «Истории Этрусков», которые я обещал дать почитать твоему хозяину.

Несчастный секретарь бросил взгляд на пустую улицу, затем на Клавдия. Тот вместе с Нарциссом уже входил в дом. Понурив плечи, Косма поплёлся следом за ними.

Глядя на Косму, Веспасиан с трудом сдержал улыбку: как же ловко они обвели его вокруг пальца.

— Бедняга даже не сможет дать показаний в суде. Скажет лишь, что Поппей отбыл в спешке, он же сам был вынужден бегать туда-сюда за забытыми вещами, — заметил он.

— Так и было задумано, — отозвался Палл. — Но его роль ещё не сыграна до конца. Клавдий и Нарцисс задержат его как можно дольше, после чего мы последуем за ним на Форум. Надо знать, как он отреагирует, когда застанет Поппея мёртвым.

— Скажи, носильщики не могли видеть, как Нарцисс забрал из носилок ларец? — спросил Корбулон.

Он всё ещё не пришёл в себя.

— Мой лишь тот, что стоял сзади на той стороне. Однако Нарцисс запустил руку внутрь, когда они наклонились, чтобы поднять носилки, после чего повернулся к ним спиной. В любом случае вопросов о ларце не возникнет, поскольку рядом с мёртвым Поппеем внутри носилок найдут его копию.

Их разговор был прерван появлением Космы и Нарцисса.

— Мой дорогой Косма, — проворковал Нарцисс, кладя пухлую руку на костлявое плечо секретаря. — Был рад увидеться с тобой снова. Мы, секретари, должны чаще встречаться друг с другом.

— Да-да, спасибо, Нарцисс. Непременно. Но мне пора.

— Разумеется. Скоро увидимся!

Отвесив поклон Веспасиану, Корбулону и Паллу, Косма поспешил по улице с палкой своего хозяина в руках. Из его сумки торчали четыре кожаных футляра для свитков.

— Мы пойдём за ним следом, — сказал Палл, как только секретарь Поппея скрылся за углом. — Надо убедиться, что Азиатик выполнит свою роль.

— Встретимся завтра, Палл. Прощайте, господа.

Веспасиан уже было повернулся, чтобы уйти, когда ему на плечо легла рука Нарцисса.

— Кстати, Веспасиан, — прошептал ему на ухо грек. — Если ты, будучи на Форуме, собрался нанести визит братьям Клелиям, ты только потратишь время. Я аннулировал банковскую расписку.

Веспасиан резко обернулся и смерил его гневным взглядом.

Нарцисс холодно ухмыльнулся.

— Твоё лицо говорит мне, что я поступил правильно. Тем не менее я теперь дважды твой должник. Я забыл аннулировать расписку у Талеса в Александрии. Если ты когда-нибудь добьёшься для себя разрешения на въезд в Египет, в чём я сильно сомневаюсь, эти деньги твои. Или ты думал, что я так просто позволю тебе присвоить деньги моего хозяина? Как бы не так.

ГЛАВА 12

ока они шагали за Космой вниз по Эсквилину в направлении Форума, Веспасиан молчал. Секретарь постепенно догонял носилки хозяина. Веспасиан же размышлял о том, с каким достоинством Поппей принял смерть, равно как и о мотивах, что подвигли его стать врагом Антонии. И был вынужден согласиться с Поппеем: династия Юлиев-Клавдиев не способна править Римом.

Годы интриг и тайных убийств вытравили самых ярких её представителей. Неудивительно, что мужская линия являла собой жалкое зрелище: выживший из ума старик и извращенец Тиберий, ходячая посредственность заика-Клавдий и его собственный друг Калигула, кровосмеситель и охотник за наслаждениями. Был ещё Гемелл, заурядный юноша, который если кого и интересовал, то только в связи с вопросом, кто из родственников его убьёт. И разумеется, Антония — блестящий политический стратег, готовая перегрызть глотку любому, кто покусится на привилегии её семейства. Когда-то он сам по юношеской наивности принимал эту безжалостность за высокие принципы, стоящие на страже законности и порядка в Риме. И вот теперь, набравшись жизненного опыта, начал прозревать. Теперь Антония виделась ему совершенно иначе: жестокая и коварная интриганка, которая ради власти не остановится ни перед каким злодеянием.

Свой выбор он сделал, будучи неразборчивым юношей, и теперь застрял в мире Антонии в роли младшего члена её шайки. Так что бабка Тертулла была права, когда много лет назад предостерегала его, что «та сторона, что якобы служит Риму, на самом деле не самая достаточная». Но вскоре это, похоже, изменится. Если членов семейства Юлиев-Клавдиев будут так же часто убивать и дальше, что же останется от самой династии?

Может, это и будет тот новый век, о котором возвестил Феникс? Век, когда Римом будет править достойный, а не тот, кто получил пурпур по праву рождения? Но если он призван внести свою лепту в становление этого нового века, размышлял Веспасиан, то сможет ли он это сделать, если сегодня запятнал себя участием в гнусном, позорном убийстве?

— Где же носилки? — спросил Магн, тяжело дыша, когда они с Зири наконец догнали заговорщиков на Виа Сакра.

— В ста шагах впереди, — ответил Палл, указав сквозь толпу: там над морем голов мерно покачивалась крыша паланкина Поппея. — Косма их уже почти догнал. Вам с Зири лучше поторопиться и задержать их прежде, чем они достигнут Форума.

— Но он меня видел.

— Краем глаза. А Зири не видел совсем.

— Тоже верно.

В следующий миг за их спинами раздался оглушительный рёв. Веспасиан обернулся на Большой Цирк.

— Проклятье, проходится пропускать скачки, — простонал Магн. — Пойдём, Зири, тебе предстоит слегка поработать локтями.

Зири непонимающе посмотрел на хозяина.

— Ты научишься этому быстро. Главное, делай это поэнергичней, — сказал ему Магн, бесцеремонно расталкивая прохожих.

По мере приближения к форуму толпа сделалась гуще. Горожане, которым не повезло попасть на скачки, глазели на выступления акробатов, жонглёров и прочих артистов, выступавших прямо на улицах по случаю праздника Аполлона.

Вскоре они почти догнали носилки — до тех оставалось шагов десять. Справа в толпе маячила высокая фигура Космы. Тот пытался обогнуть Магна и Зири, которые перегородили ему путь. Внезапно толпа подалась назад, и Веспасиан увидел над головами людей фасции с привязанными к ним топориками. Это к носилкам направлялись двенадцать ликторов.

— Это Азиатик, — доложил он, когда те окружили паланкин.

— Отлично. Мы не будем подходить слишком близко, — ответил Палл.

Между тем большая часть толпы вновь пришла в движение. Люди двинулись дальше, равнодушно шагая мимо официального кордона. В праздничный день их не интересовало, что привело на площадь старшего консула.

— Проконсул Поппей! — воскликнул Азиатик, стараясь перекричать гул голосов. — Как удачно я тебя встретил, — он подошёл к носилкам и подождал ответа. Того не последовало. — Поппей? — повторил он несколько мгновений спустя. Не получив ответа во второй раз, он заглянул внутрь. — Поппей?

— Пропустите меня, это мой хозяин, — крикнул Косма, расталкивая ликторов.

Азиатик сунул руку внутрь и тотчас выдернул её наружу.

— О боги! Проконсул мёртв! — воскликнул Азиатик, отдёргивая в сторону занавески.

Поппей лежал в той же позе, в какой они оставили его: положив голову на фальшивый ларец Капеллы.

Те из прохожих, что были ближе всего к носилкам, громко ахнули. Затем начали подтягиваться любопытные. Носильщики в ужасе уставились на мёртвого хозяина. К ним подбежал Косма.

— Хозяин! Хозяин!

— Похоже, он мёртв, — сообщил ему Азиатик.

— Но как такое может быть? Ещё час назад он был жив!

— Зато теперь мёртв. Взгляни сам.

Косма приподнял Поппею подбородок и тотчас в ужасе отпустил.

— Но я клянусь, что когда мы вышли из дома Клавдия, он был жив. Я видел, как он сел в носилки. Он отправил меня за палкой, которую забыл в саду. — В доказательство истинности своих слов, Косма помахал перед носом Азиатика злосчастной палкой. — Наверно, он умер по дороге сюда!

Веспасиан и Корбулон посмотрели на Палла. Тот довольно улыбнулся.

— Кто ты? — спросил у Космы Азиатик.

— Моё имя Косма. Я секретарь Поппея.

— А это что? — Азиатик указал на ларец.

— Так кое-какие бумаги моего хозяина.

— Дай взглянуть.

Косма снял с шеи ключи и открыл ларец. Азиатик вынул пару свитков и, быстро пробежав глазами, фыркнул:

— Здесь нет ничего такого, что могло бы его убить.

Косма заглянул внутрь и согласно кивнул.

— Думаю, тебе стоит бежать к нему в дом и передать домашним, чтобы те как можно скорее явились сюда и с почестями доставили тело домой. Нехорошо, если такого великого человека доставят к крыльцу на носилках.

Косма в растерянности посмотрел на консула, затем на мёртвого Поппея, затем снова на консула, явно не зная, что ему делать.

— Давай, пошевеливайся! — гаркнул на него Азиатик. — Я останусь здесь, рядом с телом.

— Да-да, консул, спасибо тебе.

— И захвати с собой этот ларец.

— Да, консул! — Косма быстро захлопнул крышку и замкнул замки.

— Беги!

Несчастный секретарь схватил ларец, положил на него сверху палку и бросился прочь.

— Он никогда в жизни больше не поверит собственным глазам, — улыбнулся Веспасиан.

— Боюсь, у него почти не осталось времени, чтобы проверить своё зрение, — заметил Палл, кивнув кому-то в дальнем конце толпы.

Проследив за его взглядом, Веспасиан увидел Феликса, эту юную версию Палла. Кивнув старшему брату, юноша похлопал висящий на поясе нож, отделился от толпы и двинулся следом за Космой.

— Думаю, консул прекрасно сыграл свою роль, — произнёс Палл, когда они шагали прочь от Форума, который теперь гудел, как улей, взбудораженный смертью Поппея. — К тому же многие слышали, как Косма клялся, что видел Поппея живым, когда тот выходил из дома Клавдия. Моя хозяйка будет в восторге.

— А мне Коему жаль, — произнёс Веспасиан. — Я бы оставил его в живых.

— Косма умер? Когда? — нахмурил брови Корбулон.

— Думаю, что сейчас, — сообщил ему Палл. — Мой брат проследит, чтобы тело не нашли. Пусть люди подумают, что нечестный секретарь воспользовался ситуацией и сбежал с договорами о покупке земли. Даже если Макрон заподозрит неладное, он ничего не сможет доказать, ибо в этом случае ему придётся признаться, что он знал про египетские поместья. А он этого никогда не сделает.

— То есть Клавдий положил себе в карман четырнадцать с половиной миллионов денариев? — кисло спросил Веспасиан.

— Я бы предпочёл, чтобы это сделал Макрон.

— Неужели, Палл? По-моему, Поппей мудро высказался про наследование пурпура, если бы Макрон стал императором.

— Верно, — согласился Корбулон. — Кстати, он сказал почти то же самое, что и ты на Капри. И чем больше я о них думаю, тем больше нахожу в этих словах правоты. Рим не может существовать дальше, когда в пурпур рядятся безумцы, лишь потому, что они — потомки великого Цезаря.

— Боюсь, что это идеализм, — заявил Палл. — У аристократии есть все причины ненавидеть династию Юлиев-Клавдиев. Ведь сколько представителей лучших семейств Рима погибло, когда они пришли к власти, и погибнет ещё больше, так как они никогда эту власть не выпустят. Увы, армия и плебс на их стороне, ибо ценят стабильность. Стабильность же для них — это одна правящая династия. Люди хотят точно знать, на чью щедрость они могут рассчитывать, чей хлеб они будут есть, чьим играм рукоплескать на арене. Лишь когда на троне появится череда дурных императоров, что скажется и на их собственном благоденствии, они задумаются об иных принципах наследования высшей власти в империи.

— Довольно печальная точка зрения.

— О нет, особенно когда служишь правящему семейству.

«В этом-то и вся проблема, — подумал Веспасиан, пока они под рёв толпы в Большом Цирке взбирались на Палатин. — Слишком много людей, в той или иной мере наделённых властью, — таких как Палл, Азиатик, Нарцисс, преторианская гвардия, дядя Гай, большинство сенаторов, — чьё благоденствие зависит от благосклонности к ним Юлиев-Клавдиев. Их пугает сама мысль об изменениях, ибо все они связаны между собой круговой порукой. Любые разговоры про высокие идеалы тотчас смолкали, как только речь заходила о том, чтобы пожертвовать ради смены режима хотя бы частью своих богатств, не говоря уже о том, чтобы потерять всё. Увы, такова человеческая природа, и с ней ничего не поделаешь».

С такими невесёлыми думами Веспасиан шагал вверх по холму к дому Антонии. Похоже, впереди его ждёт всё та же продажная жизнь: по мере возможности он будет поступать во благо себе, служа тем, в чьих руках власть. Нет, не об этом он мечтал, когда приехал в Рим. «С другой стороны, — с грустью подумал он, — успехи налицо — я уже замарал себя убийством».

Антония оставила им записку, в которой просила подождать, пока она не закончит с одним делом. Палл проводил Веспасиана и Корбулона в зал, где, к его великому удивлению, попивая вино, уже сидели дядя Гай и Сабин. Правда, вид у обоих был не слишком весёлый, и оба успели покрыться испариной на полуденном солнце.

На столе стояли четыре пустых кубка.

— Оставляю вас одних, господа, я должен отчитаться перед хозяйкой, — сказал Палл. — Полагаю, она сейчас решает один очень важный вопрос. Если у вас закончится вино, дайте знать. — С этими словами он направился к чёрной лакированной двери в дальнем конце зала, что вела в личные покои Антонии.

— Ирод Агриппа? — спросил Веспасиан, когда они с Корбулоном сели за стол.

— Он самый, — кисло отозвался Сабин. — Прибыл незадолго до вас.

— Антония согласилась вам помочь? — спросил Веспасиан, наливая в два кубка вина и протягивая один Корбулону.

— Да, хотя и без особой радости. Ибо это значит, что ей придётся каким-то образом обезвредить Ирода. Она не может пригрозить ему конфискацией его запасов, ибо в этом случае он может вывести на чистую воду её саму. Ирод знает, что я здесь. Антония нарочно дала ему увидеть меня, когда он пришёл.

— И что такого ты сделал? — спросил Корбулон, потягивая вино.

— Тебя это не касается, — резко ответил Сабин, увидев, как в сад, в сопровождении раба, вошли два дородных, лысых немолодых человека.

Кровь тотчас же отлила от его лица, сам он поспешил вскочить на ноги.

— Прим и Терций! — пролепетал он, подходя к ним и предлагая руку. — Что привело вас сюда?

— Записка высокородной Антонии, сенатор Сабин. Она хотя и была весьма некстати, но отказать мы не могли, — ответил тот, что был чуть постарше, беря его под руку. — Судя по документам, которые она попросила захватить с собой, вы не должны удивляться, увидев нас. — С этими словами он поставил на стол кожаную сумку и коротко кивнул Гаю и Корбулону. — Рад вас видеть, сенаторы Поллон и Корбулон.

— Добрый день, Прим и Терций, — ответили те, вставая, пока Сабин приветствовал того, что помладше.

— Господа, это мой брат Веспасиан, — произнёс Сабин, когда все снова сели. — А это Прим и Терций Клелии — банкиры с Форума.

Разговор за столом не клеился. Все ждали, когда, наконец, распахнётся чёрная лакированная дверь. Любые попытки вести светскую беседу разбивались о нежелание банкиров её поддержать. Братья предпочли заняться делом: просматривали свитки и, вынув из сумки Прима абак, уточняли цифры. От вина братья тоже отказались. Веспасиан пару раз поймал на себе их взгляды. Интересно, Нарцисс, когда аннулировал расписку, упоминал в разговоре с ними его имя? Вскоре клацанье деревянных шаров абака уже начало его раздражать.

В конце концов, заветная дверь отворилась, и в сад, сопровождаемая Иродом, шагнула Антония. Вид у неё был довольный. Следом за ними показался и Палл.

— Господа, спасибо, что дождались меня. Если вы не против, мы доведём наш разговор до конца здесь, — произнесла она, садясь, и дала знак Ироду, чтобы тот следовал её примеру. — Надеюсь, что Секунд в добром здравии.

— Он всегда при деле, домина, — ответил Прим.

— Отлично, я рада. Вы захватили с собой то, о чём я вас просила?

Порывшись в сумке, Прим извлёк из неё три свитка и положил их на стол. Антония взяла один из них и быстро пробежала глазами.

— Ирод, это банковская расписка на полмиллиона денариев.

Ирод с вожделением посмотрел на свиток.

— А это, — продолжала Антония, беря второй и помахав им у Ирода перед носом, — копия купчей на зерно, которые ты приобрёл у Сабина, а также удостоверение права собственности, подписанное тобою и Сабином. Насколько я понимаю, братья желают передать эти бумаги мне, зная, что они нарушили закон, взяв комиссионные при сделке, которая касалась спекуляции зерном.

— Мы проявили преступную близорукость, — подтвердил Прим.

— Которую я буду только рада исправить, — положив свиток назад на стол, Антония повернулась к Сабину. — Твои экземпляры, Сабин.

Сабин протянул ей документы.

Антония с обезоруживающей улыбкой повернулась к Ироду.

— Итак, Ирод, твои экземпляры — последнее, что связывает это зерно с Сабином, — с этими словами Антония вернула банковскую расписку братьям Клелиям. Те поставили на ней свои подписи, после чего она вернула её Ироду. — Это зерно стоит гораздо меньше, нежели указанная здесь сумма. Думаю, в твоих же собственных интересах произвести этот обмен.

Корбулон открыл было рот, чтобы возмутиться. Однако Антония резко вскинула левую руку, призывая его к молчанию.

Ирод взял банковскую расписку.

— Как только я вернусь домой, я пришлю моего вольноотпущенника Евтиха, с моей копией купчей и удостоверением права собственности. Теперь это твоё зерно.

— Равно как и твоя преданность, Ирод, если ты всё ещё мечтаешь увидеть Иудею в качестве союзного царства, а себя — её царём. Но это мой дар, а не Макрона.

— О, теперь я это вижу. По пути сюда я проследовал через Форум. Похоже, Поппей умер в тот день, когда у него должны была состояться некая сделка с твоим сыном, — сказал Ирод и обвёл глазами сидящих за столом. — Не знаю, как ты этого добилась, однако смею предположить, что сделка не состоялась, и Макрон более не в состоянии предложить то, что мне нужно.

— Я не имею к этому ни малейшего отношения, Ирод. И любые голословные обвинения в мой адрес я советовала бы тебе оставить при себе. — С этими словами Антония взяла со стола третий свиток. — Макрон не в состоянии отменить твой долг мне, который, стоит мне напомнить о нём, вновь вынудит тебя искать убежище в пустыне. Причём на этот раз, уж поверь мне, ты оттуда не вернёшься.

— Как всегда, высокородная матрона, мне было приятно иметь с тобой дело.

— Ты хочешь сказать, с моими деньгами.

— Не стану отрицать, — с улыбкой ответил Ирод.

— А теперь вон из моего дома.

— С превеликим удовольствием. — Ирод поднялся на ноги и отвесил галантный поклон. — А вам всех благ, господа.

Прежде чем ему уйти, Антония помахала у него перед носом долговой распиской.

— Не забывай, Ирод. Это всегда будет при мне.

— Дражайшая матрона, мои уста запечатаны, — бросил он через плечо и зашагал через сад, помахивая банковской распиской.

Антония повернулась к банкирам.

— Прим и Терций, я знаю, что могу полагаться на вашу порядочность.

— Мы имеет дело с цифрами, домина, а не со слухами, — отвечал Прим.

Тем временем его брат встал из-за стола и сложил в сумку свитки и абак.

— Что весьма мудро с вашей стороны. Цифры — куда более надёжная вещь, особенно тогда, когда слухи касаются вас самих. Кстати, как там наше другое дело?

Прим достал из складок тоги ещё один свиток — четвёртый — и протянул его Антонии.

— Это последний из документов, о которых ты просила нас, домина: наш экземпляр свидетельства права собственности покойного господина по другой сделке, которая заинтересовала тебя. Ты должны понимать, что это скорее исключение из правил.

— О да, равно как и десять процентов комиссионных от незаконной сделки по продаже зерна. Что лишь благодаря моему доброму отношению к вам останется между нами.

— Прими нашу скромную благодарность, домина. Учитывая обстоятельства, мы не станем присылать требование на гонорар.

Антония развернула свиток и с довольной улыбкой пробежала его глазами.

— Твой шаг будет оценён по достоинству, Прим. Мне известно, какие чудеса ты умеешь проделывать с арифметикой, когда дело касается подсчёта ваших гонораров.

— О, никаких чудес, домина. Мы всего лишь банкиры.

Кивнув на прощанье остальным гостям, братья Клелии удалились.

— Благодаря тебе, Сабин, это было весьма дорогое удовольствие, — сказала Антония, как только их шаги стихли. — Впрочем, катастрофы не произошло.

Сабин залился краской и пристыженно склонил голову.

— Эдил, спекулирующий зерном! — взорвался Корбулон, и его аристократическое лицо исказилось гневом. — Я должен немедленно об этом доложить!

— «Должен» ещё не значит, что ты это сделаешь, мой дорогой Корбулон, — проворковала Антония. — Какая от этого польза?

— Но ведь он пытается пробиться в преторы! Содеянное им идёт вопреки всем правилам, которые определяют поведение сенатора!

— А твой собственный поступок сегодня утром? — бросила Антония. — Хватит изображать из себя отца-основателя республики. Сабин совершил весьма дорогую ошибку, но я исправила её единственным доступным мне способом, который защитит нас, зато навредит Ироду. Думаю, он всё равно поговорит с Макроном, я же приложу все усилия к тому, чтобы этого не произошло. Палл, приведи к нам Евтиха, как только тот придёт сюда.

* * *

— И ты можешь поклясться? — спросила Антония, сверля грека взглядом. Она положила оба свитка, которые тот принёс от своего хозяина, на стол, рядом с горкой золотых монет.

— Да, домина, — отвечал вольноотпущенник Ирода. — Мой господин сказал твоему внуку Калигуле: «Эх, вот если бы старик поторопился и умер, а ты занял его место». Я как раз вёз их обоих в колеснице Ирода и всё слышал.

— И что ответил мой внук?

Евтих жадно посмотрел на горку золотых монет, затем перевёл взгляд на Антонию.

— А как, по-твоему, он мог ответить, домина?

— Вижу, мы с тобой отлично поняли друг друга. Уверена, он сказал следующее: «Ирод, это измена. Пусть Тиберий живёт вечно. В следующий раз, когда я услышу такие речи, я донесу на тебя».

— Именно так он и сказал, клянусь тебе.

— У моего внука слишком мягкая душа.

— О, это благородный недостаток, домина, — печально согласился Гай.

— Будем надеяться, что он не пойдёт ему во вред, — добавил Веспасиан, глядя на дядю и кивнув в знак согласия.

— Спасибо тебе, Евтих. Как только мы уладим это дело, ты сможешь взять деньги. А пока ты останешься здесь. Палл, проводи его туда, где мы обычно содержим наших гостей.

Управляющий повёл ничего не подозревающего вольноотпущенника в подземную тюрьму. «Интересно, — подумал Веспасиан, — сколько он там просидит?»

Антония собрала монеты и положила их назад в кошелёк.

— Считаю своим долгом исправить ошибку моего внука и донести об этом. Макрон уехал к императору в Антий, на свадьбу юного Гая. Поэтому мы должны действовать, пока его нет. Сенатор Поллон, я прошу тебя это записать и буду весьма признательна, если ты зачитаешь записанное во время следующего заседания Сената.

— Разумеется, домина.

Их разговор прервал истерический крик, донёсшийся из атрия.

— Уйдите, я должна её увидеть. Я знаю, что она там!

Оттолкнув от себя Феликса, который пытался её удержать, в сад вбежала молодая, широкобёдрая женщина лет тридцати. Одежда на ней была порвана, волосы — всклокочены.

— Антония! — крикнула она. — Это твоих рук дело!

— Моя дорогая Поппея Сабина, успокойся, прошу тебя, — проворковала Антония, вставая.

— Успокоиться? Как я могу успокоиться, когда вижу перед собой убийцу моего отца?

— Я сама только что услышала о его смерти вот от этих сенаторов. Подумать только, какая трагедия!

— Трагедия? — выкрикнула Поппея, пристальным взглядом обводя присутствующих. — Ты убила его, а эти мужчины наверняка помогли тебе в этом. Я знаю, сенатор Поллон и его племянники всегда настраивали тебя против моего отца. Он сам мне об этом говорил. Это ты убила его, Антония, потому что он пытался отстранить твою семью от трона! Ты убила его, чтобы обезопасить себя. Я не знаю, как. Но если он умер естественной смертью, скажи, почему у него распухшая губа, которая к тому же рассечена? Утром, когда я его видела, я ничего подобного не заметила. У нашей семьи безукоризненная репутация, и люди прислушаются, когда я потребую правды.

Поппея сплюнула на землю, повернулась и, оттолкнув Феликса, с достоинством удалилась из сада.

— Извини, домина, но она...

— Всё в порядке, Феликс, ей очень хотелось меня видеть. Скажи лучше, как там наше другое дело?

— Оно сделано, домина. Тело и ларец в Тибре. Голова уничтожена.

— Отлично. Проводи её из дома, дабы она ничего не натворила, и пошли записку Азиатику, чтобы тот немедленно явился сюда.

С этими словами Антония повернулась к гостям за столом.

— Похоже, теперь нам нужно очернить две репутации, если мы не хотим, чтобы симпатии Сената переметнулись на сторону Поппеи. Гай, придержи донос на Ирода, пока Азиатик, Корбулон и Веспасиан не выполнят одну мою просьбу, — сказала Антония и достала четвёртый свиток, который ей отдал Прим, и вручила его Сабину. — Потом, когда твой дядя это сделает, прочти вслух вот это. Думаю, лучше всего это сделать сейчас, ибо Ирод больше не может тебя шантажировать. — Антония похлопала купчую и удостоверения права собственности на зерно, которые принёс Евтих. — Я собиралась сохранить это на будущее, но после визита Поппеи будет лучше обнародовать это сейчас. Думаю также, это поможет тебе на выборах в преторы.

Сабин пробежал свитки глазами и довольно осклабился.

— С удовольствием.

* * *

— Таким образом, Призванные Отцы, — завершил свою речь старший Консул Азиатик перед полным залом Сената. — Я предлагаю проголосовать за благодарность от лица Сената в адрес его верного члена, Гая Поппея Сабина, который долгие годы верой и правдой служил нам и императору. Я также предлагаю за общественный счёт отлить его изваяние в бронзе и поставить на Форуме.

Азиатик сел под хор одобрительных голосов с обеих сторон зала. Веспасиан последовал всеобщему примеру. Антония наверняка осталась бы довольна тем, подумал он, что консул провёл дебаты именно так, как она просила.

— Старший консул, могу я взять слово? — пророкотал Корбулон, заглушая гул голосов, и поднялся с места.

— Сенат выслушает тебя, сенатор Корбулон, — крикнул Азиатик, призывая зал к тишине. Веспасиан улыбнулся.

Корбулон вышел вперёд, пытаясь не выдать своего отвращения по поводу первой части того, что ему предстояло сказать по приказу Антонии.

— Призванные отцы. Я три года служил с Поппеем в Мёзии и Фракии. Я считаю для себя честью поддержать предложение консула. Я, как и вы все, был потрясён, когда Поппей был найден мёртвым на Форуме. Вместе с тем я считаю, что для человека, отдавшего свою жизнь на благо империи, нет лучшего места умереть, чем в самом её сердце.

Вместе с тем все мы знаем, что Поппей не возражал, когда солдаты величали его «император». Поэтому я считаю, что статуя на Форуме, установленная в непосредственной близости от статуи нашего блестящего императора и его предшественника, стала бы напоминанием об этой прискорбной ошибке, — знаю, некоторые назвали бы это даже «изменой», — допущенной человеком, которого мы превозносим сегодня.

Под одобрительный шепоток Корбулон вернулся на место. Слово снова взял Азиатик.

— Сенатор Корбулон совершенно прав, напомнив нам об этом прискорбном эпизоде. Мы бы не хотели, чтобы император решил, что верный ему Сенат так или иначе прощает ошибку Поппея, которую тот допустил, — я в том уверен, — охваченный ликованием по поводу победы над врагами Рима. То, что император в своём милосердии предпочёл столь долго закрывать на неё глаза, есть сигнал нам всем, что — в отличие от статуи, которая, возможно, не вполне уместна, — слова благодарности заслуженно причитаются тому, кто допустил в жизни всего одну ошибку.

Веспасиан нервно — ибо делал это впервые — поднялся с места.

— Старший консул, могу я взять слово?

— Сенат готов выслушать первую речь сенатора Тита Флавия Веспасиана, — торжественно объявил Азиатик.

Ощущая на себе взгляды пятисот сенаторов, Веспасиан прошёл на середину зала. Всеми силами стараясь не стушеваться, — как-никак, это было его первое публичное выступление в Сенате, — он прокашлялся и начал речь:

— Призванные отцы, многие из вас наверняка задаются вопросом, что могу я, один из самых юных членов этого уважаемого собрания, добавить к дебатам. Я тоже был во Фракии вместе с Поппеем, и верность Сенату Рима и нашему императору не позволяет мне молчать о том, чему я был свидетелем. Сенатор Корбулон был прав, когда привлёк ваше внимание к выкрикам «Император», однако он рассказал вам не всю историю.

Его не было во время празднования победы в решающей битве, ибо он, получив в своё распоряжение две когорты, отбыл с заданием взять укреплённую цитадель фракийцев и очистить её от остатков врага. Поэтому он не видел, как Поппей под крики «Император!» купался в лучах славы. Вместо того чтобы наказать или хотя бы одёрнуть крикунов, — а ведь именно так, движимый верностью императору, поступил бы любой из нас — он лично поощрял эти вероломные славословия.

Веспасиан выдержал паузу, глядя, как сенаторы устроили шумное соревнование в выражении своей преданности императору.

— Сколь позорным ни было это преступление против императора, оно ещё не самое худшее из совершённых Поппеем в тот день.

После этих слов воцарилась гнетущая тишина. Сенаторы тотчас умолкли, желая узнать, что же может быть хуже преступления против императора.

— Я был свидетелем того, как проконсул Марк Асиний Агриппа принёс Поппею известие о той чести, о какой проголосовало это уважаемое собрание и которую подтвердил наш император, даровав ему триумфальные украшения. Я был свидетелем тому, как Асиний именем императора и Сената приказал Поппею немедленно передать командование Помпонию Лабеону, чтобы самому вернуться в Рим. Поппей же, вместо того, чтобы продемонстрировать благодарность за оказанную ему честь, отказался это сделать, чем совершил преступление не только против императора, но и против этого уважаемого собрания. Лишь когда Асиний после сражения повторил приказ в присутствии целой армии, Поппей был вынужден сложить с себя командование.

Веспасиана прервали возмущённые выкрики. Азиатик вскочил с места, дабы призвать зал к порядку.

— Сенатор Веспасиан! — крикнул он поверх гула голосов, — ты можешь клятвенно подтвердить эти свои слова?

— Могу. Даже более того, консул, я могу предоставить доказательства. Сенатор Корбулон, где ты нашёл Поппея в ту ночь, когда на нас напали фракийцы?

— В шатре Асиния, — ответил Корбулон, вставая.

— Кто ещё был там?

— Асиний, царь Реметалк и первый копейщик Фауст.

— К сожалению, консул, Асиний мёртв, равно как и Фауст, а вот царь Реметалк жив. Напиши ему и спроси о подробностях разговора, который имел место в шатре между Асинием и Поппеем до того, как появился Корбулон. Он подтвердит всё, что я сказал.

Веспасиан вернулся к своему складному стульчику. Тем временем Сенаторы начали вскакивать с мест, чтобы выразить своё возмущение по поводу столь вопиющего самоуправства. Последовала череда поносящих Поппея речей, причём каждый новый оратор пытался превзойти своего предшественника по части праведного гнева, а точнее, лицемерия. Азиатик был вынужден призвать сенаторов к порядку.

— Призванные Отцы, я отзываю своё предложение и вместо этого рекомендую почтить память Поппея признанием его безусловных заслуг, но не более того. Мы должны написать императору и попросить его, дабы он, в виду неблаговидного поведения Поппея, лишил его триумфальных наград. — Предложение Азиатика было встречено выкриками единодушного одобрения. — Я не вижу причин проводить голосование по этому вопросу.

— Консул, — крикнул Гай, — если мы собираемся написать императору, у меня есть ещё кое-что, на что я хотел бы обратить его внимание.

— Желать смерти императору — это поистине серьёзное обвинение, — заявил Азиатик Сенату после того, как были зачитаны показания Евтиха. — Мы обязаны отправить этого вольноотпущенника к императору, чтобы тот допросил его лично. Тебе известно его местонахождение, сенатор Поллон?

— Известно, консул. Высокородная Антония была вынуждена посадить его под замок, ибо он пытался шантажировать её тем, что её внук якобы лишь попенял Ироду, вместо того, чтобы донести о его измене.

— Отлично, мы попросим её подержать его у себя, пока городской префект не организует его перевозку. А сейчас, Призванные Отцы, мы должны решить, как нам поступить с Иродом Агриппой.

Сабин вскочил на ноги и помахал полученным от Антонии свитком.

— Консул, я располагаю сведениями, которые имеют отношение к обоим вопросам, тем, что мы обсудили сегодня утром.

— Даю тебе слово. Говори.

— Я рад сообщить, что высокородная Антония на собственные средства приобрела груз зерна, которое она, чтобы облегчить его нехватку, передала в общественное зернохранилище.

Сабин умолк, давая сенаторам возможность громко выразить своё одобрение столь бескорыстным поступком.

— Когда я разбирал сопровождавшие зерно бумаги, одна из них привлекла моё внимание. — Сабин театральным жестом развернул свиток. — Это удостоверение права собственности на груз зерна из Египта, стоимостью свыше четверти миллиона денариев. Это была часть египетского зерна, что затонуло вместе с перевозившими его судами. Груз, о котором идёт речь, перевозился одним из двух уцелевших судов и потому достиг Рима. Однако я как эдил, отвечающий в этом году за зерно, не могу раздать его населению, ибо груз этот не принадлежит Риму. Он остаётся на частном складе в Остии, причём с каждым днём по мере роста цен стоимость его постоянно увеличивается. Согласно этому удостоверению, как только зерно было сгружено в Остии, право собственности на него перешло Гаю Поппею Сабину в качестве уплаты долга по ссуде, которую у него получил Ирод Агриппа.

Это заявление вызвало в зале бурю возгласов. Азиатик был вынужден повысить голос, чтобы остудить праведный гнев сенаторов.

— Ты утверждаешь, что Ирод Агриппа использовал текущие трудности города в своих корыстных целях, чтобы заплатить долги?

— Получается, что так, консул.

— Покажи мне бумагу.

Сабин прошёл через зал и вручил свиток Азиатику. Быстро пробежав свиток глазами, старший консул скатал его и сунул в складки тоги.

— Спасибо тебе, сенатор Сабин, — сказал он и поискал глазами городского префекта. — Приказываю привести сюда Ирода Агриппу, причём в цепях.

ЧАСТЬ III

Рим, март 37 года н.э.

ГЛАВА 13

колько времени уйдёт на его восстановление? — спросил у Сабина Веспасиан, наблюдая, как группа общественных рабов разгружает кирпичи перед пожарищем дома Сабина на Авентине. Вокруг, среди разрушенных почерневших стен, копошились десятки таких групп, восстанавливая из пепла и руин то, что недавно было одним из прекраснейших городских кварталов, выходившим на Большой Цирк.

Низкие, серые тучи и беспрестанная морось делали и без того удручающую картину ещё печальнее. Огонь, полгода назад сотворивший здесь своё чёрное дело, не пощадил ни единого здания. Оставил он свой мрачный след и на преторстве Сабина. Его обвинения в адрес Ирода принесли свои плоды: Ирода Агриппу приковали цепями к сырой стене каземата, в то время как сам Сабин победил на выборах, обойдя даже Корбулона, к великой досаде последнего, и теперь мог претендовать на пост наместника какой-нибудь провинции.

— По словам мастера, строительные работы займут месяца три, но поскольку на Авентине восстановлению подлежит практически каждый дом, точные сроки назвать нельзя. Всё зависит от наличия строительных материалов и рабов. А также от тебя, эдил, отвечающего за состояние дорог. Делай своё дело, не загромождай улицы. Как бы то ни было, вскоре возобновится морское сообщение. Мне же придётся на несколько дней отлучиться в провинцию. Проследи вместо меня за ходом работ, хорошо?

— По крайней мере, император сделал всё для того, чтобы тебе не волноваться из-за денег.

Сабин поморщился.

— Да, на первый взгляд, два миллиона сестерциев — сумма внушительная. Тиберий действительно проявил щедрость. Но даже эти деньги не покроют расходов по восстановлению всех зданий на холме. Придётся изыскивать деньги где-то ещё, если я хочу, чтобы мой дом был восстановлен в том виде, в каком он был до пожара. На меньшее Клементина просто не согласится. — Сабин сокрушённо вздохнул и покачал головой. — Наверно, зря я его купил. Мог бы просто снимать его. Тогда бы мне не пришлось тратиться на его восстановление.

Веспасиан посмотрел на брата. А ведь он советовал Сабину не брать у Пета ссуду на приобретение дома. Увы, сейчас не тот момент, чтобы напоминать об этом. Сабин поймал на себе его взгляд.

— Вижу, ты, засранец, хочешь сказать: «А ведь я тебе говорил!» Что ж, ты оказался прав. Живи я по средствам, мне не пришлось бы переживать по поводу денег. Отныне никаких долгов.

— Ты уже полностью расплатился?

Сабин сконфузился.

— Нет. То есть я собирался, но вечно что-то мешало. То очередной ребёнок, то вот этот пожар.

— Я бы советовал тебе не тянуть. Помнится, ты обещал вернуть долг в течение двух лет.

— Скажи, а ты сдержал своё обещание Пету присмотреть за его сыном Луцием? — возразил Сабин.

На этот раз сконфузился Веспасиан.

— Нет. Ты прав, я должен уделять ему больше внимания.

— Ему, по идее, уже семнадцать, и он вступает в жизнь. Так что, брат, мы оба с тобой в долгу перед Петом. Поэтому избавь меня от своих нравоучений. Я расплачусь за дом, как только получу деньги.

— А я присмотрю за юным Луцием. В любом случае в прошлом году ты неплохо заработал, будучи претором. В этом году ты заработаешь наверняка ещё больше как наместник. Вифиния — провинция богатая, далеко не худшее место для наместничества.

— Но и не лучшее. Но ты прав. В следующем году денег у меня прибавится.

— Господин! Господин!

Братья обернулись на крик. Вверх по холму к ним торопливо поднимался Магн.

— Вы слышали? — крикнул Магн, отталкивая двух рабов, тащивших тяжёлую деревянную балку. — Об этом уже говорит весь город.

— Ты о том, что мой брат временно снял запрет на въезд в город подвод в светлое время дня, с целью доставки строительных материалов на Авентин? — ответил Сабин. — Если же этого что-то другое, то нет, не слышали.

— Час назад твой шурин Клемент принёс известие с Капри. Тиберий умер.

— Умер? Когда? — растерялся Веспасиан.

— Вчера. Форум полон народа. Люди требуют, чтобы тело привезли в Рим. Они хотят сбросить его в Тибр.

— Скажи, он назвал Клавдия своим преемником?

— Завещание ещё не оглашали, но похоже, императорский перстень на пальце у Калигулы и он уже провозгласил себя императором и отправил Макрона зачитать Сенату завещание Тиберия. Похоже, Клемент на пару часов опоздал.

Веспасиан с тревогой посмотрел на брата.

— Проклятье! Антонии это явно не понравится. Думаю, нам срочно нужно к ней. Хотелось бы знать, что она собирается предпринять.

— А что она может сделать? Ничего. Если императорский перстень у Калигулы, а Макрон со своей преторианской гвардией займёт его сторону, значит, Калигула — император. Точка. Нам же в данный момент разумнее позаботиться о себе. Давай поспешим в Сенат. Ты же не хочешь, чтобы из всех сенаторов только мы двое пропустили заседание, на котором Калигулу провозгласят императором?

* * *

Когда братья, сопровождаемые Магном, подошли к Сенату, Клемент уже стоял рядом с лестницей. Со всех сторон, расталкивая обезумевшую толпу, к зданию спешили сенаторы. Как и братья, государственные мужи торопились засвидетельствовать лояльность новому режиму.

— Я надеялся застать вас здесь, — сказал Клемент, за руку поздоровавшись с братьями и кивнув Магну, после чего повёл их прочь от толпы.

Его худое, бледное лицо сегодня казалось ещё более осунувшимся.

— У тебя встревоженный вид, Клемент, — заметил Сабин.

— Ещё бы! Нам всем есть из-за чего тревожиться. Империю прибрал к рукам безумец.

— Это как понимать — «прибрал к рукам»?

— Калигула убил Тиберия. Они с Макроном задушили его. В этом я нисколько не сомневаюсь. Вскоре после того, как они вышли из комнаты Тиберия, чтобы объявить о его кончине, я увидел тело. Лицо покойного было синим, язык распух и вывалился изо рта. Безусловно, Тиберий уже и без того уже давно был одной ногой в могиле, однако успел изменить завещание.

— В пользу Клавдия?

— Откуда мне знать? Его ещё не огласили. Знаю лишь то, что Тиберий позвал меня к себе и велел послать за его секретарём, чтобы тот принёс завещание. Когда же секретарь, внеся изменения, вышел со свитком из комнаты, Калигула и Макрон выхватили его у него из рук, чтобы прочесть. Затем они вдвоём вошли к Тиберию в спальню, а когда вышли, объявили, что тот умер. У Калигулы на пальце был перстень, и гвардейцы-германцы приветствовали его как цезаря. Секретарь, разумеется, обвинил Калигулу и Макрона в убийстве Тиберия. И тогда Калигула отдал свой первый приказ в качестве императора: отрезать бедняге язык и распять.

Сабин пожал плечами.

— Значит, Калигула — император. К этому всё шло, раз Тиберий сохранил ему жизнь, что бы там ни пыталась предпринимать Антония. По крайней мере, мы знаем его, и он знает нас, даже если знакомство состоялось уже давно. Думаю, нам обоим это только на пользу. Да и тебе тоже, Клемент. Как-никак, ты трибун его личной гвардии.

— Будь он в своём уме, ты был бы прав. Он же безумен. Вы оба не видели его в течение последних шести лет. Я же был с ним всё это время на этом безумном острове. На моих глазах он превратился в такого же похотливого извращенца, как и Тиберий — но извращенца, полного сил. Он похотлив и ненасытен, а потому готов до бесконечности предаваться самым низменным утехам.

Тиберий нарочно совращал его. Я не раз слышал, как покойный шутил, что он-де взрастил аспида на груди у Рима. Тиберий учил его, что безграничная власть даёт безграничные возможности для удовлетворения самых низменных желаний. Калигула хорошо усвоил этот урок. Сдерживало его лишь одно: понимание того, что сам он — в полной власти у Тиберия, и тот по первому же своему капризу может его убить. Ведь сколько раз на его же глазах такое случалось с другими. Так что он — тоже раб. И вот теперь Тиберия нет, и Калигула — хозяин положения. Помяните моё слово: худшего хозяина не было и не будет.

— В таком случае будет разумно, если новый хозяин не заметит нас, — сказал Веспасиан.

Зная Калигулу, он опасался, что Клемент прав.

— Боюсь, что уже поздно. Он жаждет встречи с вами. Он велел передать вам, что хотя не видел вас вот уже шесть лет, он по-прежнему считает вас друзьями. Теперь же, став императором, он может вернуться в Рим, чтобы вам всем вместе — он так и сказал — хорошенько повеселиться.

— Боюсь, моё представление о веселье несколько отличается от представлений Калигулы, — отозвался Сабин. — Тогда мне показалось, что в так называемом веселье участвовали его сёстры.

— О, дело часто обходится и без них. Меня же больше беспокоит то, что он, похоже, задумал сделать участницей мою сестру. Я уже на всякий случай отослал свою жену Юлию вместе с детьми в моё поместье в Пизауруме. В последние несколько месяцев он прожужжал мне все уши, что ему больно думать о том, что такая красавица, как Клементина, лишена возможности изведать силу его неукротимого члена. И это он говорил мне, её брату!

Сабин, как и следовало ожидать, нахмурился.

— В таком случае ей с детьми лучше уехать из Рима. Я же завтра рано утром, ещё до приезда Калигулы, отбуду в Вифинию.

— Уезжай прямо сейчас, мой друг. Не ходи в Сенат. Твоё присутствие там будет замечено, и Калигула узнает, что ты уехал, не дождавшись его. Я скажу ему, что ты отбыл два дня назад, и потому никак не мог знать о столь важном известии. Будем надеяться, что он поверит. Тем более что порт Брундизия заработал вновь.

Сабин крепко пожал Клементу руку.

— Спасибо тебе, мой друг.

— Оставайся там как можно дольше. Начни войну или что-то в этом роде. Безумие Калигулы с каждым днём будет лишь усугубляться. Уж поверь мне.

— Верю, — сказал Сабин и повернулся к Веспасиану. — Если я не застану дома дядю Гая, попрощайся с ним и от моего имени, поблагодари его за гостеприимство, какое он оказывал нам последние полгода после пожара.

— Непременно. Не переживай, я пришлю тебе всё, что только тебе понадобится, — пообещал Веспасиан. — А теперь ступай.

— Четверо моих братишек проводят тебя до Брундизия, — предложил Магн. — Они будут готовы уже через час.

— Спасибо, Магн, и тебе тоже, брат, — сказал Сабин и повернулся, чтобы уйти. — Желаю удачи с нашим другом.

— Всё будет хорошо! — крикнул Веспасиан вслед ему.

— Верно, всё будет хорошо, — согласился Клемент. — Если ты будешь употреблять Калигулу всякий раз, когда он тебе прикажет. Как это вынужден делать я. Порой до изнеможения.

— Что? Ты? Клемент, ты, должно быть, шутишь!

— Увы, не шучу. Более того, скажу, что это ещё не самая неприятная из обязанностей, какие я вынужден выполнять. Твоя же беда в том, что Клементина — не единственная, кого Калигула, став императором, вознамерился затащить к себе в постель. Вот увидишь, он наплюёт на запрет Антонии не трогать Ценис.

Толпа на римском форуме бурно ликовала по поводу долгожданной смерти презренного императора, возлагая надежды на нового. А вот забитый до отказа зал заседаний Сената, когда в него шагнул Невий Корд Суторий Макрон, встретил посланца императорский воли молчанием. Макрона — в военной форме с футляром для свитка в руках — сопровождали четверо преторианцев, как и он, в военной форме, а не в тогах, как это было принято. По лицам сенаторов было легко догадаться, что они думают по поводу столь откровенной демонстрации власти преторианцев над дряхлеющим Сенатом.

— Своим видом он хочет сказать, что императора выбрала гвардия, — шепнул Веспасиану Гай. — И мы должны или утвердить её волю, или пасть от их мечей.

Судя по несчастным лицам других сенаторов, так и было.

Старший консул Гней Аццероний Прокул остался сидеть на стуле даже тогда, когда Макрон и его преторианцы дошли до центра зала.

— Сенат требует от Квинта Невий Корда Сутория Макрона сообщить о здоровье нашего возлюбленного императора Тиберия. Скажи, должны ли мы верить слуху? — громко произнёс Прокул, пытаясь взять инициативу в свои руки, дабы показать, что в этом зале хозяин — он.

— Это не слух, и ты прекрасно это знаешь, консул, — прорычал Макрон. — И я здесь для того...

— Призванные Отцы, — перебил его Прокул. — Преторианский префект принёс нам печальнейшее известие, подтверждающее слух о том, что наш император мёртв.

Сказав эти слова, он принялся театрально стенать. Другие сенаторы тотчас последовали его примеру. Зал наполнился исступлёнными криками и стонами. Макрону ничего не оставалось, как униженно ждать, когда шум стихнет и он наконец сможет сказать то, зачем сюда прибыл.

Веспасиан и Гай охотно присоединились к демонстрации безутешного горя, не без злорадства поглядывая на растерянного Макрона.

— Не знаю, насколько это мудро с нашей стороны! — крикнул Веспасиан на ухо Гаю. — Зато я давно не получал такого удовольствия.

— Это всё равно, что дразнить льва, — ответил Гай. — Но если он намеревался вырвать у преторианцев хотя бы часть их власти, чтобы вернуть её Сенату, что ж, начало было очень даже неплохое.

Гул в зале не смолкал. Внезапно Веспасиан поймал на себе пронзительный взгляд тёмных глаз, и его как будто пронзило молнией. Корвин! Он вернулся в Рим и занял своё место в Сенате.

— Предлагаю объявить десятидневный траур, — в конце концов произнёс Прокул, перекрикивая гул голосов. — В течение этого времени отменяются судебные заседания, откладывается исполнение приговоров, а также приостанавливается любая общественная деятельность, включая заседания сего уважаемого собрания. По истечении этого срока мы ратифицируем завещание Тиберия и, как и подобает, воздадим Гаю Цезарю Германику все положенные ему почести. Приготовиться к голосованию!

— Выслушайте меня! — проревел Макрон.

— Сенат проведёт голосование, префект. Ты же не хочешь, чтобы о тебе потом говорили, будто ты сорвал голосование по вопросу траура по покойному императору?

— Мне плевать на ваш траур, консул. Я требую, чтобы меня выслушали. Император Гай прислал меня сюда с завещанием Тиберия, чтобы вы объявили его недействительным.

— Но ведь Тиберий именно его назначил своим наследником? — растерялся Прокул.

— Со-наследником, вместе с Тиберием Гемеллом. Чего никак нельзя допустить, ибо это чревато гражданской войной.

— А на каком основании мы изменим волю покойного императора?

— На таком, что на момент составления завещания он был умственно недееспособен. И если тебе этого мало, может, ты услышишь вот это?

Макрон указал на дверь, из-за которой доносился явственно различимый шум.

— Народ на площади требует, чтобы ими правил взрослый муж, причём один, а не на пару с мальчишкой. Я отправил своих людей в толпу, чтобы они довели до сведения горожан условия завещания, и народ возроптал. Обещаю, ни один из вас не выйдет отсюда живым, пока вы не измените завещание. И пока вы будете решать этот вопрос, предлагаю заодно проголосовать за все титулы и почести, какие только подобают императору, после чего можете голосовать за что угодно, — с этими словами Макрон швырнул старшему консулу футляр с завещанием и с надменным видом вышел из зала.

Прокул тотчас поник; его попытка вернуть Сенату законные полномочия позорно провалилась. Он отлично понимал: никто из сенаторов не рискнёт навлечь на себя гнев толпы. Прокул поднялся с места.

— Предлагаю признать завещания Тиберия недействительным и утвердить Гая Цезаря Германика единственным наследником, а значит, и императором.

* * *

По щекам Калигулы катились слёзы. Голос дрожал от волнения и безутешного горя.

— Скромность не позволила ему именовать себя «Отец Отечества». Великодушный и справедливый, он отказался от почитания себя в качестве бога, предпочитая в качестве награды за своё беззаветное служение Риму любовь народа.

— Даже не верится, что это он про Тиберия, — прошептал Гай уголком рта, обращаясь к Веспасиану.

— Если это так, примем как приятное разнообразие то, что он наконец о нём заговорил, — отвечал тот.

Они простояли уже почти два часа, слушая, как Калигула превозносит своего отца Германика и своего великого деда Августа, напоминая народу Рима, чьим потомком он является, чтобы никто не усомнился в его праве на императорский пурпур. И вот, похоже, черёд дошёл и до Тиберия, которому причиталась львиная доля славословий. Впрочем, судя по лицам других сенаторов, стоявших на ступенях театра Помпея на Марсовом поле, дядя Гай не единственный с трудом соотносил слова нового императора с характером его предшественника.

Стоя на высоком постаменте в окружении актёров в похоронных масках предков Тиберия, Калигула продолжал свою страстную речь. Рядом высился погребальный костёр, на котором был установлена платформа с телом покойного. Его привезли в город тайно, под покровом ночи. Частично для того, чтобы обезопасить от толпы, но главным образом из политических соображений, чтобы не отвлекать римлян от выражения верноподданнических чувств Калигуле, их новому императору.

На Марсовом поле яблоку было негде упасть. Впрочем, народ пришёл сюда вовсе не за тем, чтобы выслушивать потоки лицемерия, лившиеся из уст Калигулы, а чтобы поглазеть на него самого, облачённого в расшитую золотом пурпурную мантию и увенчанного позолоченным лавровым венком.

Когда утром он въехал в город, народ приветствовал его как спасителя. Его встречали ликующие возгласы; его называли звездой, любимцем, сыном великого Германика, пришедшим подарить Риму новый золотой век.

Последняя фраза эхом звенела в голове Веспасиана. В эти мгновения им владело странное чувство — нарастающий страх, смешанный со слабой надеждой, что это повальное обожание вынудит Калигулу править мудро и осмотрительно, что свои пороки он будет хранить в тайне, народу же будет явлен светлый лик всеобщего любимца.

Через четверть часа нескончаемых славословий в адрес добродетелей Тиберия, его трезвости и справедливости — и краткой дани его учёности, что было ближе всего к истине. — Калигула завершил свою речь благодарственной молитвой богам за то, что те наградили покойного долгожительством, и сожалением — которое в огромной толпе вряд ли разделял хотя бы один человек, — что и ему настало время встретить Паромщика. Как только последние слова смолкли, костёр вспыхнул пламенем, профессиональные плакальщики возобновили свои стенания и принялись столь яростно рвать на себе одежды, что толпа, которая ещё несколько дней назад требовала сбросить тело ненавистного императора в Тибр, прониклась если не скорбью, то, по крайней мере, интересом.

Огонь быстро охватил сухие дрова, а чтобы ему гореть ещё ярче, внутри сооружения загодя поставили горшки с маслом. В считанные мгновения в свежем весеннем воздухе ввысь устремились языки пламени и клубы дыма. Жрецы и авгуры обратили глаза к небу в надежде увидеть орла — знак, который они, предварительно посовещавшись с юным императором, затем могли бы истолковать с пользой для него. Увы, никаких орлов — да и других птиц — в небе замечено не было. Солгать тоже было нельзя, ибо на Марсовом поле собралась огромная толпа, и все как один ждали знамений.

Как только платформа с телом Тиберия занялась огнём, Калигула спустился с возвышения и, сопровождаемый консулами и преторами, направился к театру Помпея. Дорогу сквозь плотную толпу для него прокладывали двенадцать ликторов. Он шагал, расшвыривая деньги и билеты на поминальные игры, которые должны были состояться, как только закончится период траура, и охваченный ликованием народ приветствовал его как героя.

— Думаю, нам стоит пойти туда, — пробормотал Гай и повернулся, чтобы вместе с другими сенаторами направиться в театр, где новый император должен был обратиться к ним с речью.

— Что касается титулов и почестей, за которые вы проголосовали для меня, я приму их все, за исключением одного — «Отец страны». Его вы сможете даровать мне позже. Я также отложу вступление в старшие консулы до июня. Тем не менее вы проголосуете за титул «августы» для моей бабки Антонии, а три моих сестры получат все права и привилегии Весталок.

Сенаторы, до хрипа сорвавшие голоса, превознося Калигулу, когда он вошёл в театр, вновь разразились одобрительными возгласами.

— Как ты думаешь, дядя, последнее предложение — это ирония? — уголком рта прошептал Веспасиан.

Гай даже не улыбнулся его шутке.

Калигула продолжал свою речь. Веспасиан же украдкой рассматривал сенаторов. Большинство уже сделали подобострастные лица. Как и следовало ожидать, требования новоявленного императора — все до единого — не встретили никаких возражений. Веспасиан скользнул глазами дальше и вновь поймал на себе полный ненависти взгляд Корвина.

— И наконец, — произнёс Калигула, подводя итог, — я отменяю все судебные процессы по обвинению в измене, ибо не представляю себе, как кто-то может вынашивать чёрные мысли по отношению к горячо любимому всем народом императору.

С этой целью я уничтожу все бумаги, содержащие улики против членов вашего собрания, какие были собраны Тиберием. Это нужно для того, чтобы сколь бы сильно ни озлобился я на кого-то из вас за то, что он проголосовал за смерть моей матери и моих братьев, я тем не менее не смогу наказать его через суд.

Это заявление было встречено бурным ликованием. Сенаторы поняли, что прощены. Ведь, если не кривить душой, уничтожение семьи Германика — на их совести. Причиной же, как обычно, было их малодушие, желание угодить Тиберию и Сеяну, жаждавшим, пусть и по разным причинам, смерти близких Калигулы.

Калигула великодушно подождал, когда рукоплескания стихнут, после чего продолжил свою речь.

— Однако поскольку вы лишили меня брата, который бы разделил в июне моё консульство, я вынужден искать себе иного напарника, и, как мне представляется, самая подходящая кандидатура — это мой дядя Клавдий.

После этих слов в зале воцарилось молчание. Заика-Клавдий, косноязычно бормочущий слова древних ритуалов, — такое сенаторы представляли себе с трудом.

— Мне понятна ваша растерянность, Призванные Отцы, — посочувствовал им Калигула, почти не скрывая улыбки. — Клавдий — всего лишь всадник и даже не член Сената. — Взгляд нового императора сделался жёстким. — Поэтому я назначаю его консулом прямо в этом зале. Консулы, преторы, эдилы и квесторы могут проводить меня до дома Августа, где отныне будет моя резиденция. На сегодня всё.

С этими словами Калигула повернулся и быстро направился к выходу. Сенаторы неуклюже поспешили за ним вдогонку.

Вскоре молодой император приблизился к той части зала, где, готовый последовать примеру других сенаторов, стоял Веспасиан. Стоило Калигуле заметить его, как лицо его, с запавшими глазами, озарила улыбка, и он сделал Веспасиану знак присоединиться к нему во главе процессии.

— Мой друг, — произнёс Калигула, как только Веспасиан зашагал с ним рядом, — я давно хотел увидеть тебя. Представляешь, как мы теперь повеселимся?

— Для меня это высокая честь, принцепс, — ответил Веспасиан, ощущая на себе неодобрительные взгляды старших сенаторов.

— Догадываюсь. Мне тоже придётся привыкать к тому, что мои друзья считают моё расположение для себя честью.

С момента их последней встречи прошло шесть лет. За это время волосы на голове у Калигулы заметно поредели, чего Веспасиан никак не ожидал и потому невольно их рассматривал. Калигула перехватил его взгляд. Улыбки на его лице как не бывало.

— Запомни, ты в последний раз таращишься на мою пышную шевелюру, — холодно произнёс он, однако уже в следующий момент колючий взгляд сменила лукавая улыбка. — Кстати, сегодня ты ужинаешь со мной. Я также пригласил мою бабку, ты поможешь мне в общении с ней. Она наверняка попробует давать мне наставления и советы. Начнёт указывать, что мне делать. По-моему это было бы весьма неразумно с её стороны. Как ты считаешь?

— Если ты полагаешь, что это было бы неразумно, я, пожалуй, соглашусь с твоим мнением, принцепс, — осторожно ответил Веспасиан.

— Прекрати называть меня принцепсом, Веспасиан. Мы ведь с тобой друзья. А теперь пойдём вместе со мной на Палатин, а по дороге расскажи мне о прекрасной Ценис.

Веспасиан сглотнул застрявший в горле комок.

* * *

— Ты поверишь? Более пятисот миллионов денариев! — воскликнул Калигула, когда процессия дошла до вершины Палатина, оставив ликующие массы далеко внизу. — Просто так лежали в казне и не приносили доход. Этот старый скряга просто сидел на их.

— Иметь запас всегда полезно, — заметил Веспасиан, радуясь тому, что внимания Калигулы хватает ненадолго, и он оставил тему Ценис уже после двух скомканных предложений. — Он смог пожертвовать средства на восстановление Авентина.

Калигула нахмурился.

— Да, но к чему тратиться на тех, кто может позволить себе жечь собственные дома? Не волнуйся, я найду способ потребовать эти деньги назад. А пока нужно придумать, на что я могу пустить остальные. Я буду каждый день устраивать игры, и я буду строить, Веспасиан. Да-да, строить! — с этими словами он указал на величественный дворец Августа, к которому они направлялись, и дворец Тиберия по соседству. — Я превращу эти два жалких жилища в один грандиозный дворец, достойный императора и его сестёр, я наполню его прекрасной мебелью, статуями и рабами со всей Европы. И победы, Веспасиан. Я буду одерживать блестящие победы и праздновать грандиозные триумфы, каких ещё никто не видел. Сенат будет завидовать моей славе и власти, недовольно роптать и устраивать за моей спиной заговоры, и одновременно будет мне льстить, осыпать меня титулами и почестями. Я же стану насмехаться над ними и всячески их унижать за пресмыкание передо мной. Они возненавидят меня, как ненавидели Тиберия, но в отличие от него, я наполню город добычей, привезённой из сотни стран, наполню цирки тысячами пленников, которые будут убивать друг друга на арене на потребу римлянам, за что те будут любить меня и прославлять.

Веспасиан посмотрел на Калигулу. Они уже дошли до дворца Августа и теперь поднимались по его ступеням. Глаза его друга горели тщеславием и воодушевлением. Похоже, Рим ждали немалые траты. «Интересно, — подумал Веспасиан, — что он станет делать, когда деньги кончатся?»

— Господа, спасибо, что проводили меня до дома, — произнёс Калигула, обращаясь к сенатором с верхней ступеньки лестницы. — Теперь я должен отдохнуть и собраться с силами для тех трудов, что ждут меня впереди. Все свободны.

Сенаторы тотчас устроили негласное соревнование, кто громче других выкрикнет фразу «Слава Цезарю!» Калигула же поднял правую руку, на которой сверкал императорский перстень, и откинув голову назад, упивался их подобострастием. Веспасиан искренне присоединился к славословиям в адрес нового императора. Правда, его слегка смутило то, как откровенно упивался ими Калигула. Новый император даже не спешил остановить этот поток излияний. Или он издевается над государственными мужами Рима, проверяя, как долго продлится эта демонстрация лояльности? Наконец он опустил руку и, ловко развернувшись на пятках, шагнул во дворец. Веспасиан посмотрел ему вслед, но сам не сдвинулся с места, не зная, должен ли он вместе со всеми идти домой или же по-прежнему приглашён на обед. Он уже было повернулся, чтобы тоже уйти, когда Калигула высунул голову из-за двери.

— Эй, иди сюда! — крикнул он. — Ты же мой друг. Ты останешься со мной.

Веспасиан торопливо бросился к двери, не зная, какое преимущество принесёт ему статус друга самого императора. И принесёт ли вообще что-то.

ГЛАВА 14

азмеры дворца Августа поражали воображение. Веспасиан подумал, что в атрии легко уместился бы целиком его дом в Аквах Кутиллиевых. Дворец превосходил даже дом Антонии или её дочери Ливиллы, два самых больших дома, в которых ему доводилось бывать на Палатине. Но ведь для того он и был построен, этот символ могущества того, кто стал первым среди равных в римском правящем классе, — повергать в трепет любого, кто переступал его порог.

Вместе с тем в нём не было ничего кичливого. Это был архитектурный символ власти, но отнюдь не выставка роскоши и богатства. Колонны, что поддерживали высокий потолок атрия, были из белого мрамора. Пол украшала причудливая мозаика, изображавшая сцены из «Энеиды». Казалось, будто её персонажи находятся в постоянном движении, такими похожими на живых людей они были.

А вот мебель, украшения и статуи были достаточно скромными. Каждый предмет — небольшой шедевр, не броский, однако мастерски выполненный. Качество говорило само за себя и не нуждалось ни в позолоте, ни в драгоценных камнях или дорогих тканях, — свидетельство вкуса и политической прозорливости того, кто этот дворец построил. Он не стал опустошать римскую казну, чтобы жить в восточной роскоши, когда значительная часть населения едва сводила концы с концами. Он возвёл этот дворец с одной целью: сразить тех, кто прибывал в Рим, чтобы заручиться в их лице дружбой и поддержкой всего римского народа. И он построил его по образу и подобию Рима: крепкий, гордый, практичный и, самое главное, без показной роскоши.

— Уныло, не правда ли? — пожаловался Калигула, когда Веспасиан поравнялся с ним. — Август совершенно не умел показать своё богатство. Придётся потрудиться, чтобы как-то оживить это унылое место.

— А, по-моему, дом прекрасен. Я бы не стал ничего в нём менять.

— Что ты понимаешь в красоте? — фыркнул Калигула. — Ты, деревенщина, да ещё с сабинским говором? В любом случае твоё мнение никому не интересно. Император я, ты же мой подданный.

— Верно, принцепс.

— Гай, мой дорогой, — раздался женский голос. Это в дальнем конце огромного атрия появилась Антония. — Я уже заждалась тебя. Подойди ко мне, дай взглянуть на нового императора, которого я не видела целых шесть лет.

Калигула замер на месте.

— Это ты подойди ко мне, бабушка. Теперь распоряжения отдаю я, а не ты.

Антония с застывшей улыбкой приблизилась к нему и, встав напротив внука, взяла его лицо в ладони и заглянула в его запавшие глаза.

— Хвала Юноне, ты хорошо выглядишь. Я уже давно молила богов об этом моменте, и вот он наконец настал. Мой малыш Гай — император.

— Я вознагражу тебя за твои молитвы, бабушка, хотя, сказать по правде, в них не было необходимости. Пурпур был мне предначертан судьбой. Я уже приказал Сенату проголосовать для тебя за титул «Августы».

— Твоя щедрость безгранична, Гай, для меня это честь. — Антония машинально подняла руку, чтобы взъерошить ему волосы, как когда-то делала, когда он был ребёнком, однако тотчас отдёрнула, заметив, как сильно они поредели.

— Это всё твоя дурацкая привычка, — огрызнулся Калигула. — Осторожней, женщина, то, что я в один момент одарил тебя такой высокой честью, это вовсе не помешает мне в другой потребовать твоей смерти. Теперь я могу поступить с любым человеком так, как мне заблагорассудится, — сказал Калигула и ушёл. Антония с тревогой посмотрела на Веспасиана.

— Всё гораздо хуже, чем я опасалась, — тихо сказала она. — Он накличет смерть на нас всех.

* * *

Калигула зашёлся в приступе истерического хохота.

— Ну, разве они не хороши? — наконец произнёс он. — Я выписал их из Александрии четыре года назад. Они обошлись мне в целое состояние. Но они стоят каждого потраченного на них денария.

Веспасиан вежливо наблюдал за выступлением группы обнажённых карликов-акробатов. Сейчас они показывали то, что, он надеялся, было финалом программы.

Шестнадцать мужчин образовали пирамиду в пять карликовых ростов, вверх по которой, используя их пенисы в качестве ручек и опор для ног, карабкались четверо карлиц. Сопровождали это действо барабанная дробь и завывания шести полубезумных барабанщиц с вытаращенными глазами, которые были едва видны из-за своих инструментов.

— Тиберий их обожал, — заявил Калигула, — особенно, когда они начинают совокупляться друг с другом и не могут остановиться.

— Представляю себе, — сказал Веспасиан, из последних сил изображая воодушевление.

Оставалось лишь надеяться, что когда-нибудь это мерзкое действо завершится.

Увы, судя по тому вниманию, которое карлицы оказывали каждой такой ручке, его ждало разочарование. Впрочем, не меньше разочаровало его и то, как на протяжении всего ужина Калигула вёл себя по отношению к Антонии. Он при каждой возможности отпускал в её адрес язвительные замечания или высмеивал её мнение, причём явно делал это из желания унизить, а не потому, что она была неправа. Антония невозмутимо терпела его насмешки даже тогда, когда в ответ на её совет держаться подальше от сестёр, Калигула принялся в подробностях описывать, что он будет делать с каждой их них, когда они вернутся в Рим.

Веспасиан натужно пытался найти золотую середину. С одной стороны, не хотелось раздражать опьянённого властью императора, и не выглядеть льстецом в глазах Антонии — с другой. В конце концов, он выбрал первое. Похоже, Антония его поняла — по крайней мере, в те мгновения, когда внимание Калигулы было направлено на что-то другое, он прочёл в её взгляде сочувствие.

Последние полчаса, в течение которых Калигула с извращённым интересом упивался представлением карликов, стали для них обоих испытанием на крепость нервов. Было видно: Калигула задался целью вызвать у бабушки омерзение и добился своего.

— Гай, я не уверена, что это представление способствует хорошему пищеварению, — заметила Антония, не в силах больше терпеть омерзительное зрелище.

Чтобы хоть как-то оградить себя от него, она взяла яблоко и принялась его медленно чистить.

— Да будет тебе, бабушка, дуться, это просто смешно. Можно сказать, детские забавы по сравнению с тем, что они вытворяли для Тиберия на Капри.

— Гай, дорогой, здесь не Капри. Здесь Рим. Здесь нужно соблюдать известные приличия.

— Какие ещё приличия? Приличия аристократов? Приглашать кулачных бойцов, чтобы они, потные и окровавленные после того, как отлупят друг друга, задержались и, как только гости уйдут, устроили схватку иного рода? Это твои приличия, и я тебя за них не сужу, если это то, что тебе нравится. Мне же нравятся мои карлики. Они поднимают мне настроение. Так что не советую тебе упрекать меня. По крайней мере, я честен и не скрываю своих вкусов. Более того, возможно, я самый честный из всех рождённых в сенаторском и всадническом сословии в этом лицемерном, словно двуликий Янус, городе.

Антония положила на тарелку наполовину очищенное яблоко и поднялась на ноги. То, что Калигула в присутствии Веспасиана озвучил её собственные сексуальные предпочтения, явно стало для неё последней соломинкой.

— Я не упрекаю тебя за это, Гай. Я просто не хочу это видеть. Я устала, как и положено старой, разочарованной женщине. Поэтому позвольте пожелать вам обоим доброй ночи. Спасибо, это был в высшей степени интересный вечер.

С этими словами Антония, не оборачиваясь, быстро зашагала прочь.

— Я попрошу Веспасиана, чтобы он прислал своего приятеля Магна. Вот кто тебя развеселит, бабушка! — крикнул ей вслед Калигула, когда она вышла из триклиния, после чего с торжествующим смехом повернулся к Веспасиану.

Тот попытался не выдать своего ужаса и тревоги по поводу того, что стал невольным соучастником последней дерзости Калигулы в адрес Антонии.

— Мне кажется, я отлично дал ей понять, где её место. Что ты скажешь?

— Что ты мастерски осадил её, — ответил Веспасиан. Теперь, когда Антония ушла, он мог без стыда прибегнуть к откровенному подхалимажу, за что ненавидел самого себя. — И ты прав. Ты действительно единственно честный человек во всём Риме.

Калигула со снисходительной улыбкой посмотрел на Веспасиана.

— Просто я единственный, кто может себе это позволить. Сенат слишком долго жил в заблуждении, что они с принцепсом делят власть, хотя на самом деле они рабски проголосовали за так называемое его завещание, а затем и за завещание Тиберия лишь с целью заручиться благосклонностью нового императора. Они давно позабыли, что такое честность. С тем же успехом в Курии может заседать стадо овец. Что ж, я лично поучу этих овец честности.

Веспасиан открыл было рот, чтобы дать честный ответ, но передумал.

— Не сомневаюсь, что из тебя выйдет прекрасный учитель.

— Ты прав, друг мой, ещё какой! — подтвердил Калигула, вновь переключая внимание на пирамиду из карликов.

Главная карлица оседлала её вершину, в то время как все остальные энергично обихаживали «ручки».

— Принцепс, я хотел бы попросить тебя об одном одолжении, — произнёс Веспасиан, надеясь в душе, что поскольку представление, похоже, во всех смыслах достигло своего финала, столь любимого Калигулой, тот, пребывая в благостном состоянии духа, не ответит отказом на его просьбу.

— Веспасиан, друг мой, проси, что хочешь.

— У меня в Египте есть одно семейное дело, которое я хотел бы довести до конца. Ты дашь мне разрешение на поездку туда?

— И на пять-шесть месяцев лишиться друга? Что же буду без тебя делать? Пусть твои дела решает за тебя кто-то другой, главное, чтобы не сенатор, потому что это опасно. Судя по всему, Феникс уже родился, но ещё не улетел на Восток.

— Нет, дело требует моего личного участия. К тому же я уеду не раньше, чем истечёт срок моего эдильства, а это будет только в конце года, — уточнил Веспасиан, мысленно удивившись, какое отношение к безопасности сенаторов в Египте имеет перелёт Феникса на Восток.

— Хорошо, я подумаю. Вдруг к тому времени я от тебя устану, а Феникс уже улетит. Каллист! — в триклиний торопливо вошёл коротышка-управляющий, которого Веспасиан видел ещё в Мизенуме. — Как только мои карлики завершат представление, позови Клемента и раздобудь для нас грязные туники и плащи с капюшонами.

Сказав эти слова, Калигула повернулся, чтобы лицезреть неизбежный финал.

— Хочу сегодня напиться и на славу погулять в городе. Мы могли бы попросить Магна, чтобы он показал нам самые интересные места. Хочу послушать, что простые люди — то есть люди честные — говорят про меня.

* * *

— Это не самое лучшее вино из того, что ты когда-то здесь пил, Магн, — сказал дородный хозяин таверны, ставя на грязный, засаленный стол кувшин с вином. — Но и не худшее.

— Думаю, Бальб, это будет твоя обычная бурда, — с лукавой ухмылкой ответил Магн, разливая для троих своих спутников вино по треснувшим чашам.

— А кто это с тобой? Сдаётся мне, раньше я их не видел, хотя, сказать по правде, лиц почти не разглядел.

— Друзья из деревни. Приехали в город посмотреть на нового императора.

Бальб шумно чмокнул свой большой палец.

— Юпитер держит нашу сияющую звезду в своих ладонях. Новый император — надежда Рима. Я видел его сегодня, и он был похож на бога.

— Может, он и есть бог, — буркнул Калигула из-под капюшона.

— Очень даже может быть. Август им точно был... и есть. В любом случае добро пожаловать, хотя капюшоны лучше опустить, если только вы не против.

Веспасиан и Клемент опустили капюшоны, в отличие от Калигулы, который не стал этого делать, зато вытащил из кошелька золотой и протянул его Бальбу.

— Думаю, этого хватит на вино и женщин.

Бальб укусил монету. Стоило ему убедиться, что она не фальшивая, как глаза его радостно вспыхнули.

— Всё, что угодно, парни. Можете поиметь хоть меня самого, и я даже не обижусь, что не увидел ваших лиц и любви в ваших глазах.

Слух о золотом уже разлетелся по просторной — с низким потолком и липким от винных пятен полом — таверне, в которой густо висел дым очага, располагавшегося за уставленной амфорами с вином стойкой. В считанные мгновения на коленях у каждого уже сидело по пухлой, пахнущей смесью пота и дешёвых благовоний шлюхе. Другие жрицы любви заняли позиции поблизости, в надежде на то, что те, кому повезло быть первыми, наскучат клиентам, и они смогут занять их место. Со всех концов полутёмного помещения доносилось недовольное бормотание. Лишившись привычного женского внимания, посетители за другими столами кидали на них косые взгляды. Но что поделать? Окрестные шлюхи, словно мухи на сладкое, постепенно слетались к столу, за которым водились деньги.

— Тебе не стоило, Гай, хвастаться здесь золотом, — заметил Магн, пытаясь сделать глоток вина посреди того фурора, который произвёл в таверне его новый знакомый. Всем им было строжайше велено обращаться к Калигуле лишь по имени.

Калигула поёрзал на стуле, давая сидевшей у него на коленях шлюхе сунуть руку ему под тунику.

— Сделай то же самое, Магн, если оно у тебя есть.

— А вот у тебя, мой сладкий, его полно, — проворковала шлюха, гладя рукой ему ногу. — Причём самого разного, — добавила она и тотчас удивлённо вскрикнула. — Помоги мне Венера! Сёстры, вы только пощупайте! У меня таких ещё не было!

Калигула сидел довольный тем вниманием, какое вызвала его эрекция. Женщины по очереди подходили взглянуть на это чудо: почти фут в длину, огромный в обхвате. Они гладили член Калигулы и восторженно охали по поводу его размеров.

— Такой красавец достоин самого Юпитера! — воскликнула шлюха Веспасиана, когда подошла её очередь. — Он даже не помещается у меня в руке!

Веспасиан воспользовался этой возможностью, чтобы столкнуть её с колен и обвести взглядом таверну. Кое-кто из посетителей уже поднимался с места. Они сбивались в кучку, бросая недобрые взгляды в сторону их столика.

— Боюсь, нас скоро попросят отсюда, — пробормотал он сидящему рядом Клементу и кивком указал на тех, кто, по его мнению, обязательно будет участвовать в назревающей драке.

Клемент огляделся по сторонам, после чего наклонился и что-то шепнул Калигуле на ухо, Затем, на всякий случай, вытащил из ножен спрятанный под плащом меч. Оттолкнув женские руки, Калигула встал во весь рост, правда, капюшон по-прежнему опускать не стал.

— Бальб! — крикнул он, не потрудившись даже поправить задранную тунику. — Вино и угощения для всех в этой таверне! — с этими словами он запустил руку в кошелёк и вытащил ещё пару золотых. — Пьём за здоровье нашего нового императора!

Таверна огласилась хором ликующих голосов. Сияющий Бальб взял монеты и сделал знак рабам. Те принялись снимать с полок за стойкой амфоры с вином и разливать его по кувшинам. Через пару минут на стойке рядом с кувшинами появились блюда с хлебом и жареной свининой. Посетители — за исключением лишь тех, у кого всё ещё чесались кулаки — дружно набросились на бесплатное угощение. Ещё бы, ведь такое бывает не каждый день!

— Наполни мне чашу, Магн! — велел Калигула и, погладив волосы двум женщинам из стайки, что собралась у его ног, поднялся из-за стола.

С чашей вина в руке он перешагнул женщин и, выйдя вперёд, обратился к посетителям таверны:

— Сегодня сын Германика и потомок божественного Августа вернулся в Рим как император! Воздадим же ему славу! — с этими словами он залпом осушил чашу.

Таверна тотчас наполнилась криками. «Калигула! Наша сияющая звезда!» — раздавалось со всех сторон.

Веспасиан встал и присоединился к всеобщему ликованию. Правда, за внешним воодушевлением скрывалась тревога: останься Калигула любимцем толпы, он станет поступать так, как ему нравится. Веспасиан же отлично знал, что нравится Калигуле.

— Видишь, мой друг, — сказал Калигула, поворачиваясь к нему. Веспасиану были видны лишь его горящие глаза. — Честные люди меня любят.

Золото Калигулы делало своё дело: вино текло рекой. Веспасиан же не знал, куда ему деться. Весть о бесплатном угощении разлетелась быстро, и теперь таверна была забита до отказа. То и дело вспыхивали ссоры, сначала по мелочам, однако, разогретые алкоголем, они вскоре разрастались до вселенских масштабов. Пару раз спорщики хватались за ножи; окровавленных жертв выбрасывали на улицу, где они защищали себя, чем придётся. Калигула всё это время пил, что, однако, внешне это никак на нём не сказывалось. Он даже успел удовлетворить нескольких женщин. Те выстроились в очередь, чтобы покататься верхом на его коленях. Выносливость Калигулы поражала. Веспасиан, позволивший местным шлюхам пару раз удовлетворить себя, диву давался, глядя на своего венценосного друга.

Клемент всё это время оставался настороже — почти не пил и отказывал женщинам. Магн же упился и после нескольких совокуплений с жрицами любви храпел, уткнувшись носом в тарелку с холодной свининой. Из уголка рта вытекала подкрашенная вином слюна. Содержимое перевёрнутой чаши капало ему на колени.

— Всё, нам пора! — объявил Калигула, когда с его колен, тяжело дыша, слезла очередная шлюха. — Мне здесь надоело.

Услышав эти слова, Веспасиан облегчённо вздохнул и, наклонившись через стол, растолкал пьяного Магна.

— Мы что, идём домой? — сонно спросил Магн, снимая со щеки ломтик налипшей свинины и отправляя его в рот.

— Нет, просто мне здесь надоело, — произнёс Калигула, — отведите меня куда-нибудь ещё.

Магн кое-как поднялся на ноги.

— Туда, где больше разнообразия, — уточнил он. — Надеюсь, ты меня понял.

— Разнообразия?

— Да, именно разнообразия, — с этими словами Калигула принялся проталкиваться сквозь толпу.

— Эй, приятели, наша золотая жила решила сделать ноги! — произнёс, еле ворочая языком, какой-то тип с внешностью грабителя. — Ладно, пусть проваливает, главное, чтобы денежки оставила нам.

Двое его приятелей подскочили к Калигуле и, схватив за руки, стащили с головы капюшон. Главарь тем временем потянулся за кошельком.

В следующий миг сверкнула разящая сталь клинка. Это Клемент выхватил меч и воткнул его под рёбра ближайшему нападающему. Тот с криком отпустил руку Калигулы и, дёрнувшись, рухнул на пол. Клемент вытащил окровавленный меч. Веспасиан и Магн вытащили из-под плащей кинжалы и, переворачивая столы, под гром бьющейся посуды бросились на других двоих. Женщины завизжали, мужчины схватились за ножи. Кто-то решил встать на защиту щедрого благодетеля, кто-то — присоединился к грабителям.

Веспасиан, с силой толкнув пьяного зачинщика драки, сбил его с ног. Тот упал на пол, но кошелька не выпустил. Сонливости Магна как не бывало. Схватив за волосы третьего нападавшего, он полоснул ему по горлу ножом. В лицо Калигуле брызнула кровь. Одной рукой обхватив его за плечи и угрожающе выставив перед собой вторую, с зажатым в ней мечом, Клемент оттащил императора в относительно безопасное место, а именно в гущу столпившихся вокруг их стола испуганных женщин.

Увернувшись от летевшего в его сторону кувшина с вином, Веспасиан в прыжке набросился на поверженного противника и с силой вдавил обутую в сандалию ступню ему между ног. Пронзённое острой болью, тело на полу задёргалось и, словно крыльями, взмахнуло руками. Пальцы разжались, и кошелёк полетел через всю таверну. Веспасиан попытался взглядом проследить его полёт, однако был вынужден прийти на помощь Магну, который как раз сцепился с новым противником. Все трое упали на стол. Тот не устоял и завалился на пол, они же рухнули за ним следом. Веспасиану повезло, он упал сверху и первым пришёл в себя. Схватив обидчика за ухо, он рывком приподнял ему голову и несколько раз ударил её о каменный пол, круша черепные кости. В следующий момент дверь в таверну распахнулась, и внутрь, размахивая дубинками, вбежали новые участники потасовки — городская стража.

Состоявшая главным образом из бывших рабов, ночная стража не слишком церемонилась с гражданами Рима. Вот и сейчас правоохранители принялись разнимать дерущихся столь рьяно, что по творимому ими насилию превзошли тех, кого пришли усмирять. Отказываясь разбирать, кто прав, кто виноват, они раздавали удары дубинками налево и направо. Эти удары сыпались на головы, спины, протянутые руки, пробивая черепа, ломая кости, дробя зубы. Веспасиан и Магн едва успели подняться с пола и отойти в дальний конец таверны, где под защитой Клемента, с ног до головы забрызганный кровью, в истерическом хохоте заходился Калигула. Встав плечом к плечу перед императором, они ждали, с кинжалами наготове.

Стражники постепенно утихомирили буянов, потеряв при этом только одного своего товарища. Взяв драчунов в кольцо, они начали теснить их через весь зал, пока не загнали в угол. Внезапно опцион стражников, коренастый и лысый, с руками, похожими на поросшие мхом брёвна, заметил Веспасиана и его товарищей.

— Эй, вы, кому говорят, живо сложите оружие! — проревел он, направляясь к ним, однако заметив в руке у Клемента меч, тотчас отступил назад.

Поскольку право на ношение меча в городской черте имели лишь городская когорта и преторианцы, причём исключительно на дежурстве, он вполне разумно предположил, что перед ним опасный преступник.

— На твоём месте, опцион, я бы нас отпустил! — предостерёг его Клемент, загораживая собой Калигулу.

— Ребята, ко мне! — крикнул опцион стражникам, — здесь есть для нас работёнка.

Оттеснив обезоруженных драчунов к стойке, стражники встали шеренгой напротив Веспасиана, Магна и Клемента.

— Молодец, опцион, хорошо послужил своему императору! — воскликнул Калигула и, оттолкнув Клемента, шагнул вперёд.

— Откуда тебе об этом известно, крысёнок?

— Оттуда, что я твой император. Ещё одна такая фраза, и ты хорошо послужишь мне на арене. — Калигула вышел на светлое место и гордо вскинул голову.

В таверне на миг воцарилась тишина, после чего все дружно ахнули, узнав того, чьё имя они громко славили сегодня утром. Перед ними и впрямь стоял император, пусть даже забрызганный кровью.

— Принцепс, прости меня! — пролепетал опцион и покорно склонил голову.

— Наша звезда! — крикнул кто-то.

Другие подхватили этот крик. Калигула воздел руки и какое-то время купался во всеобщем обожании, после чего указал на зачинщика драки. Тот, схватившись за пах, всё ещё катался по полу.

— Мне кажется, опцион, ему мешают тестикулы! — крикнул Калигула поверх гула голосов. — Отсеки их ему!

Шум тотчас смолк. Опцион вопросительно посмотрел на раненого, затем на Калигулу и понял: тот не шутит. Выбора у него не было, тем более что он уже оскорбил императора. В страхе за собственную жизнь опцион вытащил нож и нагнулся над раненым.

Пронзительный вопль возвестил о том, что операция по удалению тестикул прошла успешно. Калигула улыбнулся.

— Спасибо, опцион, я простил тебя. Остальных можешь отпустить. Все они любят меня и готовы следовать за мной, как стадо овец за пастухом, ибо знают, что он никогда не сделает им плохо.

— Принцепс, возьми! — сказал Бальб, протягивая императору кошелёк.

— Оставь его себе, Бальб, но не забудь поделиться с женщинами, — с этими словами, сопровождаемый Веспасианом, Клементом и Магном, Калигула шагнул к двери. Толпа почтительно расступилась перед ними.

— Спасибо тебе, наш повелитель! — выкрикнула одна из шлюх. — Мы запомним твою щедрость и то удовольствие, которое ты подарил нам. Нас как будто удовлетворил бог.

— Удовлетворил бог? — задумчиво повторил Калигула, когда они вышли на улицу. — Наверно, так оно и было, и я есть бог. В конце концов, пастух правит стадом не потому, что он главная в нём овца, а потому, что он — существо высшего порядка. Из чего следует, что если я управляю стадом, заседающим в Курии, то делаю это как существо высшего порядка.

Веспасиана насторожил ход его мыслей.

— Звучит логично, принцепс, — осторожно произнёс он, — но только помни: чтобы жить, пастух не должен резать сразу всех своих овец, а по одной, но регулярно.

Калигула холодно посмотрел на него. Веспасиан тотчас пожалел о своей шутке.

— Ты прав, мой друг, — произнёс Калигула. — В интересах самого стада, чтобы пастух был сыт и в добром здравии. Поэтому он имеет полное право выбрать себе овцу, дабы удовлетворить свой голод.

ГЛАВА 15

еспасиан обвёл взглядом атрий заново отстроенного дома Сабина. Вокруг него последние строители собирали свои инструменты. Несмотря на ограниченные средства, которые брат всё лето слал в Рим из провинции, мастера отлично сделали своё дело, отметил Веспасиан. Дом был отделан со вкусом, но без показной роскоши. Так что у Клементины вряд ли найдутся поводы для жалоб, когда они с Сабином вернутся сюда.

Веспасиану нравилось следить за ходом работ в доме брата. Как эдил, ответственный за состояние римских улиц, он бывал постоянно занят, что отвлекало его от печальных мыслей по поводу того расточительства, каким были ознаменованы первые семь месяцев правления Калигулы.

Горя желанием заручиться любовью толпы, Калигула развращал плебс бесконечными празднествами. Со своей стороны, Сенат и жрецы, как и предрекал сам Калигула, устроили негласное соревнование в лести, всячески превознося нового императора. Первые три месяца его правление на храмовых алтарях рекой лилась кровь жертвенных животных — овец, быков, лошадей, свиней, домашней птицы. Всего за это время было принесено в жертву самым разным богам сто шестьдесят тысяч голов всякой живности в знак благодарности за приход Золотого века. Римскому плебсу наверняка казалось, что так оно и есть: горожане питались мясом жертвенных животных, рукоплескали бесконечным представлениям в Большом цирке и на более скромных аренах. А ещё у них завелись деньги: Калигула раздал каждому по три золотых монеты, что превышало годовое довольствие легионера. Чтобы ещё больше упрочить своё положение, он раздал по три золотых каждому солдату в империи и каждой весталке, по пять — легионерам городских когорт и по десять — преторианцам.

Город в буквальном смысле купался в деньгах. Торговля процветала: лавочники, держатели питейных заведений и купцы туго набивали кошельки. Что неудивительно: горожане, в подражание своему императору, пустились во все тяжкие, проматывая свалившееся на них богатство, которому, как им казалось, не будет конца.

Чтобы нейтрализовать возражения Сената против такого мотовства, Калигула вернул тех сенаторов, что попали в опалу при Тиберии, и простил тех, что ещё ждали своих приговоров. Таким образом, значительная часть Сената оказалась у него в долгу. Затем он унизил их тем, что отказался принять почести, за которые они в знак благодарности проголосовали, и даже пригрозил, чтобы они никогда даже не пытались этого делать. Таким образом, он дал всем понять, что он не креатура Сената и ничем ему не обязан.

Чтобы довести то же самое до понимания своих немногочисленных родственников, он, невзирая на возражения Антонии, распорядился освободить Ирода Агриппу и сделал его царём еврейских тетрархий Батанеи и Трахонития, на восточном берегу реки Иордан, а также подарил ему массивную золотую цепь — взамен железной, которой Ирод был прикован к стене каземата.

В противовес этим нападкам на патрициев, он искал популярности у толпы. Для этого Калигула лично перевёз останки матери и братьев с островов, где они были похоронены, и торжественно перезахоронил их в мавзолее Августа. Эта трогательная церемония не оставила равнодушным никого. Присутствующие, все как один, не стесняясь лили слёзы, пока у них на глазах молодой, но всеми любимый император со сдержанной скорбью воздавал дань памяти своим близким, павшим жертвами жестокости двух ненавистных тиранов: Тиберия и Сеяна. Сенаторы наблюдали за этим театральным действом с каменными лицами, прекрасно понимая, что часть вины за убийство членов императорской семьи лежит и на них самих, за что теперь они вынуждены терпеть публичное унижение. Но и оно не шло ни в какое сравнение с унижением Антонии, которой Калигула отказал в праве присутствовать на церемонии.

И как будто ему было мало всеобщего обожания, когда он появлялся в цирке или на Форуме, Калигула завёл привычку разъезжать по городу в открытых носилках, швыряя направо и налево монеты, а также демонстрируя толпе — по её же просьбе — свой внушительный пенис. Надо сказать, что после истории в таверне Бальба слух о нём быстро разнёсся по всему городу.

Веспасиан был вынужден принимать участие во многих из этих помпезных действ в роли средней руки римского чиновника и личного друга императора, и вскоре был сыт ими по горло. Он был гостем на банкете для сотен сенаторов, всадников и их жён, на котором каждый приглашённый получил в подарок новую тогу, а каждая женщина — новую паллу. Вместо закуски были поданы золотые муляжи блюд, которые гостям было позволено разобрать на сувениры. Веспасиан с омерзением наблюдал за тем, — хотя и сам же принимал в этом участие, — как гости лебезили и рассыпались перед хозяином в благодарностях. В другой раз он весь день просидел в цирке, глядя, как на арене убивают диких животных: четыреста медведей и ещё четыреста самых разных других. Это было чересчур даже по меркам Рима. Вынужденный терпеть это омерзительное зрелище из-за новой политики Калигулы, который теперь сурово карал каждого, кто уходил до конца представления или же вообще не появлялся на нём, Веспасиан, опасаясь за свою жизнь, делал вид, будто он в полном восторге от творимого на арене кровопролития. Плебс тем временем громко приветствовал своего благодетеля. Калигула восседал в императорской ложе, в окружении жрецов Августа, сестёр и самых искусных куртизанок Рима. Последние, вместе с сёстрами, прилюдно удовлетворяли его своими нежными руками.

Веспасиана мутило от омерзения, но, увы, он был бессилен что-либо поделать. Как и все в Риме, он был загнан в угол и принимал вынужденное участие в забавах безумного императора, чья власть опиралась на мечи преданных, вернее сказать, купленных за щедрые подачки преторианцев.

— Я так и знала, что найду тебя здесь, — вывел его из задумчивости нежный голос. Он обернулся: в дверном проёме стояла Ценис. Глаза её были красны от слёз.

— Ценис, что случилось? — спросил он, шагнув ей навстречу.

— Моя хозяйка послала меня, чтобы я немедленно привела тебя к ней.

— Я согласен. Но что случилось?

— Она хочет попрощаться с тобой.

— Попрощаться? Но куда она собралась?

Ценис разрыдалась и бросилась Веспасиану на шею.

— На встречу с Паромщиком.

* * *

— Меня уже многие пытались отговорить, куда более важные люди, чем ты, Веспасиан, — произнесла Антония. — Поэтому давай не будем тратить время друг друга. Я уже приняла решение.

— Но почему, домина? — Веспасиан сел напротив Антонии за дубовый письменный стол в её личных покоях.

В окно просачивались скудные лучи вечернего солнца. Один такой луч упал ей на лицо, безжалостно высвечивая морщины, оставленные годами тревог вокруг глаз и рта. Он впервые видел Антонию такой старой.

— Потому, что я не могу сидеть, беспомощно глядя на то, как мой безумный внук пускает на ветер богатство империи и авторитет моей семьи. Он плюёт на мои советы и публично унижает меня. Мне было запрещено присутствовать на похоронах собственных внуков. В моих руках не осталось ни грана власти. Казна пустеет на глазах, и если он намерен и дальше покупать любовь толпы, ему придётся искать новый источник денег. Вскоре возобновятся суды над изменниками. Богатые и влиятельные семейства лишатся последней собственности, с тем, чтобы бедняки и дальше ели бесплатный хлеб и рукоплескали гладиаторам в цирках. Сенат будет разодран в клочья. Чтобы выжить, все начнут доносить друг на друга, пока от Сената не останется жалкая горстка. В конце концов, к ним придёт понимание: если ничего не менять, то вскоре они все умрут, чего, собственно, и добивается Гай. Года через три-четыре его убьют. Но что тогда? Гвардия выберет собственного императора. Опять-таки, кого?

— Клавдия или Тиберия Гемелла.

— Тиберий Гемелл умрёт до конца этого года. Гай об этом позаботится. Впрочем, не велика потеря, в нём слишком много от его матери Ливиллы. Клавдий? Трудно сказать. Я завещала ему этот дом и значительную часть моих владений. Правда, большая их часть всё равно досталась Гаю и он теперь пускает её на ветер. Думаю, деньги Клавдию не помешают, если Гай решит оставить его в живых. Собственно, по этой причине я и приняла решение уйти из жизни. В свою бытность консулом Клавдий всех удивил. Он знал все процедуры, молитвы, формулировки и почти не заикался, произнося их. Он ни разу не заставил Сенат краснеть за себя. Люди начали смотреть на него по-другому. Останься я жить, чтобы поддержать его, Гай узрел бы в этом угрозу для себя и наверняка устранил бы потенциального соперника. Когда же меня не будет, он, по всей вероятности, будет и дальше воспринимать Клавдия как предмет насмешек и потому сохранит ему жизнь. Мои вольноотпущенники и вольноотпущенницы перейдут Клавдию. Таким образом, у Ценис, которую я освободила в своём завещании, будет не хозяин, а покровитель.

Веспасиан оторопел. Момент, которого он ждал целых одиннадцать лет, наконец настал. Но, увы, не таким он представлял его себе!

— Это одна из причин, почему я позвала тебя сюда, Веспасиан. Ценис мне как родная дочь, я должна быть уверена, что ей ничего не грозит. Ты должен взять на себя заботу о ней.

— Разумеется, домина, но как я сделаю это, если она будет жить под одной крышей с Клавдием?

— А она и не будет. Клавдий слишком слаб, чтобы воспротивиться Калигуле, когда тот пришлёт за ней своих гвардейцев. Если Калигула спросит тебя о ней, скажи, мол, она уехала с Феликсом в Египет — помогать ему вести мои тамошние дела. Кстати, я так ей и предлагала, но она предпочла остаться здесь. Я купила ей домик на Квиринале, недалеко от дома твоего дяди. Как только меня не станет, отведи её туда. Она будет в относительной безопасности, если не станет высовывать оттуда нос. Об этом известно лишь мне, Паллу и теперь тебе.

— Я позабочусь о ней, домина, и спасибо тебе за твою щедрость.

— Это подарок для Ценис, а не для тебя, — улыбнулась Антония, — хотя, предполагаю, ты извлечёшь из него пользу для себя. Кстати, для тебя у меня тоже кое-что есть. Но сначала — моя просьба.

— Можешь просить меня о чём угодно, домина.

Антония скептически усмехнулась, отчего ещё резче обозначились её морщины.

— На твоём месте, Веспасиан, я бы не стала произносить таких слов. Вдруг ты не сможешь сдержать обещание?

Веспасиан вспыхнул. Усмешка Антонии сменилась смехом.

— И не позволяй своим чувствам играть на твоём лице. Думаю, тебе пора научиться держать их в узде. Ладно, больше никаких советов. Времени у меня в обрез.

Гай сдержал данное Макрону слово и пообещал ему Египет, но не ранее следующего года, когда он обретёт уверенность в прочности своего положения в Риме. Он по-прежнему регулярно ублажает в постели Эннию, что неудивительно. Зато удивительно другое. Хотя его молодая жена родами умерла ещё в январе, нет никаких признаков того, что Гай намерен сделать Эннию императрицей, как когда-то обещал. Думаю, это потому, что он боится Макрона. До него, похоже, дошло: как Макрон сделал его императором, с той же лёгкостью он может его и свергнуть. Ты должен эксплуатировать этот страх, играть на нём при любой возможности. Я попросила о том же Клемента, но он всегда был верен Гаю. Думаю, рано или поздно мой внук поймёт: ему куда безопасней с другом Клементом в качестве преторианского префекта, нежели с потенциальным соперником Макроном. И если такое произойдёт, Клемента останется лишь убедить в том, что Гай непригоден быть императором и гвардия должна его устранить.

— Ты просишь меня убить твоего собственного внука?

— Кто-то должен взять это на себя, прежде чем он окончательно свихнётся и погубит Рим. Как только это свершится, императором будет объявлен Клавдий. Я поручила Паллу проследить за тем, чтобы с моим сыном ничего не случилось, чтобы он не ввязывался в политику и продолжал изображать из себя дурака.

— Но что, если из этого ничего не выйдет? Что тогда?

— Будет очередная гражданская война. — Антония выдвинула ящик стола и, достав оттуда меч, с любовью посмотрела на него. — Это меч моего отца, Марка Антония. Перед тем как с его помощью совершить в Александрии самоубийство, он написал Августу письмо, в котором просил вернуть меч мне, чтобы я в свою очередь могла передать его моему будущему сыну. Август выполнил предсмертную просьбу своего бывшего шурина и друга. Он привёз меч в Рим, где отдал его мне. Когда мой сын Германик достиг совершеннолетия, он этим мечом усмирял диких германцев и теснил парфян. Когда же и он умер, его жена, Агриппина, хотела передать меч её старшему сыну, Нерону Цезарю. Я не позволила ей это сделать, сказав, что сама решу, который из внуков более всего достоин такой чести. А именно тот, кто в будущем достоин надеть императорский пурпур. Какое-то время я подумывала о том, чтобы отдать меч Гаю, но затем, когда один за другим были убиты его братья, я начала понимать его истинную натуру и не стала дарить ему меч. Чему сейчас несказанно рада. Ибо он позорит честь своего великого прадеда.

Спустя короткое время я этим мечом вскрою себе вены. Когда же я буду мертва, Ценис принесёт его тебе. Он твой. Всегда помни о том, что меч этот побывал в руках двух величайших мужей нашего века. Пользуйся им во славу Рима и, возможно, станешь им равным.

— Спасибо, домина.

— А теперь ступай и жди в атрии, пока Ценис поможет мне покинуть этот мир. Палл покажет вам обоим её новый дом. Возьми с собой Магна, чтобы он тоже знал, где тот расположен. После чего только от вас двоих будет зависеть, будет ли она жить в безопасности или в вечном страхе. Прощай, Веспасиан, носи принадлежавший моему отцу меч так, как он того достоин.

Веспасиан в последний раз взглянул на самую влиятельную женщину Рима, до глубины души потрясённый тем, как она, уже ногой в могиле, отдаёт последние распоряжения. Но даже она, при всей её политической прозорливости, вынужденно покидала этот мир. Ибо власть, которой она добивалась для своей семьи, оказалась сосредоточена в одном человеке, над которым она сама была не властна: её внуке Калигуле. Этот внезапный уход из жизни — впрочем, не такой и внезапный, подумал Веспасиан — был её последним шансом вырвать власть из рук внука и передать её бразды тому, кого она всегда презирала: сыну Клавдию.

Какая горькая ирония судьбы. По печальному взгляду зелёных глаз Веспасиан понял: Антония это осознает.

— Прощай, домина, и спасибо тебе за твой бесценный подарок, — сказал Веспасиан и, кивнув напоследок, повернулся и вышел вон.

День тем временем клонился к вечеру. Веспасиан прождал более часа, когда, наконец, из глубины дома показались заплаканные Ценис, Палл и Феликс. Они направились к нему через атрий. Казалось, здесь даже воздух пропитался горем утраты. Дом как будто сжался в комок и притих, пока его хозяйка истекала кровью в ванне.

— Она умерла, — произнесла сквозь рыдания Ценис, вкладывая Веспасиану в руки меч Марка Антония. — Теперь он твой, любовь моя.

Крепко взявшись за обтянутую красной кожей рукоять, Веспасиан вытащил меч из ножен и взмахнул им. Меч как будто был создан для его руки. Острый, словно бритва, стальной клинок — с выгравированным на нём именем первоначального владельца — отливал голубоватым блеском. Простая, овальная гарда была бронзовой, вся в отметинах отражённых ударов. Эфес тоже был бронзовым, ножны — деревянный футляр, оклеенный сыромятной кожей и для крепости взятый в четыре бронзовых обруча. Веспасиан, хотя и знал, что этим клинком Антония только что вскрыла себе вены, улыбнулся. Это был настоящий боевой меч. И принадлежать он должен настоящему солдату. Ему было понятно, почему именно его лезвием Антония свела счёты с жизнью.

— Как она умерла? — Веспасиан спросил и вернул меч в ножны.

— Благородно и без страха, — ответил Палл. — Она подписала завещание и вольную Ценис и Феликсу, продиктовала пару писем. Затем прошла к себе в опочивальню и подготовилась. После чего легла в тёплую ванну и... сделала это без всяких колебаний. Затем откинулась и закрыла глаза, пока кровь смешивалась с водой. Прежде чем силы окончательно оставили её, она прокляла Калигулу перед всеми богами и духами её предков, призывая их свергнуть его, чтобы положить конец страданиям Рима. Уж если они кого и должны послушаться, то её. — Палл посмотрел на заплаканную Ценис и приподнял ей подбородок. — Хватит лить слёзы, Антония Ценис. Ты наконец свободна.

— Да, — улыбнулась сквозь слёзы Ценис. — Я до конца моих дней буду носить её имя и помнить о ней, ведь она была для меня как мать.

Веспасиан привлёк её к себе и поцеловал благоуханные волосы. Внезапно послышались чьи-то шаги, и он поднял глаза. К его великому удивлению, в атрий вошёл Магн.

— Что ты здесь делаешь? — спросил он, однако тотчас догадался сам. — А, понятно.

— Ну да, — сконфуженно пробормотал Магн.

— Нам пора, Веспасиан, — произнёс Палл.

Он предпочёл не распространяться о причинах присутствия Магна, чтобы не порочить честь своей, увы, уже покойной, хозяйки.

— Верно, пора, — согласился Веспасиан, радуясь возможности сменить тему, и повернулся, чтобы уйти.

— Веспасиан, прежде чем ты уйдёшь... — остановил его Феликс.

— Поздравляю тебя со свободой, Марк Антоний Феликс, — ответил Веспасиан.

Феликс улыбнулся, польщённый тем, что его назвали его новым именем.

— Спасибо, Веспасиан. Моя хозяйка велела мне немедленно возвращаться в Египет, чтобы завершить тамошние дела, которые займут около года. Она также сообщила, что ты уже давно добиваешься разрешения на въезд. Если тебе повезёт и я вдруг тебе понадоблюсь, дай мне знать. Алабарх всегда будет знать, где меня найти.

Веспасиан в знак благодарности кивнул и, обняв Ценис за плечи, направился к двери.

* * *

Расположенный в тихом переулке в трёхстах шагах от дома Гая, новый дом Ценис был невелик и не бросался в глаза. Как удачно Антония выбрала место, подумал Веспасиан, когда они подошли к входной двери. Ценис будет здесь в безопасности.

— Здесь я вас оставлю, — произнёс Палл, дёргая верёвку колокольчика. — Мне нужно заняться приготовлениями похорон.

Ценис поцеловала его в щёку.

— Спасибо, Палл.

— Большая часть твоих вещей уже здесь. Остальные прибудут завтра.

— Пожалуй, я тоже пойду с тобой, — с улыбкой подал голос Магн. — Если я останусь, то только буду путаться у всех под ногами. Хочу договориться с моими друзьями, чтобы они присматривали за улицей. Чтобы никаких подозрительных личностей. Ну, вы меня поняли.

Магн с Паллом отправились каждый по своим делам. Тем временем дверь открылась, и взгляду Веспасиана предстал огромного роста нубиец. Таких гигантов он никогда в жизни не видывал.

— Похоже, Антония приставила к твоей двери надёжного стража, — пошутил Веспасиан и, наклонившись, подхватил её одной рукой под колени, а другой — под спину. — Будем считать, что я перенёс тебя через порог.

Ценис хихикнула и, взяв его лицо в ладони, поцеловала в губы — долго и страстно. Нубиец вежливо отступил в сторону, и Веспасиан, не отрывая губ, внёс Ценис в вестибюль, а из него — в атрий. Здесь их поцелуй прервало чьё-то покашливание.

Веспасиан поднял голову и тотчас поставил Ценис на ноги.

— Добрый вечер, хозяйка, — произнёс высокий пожилой египтянин и отвесил поклон. — Моя имя Менее, я твой управляющий, а это... — он указал на шеренгу из пятнадцати рабов у него за спиной, — твоя челядь.

Покраснев до корней волос, Веспасиан и Ценис посмотрели на почтительную шеренгу рабов, затем друг на друга и расхохотались.

* * *

Веспасиан наблюдал, как над Марсовым полем, примерно в миле от дворца Августа, поднимается столб серого дыма. Сам он ждал в зале для аудиенций, вместе с другими магистратами и старшими сенаторами. Калигула уже заставил их прождать больше часа, разумеется, нарочно. Рядом с ним нервно переминался с ноги на ногу дядюшка Гай. Хотя он и пытался делать невозмутимое лицо, вид серого дыма явно повергал его в печаль.

Их всех вызвали рано утром, чтобы в третьем часу они предстали перед императором. Именно тогда, когда должны были начаться похороны Антонии. Все прекрасно знали: это отнюдь не совпадение. Заставив цвет Рима томиться ожиданием во дворце, Калигула низвёл похороны Антонии до рядового события, чем нанёс покойной бабке последнее оскорбление. Даже Клавдий не мог присутствовать на похоронах матери. Ему было отказано в этом праве.

Сенаторы оживлённо беседовали, тщательно обходя лишь одну тему — событие, которое они могли наблюдать в открытые окна: знак того, что погребальный костёр зажжён. При этом все как один старались не выдать досады по поводу невозможности своим присутствием почтить память самой влиятельной женщины Рима. Кто знает, вдруг хозяин дворца тайно наблюдает за ними? Подслушивает их разговоры?

Внезапно красно-чёрные лакированные двери в дальнем конце зала распахнулись и внутрь, сопровождаемый Макроном и неким преторианским трибуном, шагнул Калигула. Разговоры моментально стихли. Театрально изобразив удивление, Калигула тотчас замер на месте и посмотрел мимо сенаторов в окно.

— Похоже, на Марсовом поле что-то горит! — крикнул он с деланным испугом. — Кто-нибудь уже вызвал стражу, чтобы та потушила пожар?

Сенаторы подобострастно рассмеялись. Громче всех хохотал Макрон и не известный Веспасиану трибун. Заметив в толпе Клавдия, храбро хохотавшего вместе со всеми, Калигула решил окончательно его унизить:

— Дядя, ты среди нас самый резвый. Беги и сообщи страже о пожаре. После чего вернёшься сюда и доложишь, что тот потушен.

— С-с-слушаюсь, п-п-принцепс! — отвечал Клавдий и, прихрамывая и косолапя, бросился выполнять приказ.

Калигула расхохотался ему вслед. Его примеру последовали все, кто был в зале.

— Пожар догорит прежде, чем этот калека доковыляет до основания Палатина! — глумливо выкрикнул он и искренне расхохотался собственной шутке.

Ответом на его фразу стал очередной взрыв хохота, как будто смешнее шутки никто не слышал. Калигула же хохотал так долго, что лицо его сделалось красным, жилы на шее и висках вздулись верёвками. Несчастным сенаторам это время показалось вечностью: они устали и с трудом поспевали за императором. Постепенно их смешки сделались всё более натужными. В конце концов, ко всеобщему облегчению, устал и сам Калигула. Смех оборвался.

— Уважаемые сенаторы, у меня для вас объявление. Оно касается моих возлюбленных сестёр, — выдержав паузу, Калигула обвёл взглядом присутствующих, явно упиваясь тем, что собрался им сказать.

Внезапно он резко дёрнул головой и сжал виски ладонями. К нему тотчас подскочил Макрон. Зал испуганно притих.

— Отойди от меня! — рявкнул Калигула, отталкивая от себя Макрона, и вновь принял надменный вид. — Итак, о чём я говорил? Ага, о моих сёстрах. Отныне их имена будут включены в клятву верности... — В следующий миг он с криком рухнул на пол и схватился за голову, как будто пытался что-то из неё вытащить.

Сенаторы ахнули. Макрон опустился рядом с Калигулой на колени и быстро его осмотрел.

— Херея, приведи лекаря! — крикнул он преторианскому трибуну. — Живо, кому говорят! — рявкнул он.

Зрелище было жуткое. Вид беспомощного императора так напугал сенаторов, что они в ужасе разбежались.

— Похоже, боги прислушались к Антонии, — шепнул Веспасиан на ухо Гаю, как только они протиснулись в дверь.

Боги исполнили проклятье Антонии или кто-то другой — неизвестно. Зато очевидно было другое: болезнь Калигулы их обогатила. Ради исцеления любимого императора граждане Рима принесли на алтари несколько тысяч жертв. Бедные делали это из чистой любви, помня о той щедрости, какую новый император проявил по отношению к ним, придя к власти: сколько денег раздал и сколько пышных игр устроил на римских аренах. Сенаторы же и всадники делали это скорее из страха: если не принести жертву и не вознести молитвы, это наверняка будет замечено, и страшно подумать, какая судьба их ждёт, как только император выздоровеет? Неудивительно, что они вступили друг с другом в негласное соревнование, принося в жертву лучших быков, скаковых лошадей, баранов, а самые дерзкие даже клялись выйти на арену в качестве гладиаторов, лишь бы к императору вернулась здравие. Один всадник в порыве верноподданнических чувств даже обещал Юпитеру собственную жизнь в обмен на жизнь Калигулы.

Большую часть времени во второй половине дня и по вечерам Веспасиан проводил с Ценис, наслаждаясь семейной атмосферой своего нового жилища. По утрам он посещал заседания Сената. Вместе со всеми участвовал в жертвоприношениях, с показным рвением молился о скорейшем выздоровлении Калигулы, тайно надеясь в душе, что тот всё-таки умрёт и кошмарный эпизод римской истории станет наконец достоянием прошлого.

После ежедневного молитвенного ритуала — никакие другие дела не обсуждались, ибо это могло быть истолковано как чёрствость и бездушие по отношению к императору — Сенат в полном составе, вместе со всадниками, шествовал мимо притихших толп к Палатину, чтобы справиться у дверей дворца о здоровье императора. Каждый день преторианский трибун Херея пронзительным, писклявым голосом сообщал одно и то же известие: состояние императора без изменений. Он по-прежнему не приходит в сознание.

Город застыл, жизнь в нём замерла. Приостановили работу суды, театры и рынки закрылись, сделки не заключались, игры не проводились. Единственное, чего было с избытком, так это крови жертвенных животных, что рекой лилась на алтарях.

— Это уже становится смешно, — пробормотал Веспасиан Гаю, когда Сенат и всадники собрались перед зданием Курии, чтобы под ноябрьским дождём в тридцатый раз совершить свой ежедневный марш-бросок на Палатин. — Что будет, если он пролежит без сознания ещё месяц? Город начнёт рушиться.

— Ничего не поделаешь, мой дорогой мальчик, мы все в одной лодке. Многие люди теряют огромные деньги, но они готовы нести любые убытки, лишь бы только о них не подумали, что они наживаются, пока их император лежит на смертном одре.

— Уж поскорей бы!

— Не говори этого слишком громко, — прошипел Гай, — особенно когда вокруг уши презренных льстецов.

— В число которых входим и мы с тобой.

— Лицемерие, мой дорогой мальчик, черта презренная, но порой она спасает нам жизнь.

Веспасиан лишь фыркнул в ответ.

— Я так и знал, что найду вас здесь! — это сквозь толпу, в простой белой тоге рядового римлянина, к ним пробирался Магн.

Веспасиан улыбнулся и схватил его за руку.

— Решил составить нам компанию?

— Ещё чего! Просто сегодня у глав Братств Квиринала и Виминала встреча. У нас принято приходить на неё при полном параде, даже если мы будем выяснять отношения. Это вы можете сидеть сложа руки. Наше дело продолжается.

— Рад слышать, что вымогательство идёт свои чередом, независимо от того, здоров император или болен.

— Это вы зря, господин. Мы все зарабатываем на хлеб насущный. Кстати, не ты ли в этом году как эдил отвечаешь за состояние римских улиц?

— Ты прекрасно знаешь, что я.

Магн указал на свои ноги, забрызганные навозом и грязью, на которую налипли кусочки гниющей растительности.

— Лично я считаю это вопиющим позором. В некоторых кварталах грязи по щиколотку. Идёшь по ней и представляешь, каким идиотом смотришься со стороны.

Веспасиан беспомощно развёл руками.

— Увы, я бессилен что-либо поделать. Моим надсмотрщикам некогда надзирать за рабами, занятыми на уборке улиц. По их словам, они заняты тем, что совершают бесконечные жертвоприношения и молят Юпитера и Юнону ниспослать императору выздоровление.

— В таком случае пусть они принесут жертву богу болванов и молятся о том, чтобы люди и звери прекратили испражняться.

— Тсс! — раздражённо цыкнул на них Гай и, прикрыв рукой рот, отодвинулся подальше, чтобы не слышать столь опасного разговора.

— Ты за тем пришёл сюда, чтобы наставлять меня, кому и как должны делать жертвоприношения мои работники? — улыбнулся Веспасиан.

— Нет, дело гораздо серьёзней, — понизив голос, ответил Магн и огляделся по сторонам. — Этим утром возле дома Ценис примерно час слонялся какой-то незнакомец, а потом куда-то скрылся. Один из моих ребят хвостом шёл за ним до Авентина. Там этот тип вошёл в новый, недавно отстроенный дом на одной улице с Сабином. — Магн выразительной выгнул бровь.

— И?

— Мой приятель поводил носом и выяснил, что дом принадлежит твоём хорошему другу Корвину.

По спине Веспасиана пробежал неприятный холодок.

— Как он узнал про неё?

— Возможно, проследил за тобой. Да и какая разница? Зная, что он не слишком тебя жалует, я удвоил число моих парней на твоей улице.

— Спасибо тебе, Магн.

— Пока я не стал бы слишком тревожиться. Он знает лишь, что ты ходишь туда, но ему неизвестно, что внутри. Если она будет сидеть дома, то ей ничего не грозит.

— Она и так почти никуда и не выходит, разве что навестить моего дядю, но это в двух шагах.

— В следующий раз, когда ей захочется к нему в гости, пусть она сначала пошлёт раба за моими парнями. Они доставят её в закрытых носилках.

— Хорошо. Я так ей и скажу.

— Давай. Кстати, кажется, вам пора трогаться. Вот и мне тоже. Мне, знаешь ли, не до здоровья некоторых больных, у меня полно своих забот. Как говорится, время — деньги. Ну, ты понимаешь, о чём я.

— О чём вы там говорили? — спросил Веспасиана Гай, когда они выходили с Форума.

— Да так, — буркнул Веспасиан, погруженный в собственные мысли. — Магн обо всём позаботится.

Процессия из двух тысяч самых знатных мужей Рима остановилась у дома Августа. Кассий Херея уже ждал под сенью портика, дабы обратиться к ним с речью. Сегодня его лицо сияло улыбкой. Её оказалось достаточно, чтобы Веспасиан понял: смерть не стала распахивать перед Калигулой своих дверей.

— Сегодня у меня для вас добрые известия, — произнёс Херея пронзительным фальцетом. — Час назад нам император чудесным образом исцелился. Я только что от него. Он сидит в постели и принимает пищу. Самое худшее позади!

Толпа разразилась ликующими возгласами. Промокшие под дождём сенаторы кричали до хрипоты. Гул радостных голосов разнёсся по всему Палатину и вскоре был услышан внизу. К тому моменту, когда Херея смог наконец заговорить снова, снизу доносился ответный рёв. Весь Рим громко праздновал выздоровление императора.

— Император благодарит вас всех за ваши искренние молитвы и жертвоприношения и просит, чтобы вы... — Херея не договорил.

Двери за его спиной распахнулись, и из дворца, пошатываясь, вышел Калигула. Народ затаил дыхание. Император был худ, небрит, глаза запали ещё больше, однако в том, как гордо он держал голову, чувствовалась внутренняя сила. Калигула вскинул руки, и площадь вновь взорвалась всеобщим ликованием.

— Да здравствует цезарь! — ревели тысячи глоток.

Выждав какое-то время, Калигула жестом велел им замолчать.

— Это не ваша вина, — произнёс он на удивление громким голосом, — что вы приветствуете меня лишь как цезаря. Откуда вам знать, что было со мной в течение этого месяца, — он указал на своё исхудавшее тело. — Это тело, это слабое человеческое тело, едва не скончалось в муках преображения. Но даже умри оно, я всё равно был бы здесь, но только не таким, каким вы видите меня. Ибо теперь я не просто ваш император. Отныне я ваш бог. Молитесь мне!

Столь неожиданное известие и не менее странный приказ повергли сенаторов в растерянность. Но ненадолго. Самые сообразительные тотчас прикрыли головы складками тоги, как будто присутствовали на религиозной церемонии. Остальные поспешили последовать их примеру. Калигула, глядя на это море покрытых шерстяной тканью голов, расхохотался.

— Вы действительно мои овцы. Сколько шерсти я с вас состригу! Если не ошибаюсь, один из вас высказал готовность отдать моему брату Юпитеру свою жизнь — лишь бы он оставил мне мою. Кто это благородная овца?

— Это я, принцепс. — Голос за спиной у Веспасиана звенел гордостью.

Он обернулся: молодой, хорошо сложенный всадник самодовольно огляделся по сторонам, гордый тем, что удостоился внимания самого императора.

— Как твоё имя, добрая овца?

— Публий Афраний Потит.

— Что ты здесь делаешь, Потит? Почему ты заставляешь Юпитера ждать? Мы, боги, любим быстроту.

Поняв, что Калигула говорит серьёзно и вместо награды его ждёт смерть, Потит мгновенно изменился в лице. Он вновь посмотрел по сторонам, ожидая встретить сочувствие, но увы! Какой глупец стал бы оспаривать приказы самого бога? Толпа отстранилась от него, как от прокажённого, и он остался стоять один. Поникнув головой, он молча сделал шаг прочь.

— Какая замечательная овца, — произнёс Калигула, с довольной ухмылкой глядя, как Потит плетётся навстречу собственной смерти. — Теперь, когда я снова с вами, жизнь в городе возобновится. Плебейские игры, которые должны были начаться пять дней назад, откроются сегодня же. Тем из вас, что клялись, что ради моего здоровья готовы сражаться в качестве гладиаторов, уже завтра будет дана возможность выйти с мечом на арену, чтобы исполнить собственную клятву.

* * *

— Пощади его, цезарь! Пощади его, цезарь! — в один голос скандировала двадцатитысячная толпа в каменном амфитеатре Статилия Тавра на Марсовом поле. В воздухе стоял крепкий запах мочи. Опасаясь лишиться места, если они вдруг по нужде выйдут на улицу, люди справляли естественные надобности там же, где и сидели. Моча стекала по каменным сиденьям, впитываясь в туники тех, кто сидел ниже.

Победитель, ретиарий, — последний из шести гладиаторов, кто устоял на ногах, — прижал трезубец к горлу последнего поверженного противника, секутора, запутавшегося в его сети, и поднял взгляд на императора.

Веспасиан посмотрел на Калигулу, сидевшего рядом с Друзиллой в императорской ложе. Интересно, выполнит ли он пожелание толпы? До сих пор он их выполнял. С другой стороны, в течение последних четырёх дней это были исключительно требования смерти.

Калигула выставил руку вперёд в знаке пощады и задумчиво наклонил голову. Толпа разразилась одобрительными возгласами. Увы, уже в следующий миг большой палец, словно вытащенный из ножен меч, дёрнулся вниз, требуя смерти.

Судья поединка, именуемый «сумма рудис», убрал от груди ретиария длинный жезл. Сам ретиарий отступил назад, давая противнику приподняться на одно колено и встретить смерть с гладиаторской честью, а не валяться на красном от крови песке, словно загнанный охотниками олень.

Ярость толпы, требовавшей пощадить её любимца, который столь храбро сражался на арене, разгорелась ещё сильнее. Освободившись от сети, секутор, в ожидании смертельного удара, схватился за ногу противника. Ретиарий бросил трезубец и, вытащив остриём вниз длинный, тонкий нож, нацелил его в шею секутору. Кивнув головой в гладком бронзовом шлеме с двумя крошечными дырочками для глаз, обречённый боец подставил под удар горло. Оба — и победитель, и жертва — напряглись перед моментом ритуальной смерти. Неожиданно на грудь ретиарию вновь лёг судейский жезл.

Воцарилась гробовая тишина. Все посмотрели на Калигулу. Его большой палец был поднят вверх. В следующий миг император разразился истерическим хохотом.

— Как я вас! — кричал он сквозь смех. — Неужели вы и впрямь подумали, что я, тот, кто печётся о вашем благоденствии, не выполню ваше пожелание? Конечно же выполню!

Позабавленные императорской шуткой, зрители рассмеялись. Ретиарий убрал нож. Несчастный секутор задыхался, не веря собственному везению.

Веспасиан посмотрел на Калигулу. В следующий миг лицо императора исказилось гневом. Он вскочил с места и приказал всем умолкнуть.

— Но вы насмехались надо мной! — истерично кричал он. — Как будто не любите меня! Меня! Вашего бога и императора. Вы насмехались надо мной! Да как вы посмели! О, будь у вас одно общее горло, с каким удовольствием я бы его вам перерезал. Я преподам вам урок, чтобы отныне вы боготворили меня! А чтобы вы не забывали этого делать, я поставлю мои статуи в каждом храме, причём не только здесь, в Риме, но и во всей империи! — Калигула на минуту умолк и печально обвёл глазами цирк. — Да, я могу не только давать, но и брать назад. Я больше не намерен исполнять ваше желание. — С этими словами он выставил вперёд руку с опущенным вниз большим пальцем.

Никто не проронил ни звука. Гладиаторы вновь приняли позу ритуального убийства. Острое лезвие ретиария пронзило секутору горло. Фонтаном брызнула кровь. Увы, ни рукоплесканий победителю, ни ликующих криков не последовало. Ответом стала гробовая тишина.

Отдав салют императорской ложе, ретиарий воздел в знак победы трезубец и сеть, и зашагал к воротам, что вели в гладиаторские казармы.

Калигула указательным пальцем велел сидевшему сзади Макрону наклониться к нему и, что-то шепнув ему на ухо, указал куда-то в зал. Последовал короткий спор, после чего Макрон, явно злясь, встал со своего места и что-то сказал Херее, который стоял у входа в императорскую ложу. Калигула вновь переключил внимание на арену. Херея вышел из ложи.

Внизу на арене, одетый Хароном, лысый падальщик во всём чёрном бродил между тел, проверяя, не подаёт ли какое-то из них признаки жизни. С это целью он тыкал им в гениталии раскалённой кочергой. Убедившись, что перед ним мертвец, он снимал с него шлем и тяжёлым молотом раскалывал череп, выпуская его дух на свободу.

Как только ритуал завершился, тела крюками уволокли с арены для погребения. Песок разровняли граблями и кое-где досыпали чистый. Настроение толпы тем временем улучшилось — люди ждали продолжения зрелища. Следующими на арену должны были выйти четыре всадника, которые неразумно пообещали ради выздоровления Калигулы превратиться в гладиаторов. И вот теперь все четверо получили такую возможность. Ведущие на арену ворота распахнулись, и по амфитеатру пробежал возбуждённый шёпот. Но вместо четырёх гладиаторов из ворот с рычанием выбежал десяток голодных львов, которых, размахивая факелами, подгоняли рабы. Ворота закрылись. Львы остались одни.

Зрители, зная, что львы никогда не будут драться друг с другом, а бестиариев, которые всегда выходили на арену первыми, не было, притихли, мучимые вопросом, кого же сегодня предстоит убить львам.

Впрочем, вскоре ответом стало клацанье подбитых железом сандалий о камень, донёсшееся со стороны двух входов на зрительские трибуны. В следующий миг, сея вокруг себя ужас и панику, ворвались примерно полцентурии преторианцев. В считанные мгновения они окружили два десятка зрителей в переднем ряду той части зала, на которую указал Калигула. За их спинами тотчас началась давка. Поняв, какая судьба им может быть уготована, люди с криками бросились к выходу. Кто-то в спешке споткнулся и упал, и был тут же раздавлен бегущими. Между тем львиный рык слился с исступлёнными криками ужаса — это на арену швырнули первых несчастных. Они даже не упали на песок — львиные когти впились в них уже в воздухе. Хищники принялись терзать и подбрасывать своих жертв, словно тряпичных кукол, и вскоре острые клыки обагрились кровью.

Преторианцы тем временем быстро побросали на арену остальных. Жить им осталось считанные мгновения. Львы тотчас же набросились на них: перегрызали горло, рвали на куски, вырывали внутренности. Пяти или шести несчастным удалось убежать от кровавой бойни, вот только спрятаться от неё им было негде. Каково же было изумление Веспасиана, когда зрители той части зала, которую не затронули действия преторианцев, принялись хохотать, глядя, как полуобезумевшие люди бегают по арене, преследуемые львами. Эти «догонялки» вызвали у них куда больший восторг, нежели растерзанные львиными когтями трупы.

Веспасиан вновь посмотрел на Калигулу. Тот сидел с довольной улыбкой. Наконец львы растерзали последнюю жертву, и зрители разразились ликующими возгласами. Они вновь любили своего императора.

Веспасиан с трудом дождался окончания игр. Ведь попытайся он уйти раньше, чем не раз раздражал Калигулу до его болезни, как это могло стоить ему жизни. Ибо рассудок его бывшего друга помутился окончательно.

Наконец, в окровавленный песок ушла последняя жизнь. Купаясь в восхищении толпы, Калигула поднялся с места. Веспасиан вместе с остальными сенаторами поспешил прочь. Все как один стыдливо отводили взгляды, не решаясь посмотреть друг другу в глаза. Вдруг кому-то захочется шёпотом прокомментировать то, чему только что стали свидетелями?

Выйдя на свежий воздух, Веспасиан решительно зашагал домой.

— Вон он! — раздался за его спиной голос Калигулы. — Макрон, веди его ко мне!

Веспасиан обернулся: сквозь толпу прокладывали путь Херея и ещё два преторианца. В следующий миг он с ужасом понял, что они движутся в его сторону. Бежать было глупо и бесполезно. Он не стал сопротивляться, когда гвардейцы препроводили его к Калигуле. Тот был на грани слёз.

— Я думал, ты мне друг, — рыдал Калигула и тряс головой, как будто отказывался поверить, что теперь это не так.

Друзилла ласково обняла его за плечи, стараясь утешить.

— Я по-прежнему твой друг, принцепс, — отвечал Веспасиан, не зная, в чём провинился.

— Чем ты объяснишь мне вот это? — Калигула указал на землю.

Веспасиан посмотрел себе под ноги. Улицу покрывал слой грязи, накопившейся за тот месяц, пока весь Рим молился о скорейшем выздоровлении императора.

— Это ведь мой город! — капризно воскликнул Калигула. — А мой друг отвечает за чистоту его улиц. О, Друзилла, как же он меня подвёл!

Друзилла вытерла слезу из уголка его глаза и слизнула с пальца.

— Виноват, принцепс, просто пока ты...

— Ты хочешь сказать, это моя вина?

— О нет, целиком и полностью моя.

— Он должен понести наказание, — злобно произнёс Макрон. — Столь вопиющее пренебрежение своими обязанностями равносильно измене.

— Довольно приказывать, что мне делать, префект. Херея, пусть твои гвардейцы соберут с дороги грязь и сгрузят её в тогу эдила.

Веспасиан стоял, не пошелохнувшись, пока в складку его тоги пригоршня за пригоршней накладывали вонючую уличную грязь.

— Завтра, принцепс, я наведу порядок.

— Неправда, ничего ты не наведёшь. Ведь даже слепому видно, что ты на это не способен. Найду кого-то другого. — Калигула сердито посмотрел на Веспасиана, но уже в следующую секунду просиял улыбкой. — К тому же, друг мой, у меня для тебя есть иное поручение. — Затем ход его мыслей принял новое направление, и он повернулся к Макрону. — Где сегодня был мой кузен Гемелл? Почему он не праздновал моё перерождение?

— Болен. Говорят, у него сильный кашель, принцепс.

— Кашель? Вот как? Или же он просто не желает меня видеть, завидуя моему новому облику? Или даже желает моей смерти? Что ты думаешь по этому поводу, Веспасиан?

— Думаю, это кашель. Твоей смерти не желает никто.

— Хм, наверно, ты прав. Тем не менее его следует излечить от кашля. Как ты думаешь?

Помня последний совет Антонии, Веспасиан всеми силами старался не выдавать своих мыслей. Возразить значит подписать смертный приговор себе. Согласиться — Гемеллу.

— Думаю, принцепс, со временем он пройдёт сам.

Калигула растерянно уставился на Веспасиана.

— Ты сказал, со временем? Но ведь время течёт слишком медленно. Херея, иди и избавь моего кузена от кашля, раз и навсегда.

— Разумно ли это, принцепс? — вмешался Макрон. — Гемелл пользуется любовью у молодёжи.

— В таком случае его похороны соберут много народа, — огрызнулся Калигула. — Макрон, ты второй раз за сегодняшний день смеешь дерзить мне. Надеюсь, третьего раза не будет. А пока вон с моих глаз!

Макрон открыл было рот, чтобы возразить, однако передумал и, кивнув, зашагал прочь.

— А ты чего ждёшь, Херея? — накинулся Калигула на преторианца. — Или ты не слышал мой приказ?

Херея с бесстрастным лицом отсалютовал и повёл за собой своих гвардейцев.

Калигула закрыл глаза, облегчённо вздохнул, как будто скинул с себя тяжкий груз, и поцеловал Друзиллу в губы.

— Согласись, что она красавица, Веспасиан. Я построю на Форуме театр, чтобы римляне могли наслаждаться её красотой. Ты ведь хочешь, чтобы тобой все любовались, моя сладкая?

— Если это будет приятно тебе, дорогой Гай, — проворковала Друзилла, обводя его губы кончиком пальца.

Калигула с вожделением посмотрел на неё и погладил ей шею.

— Ты только подумай, Друзилла, я могу в любой момент перерезать твою нежную шейку.

Друзилла томно вздохнула.

— В любой момент, мой дорогой Гай.

Калигула лизнул ей шею, и дружески обняв Веспасиана за плечо, повёл его прочь. У того отлегло от души.

— Видишь ли, у меня проблема, друг мой. Она как зуд, но стоит начать чесать зудящее место, как станет только хуже. Но я просто должен от этого зуда избавиться.

— Поступи, как считаешь нужным, — ответил Веспасиан, стараясь не рассыпать из складки тоги грязь.

— Поступить я могу как угодно. Но могут возникнуть последствия, не подвластные даже мне.

— Это какие же?

— Я устал от жены Макрона и от него самого. Он взялся давать мне советы. До моего перерождения он даже посмел поучать меня, что императору-де не пристало громко смеяться над шуткой в комедии. А ведь это был Плавт. Скажи, как можно не смеяться над Плавтом?

— Невозможно.

— Именно. Вот и сегодня он усомнился в моей мудрости. И должен уйти.

— Что может озлобить самих гвардейцев.

— Мой друг, как хорошо ты меня понимаешь! Это те самые последствия. Не убивать же мне их всех. Так что ты мне посоветуешь?

Веспасиан на несколько мгновений задумался, давать ли Калигуле совет? Ведь это может стоить жизни не только Макрону, но и ему самому.

— Если Макрон — не преторианский префект, гвардия не увидит для себя никакой угрозы.

Калигула посмотрел на Веспасиана так, как будто говорил с неразумным ребёнком.

— Но ведь он преторианский префект, ты, болван. И если я попробую его снять, последствия будут те же самые.

— А тебе и не надо его снимать. Он ведь сам попросил тебя об этом, и ты в своей мудрости пошёл навстречу его просьбе.

— Я? О боги! Когда?

— Как только весной возобновится судоходство.

— Хватит говорить загадками, — нахмурился Калигула.

— Принцепс, ты весьма мудро пообещал Макрону Египет. Как только он в Остии вступит на борт судна, он станет прокуратором Египта и перестанет быть преторианским префектом.

Лицо Калигулы просияло, и он дружески хлопнул Веспасиана по плечу.

— И тогда я мог бы убрать его, не опасаясь последствий.

— Верно, но не лучше ли приказать ему совершить самоубийство? В этом случае предъявлять обвинения в убийстве некому.

— Как же мне повезло иметь такого друга, как ты, Веспасиан! Ты ведь расскажешь мне, какое выражение было на его лице после того, как ты сообщил ему мою волю?

ГЛАВА 16

ару раз дрогнув, слабое пламя осветило пять бронзовых статуэток домашних богов в ларарии Ценис. Красноватые блики играли на их блестящих боках, придавая им потусторонний вид. Веспасиан накрыл голову складкой тоги. Поставив на алтарь масляную лампу, Ценис заняла место с ним рядом. Позади них, в неярком свете очага рядом с ларарием, притихли домашние рабы. Других источников света в атрии не было.

Веспасиан пролил на алтарь жертвенного вина и присыпал образовавшуюся лужицу солью, после чего развёл в стороны руки ладонями вверх.

— Я призываю вас, домашние лары, — или как вас следует называть, — сделать так, чтобы в моём доме всегда было то, что в нём уже есть, чтобы все мы были в добром здравии, чтобы вы хранили и оберегали нас от невзгод и напастей, особенно сегодня, если таковые вдруг возникнут. Если вы подарите нам благоприятный исход дела, о котором мы говорим, и вы сохраните нас в нашем нынешнем состоянии или даже в лучшем, — и да поступите вы так! — то я клянусь этим домом, что после захода солнца вы получите знаки нашей благодарности. Более я у вас ничего не прошу.

После этих его слов Ценис повернулась к огню и выполнила женскую часть утреннего ритуала: вознесла молитву Весте, богине очага, и бросила в пламя щепотку благовоний, выполняя обязанности жены, которой ей, увы, никогда не стать. Веспасиан с болью в сердце не сводил с неё глаз, как это делал все последние полгода.

Наконец утренний ритуал завершился, и рабы разошлись заниматься каждый своим делом. Из перистиля в окна между тем уже просачивался бледный свет, возвещая наступление ещё одного, серого и холодного, апрельского дня.

Веспасиан убрал с головы складку тоги и накинул её на плечи.

— У наших домашних богов впереди напряжённый день, — заметил он с грустной улыбкой. — Калигула должен открыть театр, который он построил на Форуме, чтобы выставлять Друзиллу напоказ толпе. Он хочет, чтобы я и ещё несколько его «друзей» присутствовали на открытии. По его словам, ему могут понадобиться наши «руки». Если имеется в виду огромное ложе посреди сцены с пурпурными простынями, боюсь, речь идёт не только о руках.

— В таком случае не ходи туда, любовь моя.

Веспасиан удивлённо поднял брови.

— Ты ведь знаешь, он не терпит отказов. Зачем же предлагать мне невыполнимое?

Ценис печально улыбнулась.

— Прости, я не подумала. Ведь именно потому, что он не терпит отказов, я, не считая двух кратких визитов к дяде Гаю, вот уже полгода сижу взаперти в этом доме, с тех пор как ты перенёс меня через его порог.

Веспасиан заглянул в её прекрасные, но, увы, печальные глаза, такие пронзительно синие на фоне стеклянных голубых бус у неё на шее, что мягко поблескивали в бледном утреннем свете. Ему было понятно её отчаяние: фактически она была пленницей в стенах этого дома. Увы, хотя Калигула пребывал в уверенности, что Ценис уехала в Египет, а Магн и его соглядатаи больше ни разу не видели рядом с домом Корвина или чего-то в равной степени подозрительного, Веспасиан по-прежнему считал, что дом — единственное место, где ей ничего не грозит. Он нежно поцеловал Ценис.

Мгновение нежности прервал громкий стук в дверь. Огромный нубиец впустил гостя в дом. Нервно озираясь по сторонам, из вестибюля в атрий шагнул Энор и замер в ожидании, когда с ним заговорят.

— Что нужно моему дяде, Энор?

— Он велел передать, чтобы ты немедленно пришёл к нему в дом, — ответил юный германец с резким гортанным акцентом.

— Он назвал причину?

— Он сказал, что тебя там ждёт некий очень важный человек.

— Кто именно?

Энор сморщил лицо, натужно вспоминая, какой именно титул ему было велено назвать.

— Префект преторианской гвардии.

* * *

Веспасиан с дрожью в коленях переступил порог дядиного дома, пройдя мимо горстки клиентов, что с самого утра мёрзли на промозглом холоде, чтобы засвидетельствовать патрону своё почтение. Ему удалось убедить Ценис, что арест ему не грозит: преторианский префект счёл бы ниже своего достоинства брать под стражу младшего сенатора. Тем не менее, когда он из вестибюля шагнул в атрий, им овладело дурное предчувствие.

— А вот и ты, мой мальчик! — весело прогудел Гай. Веспасиан не заметил в его голосе тревоги. Дядя сидел вместе с Клементом. Оба грызли пожухлые прошлогодние яблоки. — Ты уже завтракал?

— Да, спасибо, дядя. Доброе утро, Клемент.

— Доброе утро, Веспасиан. Меня прислал император.

— А где Макрон? — Веспасиан обвёл взглядом атрий.

Гай расхохотался.

— Что я тебе говорил, Клемент? Он слишком много времени проводит в своём сладком гнёздышке, что даже не слышал новостей!

— Каких именно? — уточнил Веспасиан.

— Извини, дорогой мальчик, это я решил пошутить над тобой. Чтобы ты подумал, будто тебя ждёт Макрон. Император ещё вчера вечером освободил Макрона от его обязанностей, и сегодня тот должен отплыть в Египет, чтобы занять пост тамошнего префекта.

Веспасиан посмотрел на Клемента, и всё тотчас встало на свои места.

— Так это ты теперь новый префект претория? — спросил он с улыбкой.

— Один из двух, — подтвердил Клемент. — Император решил вернуть забытый принцип Августа, согласно которому префектов должно быть двое. Я делю свой пост с Луцием Аррунцием Стелой.

— Похоже, наш император не так безумен, как кажется, — произнёс Гай, наконец успокоившись, — коль он назначил двух префектов, которые друг друга на дух не переносят. Этот шаг призван ослабить гвардию, я прав, Клемент?

— По крайней мере, две группировки в ней гарантированы.

— Это также вдвое увеличит шансы на то, что один из префектов рискнёт выступить против него, — заметил Веспасиан. — Нет-нет, Клемент, я далёк от того, чтобы подозревать тебя в вероломстве — пока.

Клемент встревожился.

— Этим летом в Рим возвращаются Сабин и моя сестра Клементина. Кто знает, какие причины у меня появятся, если Калигула положит на неё глаз?

— В таком случае Сабину лучше держать её в Аквах Кутиллиевых, как ты держишь свою супругу в Пизауруме.

— Увы, больше не держу. Калигула приказал мне вернуть её в Рим и доставить во дворец на обед. Там была его новая жена, Лолия Паулина, и с ней ещё двенадцать женщин, все как одна — жёны его гостей. Он явился одетый Аполлоном и обошёл их, рассматривая и ощупывая. После чего выбрал двоих — к счастью, не мою Юлию — и взял их с собой в постель. И пока он там с ними развлекался, их мужья продолжали пировать, как будто ничего не случилось. Когда же он вновь появился с ними, то принялся комментировать в присутствии мужей их достоинства и недостатки как любовниц. Это была сущая мука для всех. Бедные женщины заняли места на ложах и делали вид, будто разговор их не касается. Затем он приказал Лолии раздеться, с тем, чтобы на практике продемонстрировать свою точку зрения.

— Я об этом не слышал! — в ужасе воскликнул Гай.

— Разумеется, ты не мог этого слышать. Это произошло вчера вечером, на пиру по поводу нового назначения Макрона, что тем более иронично, если учесть, зачем Калигула прислал меня сюда.

— Я надеялся, что он про это забыл! — простонал Веспасиан.

— Если ты имеешь в виду, как и предлагал, свою готовность передать Макрону приказ совершить самоубийство, то нет, он этого не забыл.

— Я ничего не предлагал. Я лишь высказал мнение, что это будет лучшее время и место, а также лучший способ избавиться от Макрона.

— Тем не менее, коль об этом зашла речь, он хочет, чтобы это сделал ты. Мне велено сопровождать тебя вместе с моей турмой кавалерии, на тот случай, если Макрон ослушается приказа.

— Боюсь, мой дорогой мальчик, ты угодил в неприятную ситуацию.

— Не слишком утешительное замечание, дядя, — парировал Веспасиан.

— Зато верное.

— У тебя уже есть письменное распоряжение? — спросил Клемента Веспасиан, пропустив мимо ушей слова Гая.

— Нет, мы должны явиться за ним в Театр Друзиллы. Калигула сказал, что будет ждать нас там, после представления. Это настораживает меня.

— Согласен. — Веспасиан со вздохом поднялся на ноги. Что ж, если я должен это сделать, то я должен сделать это правильно. Прежде чем мы уйдём, Клемент, мне нужно кое-что захватить из моей комнаты.

* * *

Новый театр Калигулы был отнюдь не велик в размерах, как это можно было ожидать, но на то имелись причины. Полукруглое здание втиснулось между ростральной колонной и храмом Сатурна, а его сцена упиралась в лестницу, ведущую в храм Конкордии, почти перегораживая её. Тем не менее театр вмещал более двух тысяч зрителей, большинство из которых были в полном восторге от представления, к великому отвращению Веспасиана и других сенаторов, которые были вынуждены его лицезреть. Более того, чтобы ещё сильнее их унизить, Калигула отменил специальные места для сенаторов, и те были вынуждены сидеть вперемешку с чернью. Зал громко приветствовал Калигулу, когда тот, одетый Геркулесом — в золотой львиной шкуре и размахивая золотой дубинкой, — медленно раздевал свою сестру. Публика закричала ещё громче, когда он заставил её принять ряд гимнастических поз, каждая из которых была призвана выставить напоказ её женские выпуклости. И, наконец, зал разразился оглушительным рёвом, когда Калигула принялся выделывать с ней на пурпурных простынях эротические кульбиты, а она визжала и завывала, как гарпия.

— Приведите моих гладиаторов! — крикнул Калигула. Друзилла, как только он отпустил её, тяжело дыша, упала животом на кровать.

Веспасиан облегчённо вздохнул, увидев, что на сцену вышли четверо обнажённых и блестящих от намазанного масла гладиаторов: один эфиоп и три кельта, все как один в прекрасной физической форме. Сказать по правде, он опасался, что его в числе других сенаторов призовут на сцену для участия в похабном действе, и теперь решил, что его услуги не потребуются.

— Всё будет гораздо хуже, чем ты думаешь, — шепнул ему на ухо Клемент, когда Друзилла обратила внимание на новых участников драмы, вернее, набросилась на них с бесстыдной похотью.

— Неужели бывает хуже?

— Сейчас увидишь. Я на всякий случай расставил по всему театру лучников, чтобы обезопасить Калигулу. Дело в том, что в финале один из гладиаторов должен близко подойти к нему с мечом в руке.

Отказываясь верить собственным глазам, Веспасиан с ужасом наблюдал, как брат и сестра устроили с тремя гладиаторами оргию, столь разнузданную, после которой поведение Калигулы в цирке могло показаться образцом нравственности. Сплетённые в клубок тела на сцене дёргались и извивались, зрители заходились истошными криками. Вскоре и актёры, и зрители достигли экстаза и уже не обращали внимания ни на что вокруг. В этот момент на сцене появился преторианец и вручил меч четвёртому гладиатору, который не был задействован в «пьесе», после чего отдал сигнал кому-то в дальней части зала.

Веспасиан обернулся: лучники теперь стояли позади зрителей, а их луки были нацелены на четвёртого гладиатора. Тот в свою очередь сзади подошёл к эфиопу, который в данный момент обихаживал Калигулу.

Предчувствуя неминуемую кровь, толпа разразилась диким рёвом, от которого стало больно ушам. На сцене Калигула прижал кулаки к плечам и захлопал согнутыми в локтях руками, словно петух крыльями, после чего тяжело рухнул на спину сестры. Схватив Калигулу за бёдра, эфиоп откинул голову назад и трубно взревел. Увы, его рык не только потонул в гуле голосов, но и стал последним звуком, который он издал в этой жизни. Четвёртый гладиатор одним молниеносным ударом отсёк ему голову, и та, вращаясь, полетела в зрительный зал. Из обезглавленного тела вверх ударил мощный фонтан крови, чтобы потом пролиться алым дождём на Друзиллу и Калигулу. Как только кровавый дождь прекратился, Калигула потянулся назад и оттолкнул от себя обезглавленный труп. Тот, словно полупустой мешок, рухнул на пол. Под рукоплескания зала четвёртый гладиатор вскинул меч в гладиаторском салюте. Увы, в следующий миг ему в грудь впился десяток стрел. Его тотчас отшвырнуло назад, как будто кто-то дёрнул за невидимую верёвку. Между тем Друзилла и Калигула как будто не замечали, что творилось вокруг. Нежно глядя в глаза друг другу, они растирали по коже кровь. Два оставшихся в живых гладиатора поднялись на ноги и с опаской посмотрели на лучников, которые вставили в луки новые стрелы и теперь целились в них.

— Он совершил глупость! — крикнул Клемент Веспасиану. — Его предупредили, чтобы он бросил меч, как только он отрубит эфиопу голову. Прислушайся он к совету, и остался бы жив. Двум другим ничего не грозит, если только они не попробуют поднять с пола меч.

Веспасиан не знал, что на это сказать, и молча продолжал наблюдать за тем, как император и его сестра размазывают друг по другу кровь. Зал тем временем, словно с мячом, принялся играть с отрубленной головой. Куда подевались такие вещи, как честь и достоинство? Неужели это и есть новый век? Век грязи, разврата и упадка. Неужели он будет длиться до тех пор, пока Феникс через пятьсот лет не возродится снова?

И всё же это был Рим, на который работал и он сам, выполняя поручения Антонии. Рим, который она, сама того не желая, сохранила, стараясь удержать бразды власти в руках своего семейства. Он видел этот Рим, так сказать, ещё в пелёнках — на Капри, при дворе безумного Тиберия. Собственными глазами наблюдал непристойные забавы так называемых «рыбок» развращённых детей и карликов, слышал, как Калигула называл их «смешными».

Он был свидетелем разнузданного поведения Калигулы и его сестёр, знал, что кровосмешение у них — обычная вещь. У него на глазах Калигула наслаждался мерзким представлением труппы карликов и обслуживал шлюху за шлюхой в дешёвой таверне. Тогда ему казалось, что ничего омерзительнее быть не может. Увы, он ошибался. Похоже, дно порока ещё не достигнуто.

Наконец брат и сестра как будто очнулись и вынырнули из своего замкнутого мирка. Калигула поднялся на ноги и взмахом руки велел залу умолкнуть.

— Где голова? У кого? — спросил он.

— У меня, — ответил молодой человек в поношенной тунике, держа жуткий трофей за ухо.

— В таком случае ты победитель и тебе причитается тысяча золотых, когда ты принесёшь её мне.

Сидевшие рядом тотчас набросились на юношу, пытаясь вырвать у него голову. Ещё бы, если за неё были обещаны такие баснословные деньги! Калигула же с хохотом наблюдал, как драка распространяется по всему залу. Всё больше и больше зрителей пытались заполучить желанный приз. Постояв немного, он развернулся на пятках и предложил руку сестре. Нагие и перемазанные кровью, они — гордо вскинув головы, словно молодожёны из древнего и уважаемого патрицианского семейства, — не спеша спустились со сцены, как будто направлялись на брачное пиршество, оставляя за спиной хаос и смерть.

— Думаю, нам стоит напомнить о себе, — сказал Клемент. — Он требовал, чтобы мы подошли к нему сразу по окончании... — не найдя нужного слова, Клемент не договорил, лишь помахал рукой в сторону сцены. Веспасиан отлично понял его трудности.

— Разве она — не чудо? — воскликнул Калигула, слизывая кровь с лица Друзиллы, когда Веспасиан и Клемент подошли к нему. Они стояли в центре павильона, затянутого мягкой пурпурной тканью, сквозь которую просачивался мягкий солнечный свет. — А я? Да я затмил самого Геркулеса!

Веспасиан посмотрел на Калигулу. Особого сходства между императором с его длинными, тощими ногами, и силачом-полубогом он не нашёл. Он пытался выбросить из головы всё, чему только что стал свидетелем, и из последних сил сохранял невозмутимое выражение лица.

— Ты затмил всех богов, принцепс, — нагло солгал он самым подобострастным тоном, на какой только был способен. — Мы, простые смертные, можем лишь мечтать о такой выносливости, силе и ловкости.

— Это верно, — сочувственно согласился Калигула. — Ваши женщины от вас явно не в восторге. Неудивительно, что Ценис уже столько времени в Египте. Кстати, когда она возвращается?

— Не знаю, принцепс. Полагаю, ты вызвал меня, чтобы я выполнил твоё поручение? — спросил Веспасиан, меняя тему разговора.

Калигула растерянно задумался и провёл рукой по спутанным волосам.

— Поручение? О, это ваша святая обязанность, — с этими словами он щёлкнул пальцами. Каллист тотчас поднёс свиток и, кланяясь, протянул хозяину. — Макрон и его шлюха-жена, Энния, в полдень отбывают в Остию. Вы с Клементом должны ждать в порту, чтобы вручить им этот свиток. Думаю, его содержание будет им понятно.

Сказав это, Калигула протянул Веспасиану свиток и несколько мгновений сверлил его взглядом.

— Думаю, на следующий год ты станешь претором. Я люблю, когда мои друзья идут вверх.

— Если ты считаешь, что я этого достоин, спасибо тебе, принцепс, — ответил Веспасиан, всеми силами стараясь скрыть своё разочарование по поводу того, что на целый год застрянет в Риме и будет вынужден терпеть выходки венценосного безумца.

— Разумеется, достоин, если так считает твой император и бог, — с этими словами Калигула хлопнул его по спине и повёл прочь из-под балдахина.

Стоило им шагнуть на залитый солнцем Форум, как толпа разразилась ликующими криками. Калигула — всё ещё голый и перемазанный кровью — приветственно развёл руки и застыл на пару мгновений, затем взял руку Веспасиана и поднял её вверх.

— Этот человек сейчас окажет мне и Риму огромную услугу! — выкрикнул Калигула. Толпа тотчас притихла, чтобы расслышать, что он говорит. — Его имя Тит Флавий Веспасиан. Он сенатор, однако пользуется моим расположением.

Толпа разразилась одобрительными возгласами. Веспасиан вымучил улыбку и расправил плечи, чтобы придать себе достоинства.

— Довольно! — крикнул Калигула. Шум тотчас стих.

Калигула повернулся к Веспасиану и недоумённо посмотрел на него.

— Ты всё ещё здесь? Я же дал тебе поручение. Ну-ка, живо беги и выполняй его.

— Слушаюсь, принцепс.

— Цезарь, а скачки будут? — выкрикнул из толпы чей-то голос, когда Веспасиан и Клемент уже повернулись, чтобы уйти.

— Отличная идея! — с энтузиазмом отозвался Калигула. — Я прямо сейчас призову в цирк возниц от всех четырёх партий. Скачки начнутся через два часа. В них примет участие моей новый конь, Инцитат. Это будут его первые бега. Так что в первом забеге ставьте на «Зелёных».

Веспасиан посмотрел на Клемента. Оба локтями прокладывали себе путь сквозь напирающую толпу. Услышав про скачки, плебс устремился прочь с Форума, чтобы занять лучшие места в Большом Цирке.

— Готов спорить, сегодня он выкинет на ветер ещё больше денег. Кстати, Клемент, как после театра чувствует себя твоя преданность?

— Ей нехорошо, — признался Клемент.

* * *

Чайки ссорились друг с дружкой и оглушительно кричали, взмывая ввысь в потоках тёплого морского бриза, что дул с мерно покачивающегося моря. Ветер трепал паруса, заставлял скрипеть мачты и петь, словно струны, канаты. Стоявшие на якоре у оживлённой пристани разнообразные торговые суда покачивались на волнах.

Усевшись в тени на пару бочек под хлопающим, словно крылья чайки, навесом, Веспасиан и Клемент поглощали сушёные фрукты и мясо. Разговор не клеился. Оба молчали, погруженные в собственные мысли. В нескольких шагах от них какой-то торговец проверял только что прибывший груз египетских эмалированных чаш и кубков. Их сгрузили с крупного торгового судна. Ближе к вечеру ему предстояло отплыть назад, в Египет, с Макроном на борту.

Судя по всему, недовольный состоянием товара, торговец разразился гневной тирадой в адрес капитана. Тот в ответ лишь пожимал плечами и разводил руками. Конец перебранке положило появление портового эдила, который должен был вынести окончательное решение.

Между тем судно позади спорщиков полным ходом готовилось к отплытию, принимая на борт новые грузы, предназначенные Египту. Чем короче простой в порту, чем больше денег ляжет в сундук судовладельца. Прибыль от морских перевозок была небольшой, так что время было буквально на вес золота. Учитывая же грабительский портовый сбор, владелец судна явно бы не поблагодарил капитана по возвращении в Александрию, задержись тот в Остии хотя бы на один лишний час.

— У меня в голове не укладывается, как вообще стеклянные предметы доплывают сюда из Египта, в сколько слоёв соломы их ни заворачивай, — заметил Клемент, первым нарушив молчание.

Сделав из меха глоток разведённого вина, он передал его Веспасиану.

— Да, похоже, оно действительно хрупкое, — согласился Веспасиан, глядя на кувшин с отбитым горлышком, чей бок украшала цветная эмаль с изображением Диониса.

Торговец потрясал бракованным сосудом перед носом эдила в качестве доказательства своей правоты.

Конец их беседе и незамысловатой трапезе положило появление декуриона турмы преторианской кавалерии, сопровождавшей их до Остии.

— Повозка Макрона только что въехала в городские ворота, префект, — доложил, отсалютовав, декурион.

— Спасибо, декурион, — ответил Клемент, поднимаясь на ноги. — Пусть твои люди оцепят пристань, как только он въедет сюда.

Отсалютовав ещё раз, декурион развернулся на пятках и зашагал к своей турме. Всадники заняли позицию подальше от пристани, за складами, в самом конце пристани.

Веспасиан поднялся, поправил тогу и вытащил свиток с приказом Калигулы. В складке тоги звякнуло содержимое сумки, которую он забрал из своей комнаты.

— Надеюсь, Калигула не сыграл с нами злую шутку и в свитке не сказано, что Макрон должен казнить предъявителя сего, — произнёс он с мрачной усмешкой.

— Не смешно, — хмуро отозвался Клемент и холодно посмотрел на него.

— Прости, — извинился Веспасиан, понимая, что именно такого рода шутки Калигула находил самыми смешными.

Между тем в дальней части пристани показалась повозка Макрона. Её сопровождали не ликторы, ибо он был лишь всаднического сословия, а десять, таких же, как он, всадников — чтобы все видели, что их представитель получил одно из самых влиятельных назначений во всей Империи, недоступное даже членам сената. Всадники бесцеремонно прокладывали Макрону дорогу по запруженной толпами пристани. В результате несколько рабов, в том числе тащившие на себе мешки, потеряли равновесие и упали в грязную, вонючую воду. Возмущённые крики владельцев испорченного груза были встречены надменными взглядами: кортеж продолжил путь к ожидавшему его судну. Никто даже не заметил, как за их спинами появилась турма преторианцев, которая отрезала им путь к отступлению.

Наконец карета остановилась. Дверца открылась, и из неё показался Квинт Невий Корд Макрон, огромный, как бык, а вслед за ним — пышные формы его супруги Эннии. Клемент холодно улыбнулся.

— Клемент, как хорошо, что ты пришёл проводить меня! — воскликнул Макрон, заметив своего преемника. — Если ты по какой-то причине решишь, что тебе требуется сменить обстановку и предмет твоей личной преданности, я всегда буду рад видеть тебя у себя на Востоке. — С этими словами Макрон протянул руку. Клемент сделал вид, будто не заметил её.

— Поездка на Восток не способна изменить моей преданности Риму.

— Ничто не стоит на месте, Клемент, времена и вещи меняются, — возразил Макрон, по-прежнему протягивая ему руку и выразительно глядя в глаза.

— Он прав, префект, — согласился Веспасиан, появляясь из-за эдила и группы спорщиков.

Те оставили выяснение отношений и теперь прислушивались к их разговору.

— А ты что здесь делаешь? — процедил сквозь зубы Макрон.

Веспасиан протянул ему свиток.

— Я здесь для того, чтобы вручить тебе приказ самого императора, а также его подарок.

Макрон недоумённо посмотрел на свиток, затем на Веспасиана.

— Почему император счёл нужным отдать мне новый приказ?

— Это, Макрон, ты прочтёшь сам.

Макрон взял свиток, взломал на нём печать, развернул и пробежал глазами. Спустя пару мгновений лицо его сделалось мертвенно-бледным.

— Понятно, — произнёс он, не поднимая глаз. — А если я откажусь его выполнить?

— В таком случае моя турма сопроводит тебя обратно в Рим, чтобы ты лично объяснил императору, почему ты его ослушался, — пояснил Клемент и указал на поджидавшую в стороне стражу.

Макрон обернулся. Увы, путь к бегству был для него отрезан. Он кисло улыбнулся.

— Похоже, ты поймал меня в западню. Нет, я не стану прыгать в воду, чтобы спастись вплавь. Не стану унижать себя. Этого удовольствия ты от меня не дождёшься. Я поступлю, как приказал император, — сказал он и повернулся к супруге, которая терпеливо ждала в сторонке. — Энния, твой бывший любовник требует, чтобы мы совершили самоубийство.

— Меня это не удивляет, мой муж, — ответила она, подойдя ближе и встав рядом с Макроном. — Когда он отказался от клятвы, которую дал мне, я поняла, что он откажется и от своего обещания тебе. Нам никогда не увидеть Египта.

Веспасиан впервые получил возможность рассмотреть вблизи ту, кого Калигула клялся сделать императрицей. Энния и вправду была прекрасна.

Гречанка по рождению, дочь Тразилла, астролога Тиберия, она была светлокожа и голубоглаза, что нередко встречается у потомков более древней части этого народа. Белокурые волосы, частично скрытые шафранного цвета паллой, были убраны в высокую замысловатую причёску, которая держалась благодаря усыпанным драгоценными каменьями шпильками. Лицо её оставалось спокойным, на нём читалась лишь философская отрешённость. Энния взяла мужа за руку.

— Прости меня, Квинт, я подвела тебя, — сказала она. — Я не смогла удержать его в своей постели.

— Тебе не за что просить прощения, Энния. Ты сделала всё, на что только способна верная и преданная жена.

— И ты бы вознаградил эту преданность вероломством.

— Ты знала? — спросил удивлённый Макрон.

— Разумеется, знала. Ты никогда бы не добился своих честолюбивых замыслов, останься я жива. Это было очевидно.

— Тогда почему?..

— Потому что я люблю тебя, Квинт, и хотела помочь. В чём именно он нас обвиняет?

— Тебя в прелюбодеянии. Меня — в том, что я навязал тебя ему.

Энния фыркнула.

— Это всё, что он смог придумать? В прелюбодеянии? Какая ирония судьбы!..

Макрон повернулся к Веспасиану.

— Ты сказал, сенатор, что у тебя для меня подарок. Хотелось бы взглянуть, есть ли от него какая-то польза, коль жизнь моя окончена.

Веспасиан достал из складок тоги кожаную сумку, открыл её и вынул два кинжала.

— Они оба твои, Макрон. Один ты двенадцать лет назад оставил в моей ноге на Эмилиевом мосту, второй — уронил в доме высокородной Антонии. Ты велел мне хранить его и для полного набора обещал третий. Поскольку очевидно, что тебе уже не сдержать обещание, я обойдусь без набора и эти два возвращаю тебе.

С этими словами он протянул кинжалы Макрону. Тот улыбнулся.

— Похоже, мне они нужнее, чем тебе. Спасибо, Веспасиан, я искренне тронут твоей заботой, — произнёс Макрон, а в следующий миг взгляд его сделался ледяным. Он посмотрел в глаза Веспасиану. — Что ж, так и быть, скажу тебе, почему ты так и не получил третий. По одной-единственной причине и имя ей — Калигула. Он знал, что я жажду твоей смерти, но как часть сделки, благодаря которой он стал императором, а я взамен — прокуратором Египта, я поклялся сохранить тебе жизнь, потому что он благоволит тебе.

— Но почему?

— Я задал ему тот же вопрос, и он ответил, что это из-за той ночи, когда ты спас Ценис от Ливиллы. Два стражника в тоннеле были убиты, но он этого не видел. Но затем, чтобы получить ключ и выпустить её из заточения, ты закричал, чтобы привлечь к себе внимание стражника на лестнице. Когда тот выбежал из дверей, ты ударил его ножом в горло. Ты был первым, кто на глазах у Калигулы убил человека, и не на арене, а в жизни. С тех пор он уважал тебя за это.

Веспасиан несколько мгновений размышлял над услышанным, мысленно проигрывая эту сцену.

— Да, но почему это для него так важно?

— Потому что ты не понёс за это никакого наказания. И он понял: оказывается, можно убивать безнаказанно. Для него это был момент радости.

Веспасиан в ужасе посмотрел на Макрона. О боги, сколько же крови пролилось из-за Калигулы!

— Ты хочешь сказать, это я поставил его на этот путь?

Макрон покачал головой и холодно улыбнулся.

— Нет, рано или поздно он встал бы на него сам. Я же хочу сказать, что тебе повезло. Ты единственный, кто может его не опасаться. Я дал ему клятву, что не стану тебе мстить, и я её сдержал. Он же вознаградил меня тем, что прислал тебя — подумать только, тебя! — передать мне смертный приговор. Предполагаю, в его понимании это остроумная шутка.

— Возможно. Или же потому, что первоначально это была моя идея. Я знал, что ты замыслил сделать в Египте. Антония раскрыла твои планы. И я решил, что хотя она и устранила Поппея, ты нашёл бы другие источники средств, чтобы стать императором на Востоке.

— Поппей умер сам. Это всем известно.

— Нет, Макрон, он был убит. Кому, как не мне, это знать. Я тоже приложил руку к его убийству.

Макрон пристально посмотрел на Веспасиана.

— А ты опаснее, чем я думал. Наверно, зря я сдержал свою клятву и пощадил тебя. Но ты прав. Я действительно нашёл другой источник денег, правда, теперь мне от него никакого прока. Жизнь моя кончена.

— Если ты не хочешь делать это на виду у всех, можешь воспользоваться капитанской каютой, — произнёс Веспасиан, подводя под разговором черту.

— Что ж, спасибо хотя бы за это. — Макрон протянул один из кинжалов Эннии. — Пойдём, дорогая моя. У меня впереди целая вечность, чтобы заслужить твоё прощение.

— Оно тебе не требуется, Квинт, — отвечала Энния, беря мужа за руку.

И они поднялись по сходням навстречу собственной смерти.

Веспасиан проводил их взглядом. Затем, пропустив мимо ушей яростные стенания капитана по поводу того, что тот-де лишился двух пассажиров, а значит, и их денег, повернулся к эскорту Макрона.

— Как только они исполнят волю императора, заберите тела для погребения. Сделайте это немедленно, но только не в Риме.

— Пойдём, проверим, не обманул ли он нас, — негромко сказал Клемент, когда всадники молча кивнули в знак согласия.

— Думаю, что нет, — ответил Веспасиан, отнюдь не испытывая желания видеть труп Макрона.

То, с каким достоинством Макрон и Энния приняли свою судьбу, потрясло его до глубины души. И хотя Макрон наверняка был бы рад его собственной смерти, ему не хотелось лицезреть останки бывшего врага.

Вместе с Клементом они прошли в кабину капитана на корме судна и заглянули в люк. Внизу, в тусклом свете, на полу лежали Макрон и Энния. Левой рукой они обнимали друг друга, правой по-прежнему сжимали рукоятки кинжалов, которые вонзили друг другу в сердце.

— Единственный разумный поступок Калигулы, — заметил Клемент, глядя на посмертные объятия супругов.

— Это точно, — согласился Веспасиан и повернулся, чтобы уйти. Нам пора в Рим. Хотелось бы знать, какое новое безумство у него на очереди.

* * *

Новое безумство, как оказалось, вылилось у Калигулы в практическую затею. Испытывая ежедневную потребность общаться со своим братом Юпитером, но не желая осквернять себя соприкосновением с простыми смертными, он решил построить огромный виадук, длиной в пятьсот шагов, который соединит его дворец на Палатине с храмом Юпитера на Капитолии. Это, рассуждал он, позволит ему, подобно богу, шествовать в вышине над головами простых людей, править которыми он снизошёл с небес.

В течение последующих месяцев римляне с ужасом наблюдали, как между двумя холмами возводится уродливая постройка. Она не только портила красивый вид, но и внесла полный хаос в повседневную жизнь горожан. Все ресурсы были брошены на возведение небесного моста — этой последней причуды божественного императора.

Калигула, разумеется, не замечал неудобств, причиняемых этой стройкой городу и его обитателям. Более того, каждый день их ждали новые забавы, пропустить которые никто не имел права: скачки, гладиаторские бои, травля диких животных и, конечно же, выставление напоказ Друзиллы. Последнее действо с каждым днём становилось всё экстравагантнее, не только по количеству участников, но также по продолжительности и степени извращённости.

Что касается Веспасиана, то после смерти Макрона он старался не привлекать внимания к своей персоне. Поскольку должности в городе у него больше не было, он не участвовал в устройстве императорских празднеств, а лишь их посещал, натужно изображая восторг и печально наблюдая за тем, как казна пустеет буквально на глазах. Его жизнь вращалась вокруг Ценис и заседаний Сената, который раболепно соглашался со всеми требованиями Калигулы. Он редко видел императора в частной обстановке, лишь время от времени на пиру во дворце, причём всякий раз ждал очередного приглашения с ужасом. У Калигулы появилась новая забава: в перерывах между блюдами он потехи ради казнил преступников. В целом же, если бы не эти кровавые пиршества, жизнь его протекала бы тихо и незаметно.

В то утро, когда строительство виадука было завершено, весь город пришёл посмотреть, как по нему прошествует Калигула, облачённый Юпитером, с золотой молнией в руке.

Веспасиан вместе с дядей Гаем и другими сенаторами наблюдал его шествие со ступеней Курии. Пройдя по виадуку, Калигула вошёл в самый почитаемый храм Рима, чтобы пообщаться со своим божественным братом. Спустя какое-то время он вышел оттуда и через глашатаев объявил народу, что Юпитер признал его равным себе.

— Более того, — продолжал глашатай, зачитывая слова Калигулы, — я объявляю божественной свою сестру Друзиллу и явлю вам доказательства её божественности в Театре Форума.

Это объявление было встречено топотом ног — те, кто стояли ближе всего к театру, бросились занимать лучшие места.

— Если он снова будет совокупляться на сцене с Друзиллой, честное слово, я предпочту добровольное изгнание, — прошептал Веспасиан на ухо Гаю.

— Думаю, сегодня мы можем пропустить спектакль, — так же шёпотом ответил Гай. — У Калигулы имеется новое требование, и он ждёт, что мы одобрим его как можно скорее. Сейчас, когда виадук построен, он придумал новый способ пустить деньги на ветер. Так что завывания Друзиллы сегодня придётся пропустить.

— Боюсь, они донесутся до нас даже сквозь стены, — заметил Веспасиан, поворачиваясь, чтобы войти в зал заседаний Сената.

— Ты, безусловно, прав, мой мальчик, — ответил Гай. — Вот уж у кого ненасытные аппетиты.

Опасения Веспасиана подтвердились. Торжественная молитва и ауспиции[8], предшествовавшие открытию заседания, состоялись под экстатические вопли Друзиллы.

Тем не менее старший консул, Марк Аквила Юлиан, счёл день благоприятным для принятия решений. Сенаторы заняли свои места.

— Сегодня на повестке дня следующий вопрос, — объявил он, как только все расселись. — Наш божественный император поручил нам изыскать средства для постройки двух прогулочных судов для него и его божественной сестры, длиной по двести тридцать футов каждое, с тем, чтобы совершая на них прогулки по Неморенскому озеру, император и его божественная сестра могли общаться с обитающими в его глубинах нимфами.

Эти слова были встречены дружными кивками и шёпотом одобрения, как будто в желании тесного общения с нимфами не было ничего удивительного. Дебаты продолжились под животные завывания Друзиллы и рёв зрительских глоток, проникавшие сквозь стены Курии. С каждой минутой сохранять серьёзное лицо становилось всё труднее и труднее. Веспасиан подумал, что найдись в зале хоть кто-то один, кто не выдержит и прыснет со смеху первым, как вскоре остальной зал будет кататься по полу от хохота. Ему стоило немалых усилий выбросить из головы эту картину.

Тем временем старший консул перечислял требования к судам — трубы с холодной и горячей водой, ванные комнаты, мраморные полы и другая умопомрачительная роскошь. Слушая это, Веспасиан испугался, что не сможет и дальше делать серьёзное лицо и выдаст свои настоящие чувства. Он уже беззвучно трясся от смеха, однако в следующий миг ему на плечо легла дядина рука. Смахнув из уголка глаза слезу, Веспасиан поспешил взять себя в руки.

Очередной пронзительный вой и последовавший за ним душераздирающий крик вынудили старшего консула сделать паузу. Звуки эти плохо вязались с удовольствием; скорее, говорили об агонии. Впрочем, они тотчас оборвались, затем послышался дружный всхлип ужаса, после чего воцарилась тишина.

Долгая, леденящая душу тишина.

Сенаторы все как один повернули головы и посмотрели в открытые двери на деревянный театр. Воцарившееся молчание ничем более не нарушалось. Никто даже не пошелохнулся. Внезапно тишину нарушил дрожащий, мучительный вопль, с каждым мгновением становясь всё громче и громче, пока не заполнил собой весь Форум. И тогда сенаторы узнали голос Калигулы.

Из театра хлынула толпа. Люди, толкаясь, спешили через Форум, убегая от безумного императора, прежде чем тот решит выместить на них своё страдание. Повскакав с мест, сенаторы бросились к выходу.

— Боюсь, ненасытный аппетит Друзиллы её погубил, — сделал вывод Гай, пока они с Веспасианом в давке выбирались на улицу.

— Что же нам делать? — спросил Веспасиан. — Идти домой и сидеть тихо, ожидая, когда всё успокоится?

— Думаю, мой дорогой мальчик, что любой, кто не разделит с Калигулой его горе, вскоре станет причиной горя для своей семьи. Так что, если тебе дорога жизнь, советую пойти прямо к нему. А там будет видно.

Набрав полную грудь воздуха, Веспасиан поспешил по ступенькам вслед за Гаем и другими сенаторами, которые пришли к такому же выводу.

Калигула молча стоял посередине сцены, держа на руках Друзиллу. Из её распоротого живота к его ногам уже натекла лужа крови. Вокруг валялись тела мужчин, имевших несчастье стать участниками этого последнего кровавого спектакля. В стороне, с окровавленными мечами в руках, застыли Клемент и его преторианцы.

Возглавляемые старшим консулом, сенаторы спустились через опустевший зал к сцене. Калигула смотрел на них остекленевшими глазами. Тело его сотрясалось от безмолвных рыданий, и голова Друзиллы, лежавшая на его руке, перекатывалась из стороны в сторону.

— К кому мне теперь обратиться за лаской и утешением? — внезапно выкрикнул Калигула. — К кому? Дитя может обратиться к матери, жена — к мужу, мужчина — к богам. Но к кому обратиться мне? Ответьте мне, вы, мудрые мужи Сената!

С этими словами он рухнул на колени прямо в лужу крови и разрыдался, осыпая мёртвую сестру жадными поцелуями.

Никто из присутствующих в зале не проронил ни слова. Сенаторы, окаменев от ужаса и омерзения, наблюдали за происходящим на сцене. Калигула между тем, обезумев, осыпал тело мёртвой сестры любовными ласками, что-то нашёптывал ей на ухо. Затем перевернул труп и поставил его на колени. То, что для него не существует табу, знали все. Но то, что предстало их взорам, превзошло все его прошлые мерзости.

— Я приказываю тебе, живи! — выкрикнул Калигула, склоняясь к бездыханному телу. — Живи! — Слёзы катились по его щекам, оставляя на перемазанном кровью лице светлые дорожки. — Живи! Живи! Живи! — в отчаянии кричал он, как будто безумным этим совокуплением мог вернуть сестре жизнь.

Затем, с воем, призванным вернуть сестру из мира теней, он достиг пика и рухнул лицом вниз на пол, где застыл неподвижно, словно мертвец.

Никто даже не шелохнулся. Все в ужасе смотрели на императора, не подававшего признаков жизни. В душе Веспасиана шевельнулась надежда, что, возможно, выходки Калигулы так разгневали богов, что те устали от них и решили положить конец его земному бытию.

Увы, его надеждам не суждено было сбыться. Внезапно по телу Калигулы пробежала судорога, он глубоко вздохнул и ожил, правда, один. Поднявшись на колени, он растерянно обвёл глазами театр и сенаторов, как будто плохо понимал, где находится. Спустя пару мгновений его взгляд упал на Веспасиана, и лицо его расплылось в улыбке. Калигула жестом велел ему подойти ближе.

Веспасиан с опаской шагнул к сцене.

Калигула подполз ближе и положил руку Веспасиану на затылок, привлёк к себе его голову, так, что их лбы почти соприкасались.

— Если что-то и способно меня утешить, мой друг, так это лишь моё собственное величие, — прошипел он. — Ты помнишь, как я сказал, что буду строить?

— Помню, принцепс, — ответил Веспасиан, окаменев от ужаса, — ты сказал, что станешь непревзойдённым строителем, и ты уже доказал это, построив мост.

— Верно, правда, этот мост — сущая ерунда, безделица. Теперь же в память о Друзилле я превзойду всех. Я возведу мосты, которые затмят те, что когда-то построили Дарий и Ксеркс, чтобы соединить Азию и Европу.

— Ничуть в этом не сомневаюсь. Но как?

— Я построю мост, достойный бога. Я возведу его через Неаполитанский залив, после чего покажу моим братьям-богам и простым смертным, что я величайший из когда-либо живших правителей. Я проеду по этому мосту в кирасе того, кого я превзошёл. Самого Александра.

— Но ведь она в его мавзолее в Александрии.

Калигула расплылся в улыбке.

— Именно. И я хочу, чтобы ты туда поехал. Я дам тебе разрешение, при условии, что ты пойдёшь в мавзолей и снимешь с Александра кирасу. И привезёшь её мне в Рим.

ЧАСТЬ IV

Александрия, июль 38 года н.э.

ГЛАВА 17

х ты! Вот это высота! Такой я ещё ни разу не видел! — восхищённо пробормотал себе под нос Веспасиан, глядя на маяк, устремившийся на четыреста футов ввысь, к небу, и произвёл мысленные расчёты. Будь многоэтажная римская инсула, в каких обычно селился плебс, такой высоты, в ней было бы не меньше пятидесяти этажей. Интересно, сумеет ли Калигула затмить своим мостом эту гигантскую башню?

Крепко взявшись за борт императорской триремы, чтобы устоять на ногах, Веспасиан наблюдал за тем, как, ударившись об огромный мол, защищавший большую гавань Александрии, им навстречу катится очередная волна.

Солёный морской ветер приносил с собой мелкую водную пыль, что в жару было даже неплохо. Капли приятно освежали лицо, чуть влажная тога холодила кожу. Начальник гребцов замедлил темп барабана. Главный парус свернули. Плавание подходило к концу.

— Обделаться можно, какая громадина! — воскликнул Зири, чья латынь успела обогатиться самыми разными словечками и выражениями. — Поставь её посреди пустыни, была бы зашибись какая гора!

— Это сколько ж времени на неё угрохали? — высказал своё мнение Магн.

— Семнадцать лет, — ответил Веспасиан. — Закончили строить триста лет назад. Строительство началось при первом Птолемее, завершилось при его сыне. Если хочешь войти в историю, есть смысл оставить после себя что-нибудь грандиозное.

— Как, например, мост Калигулы? — с улыбкой спросил Магн.

— Нет, мост запомнится лишь как причуда. Я имею в виду нечто такое, что послужит людям. Тогда они наверняка запомнят того, кто это соорудил.

— Кто же построил Большой Цирк?

Веспасиан на мгновение задумался.

— Не знаю.

— Вот видишь, не всегда это работает.

Веспасиан снова поднял взгляд на Фаросский маяк. Тот весь день постепенно становился ближе и рос буквально на глазах. Первый раз друзья заметили его свет за пятьдесят миль. Днём это были лучи солнца, ночью — пламя костра, отражённое и усиленное огромным бронзовым зеркалом. Построенный на восточном конце длинного, узкого острова Фарос, маяк высился на основании в девяносто футов высотой и площадью в триста пятьдесят футов, сооружённым из тесно подогнанных друг к другу гранитных блоков. Швы между ними были прочно запечатаны расплавленным свинцом, чтобы противостоять натиску моря.

Сама башня состояла из трёх секций. Первая была квадратной и в высоту чуть более половины высоты самого маяка. Вторая — восьмиугольной, и самая верхняя — там, где размещалось зеркало и огонь — круглой. Маяк венчала гигантская статуя Посейдона, а по углам основания разместились четыре статуи бога Тритона. Веспасиан с трудом представлял себе более грандиозное сооружение.

— Хватит таращиться, Зири, — рявкнул Магн, дав юному мармариду полюбоваться маяком. — Иди, собери наши вещи. Мы скоро швартуемся.

— Слушаюсь, хозяин.

Зири тотчас как ветром сдуло. Мальчишка бросился в их каюту на корме корабля.

— И не забудь... — крикнул ему вслед Веспасиан.

— Не волнуйся, господин, я не забуду твою клятую коробку, — крикнул в ответ Зири. Веспасиан выразительно посмотрел на Магна.

— Скажи, должен ли я сделать вид, что ослышался?

Магн пожал плечами.

— Как пожелаешь. Ты можешь велеть мне держать его от тебя подальше. С другой стороны, если ты не захватил собственного раба, кто же должен присматривать за тобой, а?

— Ты прав. Пора и мне обзавестись собственными рабами, — согласился Веспасиан.

До сих пор ему и в голову не приходило купить себе рабов, ибо он привык пользоваться рабами родителей или дяди Гая. В Киренаике же в его распоряжении были официальные рабы резиденции наместника. Одна беда: рабы дороги и их нужно кормить.

— Как только обналичишь расписку у Фалеса, сможешь купить их себе целую армию. А пока хватит вертеть носом, когда пользуешься моим, и притом бесплатно.

Корабль вошёл в гавань, и все мысли Веспасиана по поводу рабов и связанных с ними непомерных расходов тотчас улетучились. Александрийская гавань по своим размерам была под стать маяку: почти две мили в поперечнике и полторы мили в глубину. Справа высился Гептастадион — огромный мол, семь стадий и тысячу четыреста шагов в длину и двести шагов в ширину — соединявший Фарос с материком. По другую его сторону, в торговом порту, столь же необъятном, как и сама Великая Гавань, Веспасиан разглядел массивные зерновозы, стоящие на приколе рядом с огромным зернохранилищем. Слева проплывала Диабатра — ещё один мол, такой же длинный, но только изогнутый, протянувшийся от устья гавани до храма Артемиды рядом с царским дворцом Птолемеев на морском берегу. Между этими двумя гигантскими творениями человеческих рук, ограждавшими гавань от прихотей моря, высились разнообразные здания, способные затмить своими размерами римские. В центре, на небольшом мысу, стоял окружённый колоннадой Тимоний, построенный Марком Антонием после поражения у мыса Акций, нанесённого ему Августом. К западу от него к Гептастадиону протянулись причалы военного порта.

Здесь на якорях покачивались массивные триремы, квадриремы и квинкверемы Александрийского флота, чистые и выдраенные до блеска во время зимнего ремонта. Солнечные блики играли на их обшитых бронзой таранах. На палубах копошились многочисленные фигуры людей. На трёх квадратных милях гавани сновали десятки судов меньшего размера: с треугольными парусами, сопровождаемые крикливыми чайками, эти скромные труженики делали своё ежедневное дело — развозили грузы, рыбаков и пассажиров. Неудивительно, что Веспасиану показалось, что перед ним самая главная гавань мира.

А ещё он изумился прозорливости человека, благодаря которому это чудо возникло из ничего. Александр Великий, чью кирасу он должен доставить в Рим. Так повелел ему император, который замыслил превзойти величайшего полководца. Глядя на величественный город — один из многих, основанных Александром на завоёванных землях, Веспасиан понял всю глубину заблуждений Калигулы. Александра не дано превзойти никому. Ни Август, ни даже Юлий Цезарь не совершили и доли того, чего он достиг за свою короткую жизнь. Самое большое, на что можно надеяться, — это стать бледной тенью человека, чьё наследие, вернее, малая его часть, сейчас открывалась Веспасиану в лучах палящего солнца. Ибо что было здесь до Александра? Жалкая рыбацкая деревушка в окружении раскалённых песков.

Между тем их трирема гладко скользила к якорной стоянке. Капитан проревел приказ, и вёсла левого борта выскользнули из воды. Остались работать лишь вёсла правого борта. Ещё несколько мгновений, и под крики матросов судно мягко стукнулось бортом о толстые брёвна, оберегающие каменный причал. Матросы закрепили лини, свернули парус и опустили трап. Плавание завершилось.

Напомнив триарху, что судно должно ждать его ровно столько, сколько времени понадобится на выполнение поручения императора, Веспасиан, сопровождаемый Магном и Зири, зашагал по трапу на берег. На причале его уже поджидал портовый эдил, а также шестнадцать легионеров и опцион Двадцать второго легиона. Проведя десять дней в море, Веспасиан шёл, покачиваясь — или это качался каменный причал под его ногами? Спасибо Магну, который поддерживал его под локоть.

— Спокойнее, господин, шире шаг. Не хватало нам, чтобы сенатор у всех на виду упал на спину, как та весталка, у которой истёк тридцатилетний обет девственности.

— Спасибо, Магн, что напомнил, — слегка раздражённо ответил Веспасиан, старательно поддерживая равновесие, прежде чем вручить эдилу императорский ордер. — Сенатор Тит Флавий Веспасиан прибыл сюда по личному распоряжению императора.

Эдил внимательно прочёл свиток, поднял глаза на трепещущий на ветру императорский штандарт и изумлённо выгнул бровь.

— Похоже, сенатор, это приказ. Последний раз представитель твоего сословия был здесь четыре года назад. Предыдущий император запретил вам являться сюда по совету своего астролога, — эдил кисло усмехнулся. — Но поскольку ты прибыл сюда на личном судне императора, я в твоём полном распоряжении.

— Я хотел бы немедленно поговорить с прокуратором.

Эдил кивнул и повернулся к опциону.

— Гортензий, проводи сенатора в Царский дворец. Ты останешься с ним на всё время его визита, на тот случай, если ему понадобится твоя помощь.

Веспасиан пробормотал слова благодарности, подозревая, однако, что к нему приставили военную стражу.

* * *

— Это исключено, — заявил Веспасиану прокуратор Авл Авилий Флакк, когда тот передал ему пожелание Калигулы. — Если я отдам кирасу, восстанет всё греческое население города, а это большая его часть. Александр для них — бог, и осквернение его мавзолея будет воспринято как объявление войны.

Довольно того, что Калигула издал эдикт, предписывающий поставить свои изображения во всех храмах. Евреи, узнав об этом, тотчас взялись за оружие. Мне не по силам одновременно усмирять и евреев, и греков.

Прокуратор сурово посмотрел на Веспасиана из-под густых, седеющих бровей. Его тёмные глаза казались чёрными на фоне загорелого лица. В окне за его спиной в лучах полуденного солнца поблескивало лазурное пространство гавани. Дувший со стороны моря бриз приносил приятную свежесть в зал для аудиенций, в котором когда-то восседали Клеопатра, Юлий Цезарь и Марк Антоний.

— Но таково желание Калигулы.

— В таком случае пусть этот недоносок пожелает себе что-то другое.

Веспасиан оторопел, не веря собственным ушам. Где это слыхано, чтобы наместник открыто оскорблял императора?!

— Как ты смеешь так отзываться об императоре, тем более в присутствии сенатора!

— А кто ему об этом скажет? Ты? Давай, лично мне наплевать на это!

Веспасиан гордо расправил плечи.

— Как член Сената я выше тебя по рангу и потому требую, чтобы ты отдал мне кирасу.

— Можешь быть кем угодно. Да, я лишь простой всадник, но здесь, в Египте, хозяин я. И я говорю тебе, если только император не желает, чтобы до конца лета в Рим не поступило и горсти зерна, пока я буду усмирять оба восстания, то пусть он скачет по своему дурацкому мосту в чём-то другом. Можешь передать ему эти мои слова.

— Но ведь он заменит тебя кем-то другим, а тебя вернёт в Рим и казнит.

— Он собирался заменить меня Макроном, но затем приказал ему покончить с собой, и продлил срок моего наместничества. Когда я увидел тебя, я надеялся, что ты привёз императорский мандат, но, похоже, император забыл это сделать. В любом случае я уверен, что тот скоро придёт. Но даже если Калигула передумает и решит отозвать меня, в Рим я не вернусь. Пусть отсюда до Рима тысяча миль, но слухи до нас доходят. Калигула окончательно свихнулся. Если он казнил собственного кузена лишь за то, что тот кашлял, я не намерен возвращаться в Рим, пока там правит этот безумец.

— Нои здесь ты не останешься?

— Нет, конечно. Но мир велик, а египетское наместничество — должность хлебная. Мне хватит денег уехать куда угодно.

Веспасиан открыл было рот, чтобы возразить, но передумал, а потом и вообще решил сменить тему разговора.

— У меня есть одно личное дело, которое займёт несколько дней. Я был бы весьма признателен, если бы мне на это время нашли крышу над головой.

Флакк примирительно улыбнулся.

— Вот в этом, сенатор, я могу помочь. Я выделю тебе несколько комнат. Думаю, ты останешься доволен. А ещё я надеюсь, что сегодня вечером ты отужинаешь вместе со мной, моей супругой и ещё несколькими гостями.

— Спасибо за приглашение, прокуратор, принимаю его с удовольствием, — не совсем искренне ответил Веспасиан, не желая лишний раз раздражать наместника, которому хватило дерзости воспротивиться приказу самого императора.

— Будут ещё какие-то просьбы?

— Да. Где я могу отыскать банкира Фалеса, а также алабарха?

Флакк нахмурился.

— Фалес каждый день с раннего утра бывает на Форуме. Алабарх живёт рядом с еврейским храмом у городских ворот. Но зачем тебе его видеть?

Веспасиан вкратце рассказал про деньги вольноотпущенника своего отца, Атафана, которые он обещал передать его семье в Парфию.

— Что ж, на него можно положиться; за небольшой процент он это сделает, — ответил Флакк. — Что ему никогда не поставишь в вину, так это нечестность. Но он скользкий политик — не дай ему использовать тебя в его корыстных целях. Последнее время евреи выдвигают массу требований: полноценное александрийское гражданство, право селиться за пределами еврейского квартала, не говоря уже о требовании убрать статуи императора из их храмов. Думаю, он попытается втянуть тебя в это дело. А теперь прошу меня извинить. У меня назначена встреча кое с кем, кто, я надеюсь, поможет мне совладать с евреями. — Флакк холодно улыбнулся и проводил Веспасиана до двери. — Увидимся за ужином, сенатор. Если тебе захочется прогуляться по городу, я распорядился, чтобы тебя повсюду сопровождал эскорт. Он будет ждать тебя у ворот. Это единственный выход из дворца. И единственный в него вход.

* * *

— Придётся вломиться туда и выкрасть эту штуковину, — сказал Магн.

Они сидели, попивая охлаждённое вино на террасе покоев Веспасиана на втором этаже, глядя, как солнце садится в воды Великой гавани.

— Мы не можем этого сделать, — в ужасе возразил Веспасиан.

— У тебя есть предложения получше? Как насчёт того, чтобы вернуться к Калигуле и сказать, что, мол, Флакк не позволил тебе это сделать?

— Ага, и чья шея будет подставлена в этом случае под удар, моя или прокуратора?

— Вот и я о том же. Итак, есть ли другие идеи?

— Нет, — был вынужден признать Веспасиан и в утешение отхлебнул вина.

— В таком случае остаётся только моя идея.

Веспасиан поднялся, пошёл к мраморной балюстраде и, облокотившись на неё, задумался, Магн подошёл и встал рядом.

— Если мы это сделаем, — заговорил спустя какое-то время Веспасиан, — надо, чтобы никто ничего не заподозрил. Иначе местные греки поднимут мятеж.

— Предлагаешь раздобыть копию и подложить её вместо подлинника?

— Именно. А ещё нужно незамеченными выбраться из дворца.

Магн бросил взгляд вниз; там, в пятидесяти футах под ними, плескалось море.

— Самый прямой путь.

— Нам понадобится лодка.

— А разве я предлагал добираться вплавь?

— Кроме того, нам придётся дважды миновать стражу у входа в мавзолей. По пути туда и обратно.

— Мы проведём разведку.

— С нашим эскортом?

— Почему бы нет?

— Флакк узнает.

— И что? Мы просто осматриваем достопримечательности.

— Пожалуй.

— Нам понадобится кто-то из местных, кто знает, хорошо ли мавзолей охраняется изнутри, а также тот, кто мог бы дать нам лодку.

Веспасиан на мгновение задумался.

— Феликс?

— Ему можно доверять?

— А ты как считаешь?

— Боюсь, что выбора у нас нет.

— Антония ему доверяла.

Магн подумал с минуту и кивнул.

— Думаю, да, ему довериться можно. Но как его найти?

— Он говорил, что алабарх всегда скажет, где его искать.

— И ты завтра его спросишь?

Их разговор прервал стук в дверь. Они обернулись и увидели, что Зири открыл дверь красивой юной рабыне.

— Господин! — крикнул Зири. — Она говорит, что пришла проводить тебя на ужин.

— Отлично, — ответил Веспасиан и посмотрел на Магна.

Тот не сводил глаз с девушки.

— Что ты намерен делать?

— Скажи, ты не заблудишься, если попробуешь сам найти дорогу в триклиний?

— Думаю, что нет, — ответил Веспасиан, вопросительно выгнув бровь.

— В таком случае я весь вечер проведу дома. Ну, ты меня понял.

Поплутав какое-то время по лабиринту дворца, Веспасиан наконец вышел в длинный и широкий коридор, уставленный статуями. В конце его располагались двери, из-за которых доносился чей-то оживлённый разговор. Следуя на эти голоса, он прошёл мимо статуй, любуясь на ходу каждой из них. Это оказались изображения всех представителей династии Птолемеев, мужчин и женщин. Первым в их ряду стоял основатель династии, генерал Александр Птолемей Сотер. Каждый мужчина был в воинских доспехах — в шлеме, кирасе, поножах, с мечом в руке. Всё это настоящее и потому очень древнее. Женщины были в шёлковых платьях, трепещущих на сквозняке. Их головы украшали замысловатые парики. Обнажённые части тела были покрашены краской телесного цвета, лица тщательно прорисованы и казались живыми.

Дойдя почти до самого конца коридора, Веспасиан остановился напротив статуи Клеопатры VII и пристально посмотрел в лицо той, что сначала приворожила Юлия Цезаря, а затем и Марка Антония. Красавицей её назвать было трудно — крупный нос, мальчишеский рот и подбородок. И всё же была в ней некая неотразимая чувственность. Если её статуя приковывала взгляд, то что говорить о живой Клеопатре, подумал Веспасиан.

— По-прежнему пялишься на женщин, квестор? Или я должна сказать «сенатор»?

Веспасиан резко обернулся. В дверях застыла женская фигура.

— По крайней мере, эта не заставляет тебя её выслушать.

— Флавия! Что ты здесь делаешь?

Флавия Домицилла шагнула ему навстречу.

— Я здесь с тех самых пор, как бежала сюда от беспорядков в Кирене. А как здесь оказался ты?

Веспасиан как будто лишился дара речи. Он смотрел на неё, не в силах отвести глаз. Флавия ничуть не изменилась. Равно как и его страсть к ней, судя по приливу крови к известным частям тела. Перед ним по-прежнему был идеал женщины.

— Я здесь по приказу императора, — наконец произнёс он, чувствуя, как от её благовоний голова его идёт кругом.

Флавия широко раскрыла глаза, и, сделав ещё один шаг ему навстречу, соблазнительно улыбнулась.

— Смотрю, ты вращаешься в самых высоких кругах. Как интересно! Думаю, тебе будет что рассказать мне во время ужина.

Взяв Веспасиана за руку, Флавия повела его к двери. Он покорно следовал за ней. Как же приятно было ощущать нежное прикосновение её шелковистой кожи!

— А, Флавия, смотрю, ты нашла нашего сенатора! Весьма разумно с твоей стороны. А теперь можно и к столу, — с этими словами им навстречу, сияя улыбкой, поспешила невысокая, пухлая и круглолицая женщина лет сорока с лишним. В глазах её играл лукавый огонёк.

— Сенатор Веспасиан, я Лелия, супруга здешнего прокуратора.

Веспасиан осторожно пожал протянутую руку.

— Приятно познакомиться. И прошу простить меня за опоздание.

— Я послала за тобой рабыню. Неужели она так и не появилась? Завтра прикажу её выпороть.

— Нет-нет, ни в коем случае. Она пришла за мной, но в моих покоях для неё нашлись другие дела. Я оставил её там, а дорогу в триклиний решил найти самостоятельно.

— Ну что ж, в любом случае ты здесь. Поскольку первой тебя обнаружила Флавия, то пусть она в качестве вознаграждения разделит с тобой пиршественное ложе. Представляю, как будут завидовать другие женщины!

— Она сделала это для того, чтобы меня не лапал её муж, — шепнула Флавия на ухо Веспасиану, когда они вслед за Лелией прошли в обеденный зал. Там за низким столом их уже поджидали пятеро других гостей, а также сам Флакк.

Губы Флавии были так близко, что Веспасиан невольно вздрогнул, ощутив на себе её нежное дыхание.

— А что, он пытается это делать?

— Да, иногда я даже это ему позволяю.

— Но почему? Что мешает тебе сказать «нет»?

— Я здесь вот уже три года. Как, скажи, я могла прожить всё это время, не имея мужчины, который бы позаботился обо мне?

ГЛАВА 18

еспасиана разбудил стук в дверь спальни. Затем, не дожидаясь ответа, внутрь просунул голову Магн.

— Я распорядился, чтобы тебе... Всё понятно. Доверяю это дело тебе... — Голова исчезла за дверью.

Веспасиан перевернулся на бок и посмотрел на Флавию. Она открыла глаза.

— Когда он говорит «это дело», он имеет в виду меня? — спросила она, зевнув.

— Почему же, он вполне мог иметь в виду это дело.

— Что ж, разумно. Но я поверю тебе только в том случае, если ты докажешь, что так и есть.

Веспасиан улыбнулся и поцеловал её. Тем временем кончики его пальцев скользнули по её груди, по плоскому животу, пока не оказались у неё между ног. Флавия негромко простонала — что, собственно, она делала почти всю ночь, в перерывах между страстными соитиями лаская его губы. Веспасиан ласкал её так, как ни ласкал ни одну женщину, за исключением Ценис.

Он решил, что положит её к себе в постель, как только её увидел. Желание это явно было взаимным, особенно после того как он рассказал Флавии, как он отыскал Капеллу и вернул его из пустыни. Иными словами, сдержал данное ей слово.

Впрочем, гибель Капеллы от когтей льва, похоже, не слишком её расстроила. Более того, она искренне удивилась, что, оказывается, он не покупал никаких верблюдов. Правда, Веспасиан предпочёл умолчать о том, чем занимался Капелла. Когда же Флавия попыталась выведать это у него, он ограничился туманной фразой о поручении императора. Ей лучше ничего не знать. Так гораздо спокойнее для них обоих. Было видно, что Флавия находилась под впечатлением его высоких связей, что ещё больше подогрело её интерес к его персоне. Пустив в ход женские чары, она, — к великой радости Веспасиана и неловкости остальных гостей, — взялась всячески обольщать его. Когда ужин наконец завершился, Флакк был сердит, зато Лелия явно праздновала победу. Она даже не поинтересовалась у Флавии, нужен ли той паланкин.

Сквозь щели ставней в спальню просачивался свет оранжевого диска восходящего солнца. После бурной ночи Веспасиан ощущал себя разбитым. Он соскользнул с Флавии и сел на край кровати.

— Мне пора. Меня ждут дела.

— Это какие же? — оторвала голову от подушки Флавия.

— Личные. Причём много.

— Я с тобой.

— Нет, жди меня здесь.

Флавия вздохнула и откинулась на подушку.

— Что ж, почему бы нет.

* * *

— Вижу, ужин удался, — усмехнулся Магн, когда Веспасиан наконец вышел из спальни.

— Ещё как удался! — ответил Веспасиан.

Зири тем временем принялся облачать его в тогу.

— А дальше?

— А дальше то, что первым делом мы нанесём визит алабарху, затем заглянем на Форум к Фалесу, после чего попробуем отыскать Феликса.

— Я знаю, куда нам нужно. Я имел в виду другое, кто она?

— Вряд ли ты обрадуешься.

Магн подумал, после чего хлопнул себя по лбу.

— Дай Венера тебе сил сопротивляться ей! Флавия!

— Согласись, что мир тесен.

— Ещё как тесен! Стоит тебе обналичить банковскую расписку на четверть миллиона денариев, как она вытянет их из тебя, а потом упорхнёт, не успеешь ты и глазом моргнуть.

— Не упорхнёт, если я на ней женюсь.

— Когда тебе в прошлый раз в голову пришла эта идея, она стоила жизни уйме людей. Мой тебе совет: наслаждайся её утехами, пока ты здесь, а про женитьбу забудь. Зачем она тебе?

— Затем, что в этом году мне стукнет двадцать девять, и мне нужны сыновья. Родители только об этом и пишут мне в каждом письме.

Придирчиво осмотрев складки тоги, переброшенной через левую руку, Веспасиан довольно кивнул.

— Безупречная работа, Зири. Наконец-то ты научился это делать.

— То есть ты собрался взять её с собой в Рим? — нахмурился Магн.

— Но ведь я не собираюсь здесь жить.

— А если она не захочет уехать с тобой?

— Захочет, ещё как захочет! Лучшего предложения здесь она ни от кого не получит. Кстати, как прошёл вечер?

— Примерно так же, как и у тебя, с той разницей, что я никому не давал обещаний.

— Эй, как это так получилось, что вы оба нашли себе женщин прошлой ночью, а я нет? — возмутился Зири.

— Потому, Зири, что ты раб, — сказал Магн и легонько ущипнул его за ухо. — К тому же я здесь не заметил верблюдов. А теперь хватит ныть, тащи сюда сундук господина.

* * *

Опцион Гортензий и его стражники уже ждали их у дворцовых ворот, сидя в тени огромной статуи, чем-то напомнившей Веспасиану статую Амона из храма в Сиве. Правда, если верить греческой табличке, это было изображение первого Птолемея, выполненное в египетском стиле.

— Коль тебя к нам приставили, веди нас к дому алабарха у Канопских ворот, опцион, — сказал Веспасиан, садясь в паланкин, который заказал для него Магн.

Гортензий отдал салют. Его солдаты встали в строй.

— Можешь заодно рассказать нам про местные достопримечательности, — пошутил Магн. Гортензий сделал вид, будто не расслышал его слов.

— Его лучше не раздражать, — шепнул Магну Веспасиан, когда они через дворцовые ворота вышла к Великой гавани. — От него ещё может быть польза.

— Что-то я не припомню, когда в последний раз от Двадцать второго легиона была хоть какая-то польза. Его солдаты уже разучились держать оружие.

Миновав Царскую пристань, они вошли в город и прошли мимо двухэтажного здания бывшей македонской казармы. Теперь здесь жили легионеры, нёсшие службу в пределах городских стен. Сам же римский лагерь располагался к востоку от города. Свернув налево, они по шумной, многолюдной улице прошагали вдоль её унылого фасада с квадратными окнами, затем свернули направо и вошли в Еврейский квартал.

Атмосфера тотчас стала иной. Нет, людей на улице было так же много. Однако в воздухе чувствовалось явственное напряжение. Хотя они шагали посередине дороги, Веспасиан не раз ловил колючий взгляд, предназначенный не только легионерам, но и его сенаторской тоге с её пурпурной каймой. В ответ он ещё выше вскинул голову и гордо смотрел прямо перед собой, как и подобает римскому сенатору. Пусть это не Рим, но ведь и эта часть империи принадлежит Сенату и народу Рима.

Чем дальше они углублялись в еврейский квартал, тем чаще местные жители отказывались расступаться перед ними. В конце концов, легионеры были вынуждены вытащить для острастки мечи, а самых упрямых евреев отталкивали в сторону щитами.

— Может даже, оно и к лучшему, что нам выделили сопровождение, — заметил Магн из-за плеча Веспасиана. — Похоже, нас здесь не слишком жалуют.

Они прошли ещё полмили вдоль ряда домов с белыми греческими фасадами — двухэтажных, возведённых вокруг продолговатого центрального двора, с парой крошечных окон и простой деревянной дверью, — после чего свернули на восток к Канопской дороге.

Веспасиан оказался не готовым к этому зрелищу. Три с половиной мили в двину, шестьдесят шагов в ширину, застроенная с обеих сторон храмами и общественными зданиями, она стрелой пролегла от Канопских ворот в восточной стене до западной, а сквозь неё — к некрополю. Ничто в Риме не могло даже отдалённо соперничать с ней. Веспасиан пытался не таращиться по сторонам, подобно неотёсанному провинциалу, коим он себя в эти минуты ощущал.

Поскольку дорога была широкой, идти стало легче. Толпа на улице тоже сделалась более пёстрой и разноязыкой.

Слева и справа в промежутках между зданиями Веспасиан краем глаза замечал небольшие площадки, формой напоминающие половинки Большого Цирка. На открытом конце сидели около сотни человек, главным образом греки, и слушали оратора, стоявшего на возвышении в овальной части.

Когда они приблизились к четвёртой такой площадке, по шуму, с неё долетавшему, стало понятно, что там кипят отнюдь не философские дебаты. Вскоре Веспасиан разглядел, что аудитория состоит не только из греков, но также из евреев и местных египтян. Все как один с пеной у рта что-то доказывали. Время от времени вспыхивали потасовки. Стало понятно и то, что участники спора поделены отнюдь не по расовому признаку. Скорее, горстка евреев о чём-то громко спорила с остальной аудиторией, которая была довольно разношёрстной. В частности, в ней были и их соплеменники. Люди, похоже, поддерживали основного оратора. Стоя в дальнем конце, этот невысокий, лысеющий человек пытался перекричать всех остальных. Веспасиан почти мгновенно узнал его по кривым ногам и властному голосу. Перед ним был Гай Юлий Павел.

— А этот что тут делает?! — воскликнул Магн.

Он тоже заметил Павла.

— То, что умеет делать лучше всего, — ответил Веспасиан. — Вносит смуту и подстрекает народ к беспорядкам.

— Какой отвратительный тип!

— Это дом Александра Алабарха[9], сенатор, — сообщил Гортензий, когда они приблизились к большому дому на северной стороне улицы с краю еврейского квартала.

Дом был построен в греческом стиле, однако величием не уступал другим зданиям на Канопской дороге.

— Я и мои солдаты будем ждать тебя снаружи.

— Спасибо, опцион, — ответил Веспасиан, сходя с носилок, и взял из рук у Зири шкатулку Атафана. — Магн, вы с Зири тоже ждите меня здесь. Я постараюсь освободиться как можно быстрее.

* * *

— Я до сих пор обмениваюсь письмами с его семьёй, сенатор, — сообщил Веспасиану Александр, алабарх александрийских евреев. — И потому обещаю, что сделаю всё для того, чтобы передать им эту шкатулку. В следующее полнолуние, а это через три дня, в Парфию отправится караван. Хозяин каравана — мой родственник. Я ему доверяю. Могу я взглянуть, что там внутри?

Веспасиан приподнял крышку шкатулки Атафана, стоявшей на столе между ними. Они с Алабархом сидели в прохладном кабинете в северной стороне дома, куда не проникал дневной зной. Комната была завалена свитками, с пометками на греческом, еврейском и арамейском языках, а также на латыни, и своим затхлым запахом напоминала хранилище какой-нибудь библиотеки. Единственным источником света были два зарешеченных окна, открывавшихся во внутренний двор, откуда доносились голоса двух юношей, громко и быстро что-то читавших.

— Похоже, твой вольноотпущенник был человек богатый, — заметил Алабарх, трогая золотые монеты и украшения. — Сколько их здесь?

— Боюсь, что точно не знаю.

— В таком случае придётся их взвесить.

С этими словами Алабарх достал из деревянного сундука, стоявшего в углу комнаты, большие весы.

— Мой гонорар, покрывающий все расходы, как мои, так и моего родственника, составит восемнадцать процентов от веса золота. Я не стану принимать во внимание стоимость ювелирных работ. Тебя это устроит?

— Десять.

— Шестнадцать.

— Одиннадцать.

— Пятнадцать.

— Двенадцать.

— А ты мастер торговаться, как я погляжу, хотя это и не твои деньги. Хорошо, пусть будет двенадцать, — улыбнулся Алабарх в рыжую бороду.

— Договорились, — ответил Веспасиан.

Александр принялся взвешивать золото.

Кстати, его внешность явилась для Веспасиана неожиданностью. Он представлял себе Александра Алабарха старым, мудрым, согбенным, седобородым, со слезящимися глазами и шмыгающим носом. Реальность же оказалась иной. Александр был крепким, здоровым мужчиной лет пятидесяти, с пронзительными синими глазами, с длинными белокурыми волосами и такой же светлой рыжеватой бородой. Единственное, что выдавало в нём еврея, — это его одежды и крупный нос.

В нём чувствовалось спокойствие, присущее уверенным в себе людям. Веспасиан с первого взгляда понял: Алабарху можно доверять.

— Шесть мин, двадцать четыре драхмы, три обола, — наконец произнёс Александр.

— То есть твой процент составит семьдесят пять драхм без одного обола, — добавил Веспасиан, произведя мысленные вычисления. — Иными словами, один римский фунт золотом.

Александр быстро произвёл расчёты на восковой табличке и удивлённо выгнул брови.

— Смотрю, тебя не обманешь.

— Думаю, ты не стал бы этого делать, — ответил Веспасиан.

Александр принялся взвешивать свою долю.

— Мне с детства внушали, что нужно быть честным во всех делах. Надеюсь, это же качество я передал и своим сыновьям. — Он махнул рукой в сторону доносившихся из внутреннего дворика голосов. — Они заняты изучением Торы. Думаю, как когда-то и я в их возрасте, они бы предпочли заниматься чем-то другим, однако я требую, чтобы они это делали. Иначе, достигнув совершеннолетия, как они смогут принять решение, следовать им религии их предков или же нет, как поступил я.

— Разве ты не еврей?

— По крови да, еврей, но не практикующий. Иначе как, по-твоему, я стал бы алабархом? В моём лице Рим имеет сущий клад: еврея, который заправляет делами еврейской диаспоры Александрии и собирает с них налоги, что устраивает самих евреев.

— Даже если ты не разделяешь их веру? — удивился Веспасиан.

Александр усмехнулся.

— Ну, до известной степени разделяю, чтобы быть в их глазах человеком благочестивым. Например, недавно я заплатил за позолоту девяти ворот иерусалимского храма, так что они вынуждены считать меня своим. Вместе с тем в моём лице Рим имеет алабарха, не скованного религиозной догмой. То есть в глазах Рима я человек непредвзятый и справедливый.

— Флакк отзывался о тебе иначе, — сказал Веспасиан и тотчас понял, что перебил собеседника. — По его словам, последнее время ты выдвигаешь слишком много требований.

— О, это извечный вопрос александрийского гражданства, а также могут ли евреи селиться за пределами еврейского квартала, не говоря уже про статуи императора в их храмах. В последнее время я также пытался выступить посредником между нашими старейшинами и префектом по другому вопросу. Они хотят, чтобы он разогнал эту новую секту, которая в их глазах практикует ересь. Они видят в ней происки Рима против их религии.

— Но ведь это курам на смех! Рим не имеет к ней никакого отношения!

— Главный проповедник имеет римское гражданство.

— Павел? — нахмурился Веспасиан. — Но ведь, насколько мне известно, он сам страстный борец с этой ересью и пытается её искоренить.

— Он пытался искоренить так называемый «Путь». Четыре года назад, когда Павел был здесь, он всячески портил кровь любому, на кого только падало его подозрение. — Алабарх указал на весы: обе чаши застыли в идеальном равновесии. Веспасиан кивком подтвердил согласие на двенадцать процентов комиссии.

— Да, я встречался с ним в Киренаике. Его безжалостность не знала границ. Я велел его арестовать и первым же судном отправить назад, на Восток.

— Жаль, что ты не приказал его убить, — сказал Александр и сгрёб своё золото в мешочек, который положил в ящик стола. — Он утверждает, что по дороге в Дамаск пережил нечто вроде духовного прозрения. Пару месяцев назад он объявился из пустыни, где отшельником прожил три года, и без всякого разрешения принялся проповедовать. Утверждает, что так повелел ему сам Господь. К еврейской вере это не имеет никакого отношения, и по-своему он прав. Ибо проповедует он не обновлённую версию иудаизма, как то делали последователи «Пути», утверждавшие, что проповедь Иешуа бар Иосифа предназначалась только евреям. Он проповедует совершенно новую религию, и язычникам, и евреям, причём бог этой новой религии — наш, еврейский бог. Чего в ней нет, так это Торы. По его словам, Иешуа бар Иосиф есть сын божий, который пришёл в этот мир, чтобы умереть за грехи всего человечества и своей смертью искупить их. Лишь через него, Иешуа, проповедует Павел, те, кто искренне раскаиваются в своих грехах, будут жить вместе с богом в Царствии небесном, которое не от мира сего, вместо того, чтобы ждать воскресения из мёртвых в земном раю, который наступит в конце света, как полагают евреи. Этот Павел также нагнетает страх, утверждая, что конец света, или Судный день, как он его называет, близок, и надо быть готовыми к его наступлению. Кстати, забавно то, что он обвиняет евреев в том, что они распяли Иешуа, хотя распятие — типично римская казнь. К тому же, не будь он распят, на чём бы в таком случае Павел строил свои несуразные доводы? Надеюсь, теперь тебе понятно, почему наши старейшины, и не только они, так разгневаны?

— Да, я почувствовал это, как только вступил в еврейский квартал. Но почему Флакк не хочет ничего сделать с этим Павлом?

— Спроси его сам, — ответил Александр, возвращая золото Атафана в шкатулку. — Я не знаю, но думается, причина в том, что ему всё равно. Ведь что для Рима ещё одна религия? Ведь вы готовы принять любую.

— Верно, при условии, что она не требует от человека обрезания крайней плоти. Но эта новая, похоже, совершенно иная.

Александр закрыл шкатулку.

— Да, она иная и крайне опасная, ибо не признает земной власти. Её притягательность заключается в обещании спасения и воздаяния в грядущем мире, а не здесь и сейчас. Стоит позволить ей пустить корни, как философские основы нашей цивилизации коренным образом изменятся. Вместо того чтобы жить настоящим, люди начнут спорить о том, как лучше подготовиться к жизни после смерти. Я долго размышлял на эту тему и мне не даёт покоя вопрос, что станет с наукой и знанием, если люди в первую очередь озаботятся идеей бессмертия души.

— Боюсь, у меня нет ответа на этот вопрос, — честно признался Веспасиан, пока Александр Алабарх составлял расписку. — Хотя религия, которая не признает верховной власти императора, — каким бы тот ни был, — представляется мне опасной. Впрочем, надеюсь, это лишь небольшая секта, основанная одним человеком.

— Да, но она будет расти, — возразил Александр. — Проповедь Павла предназначена в первую очередь беднякам и рабам, которым нечего терять в этом мире. Так что идея спасения и воздаяния после смерти кажется им привлекательной. Павел крайне честолюбив. Ему кажется, что его таланты не получили должного признания, отчего он не смог занять подобающее ему место в обществе. Перед тем как отправиться в Дамаск, он просил, вернее сказать, требовал, чтобы верховный жрец выдал за него замуж свою дочь. Разумеется, тот ему отказал. Предполагаю, это стало последним ударом по его самолюбию, и он решил искать иных путей к власти, ибо вскоре после этого исчез. И вот теперь он вернулся и, как мне кажется, нашёл-таки способ перевернуть весь мир вверх дном и самому занять место в самом верху.

— Я поговорю с Флакком. Попытаюсь убедить его арестовать Павла, — сказал Веспасиан и тотчас понял, что Александр всё-таки сделал то, что и предрекал префект: втянул его в местные политические дрязги.

Александр улыбнулся и протянул ему расписку о получении золота Атафана.

— Спасибо, Веспасиан. Я был бы тебе весьма за это благодарен. Правда, одного ареста недостаточно. Павла нужно казнить.

Веспасиан посмотрел в пронзительноголубые глаза своего собеседника и понял: тот говорит серьёзно. Новая секта действительно внушает ему страх.

— Хорошо, Александр, я предложу Флакку это сделать, — согласился он, после чего встал и протянул руку. — А теперь мне пора. Меня ждут дела. Кстати, ты не мог бы подсказать мне, где я могу найти Феликса, управляющего покойной Антонии?

Алабарх через стол пожал ему руку.

— Сейчас он в городе. Ты найдёшь его в доме Антонии. Это рядом с гимнасием, с южной стороны.

Веспасиан вместе с Алабархом вышел во внутренний двор. Чтение Торы тотчас же прекратилось. В присутствии старших оба юноши почтительно встали.

— Сенатор Веспасиан, это мой старший сын, Тиберий, — сказал алабарх, указывая на того из мальчиков, что был выше ростом. Веспасиан дал бы ему лет семнадцать. — А это его брат, Марк.

Юноши склонили в поклоне головы.

— Я смотрю, ваш отец строго следит за вашим образованием, — заметил Веспасиан.

— Ему нравится нас мучить, — с улыбкой ответил Тиберий.

— Либо он пытается притупить наш ум бессмысленной зубрёжкой, — предположил Марк, который был на пару лет моложе своего брата.

Александр с гордостью посмотрел на сыновей и улыбнулся.

— За эту дерзость вам придётся выучить дополнительно пятьдесят строк. Я проверю их вечером.

— Сначала тебе придётся нас найти, — с лукавой улыбкой ответил Тиберий.

— Довольно, — рассмеялся Александр. — Марш учить уроки! Сенатор, позволь проводить тебя.

* * *

Хотя Веспасиан передвигался в носилках, пот катился с него градом. Они двигались в западном направлении по Канопской дороге, и хотя до полудня было ещё далеко, палящий зной и полное безветрие делали пребывание на улице невыносимым, особенно в шерстяной тоге. В отличие от Кирены, построенной на плато и потому обдуваемой морским ветром, плоская Александрия казалась раскалённой печкой.

— Как вы только терпите эту жару, Гортензий? — спросил у опциона Магн. Он был в одной лишь тунике, но и та была мокра от пота. — В ваших шлемах и латах недолго изжариться заживо.

— Привыкнешь ко всему, приятель, — дружески ответил опцион. — Особенно, когда прослужишь десяток лет, а то и дольше.

— То есть вы просто не обращаете внимания на жару?

— Угадал, приятель, — со смешком согласился опцион. — Я прав, ребята?

Солдаты добродушно поддакнули. Веспасиан отметил про себя, что пока он сам находился в доме алабарха, Магн не терял времени даром и постарался расположить к себе стражу.

— Похоже, наш Павел отправился дальше, — заметил Веспасиан, увидев, что арена, на которой тот проповедовал, пуста.

— Ты узнал у алабарха, что он здесь делает? — спросил Магн.

— Узнал, и ты мне не поверишь...

Его прервали озлобленные крики и топот ног. С южной стороны дороги на северную, преследуемая толпой греков, метнулась пара евреев. Их преследователи потрясали дубинками и швыряли в несчастных евреев камни.

Один такой камень попал одному беглецу в затылок. Сделав пару нетвёрдых шагов, с криком боли, он полетел лицом вниз на мостовую и до крови ободрал кожу. Толпа тотчас окружила свою жертву. Бедного еврея принялись избивать дубинками и пинать ногами. Второй еврей успел юркнуть в еврейский квартал.

— За мной, ребята! — скомандовал Гортензий, вытаскивая меч. — Идём двойной шеренгой. Щиты поднять, мечами бить плашмя!

С этими словами опцион и его солдаты бросились вперёд. Женщины разразились истошными воплями. Мужчины отпрянули назад, и в зависимости от национальности, либо сыпали оскорблениями, либо, наоборот, подбадривали стражников. Веспасиан сошёл с носилок и вместе с Магном и Зири медленно направился следом за легионерами, которые уже налетели на толпу погромщиков. Те так увлеклись избиением жертвы, что не заметили, как их окружила стража. Лишь когда им в спины, круша кости и сбивая с ног, ударила стена щитов, они сообразили, что попали в ловушку. В следующее мгновение на головы им обрушились удары мечей. Те, что стояли ближе, потеряли равновесие и рухнули на мостовую, где их самих тотчас начали пинать ногами легионеры. Те, кто мог, повернулись и бросились в бегство.

— Довольно, Гортензий! — крикнул Веспасиан. — Скажи своим солдатам, чтобы они прекратили!

На приказ опциона легионеры отреагировали не сразу. Сломав ещё пару рук и раскроив ещё один череп, они нехотя отступили назад, оставив на земле с полдесятка окровавленных тел. Одни громко кричали от боли, другие либо валялись без сознания, либо прижимали к себе повреждённые члены и громко стонали.

— Иди, посмотри на него, — велел Магну Веспасиан, указывая на окровавленного еврея, неподвижно лежащего на мостовой.

Перешагнув через нескольких раненых, Магн опустился на колени и осторожно перевернул неподвижное тело. Одного взгляда в его остекленелые глаза было достаточно, чтобы всё понять.

— Мёртв! — объявил он.

В следующий миг к нему уже бежали обитатели еврейского квартала.

Гортензий тотчас велел своим легионерам образовать вокруг мёртвых и раненых нечто вроде защитной стены.

— Не подходить близко! — предостерёг он первых из подошедших евреев.

— Это мой брат! — крикнул немолодой мужчина, делая шаг вперёд из толпы.

Веспасиан узнал в нём того, кто всего несколько минут назад вместе с погибшим перебегал улицу.

— Пропусти его, Гортензий! — приказал он. — Раненых же посади под замок. Они предстанут перед префектом по обвинению в убийстве.

Легионеры расступились, пропуская вперёд второго еврея. Тот опустился на колени и, взяв в руки безжизненную голову брата, расплакался.

— Почему они преследовали вас? — спросил Веспасиан.

— В городе завёлся один проповедник ереси. Этим утром он тоже здесь был. Мы с братом пошли поспорить с ним, но он отказался нас слушать. Всё время твердил, что бог-де любит всех, и не важно, следует человек Торе или нет. И что путь к богу лежит через поедание плоти и питьё крови некоего Иешуа, который, по его словам, был Сыном Божьим. Возмутительное святотатство!

— Через поедание плоти и питьё крови? Но ведь это курам на смех. Иешуа нет в живых вот уже пять лет!

— По словам проповедника, он обращает хлеб и вино в его плоть и кровь.

— В буквальном смысле или как? — уточнил Веспасиан.

Лично у него это плохо укладывалось в голове.

— Не знаю. Могу лишь предположить, что так оно и есть. Иначе зачем он это говорит? После того как собрание завершилось, проповедник сказал своим последователям, что он сейчас исполнит эту церемонию. Мы с братом решили пойти следом за ним и выяснить, что же произойдёт. Они подошли к дому рядом с Озёрной гаванью, в паре сотен шагов от берега. Но мы сумели взобраться на крышу и заглянуть в щель между черепицами. Увы, прежде чем мы успели хоть что-то разглядеть, они заметили нас, и мы были вынуждены спасаться бегством.

— От последователей проповедника?

— Нет, от греков. Нас, евреев, в городе не слишком жалуют, особенно за пределами еврейского квартала. Они с криками погнались за нами. Раньше до таких вещей ни разу не доходило, — с этими словами он указал на бездыханное тело брата и вновь разрыдался.

— Забери тело и предай его земле, — сочувственно произнёс Веспасиан. — Кстати, как твоё имя?

— Нафанаил, — ответил несчастный еврей сквозь слёзы.

— Я приложу все усилия к тому, чтобы его убийц настигла кара. Даю тебе слово римского сенатора. Тем более что я в долгу перед Алабархом за одну услугу, которую он только что оказал мне.

— Спасибо тебе, сенатор, — поблагодарил его Нафанаил, поднимая с земли тело брата, и посмотрел на Веспасиана заплаканными глазами. — Сомневаюсь, что мой брат — последний убитый в этом городе лишь за то, что он еврей.

Веспасиан повернулся к Гортензию. Того теперь сопровождали лишь восемь легионеров. Остальные занимались убийцами еврея.

— Пойдём, опцион! — устало распорядился он. — Нас ещё ждут дела.

— Нехорошо, когда людей убивают лишь за то, что они евреи, — заметил Магн, как только они отправились дальше.

— Людей убивают и за тугой кошелёк.

— Я не это имел в виду, господин. Сдаётся мне, что если дело так пойдёт и дальше, если людей будут убивать лишь за то, что они евреи, не ровен час, они в отместку начнут убивать греков, или египтян, или, упаси боги, римлян. — Магн выразительно посмотрел на пурпурную кайму тоги Веспасиана. — Ну, ты меня понял.

«Отлично понял», — подумал Веспасиан.

К тому времени, когда они наконец достигли Форума, был уже пятый час. Как и всё другое в Александрии, Форум поражал своими размерами и панорамным видом на гавань. С восточной стороны расположился театр, вмещавший тридцать тысяч зрителей, с западной высился дворец Цезареум, на страже которого застыли два обелиска. Дворец был воздвигнут Клеопатрой и назван в честь её великого любовника.

Двести шагов в длину и сто в поперечнике, окружённый гигантской колоннадой, построенной из разноцветного мрамора, Форум поражал своим многоголосием и многолюдьем. Это было в прямом смысле живое сердце огромного города.

Фалеса они нашли без труда: он оказался одним из самых крупных и уважаемых банкиров Александрии. Свою роль сыграла также сенаторская тога. Благодаря ей Веспасиан сумел попасть к банкиру без очереди. Впрочем, к облегчению обойдённых клиентов, свои дела Веспасиан уладил быстро. Уже через четверть часа он вышел от лысого и грузного Фалеса с распиской и обещанием, что, когда на следующее утро Веспасиан придёт к нему, его уже будут ждать 327 тысяч денариев золотом, чтобы их было легче отправить в Рим. Правда, со сделки Фалес взял 12 500 денариев комиссионных. Однако Веспасиан решил не слишком огорчаться по этому поводу.

Уладив денежные дела, они миновали обширный комплекс гимнасия и вскоре вышли к Александрийскому дому их покойной благодетельницы. Магн позвонил в колокольчик. Дверь открылась почти мгновенно, и перед ними вырос темнокожий курчавый раб, очень похожий на Зири.

— Сенатор Тит Флавий Веспасиан прибыл к Марку Антонию Феликсу, — объявил Магн.

Их тотчас впустили внутрь и провели в атрий со множеством фонтанов. Водные струи били не только в имплювии, но и через равные промежутки по всему периметру, освежая воздух и наполняя его нежным журчанием.

— Сенатор Веспасиан, — раздался голос с дальнего конца атрия, — как я рад тебя видеть! Я слышал о твоём прибытии, однако не ожидал, что ты так скоро почтишь меня своим визитом.

С этими словами, из-за фонтана в виде изливающей изо рта воду статуи Посейдона, — небольшой копии той, что венчала Фарос, правда, всего в два человеческих роста, — показался Феликс.

— Но ведь ты сам сказал, что я могу обратиться к тебе, если мне вдруг понадобится помощь, — ответил Веспасиан, делая шаг навстречу хозяину дома. — И боюсь, она действительно мне понадобилась.

* * *

— Я не говорил, что это невозможно, — тихо напомнил Веспасиану и Магну Феликс. — Я лишь сказал, что это будет крайне трудно.

— Лично мне это кажется невозможным, — буркнул Магн.

— В любом случае сделать это придётся, — заявил Веспасиан, теряясь в догадках, что конкретно предложил Феликс.

Они стояли в полумраке погребальной камеры в мавзолее Александра, в самом сердце сомы — замкнутого пространства, где покоились останки его египетских наследников, Птолемеев. В десяти футах перед ними, на гранитной плите, положенной на две других, стоял саркофаг из прозрачного хрусталя, вставленный в ещё один, решетчатый бронзовый. В свете трёх факелов в дальнем конце плиты древняя бронза отливала золотом, как будто подсвеченная изнутри.

Внутри хрустального саркофага Веспасиан различил очертания мумифицированного тела величайшего полководца этого мира, Александра Македонского.

Обычно на саркофаг можно было взглянуть сверху, из храма, через отверстие в полу. Сама же погребальная камера была закрыта для простых смертных. Однако храмовые жрецы сделали для высокопоставленных гостей исключение: Веспасиан стал первым сенатором, посетившим Александрию за последние четыре года. Неудивительно, что жрецы столь охотно откликнулись на его просьбу. Внутрь не пустили только Зири, поскольку он был раб, так что юный мармарид ждал Веспасиана и Магна в храме Александра в тридцати футах над их головами.

Несмотря на практическую причину визита, Веспасиан ощутил нечто вроде благоговейного трепета, воочию убедившись, что Александр — не вымысел, не герой мифа. В своё время он однажды соприкоснулся с ним через века во дворце царицы Трифены во Фракии. Тогда он стоял рядом со столом, за которым когда-то сидел великий полководец, глядя в окно на тот же самый пейзаж, какой представал взору Александра, когда тот прибыл во Фракию набрать наёмников для своего дерзкого похода на Восток. Но разве сравнится это с тем трепетом, который Веспасиан испытывал сейчас, глядя на бренные останки величайшего героя былых времён?

Веспасиан шагнул вперёд, чтобы лучше рассмотреть тело, а заодно понять, как открывается саркофаг.

— Можешь подойти ближе, но только не прикасайся. Трогать саркофаг запрещено! — предупредил стоявший за их спинами жрец.

Посмотрев сквозь хрусталь, Веспасиан увидел перед собой лицо, одновременно древнее и молодое. Коричневая кожа, явно потемневшая от времени, была гладкой и полупрозрачной, натянутая на череп без единой морщинки, словно тончайший пергамент, отчего под ней легко можно было различить кости, что создавало впечатление ещё большей древности.

Тонкие губы сжаты и слегка искривлены в улыбке; глаза, видевшие больше богатств и чудес, чем кто-либо из живших на этой земле, закрыты, словно во сне.

Длинные, светлые волосы, по-прежнему густые и пышные, закрывали уши и аккуратно лежали на подушке, обрамляя, словно золотистая рама, лицо. Всё это вместе взятое создавало впечатление мирно спящего молодого человека.

Веспасиан присмотрелся и обнаружил лишь единственный недостаток: на затенённой стороне лица отсутствовала, отвалившись, ноздря.

— Её случайно задел великий Август, когда по его просьбе крышку саркофага открыли, чтобы он мог прикоснуться к останкам Александра, — пояснил жрец, поняв, на что обращён взгляд Веспасиана.

— Тогда крышку вскрывали в последний раз?

— Нет. Германик привозил сюда своих сыновей. Мы также открываем её раз в год, чтобы заменить благовония, предохраняющие тело Александра от разложения.

Веспасиан обошёл саркофаг, надеясь обнаружить печать, скрепляющую верхнюю и нижнюю его половины, и к своему удивлению обнаружил, что вместе их держит лишь тяжесть крышки.

— Как вы думаете, вдвоём её можно поднять? — спросил он у Феликса и Магна, обойдя гробницу.

Магн пожал плечами.

— В конце концов, её можно не снимать, а лишь приподнять один край.

Веспасиан взглядом скользнул к кирасе, украсть которую Калигула и прислал его сюда. Увы, она оказалась совсем не такой, какой он ожидал её увидеть: ни золота, ни причудливых украшений, ни драгоценных камней. Судя по всему, в ней Александр действительно разил в бою врагов. Как и меч Марка Антония, это была кираса воина: сделанная из толстой, грубой кожи, она была призвана защитить того, кто носил её на своей мускулистой груди. Единственным её украшением была инкрустация золотом в виде пары вздыбленных друг напротив друга коней и бронзовая окантовка горловины, плеч и талии для придания доспехам прочности.

— Ты запомнил узор инкрустации? — шепнул Веспасиан на ухо Феликсу.

— В этом нет необходимости. Почти каждая статуя Александра в этом городе изображает его в этой кирасе.

— В таком случае на сегодня мы своё дело сделали. — Веспасиан выпрямился и повернулся к жрецу. — Благодарю тебя за ту великую честь, которую ты оказал мне, разрешив вблизи лицезреть величайшего из смертных, — с искренним чувством произнёс он.

— Спасибо. Я задержусь на пару минут. Я должен совершить ритуал очищения, обязательный после каждого посещения, — ответил жрец, кивком головы принимая благодарность, и отступил в сторону, пропуская гостей на каменную лестницу, ведущую из гробницы наверх, в храм.

Шагнув с тёмной лестницы мимо вооружённого стражника в македонской форме на солнечный свет, Веспасиан невольно прищурился и, как только глаза привыкли к яркому свету, обвёл взглядом огромное, круглое помещение, которое не успел рассмотреть по пути к гробнице, ибо их сразу провели сквозь главный вход вниз.

В алтаре высилась гигантская конная статуя Александра. Восседая верхом на мощном Буцефале, великий полководец был без шлема, с развевающимися волосами. Под мышкой у него было копьё, как будто он приготовился сразить им врага. Рядом с ним — совершенно не к месту — стояла обязательная статуя Калигулы.

В самом центре зала располагалась круглая балюстрада высотой в половину человеческого роста, окружавшая узкую щель, сквозь которую широкая публика имела возможность взглянуть на тело великого полководца. Прямо над ней, на высоте пятидесяти футов, в потолке было сделано такое же отверстие.

— В полдень, десятого июля по римскому календарю, в годовщину смерти Александра, — сообщил жрец, поднявшись к ним из гробницы после того, как завершил свой ритуал, — солнце стоит так, что его лучи падают Александру на лицо. Боюсь, вы опоздали на целый месяц.

— Как жаль! — вздохнул Веспасиан, глядя на отверстие в потолке. — А что бывает, если идёт дождь?

— Дождь в наших краях — великая редкость. Но если такое случается, мы закрываем отверстие крышкой.

Веспасиан задумчиво кивнул.

— Ещё раз спасибо тебе за то, что принял нас, — произнёс он и уже повернулся, чтобы уйти, но в следующий момент поскользнулся и наверняка бы упал, не поддержи его Магн за руку. Посмотрев на пол, он увидел какую-то зелёную слизь.

— О, прими мои глубочайшие извинения, сенатор, — поспешно произнёс жрец. — Я велю наказать рабов за то, что они не вытерли как следует пол.

— Что это?

— Мы держим при храме гусей и по ночам выпускаем их гулять. Если кому-то взбредёт в голову напасть на стражу, гуси своим гоготаньем поднимут тревогу. Боюсь, ты наступил на следы их ночного пребывания.

* * *

— Ты прав. Окна исключаются. Самый надёжный способ попасть внутрь — сквозь крышу, если конечно люк достаточно крепкий и выдержит верёвку, — согласился Магн. Они сидели в тени в просторном внутреннем дворе сомы, вокруг которого высились мавзолеи представителей династии Птолемеев. Храм Александра располагался в северном его конце. В центре двора располагался алтарь, у которого жрец принимал подношения горожан. Люди приходили сюда в надежде на то, что их мёртвые полубоги правители замолвят за них словечко перед настоящими богами, и те решат в их пользу личные проблемы, будь то денежные или сердечные.

— Да, но сначала нужно будет попасть внутрь сомы, — напомнил Веспасиан, посмотрев на ворота в высоких стенах храмового комплекса.

В них входила группа греков, ведя за собой ягнёнка.

— Это можно проделать довольно быстро, — заверил их Феликс. — Главные ворота охраняются, но их никогда не запирают, чтобы круглые сутки обеспечивать доступ к алтарю.

— То есть мы притворимся молящимися?

— Именно.

— Ну, хорошо. Предположим, что мы действительно попадём внутрь, — скептически буркнул Магн, — и даже незамеченными прошмыгнём к храму, заберёмся на крышу и по верёвке спустимся вниз. Но как нам быть с гусями, будь они прокляты? — он указал на небольшой загон слева от храма, в котором вразвалочку прогуливались два десятка пернатых ночных стражей.

Веспасиан пожал плечами и посмотрел на Феликса.

— Гусей я беру на себя, — успокоил их Феликс. — Для этого нужно, чтобы накануне вечером кто-то уже был внутри раньше нас. Думаю, это мог бы сделать Зири. Куда сложнее раздобыть копию кирасы.

— А в чём сложность? — удивился Веспасиан. — Ты ведь сам сказал, что инкрустацию воспроизвести легко.

— Меня беспокоит не она. Ты сказал, что подмену никто не должен заметить. Что вообще-то осуществимо, если бы жрецы лишь смотрели на неё сквозь хрустальное стекло. Дело в том, что раз в год они снимают крышку саркофага. Тогда они сразу поймут, что кирасу подменили. Как ни старайся мы состарить кожу, она никогда не будет выглядеть по-настоящему древней.

— Значит, нам нужно найти кожаную кирасу, которой триста лет. Я верно тебя понял? — спросил Веспасиан, удивлённо выгнув бровь.

— Совершенно верно, — ответил Феликс.

— А вот это не проблема. Прошлым вечером я видел их не один десяток.

ГЛАВА 19

тлично, Феликс, даже более чем, — произнёс Веспасиан, с восхищением глядя на кожаную кирасу на столе в кабинете у Феликса.

— По мне, она очень даже старая, — подтвердил Магн, одобрительно кивая.

— Думаю, что она сойдёт, — согласился Феликс, — хотя при ближайшем рассмотрении станет ясно, что это подделка.

— Я с трудом представляю себе, что кто-то нарочно остановится, чтобы внимательно рассмотреть статую Птолемея Сотера. И даже если кто-то это и сделает, скорее всего, статую он будет видеть впервые. Откуда ему знать, каким был оригинал? Он вполне примет за него копию.

Веспасиан взял кирасу и внимательно осмотрел бронзовую окантовку горловины, плеч и талии. Она отличалась от окантовки на кирасе Александра, зато была точной копией окантовки на кирасе первого Птолемея, которую им предстояло подменить.

Веспасиан специально выбрал кирасу Птолемея Сотера, ибо та была самой простой по сравнению с кирасами его потомков, чьи доспехи — по мере того как их военные таланты увядали и скукоживались — становились всё более изысканными и дорогими.

Генерал в армии Александра, Сотер подражал своему военачальнику, предпочитая простые, зато надёжные македонские доспехи. На кирасе не было никаких украшений, за которые могло бы зацепиться копьё, чтобы затем проткнуть крепкую дублёную кожу. Всё, что требовалось сделать с этой кирасой, — это заменить окантовку и добавить инкрустацию в виде вздыбленных коней.

— А как нам быть с Флакком? — спросил Магн.

— Он каждый день ходит по этому коридору и, возможно, даже не глядит на статуи, — ответил Веспасиан, трогая кожу кирасы. Он невольно восхитился мастерством ремесленника, сумевшего придать кирасе очень древний вид. — В любом случае, даже если он и заметит, что кирасу подменили, и поймёт, что это сделал я, и, главное, почему, неужели, — по-твоему, — он объявит греческому населению города, что император Рима, тот самый, кого он здесь представляет, приказал украсть самую почитаемую в городе реликвию? Да ни за что на свете! Ибо не успеет он произнести «Калигула сошёл с ума», как город поднимется с оружием в руках.

— Тем более что в городе и без того неспокойно, — добавил Магн, — причём, если судить по дыму, который сегодня утром клубился в разных частях города, обстановка накаляется.

— Причём с каждым днём, — согласился Феликс. — Греки воспринимают требования евреев о равном гражданстве как угрозу своему привилегированному положению и готовы отстаивать его собственными силами. Что, кстати, нам даже на руку, ибо отвлечёт от нас внимание.

В течение десяти дней, пока они ждали, когда поддельная кираса будет готова, обстановка в городе обострялась буквально на глазах. Евреи отомстили за своего соплеменника, убитого на Канопской дороге. Однако когда Флакк распорядился высечь убийц, вместо того, чтобы их распять, греки осмелели и взялись жечь и громить дома евреев, живущих за пределами еврейского квартала. Они нападали на любого еврея, который осмеливался высунуть нос в город. Со своей стороны, евреи начали устраивать дерзкие вылазки, во время которых, случалось, убивали тех, кто не были евреями. Для поддержания порядка Флакк ввёл в город дополнительные силы. Считалось, что это поможет удержать евреев в границах еврейского квартала. Увы, вместо этого легионеры превратились в мишень для обеих противоборствующих сторон.

— То есть нам остаётся лишь подменить кирасу, — подвёл итог Магн. — Кто же этим займётся?

— Я, причём уже сегодня вечером, — ответил Веспасиан, примеряя кирасу к груди. — Думаю, сделать это довольно просто. Я под плащ надену кирасу, заменю ею ту, что на статуе. Затем, надев настоящую на себя, вернусь с ней во дворец. Никто не посмеет остановить меня. Никто не станет задавать мне вопросов, мол, что я там делаю. Тем более что в той части дворца по ночам обычно пусто.

Феликс одобрительно кивнул.

— Согласен. По словам моего мастера, ему нужно пять дней на то, чтобы изготовить инкрустацию и сменить окантовку. То есть, если мы отдадим ему кирасу уже завтра, главную подмену мы можем произвести через шесть дней.

— Сколько же он запросит на этот раз?

— Двойную цену плюс стоимость золота для украшений, которая по его расчётам равна десяти золотым.

Веспасиан быстро произвёл мысленные подсчёты и побледнел.

— Шестьсот пятьдесят денариев! Но ведь это грабёж среди бела дня!

— Он не глуп и прекрасно знает, какую вещь делает. Конечная цена включает плату за молчание.

Веспасиан не стал спорить. Мастеру причитается вознаграждение за то, что он не задавал лишних вопросов. К тому же, получив у Фалеса деньги, сам он теперь был далеко не беден: на корабле его ждал сундучок, а в нём — солидная сумма денег. Иное дело, что ему не хотелось расставаться даже с малой её частью.

— Убедил. Я заберу часть денег по пути во дворец.

— Спасибо. Итак, господа, у меня есть верёвка и лодка. Я также придумал, как попасть на крышу храма так, чтобы стража снаружи ничего не заметила. Нерешённой остаётся лишь одна проблема — гуси.

— Мне казалось, ты знаешь, как её решить.

— Да, но единственный способ заставить их молчать — это чем-то их отвлечь. А отвлечь их можно лишь предложив им корм. Поэтому, как я уже говорил, нам понадобится помощь Зири. До того, как мы спустимся вниз по верёвке, он должен рассыпать внутри храма корм. Вопрос в другом — где ему спрятаться? Я вчера наведался в храм. Внутри него спрятаться негде, поэтому остаётся лишь погребальная камера. Там между двумя плитами, на которых покоится третья, с саркофагом, есть небольшой промежуток. Думаю, наш Зири мог бы протиснуться между ними, но...

— Как нам провести его мимо стражника, который днём охраняет спуск вниз? — закончил его мысль Веспасиан.

— Стражника можно отвлечь, — предложил Магн.

Феликс кивнул.

— Да, но как? Жрецы знают нас, и если мы туда войдём и начнём спорить или же устроим драку, они тотчас заподозрят неладное.

— Я мог бы упасть и притвориться больным.

— Согласен, мог бы. Но, скажи, какой стражник ради тебя оставит на длительное время свой пост, чтобы Зири успел за его спиной прошмыгнуть вниз?

— Он прав, Магн, — усмехнулся Веспасиан. — Посмотри на себя. Ты можешь сколько угодно выть и корчиться в судорогах на полу, однако вряд ли вызовешь к себе сочувствие. Иное дело красивая женщина, верно?

* * *

— Приманка? Я нужна тебе лишь как приманка?

— Нет, Флавия, я просто хочу, чтобы ты привлекла к себе внимание.

— Твоё?

— Нет, кого-то другого.

— То есть ты хочешь, чтобы я предложила себя кому-то другому?

Веспасиан закрыл глаза и сокрушённо вздохнул. Разговор не клеился.

— Ты можешь меня выслушать? Мы... Мне нужно, чтобы ты отвлекла внимание стражника, пока Зири прошмыгнёт мимо него.

— Какого стражника?

— В храме Александра.

— Зачем?

— Чтобы он мог спуститься в погребальную камеру.

Флавия подозрительно посмотрела на Веспасиана и села в постели. Лучи солнца просачивались сквозь полузакрытые ставни, солнечными зайчиками играя на её светлой коже и блестящих, распущенных волосах.

— Что ты задумал?

Веспасиан понял: если он рассчитывает на её содействие, ему следует быть с ней предельно честным.

— Калигула хочет, чтобы ты выступил в роли вора? — сказала Флавия, как только он вкратце обрисовал ей ситуацию. — Он сошёл с ума!

— Согласен, но, к сожалению, он пока ещё император.

— А если ты не украдёшь для него эту вещь?

— Он никогда мне этого не простит, если не хуже.

— Почему бы тебе не отвезти ему копию, которую для тебя изготовили?

— Я думал об этом. Но Калигула видел настоящую кирасу, когда был в Александрии вместе с отцом. Я не хочу рисковать. Вдруг на ней есть какая-то особая метка или что-то ещё, чего мы не заметили, но он о ней помнит?

— Но ведь в этом случае жрецы тоже обнаружат подмену.

Веспасиан пожал плечами.

— На этот риск я готов пойти. В любом случае к тому времени мы уже будем в Риме.

— Мы? Ты сказал «мы»?

— Если ты согласна поехать со мной, то да, мы.

Флавия пристально посмотрела на него и улыбнулась.

— Означает ли это, что я должна поехать с тобой как любовница или жена?

Веспасиан сглотнул комок и во второй раз в течение их разговора выбрал честность.

— В Риме у меня уже есть любовница, с которой я никогда не расстанусь.

Флавия настороженно посмотрела на него.

— Тогда чего ты хочешь от меня?

— Сыновей, поэтому я склоняюсь ко второму.

— Но что будет, если твоя любовница забеременеет? Ты разведёшься со мной и женишься на ней?

— Я не могу на ней жениться. Она вольноотпущенница.

— То есть она не угроза моему будущему семейному счастью?

— Нет, Флавия.

— Ты можешь мне это обещать?

— Да. Ты всегда будешь моей женой и матерью моих детей.

После этих его слов Флавия повалилась на него и расцеловала.

— В таком случае, Веспасиан, — сказала она между поцелуями, — я буду только рада. В последнее время меня посещали невесёлые мысли.

— Ты думала, что я тебя здесь брошу?

— Нет, что мне суждено быть вечной любовницей и никогда не иметь детей, о которых я каждый день молю матерь Изиду.

* * *

Веспасиан спускался из своих покоев на первый этаж царского дворца, и его шаги гулким эхом отдавались на огромной лестнице. Он не стал делать секрета из свой прогулки по хорошо освещённым коридорам верхнего этажа. Рабы, что попадались навстречу Веспасиану, спешили отвесить ему почтительный поклон. Он же делал вид, будто не замечает их. Столь же равнодушно прошествовал он мимо двух легионеров, застывших в карауле у нижней ступени лестницы, хотя они, заметив его приближение, вытянулись в струнку. Со своей стороны он всем своим видом пытался показать, будто нет ничего странного в том, что римский сенатор в середине ночи бродит по дворцу. Его положение, рассудил он, даёт ему право поступать так, как ему вздумается. Главное, сохранять самоуверенный вид, и никто ничего не заподозрит.

Свернув мимо стража налево, он зашагал по широкому коридору, по обеим сторонам которого располагались ниши с бюстами бывших префектов. Отражаясь от мраморного пола, свет факелов играл на каменных лицах. В дальнем конце коридора, в окно, выходившее на царскую гавань, вместе с лунным светом проникал гул голосов и скрежет втаскиваемых вёсел. Судя по всему, это на прикол становилось какое-то крупное судно.

Свернув у окна направо, Веспасиан бросил взгляд на царскую пристань в восточном углу гавани. В бледном лунном свете он различил трирему. Та быстро скользила к причалу. На её борту, готовая сойти по трапу на берег, застыла группа людей. Странно, подумал Веспасиан, с какой стати судно прибыло в порт в глухую полночь? Но тотчас понял: это возможно благодаря Фаросу. Его свет способен привести судно в порт в любое время суток.

Свернув ещё пару раз и никого не встретив на своём пути, он наконец оказался в тёмном коридоре. В его жутковатом мраке статуи Птолемеев застыли подобно безмолвным часовым. Отогнав от себя малоприятные мысли, Веспасиан быстро оттянул плащ на статуе Птолемея Сотера и принялся отстёгивать кирасу. Что, кстати, оказалось делом непростым. Мешала темнота, да и пряжки и кожаные ремни тоже поддавались с трудом. Спустя несколько мучительных мгновений, когда его сердце было готово выскочить из груди, кожаные ремни наконец вышли из пряжек, и кираса соскользнула со статуи.

Положив её на пол, Веспасиан вытащил из-под плаща копию и начал надевать её на статую. Он застегнул последнюю пряжку, когда краем глаза заметил мерцание оранжевого пламени. Обернувшись, он увидел, что в конце коридора появился свет факела, а в следующий миг до него долетели гулкие шаги обутых в сандалии ног. В тусклом свете он различил три силуэта — два мужских и один женский. Они шли прямо на него.

Схватив с пола кирасу, он быстро юркнул статуе под плащ и крепко прижался к каменному изваянию, моля всех известных ему богов, чтобы в полумраке никто не заметил, что у Птолемея Сотера вдруг выросла лишняя пара ног, а на спине появился горб.

— Меня не интересует, как давно префект лёг спать, — донёсся до Веспасиана властный голос, причём хорошо знакомый. Вот только чей же? — Передай ему, что я только что прибыл из Рима и желаю передать ему, причём немедленно, послание от нашего возлюбленного императора.

— Я постучу в его дверь, хозяин, — раздался другой голос, дрожащий и раболепный.

— Ты не просто постучишь, а разбудишь его! Я буду в триклинии, где, я надеюсь, моей жене и мне, пока я буду ждать Флакка, подадут вино и пищу. А теперь, ступай, но факел оставь мне.

В коридоре раздались торопливые шаги — это раб поспешил выполнять поручение. Внезапно Веспасиан понял, кто сейчас пройдёт в трёх шагах от его укрытия. Ирод Агриппа.

Как только Ирод и его жена в конце коридора свернули в триклиний, Веспасиан осторожно выглянул из-под плаща и осмотрелся. Похоже, никого. Он быстро покинул своё укрытие и, прижав кирасу к груди, зашагал назад.

Увидев его, легионер у нижней ступени лестницы снова вытянулся в струнку. Веспасиан прошествовал мимо него с гордым видом и, как только поднялся на второй этаж, поспешил в свои покои.

— Почему тебе не спится, сенатор? — раздался голос, когда он уже почти подошёл к своей двери.

Веспасиан обернулся. С другого конца коридора на него смотрел сонный Флакк.

— Я услышал, что в порт вошло судно, и мне стало любопытно, кто это прибыл в такое время суток, — солгал Веспасиан, прижимая к себе кирасу, чтобы та не выскользнула из-под плаща.

Похоже, Флакка он не убедил.

— Ты мог бы просто посмотреть вниз с веранды.

— Она не выходит на царскую гавань, — ответил Веспасиан, что, в общем, соответствовало истине. — Вот я и отправился искать окно, которое на неё выходит.

— И как, удовлетворил своё любопытство?

— Да. Я увидел, что это Ирод Агриппа, и вернулся к себе.

— В постель к прекрасной Флавии? Боюсь, ей придётся подождать чуть дольше. Ирод хочет меня видеть, и коль ты не спишь, пойдём со мной в качестве свидетеля. У меня нет доверия к этому скользкому восточному царьку.

* * *

— Я не имею намерения задерживаться здесь даже на один лишний день, — заявил Ирод, сделав глоток вина. — Завтра я засвидетельствую моё почтение Алабарху, верну ему деньги, которые он мне ссудил, затем сделаю ещё пару кое-каких дел и на следующее утро отплыву из города.

— Таково, возможно, твоё намерение, — ответил Флакк, беря в руки свиток с императорской печатью, который ему только что вручил Ирод. — Но ты не можешь вручить мне мандат, подтверждающий мой статус перфекта, в частной обстановке. Это должно быть сделано по всем правилам, в присутствии городского совета, еврейского совета старейшин и делегаций городских советов Мемфиса, Сеса, Пелузия и других городов, с тем, чтобы все знали, что я облечён властью самим императором и правлю здесь от его имени.

— В таком случае пусть это собрание состоится завтра.

— До Мемфиса два дня пути на быстроходном судне. Так что собрание мы сможем созвать самое раннее через пять дней.

— К тому времени я уже уеду, — заявил Ирод.

— Нет, Ирод, ты будешь здесь.

Ирод со снисходительной улыбкой посмотрел на Флакка, после чего повернулся к жене.

— Мне кажется, моя дорогая Кипрос, что префект забывается.

Веспасиан наблюдал их разговор, сидя рядом с Флакком, но не принимая в нём участия. Ирод с самого начала был с ним учтив и даже поздоровался за руку. Со своей стороны, Веспасиан был несказанно рад, что прежде чем спуститься к Флакку в триклиний, успел юркнуть к себе в комнату и оставить там кирасу.

Увешанная драгоценностями Кипрос подняла тонкие чёрные брови.

— Префект, тебе известно, что император сделал моего мужа царём?

— Я римлянин, да будет тебе известно. И независимо от того, кто твой муж, царь или нет, он покинет эту провинцию только с моего разрешения.

Ирод поднялся из-за стола и помог встать жене.

— Это был прелюбопытнейший разговор, префект, но, боюсь, ты меня не убедил. Моя жена устала, и мы идём спать. Насколько я понимаю, нам отведены те же покои, в которых останавливались в прошлый раз.

— Боюсь, в данный момент их занимает сенатор Веспасиан.

Ирод посмотрел на Веспасиана и нахмурился.

— Твоя семья вечно доставляет мне неудобства, — произнёс он и быстро вышел из зала.

— Какой, однако, нахал! — воскликнул Флакк, как только шаги в коридоре стихли.

— Если ты хочешь его приструнить, думаю, я знаю, как это можно сделать, — сказал Веспасиан.

— Ты на что намекаешь?

— Смею предположить, что в первую очередь сюда его привели дела, о которых он обмолвился. И я даже догадываюсь, что это за дела.

— Продолжай.

— Разумеется, эти сведения не бесплатны и имеют свою цену.

— На кирасу Александра можешь не рассчитывать.

— Я не о ней. Я хочу, чтобы ты арестовал проповедника Павла.

— Что? Этого кривоногого коротышку с наполовину отрезанным ухом? Зачем тебе это нужно?

— Я хочу, чтобы ты осудил его за подстрекательство и, желательно, казнил.

Флакк понимающе улыбнулся.

— Ты хочешь сказать, что меня об этом просит Алабарх? А ведь я предупреждал, чтобы ты не дал втянуть себя в эти еврейские интриги.

— Павел — опасный смутьян. Я уже встречался с ним в Киренаике, когда он преследовал сторонников секты, которой сам же пришёл на смену. Если он будет проповедовать с тем же рвением, с каким когда-то преследовал ересь, нас ждут большие неприятности. Ибо он сеет лишь вражду и смуту.

— Ты хочешь сказать, что в данном случае наши с Алабархом интересы совпадают?

— Думаю, что да.

Флакк на минуту задумался.

— Ну что ж, завтра я прикажу арестовать этого Павла.

— Спасибо тебе, префект.

— Так с помощью чего я могу приструнить Ирода Агриппу?

— Зерно. Смею предположить, что дела, которые привели его сюда, связаны с зерном. Чтобы расположить к себе своих новых подданных, он намерен отправить в подаренное ему царство груз зерна.

— Откуда тебе это известно?

— От Антонии.

Флакк кивнул.

— Да, она была в курсе таких вещей. И где же это зерно?

— Точно не знаю, но где-то в Египте.

— От таких сведений мало проку. Как я арестую этот груз, если я не знаю, где его искать?

— Боюсь, это всё, что мне известно.

— А у кого он купил это зерно?

— У Клавдия.

— Вот как? В таком случае я знаю, кто поможет нам его найти. Это агент Клавдия в Египте, Фалес.

* * *

Утро на забитой до отказа арене в самом центре гимнасия тянулось долго. Делегации по очереди произносили бесконечные витиеватые речи, клянясь в верности императору и превознося Флакка, который мудро правит Египтом от его имени, и каждая пыталась превзойти остальных по количеству риторических фигур и разного рода цветистых оборотов. При этом все делали вид, что не слышат крики бесчинствующей толпы и цоканье легионерских сандалий по мостовой. Похоже, город был на грани анархии. Стражи порядка тщетно пытались разогнать смутьянов. Когда же ораторы делали вдох, чтобы, набрав полные лёгкие воздуха, продолжить свои славословия, им приходилось вдыхать едкий дым горящих еврейских домов и лавок.

Веспасиан, как и положено человеку его ранга, сидел на возвышении справа от Флакка, лицом к трёхтысячной толпе. Ирод Агриппа с каменным лицом сидел слева от префекта. Самолюбие его по-прежнему было уязвлено. Где это видано, чтобы его, царя, насильно заставили остаться ради какой-то там рядовой церемонии! Кто он такой, этот Флакк, и что он о себе возомнил?

Как только Флакк сообщил Фалесу, что императорский мандат прибыл и теперь он останется в должности префекта самое малое ещё два года, банкир сделался на удивление уступчив и, без малейшего нажима со стороны Флакка, сообщил префекту местонахождение незаконных запасов зерна. Более того, он по собственной инициативе передал Флакку копии купчих и свидетельств права собственности, а также предложил префекту щедрую беспроцентную ссуду, — предложение, которое тот, неохотно уступив настоятельным просьбам Фалеса, с благодарностью принял.

Фалес покинул дворец, клятвенно заверив префекта, что если вдруг кто-то ещё раз попытается незаконно купить через него зерно, Флакк будет первым, кто об этом узнает. Префект искренне поблагодарил его и пообещал небольшими суммами возвращать ссуду всякий раз, когда Фалес придёт к нему с такого рода сведениями. Они расстались, прекрасно поняв друг друга.

Столь же прекрасного взаимопонимания Флакку удалось достичь и с Иродом. Если новоявленный царёк останется на церемонии, он сможет сразу по её окончании отбыть в своё царство. Если же он хорошо сыграет свою роль, то сможет даже забрать с собой половину зерна. Вторую он, разумеется, пожертвует Риму — в знак благодарности за царский венец.

Неудивительно, что утром, на открытии церемонии Ирод процедил свою речь сквозь зубы. Сначала зачитал мандат Калигулы, подтверждающий статус Флакка как префекта Египта, после чего произнёс высокопарную речь, в которой воздал дань мудрости императора. Слова же в адрес Флакка были гораздо скромнее — в отличие от речей тех, кто выступал следом. Впрочем, как отметил Веспасиан, в целом свою половину зерна Ирод честно отработал. Когда же Ирод выразил лицемерную скорбь по поводу того, что, мол, его пребывание в обществе старого друга Флакка, увы, коротко, и он вынужден отправиться в свои владения, Веспасиан едва не расхохотался.

Наконец делегации египетских городов закончили свои речи. Наступил черёд представителей народов Александрии превозносить добродетели того, от кого зависела их жизнь и смерть. Первым выпало говорить евреям. Грекам, как более многочисленным, была предоставлена честь выступить перед ответным словом самого префекта.

Александр Алабарх вышел вперёд из группы старейшин. Одетые в свои долгополые мантии, те обливались потом, стоя под палящим солнцем.

— Мы, евреи Александрии, — произнёс он по-гречески, — рукоплещем мудрости нашего возлюбленного императора, утвердившего нашего благородного префекта в этой должности. Мы благодарны судьбе за то, что выбор императора Гая пал на такого человека как Авл Авилий Флакк, чтобы он правил нами. Его справедливость и беспристрастность известны всем. И мы надеемся, что именно так, справедливо и беспристрастно, он накажет тех, кто в настоящее время творит зло по отношению к представителям нашего народа.

Флакк моментально напрягся. Среди делегаций других городов и александрийских греков пробежал ропот. Обычаи и просто хорошие манеры запрещали касаться подобных тем в поздравительных речах.

— Хотя погромы продолжаются, хотя каждый день по отношению к нам творятся убийства и грабежи, мы не сомневаемся, что наш благородный префект положит конец этим беззакониям и сурово накажет преступников. Мы также уверены, что он даст царю Ироду Агриппе, другу императора и самому влиятельному из евреев, обещание это сделать.

Ропот в рядах греков сделался громче. Ирод раздражённо поёрзал на стуле, явно не горя желанием быть втянутым в местные интриги.

— Мы также благодарим префекта Флакка за его старание выследить и арестовать богохульствующего проповедника Гая Юлия Павла и положить конец его омерзительной ереси. Хотя Павел, к нашему прискорбию, пока скрывается от правосудия, мы не сомневаемся, что префект сделает всё для того, чтобы этот опасный еретик и смутьян был пойман.

Ответом на это заявление стали возмущённые крики присутствующих. Какая неслыханная дерзость публично намекать на то, что префект не справляется со своими обязанностями! Неподалёку от Веспасиана у выхода на арену возникло какое-то движение.

Что касается Флакка, то он оставался внешне спокоен и продолжал невозмутимо улыбаться. Облачённый в тогу, он сидел, правой рукой расслабленно облокотившись о подлокотник кресла и положив левую на колени, как будто считал ниже своего достоинства одёргивать Алабарха.

Тот тем временем продолжал свою речь.

— И потому мы клянёмся в своей верности ему и, как только он выполнит нашу просьбу, принесём благодарственные жертвы Богу, дабы тот был к нему благосклонен.

В глазах греков это было худшее из оскорблений. Фактически Алабарх отказался признать власть Флакка, пока тот не выполнит их требований, которые, помимо всего прочего, предполагали выплату внушительного штрафа за причинённый греками ущерб.

Следующие слова Александра утонули в гуле недовольных голосов. Впрочем, вскоре возмущённые крики сменились оглушительным хохотом: это на арену, рядом с той частью амфитеатра, где сидела Флавия и другие римские женщины, вышла странная процессия. Сквозь толпу на носилках несли грязного, беззубого нищего, завёрнутого в пурпурный плащ. Голову его венчал шутовской венец, сделанный из полоски кожи и кусков железа. В руке вместо скипетра он держал насаженную на палку губку, какой в гигиенических целях обычно пользовались в общественных уборных. Венценосный нищий заливался противным хохотом, а его телохранители, такие же омерзительные, как и он сам, с криками «Дорогу царю, недавнему нищему!» прокладывали путь сквозь толпу.

— Слава Царю! — разразилась весёлыми криками толпа.

Веспасиан посмотрел на Ирода: тот сидел, стиснув зубы.

В глазах сверкали гневные молнии. Ещё бы! Новоиспечённый царь мгновенно понял, кому этот фарс предназначен. Ведь ещё совсем недавно он сам, без гроша за душой, как и этот нищий, томился в темнице.

И вот теперь, чтобы его прилюдно унизить, на улице подобрали грязного оборванца и, завернув в пурпурный плащ, несли на носилках вокруг арены. Явный намёк на то, что Калигула вырвал его из-за решётки и сделал царьком.

Ирод поднялся на ноги и, собрав остатки достоинства, направился прочь. Следом за ним, под улюлюканье греков, к выходу потянулись Алабарх и еврейские старейшины.

— Ты был прав, Веспасиан, — с лёгкой улыбкой заметил Флакк, кивком указав на арку, откуда вышла шутовская процессия. — Он действительно умеет сеять раздор и смуту.

Веспасиан оглянулся по сторонам и увидел в тени арки кривоногого коротышку. На губах его играла злобная ухмылка. На какой-то миг их взгляды встретились. Затем Павел повернулся и на кривых ногах поспешил прочь.

ГЛАВА 20

е понимаю, почему Флакк смотрит на это сквозь пальцы! — воскликнул Магн, с отвращением глядя на бездыханные тела двух еврейских женщин. Погромщики, перед тем как перерезать им горло, гнусно надругались над обеими. Под голову одной из них, словно этакая жуткая подушка, был подложен трупик грудного ребёнка.

— Потому что греки делают за него его работу, а именно, не дают евреям высунуть носа за пределы еврейского квартала, — отвечал Веспасиан, стараясь не смотреть на мёртвые тела. Вместо этого он с тревогой обернулся и посмотрел на сидящую в паланкине Флавию. Несмотря на старания Зири, обдувавшего её опахалом, она была бледна. Что ж, может, оно даже к лучшему, подумал Веспасиан с нездоровой иронией. В этом случае ей не составит большого труда изобразить в храме Александра обморок, особенно если по пути туда им встретятся новые трупы.

Весть о прилюдном унижении Ирода и его спешном отплытии из Александрии — он даже не стал требовать вторую половину зерна — быстро разлетелась по городу. Евреи восприняли это как личное оскорбление и с возмущёнными криками двинулись в греческий квартал. Греки, на чьей стороне было численное превосходство, в ответ оттеснили ненавистных им евреев назад в еврейский квартал и блокировали все выходы из него. Казалось бы, инцидент был исчерпан. Увы, грекам показалось мало, что они заперли евреев в их квартале. Затем двинули дальше, тесня евреев, пока те не оказались зажаты на нескольких улочках неподалёку от берега, к востоку от Царского дворца. Этим, можно сказать, повезло. Потому что те, кто имел несчастье быть пойманным, закончили свою жизнь в страшных мучениях. Сначала жестоко избив, их затем распяли и сожгли заживо на крестах.

Из окон дворца Веспасиан в то утро наблюдал, как тысячи женщин и детей сгрудились на берегу, пока их мужчины, вооружившись первым, что попало под руку, пытались удержать ту часть еврейского квартала, которая всё ещё оставалась цела. Потому что другая была охвачена такими сильными пожарами, что даже в двух милях от них, на подходах к храму Александра, в воздухе стоял резкий запах гари. Хотя погромы ограничивались еврейским кварталом, Гортензий запросил — и получил — дополнительно шестнадцать легионеров. И всё потому, что Веспасиан, — узнав от Феликса, что копия кирасы готова, — решил, что тянуть нет смысла, и под предлогом, что-де хочет показать Флавии тело Александра, отправился в храм.

— И всё равно мне не понятно, как можно допускать убийства, — буркнул Магн, когда мимо них, что-то возбуждённо выкрикивая, в направлении горящего еврейского квартала пробежала группа греков.

Правда, им хватило сообразительности обогнуть Гортензия и его легионеров, шагавших перед обоими паланкинами.

— Потому, что, чем сильнее накалится обстановка, тем больше будут благодарны Флакку евреи, когда он наконец снизойдёт, чтобы вмешаться и положить конец творимым безобразиям. Тогда они согласятся на его условия, — слабым голосом пояснила Флавия.

— По-моему, чем дольше он будет тянуть, тем больше настроит их против себя.

— Тоже верно, — согласился Веспасиан, — но что мешает Флакку сказать им, что в следующий раз ради них он даже пальцем не пошевелит. Они тотчас закроют рты и оставят свои требования, испытывая благодарность за то, что остались живы.

И тогда всё пойдёт так, как раньше. Что-то подсказывает мне, что именно так и задумано.

— Я ничуть в этом не сомневаюсь, — отозвалась Флавия.

— Ты хочешь сказать, что он нарочно не стал вмешиваться?

— Нет, я думаю, что он сам всё это устроил. Я в этом уверена.

— Откуда у тебя такая уверенность?

— Я видела, кто устроил шутовской парад на арене, и я узнала его. Это он подстрекал к беспорядкам в Киренаике. Он главный смутьян.

— Павел? Я знаю. Но это вовсе не значит, что Флакк использует его. Более того, он пообещал мне, что приложит все усилия к тому, чтобы его арестовать.

— И ты ему поверил?

— Да. А почему? Взамен он получил полезные сведения об Ироде. Более того, арестовать Павла в его же собственных интересах.

— Тогда спроси себя: если он намеревался арестовать Павла, то почему не сделал этого вчера и почему не отправил ему вдогонку ни единого человека. Павлу не было необходимости убегать. Он спокойно ушёл, как будто знал, что ему ничто не грозит.

А ведь она права, подумал Веспасиан. Мысль эта ударила его сродни выпущенному из пращи камню.

— На протяжении всей его речи Флакк слушал Александра с улыбкой на лице. Он знал, что именно вот-вот произойдёт. Потому что это была его идея. Он знал, каков будет результат. Евреев спровоцируют на беспорядки. Он же и пальцем не пошевелит, чтобы их остановить, ожидая, пока евреи униженно не приползут к нему, чтобы покорно принять любые его условия — так, как он планировал. Я же помог ему это сделать, рассказав, какой мастер сеять раздор этот Павел.

Флавия вскинула брови.

— Только не вини себя, мой дорогой. Флакк и сам это знал. Видишь ли, я вижу Павла в Александрии не впервые. Он был у входа во дворец в тот вечер, когда мы с тобой встретились снова. Когда я приехала во дворец, он из него выходил.

Вспомнив, что в тот раз Флакк, коротко переговорив с ним, поспешил уйти, Веспасиан даже простонал.

— Флакк давно уже использует Павла, чтобы сеять недовольство среди евреев. И не собирался его арестовывать. С его помощью он получил всё, что хотел: официальную церемонию, во время которой Ирод как посланник императора официально, на глазах у всей провинции, вручил ему мандат, после чего подвергся публичному унижению и поспешил уехать без всякого зерна, которое — я ничуть в этом не сомневаюсь — Флакк теперь объявит своим. Евреи же оскорбились так сильно, что устроили уличные беспорядки, не подумав о том, что тем самым поставили себя в глупое положение. Флакк встанет на их защиту лишь в том случае, если они согласятся на его условия.

— А он хитрец, я погляжу, — одобрительно прокомментировал Магн, когда они подошли к соме. — Но мне кажется, господин, что хватит перемывать ему косточки. Давайте лучше сделаем то, ради чего мы пришли сюда, и поскорее унесём из этого нужника ноги.

Гортензий остановил легионеров у ворот сомы. Веспасиан вздохнул. Магн прав: в первую очередь надо делать дело. Любые же попытки отомстить Флакку за то, что тот, словно глупого мальчишку, обвёл его вокруг пальца, придётся временно отложить. Частично утешало то, что он, по крайней мере, увёл у Флакка Флавию.

Веспасиан помог ей спуститься с носилок.

— Тебя устраивает мой план, моя дорогая?

— Да, Веспасиан.

— Отлично. Гортензий, жди нас здесь, мы долго не задержимся. Флавия желает взглянуть на великого Александра.

Солнце уже клонилось к закату, и храм Александра был наполнен умиротворяющим янтарным светом. Даже не верилось, что всего в двух милях отсюда горят дома и льётся человеческая кровь.

Стоя рядом с огромной конной статуей, Веспасиан и Магн наблюдали за тем, как жрец повёл Флавию мимо стражника вниз по ступенькам в погребальную камеру. Зири, как и положено рабу, сопровождающему хозяйку, застыл рядом со входом.

Веспасиан отклонил предложение жреца вторично посетить гробницу, сославшись на то, что даже сам великий Август был в ней лишь один раз. Истинная же причина отказа заключалась в том, что пока жрец будет совершать очистительный ритуал, Флавия должна появиться на верхней ступеньке лестницы одна.

Как только её голова исчезла ниже уровня пола, Веспасиан повернулся к Магну.

— Иди и встань напротив лестницы. Когда Флавия появится снова, она направится в мою сторону. Как только над полом появится голова жреца, почеши нос, и я дам Флавии сигнал, чтобы она упала в обморок.

— Понял, господин. Будем надеяться, что Зири, пока будет ждать внизу, не слопает хлеб, предназначенный для гусей, — сказал Магн с кривой улыбкой и, обойдя храм, встал, где ему было велено.

Веспасиан посмотрел на Зири. Тот кивнул ему в ответ и похлопал по переброшенному через плечо мешку. Убедившись, что юный мармарид готов, Веспасиан посмотрел на бородатого стражника, облачённого в доспехи аргираспида — ветерана-фалангита, которые составляли костяк пехоты Александра: на голове бронзовый фракийский шлем с высоким гребнем, на груди коричневая кожаная кираса, надетая поверх простого хитона, бронзовые поножи и круглый, посеребрённый щит — от которого, собственно, и получили своё название пехотинцы-аргираспиды, — украшенный шестнадцатиконечной бронзовой Македонской звездой.

Вооружён он был коротким мечом, висевшим слева на перевязи, переброшенной через правое плечо, и устрашающей длинной пикой, которая, если ею размахивать, сжав двумя руками, обращала в бегство многие армии, пока наконец не столкнулась с римским копьём.

Стражник и четверо его товарищей — двое у входа в храм и двое у ворот сомы — были единственными, кому Рим из уважения к Александру до сих пор позволял облачаться в греческие доспехи.

Веспасиан молил воителя-Марса, чтобы этот церемониальный страж не был приверженцем той строгой дисциплины, которая позволила его предкам создать огромнейшую империю, и, оставив свой пост, бросился на помощь бедной Флавии, которой после посещения гробницы сделалось дурно.

Спустя вечность — а на самом деле, в два раза быстрее, нежели он сам несколько дней назад провёл в погребальной камере. — Флавия появилась вновь. Дойдя до верхней ступеньки, она, как только оказалась рядом со стражником, замедлила шаг и, слегка покачнувшись, простонала, как будто от увиденного ей сделалось дурно, и, чтобы сохранить равновесие и не упасть, ухватилась за его мускулистую руку.

Стражник с тревогой посмотрел на неё с высоты своего роста. Веспасиан невольно улыбнулся: а ведь она мастерица располагать к себе мужчин. От её прикосновения грозный страж наверняка внутренне растаял.

Флавия тем временем виновато улыбнулась ему и, похлопав его по руке, медленно, неверным шагом направилась к Веспасиану. Тот не сводил глаз с Магна. Флавия успела сделать четыре шага, когда рука Магна потянулась к носу.

Веспасиан посмотрел на Флавию и кивнул. Та, негромко крикнув, упала в «обморок». Страж обернулся на крик. Пика со звоном полетела на пол, а сам он бросился на помощь той, что пару мгновений назад так нежно прикоснулась к его руке. В следующий миг на верхней ступеньке показался жрец. Поняв причину переполоха, он также счёл своим долгом уделить внимание бедной женщине.

— Флавия! — крикнул Веспасиан, подбегая к ней.

Стражник уже опустился рядом с ней на колени и приподнял её голову с холодного мраморного пола.

— Что случилось? — спросил жрец, озабоченно заглядывая стражнику через плечо.

— Не знаю, — отвечал Веспасиан, изобразив на лице растерянность и тревогу, и обвёл взглядом храм. Магн направлялся в их сторону. Зири исчез.

— Магн, отправь Зири готовить паланкины.

— Он уже побежал.

— Отлично, помоги мне поднять её.

— Всё хорошо, — прошептала Флавия, приоткрыв глаза. — Сейчас всё пройдёт. Просто это такое потрясение.

Она позволила стражнику придать ей сидячее положение. Тот осторожно поддерживал её за плечи.

— Такое случалось и раньше, — серьёзно произнёс жрец. — Люди теряли сознание, даже просто глядя на лицо Александра сквозь отверстие в полу.

— Оказаться там, внизу, рядом с великим мужем, о, это такое потрясение, особенно для женщины! — прощебетала Флавия. — Я бы советовала вам не пускать туда женщин. Это для них опасно.

Жрец согласно кивнул.

— Пожалуй, ты права, достопочтенная матрона. Я соберу совет жрецов, и мы пересмотрим наши правила в отношении женщин.

— О, спасибо тебе, — искренне произнесла Флавия, когда страж помог ей подняться на ноги. — Мне уже лучше. Дремлющая сила Александра поразила меня, словно молния. Веспасиан, поспешим домой. Я хочу как можно скорее ощутить себя в крепких мужских объятиях.

— Хорошо, Флавия, — ответил Веспасиан, надеясь, что это была завершающая реплика в разыгранной мелодраме.

Флавия взяла его за руку и томным взглядом посмотрела на стража.

— Спасибо тебе, мой сильный страж Александра.

Губы стража над кустистой бородой растянулись в довольной ухмылке.

— Пойдём, дорогая. — Веспасиан настойчиво потянул Флавию к выходу.

— Я буду молиться о твоём здравии! — крикнул им вслед жрец, когда они уже выходили в двери.

* * *

Феликс, с мешком через плечо, ждал их на нижней ступеньке лестницы, глядя на небольшой загон рядом с храмом, полным гусей.

— Он уже там? — спросил он, как только они отошли подальше от стражей.

— Да, — ответил Веспасиан. — Всё прошло без сучка без задоринки. Правда, к концу это уже напоминало театральную постанову. Увидимся позже, Феликс.

— Отлично, я буду ждать в лодке, под вашей террасой, в пятом часу ночи. Кираса будет со мной. А пока мне нужно достать две последние вещи, которые нам понадобятся.

— Это, мой дорогой, был никакой не театр, — заявила Флавия, как только Феликс растворился в сумерках, направившись к загону с гусями. — Это было нужно для того, что когда эти двое, жрец и страж, мысленно представят себе произошедшее, они увидят в нём лишь меня. Они не вспомнят, что Магн никак не мог отдать распоряжений Зири, ибо тот за такое короткое время просто не успел бы выскочить за дверь, после того как ты так неумно привлёк внимание к его отсутствию.

— Они наверняка этого не заметили.

— Верно, не заметили, потому что я постаралась, чтобы этого не произошло.

Веспасиан не стал с ней спорить. Флавия проявила редкую выдержку. Без неё они бы ничего не добились.

— Более того, я уверен, им будет приятно вспоминать этот эпизод. А теперь, дорогая, когда мы вернёмся, вели рабыням, чтобы они поторопились собирать вещи. Если нам повезёт, то мы отплывём отсюда уже на рассвете.

— Я уже отдала им распоряжение. Если бы ты знал, как мне хочется поскорее вернуться с тобой в Рим!

— Я тоже не дождусь этого момента, — улыбнулся Веспасиан.

Когда они приблизились к дворцу, ночное небо полыхало заревом пожаров, а из еврейского квартала долетали истошные крики.

— Похоже, обстановка накаляется! — крикнул Гортензий, заметив, что группа греков тащит им навстречу визжащего еврея. — Думаю, сенатор, вам лучше сойти с носилок и проделать остаток пути пешком.

— Хорошо, — согласился Веспасиан и дал знак носильщикам остановиться.

— Почему мы должны идти пешком? — спросила Флавия у Магна, когда тот помог ей спуститься на землю.

— Потому, что если на нас нападут, нам будет легче обороняться. Мы же не можем допустить, чтобы с тобой что-то случилось, — пояснил Магн.

После сегодняшних театральных подвигов Флавия существенно выросла в его глазах.

До дворца оставалась последняя сотня шагов. Мимо них то в одну, то в другую сторону то и дело пробегали погромщики. Веспасиан не удивился, не заметив на улице ни одного легионера. Судя по всему, Флакк решил испытать евреев на стойкость и ждал того момента, когда они сами униженно приползут к нему.

Ближе к дворцу на улице стало заметно тише. Похоже, погромщики побаивались мускулистых легионеров в полном боевом снаряжении, стоявших перед входом.

— Опцион Гортензий сопровождает сенатора Тита Флавия Веспасиана! — доложил центуриону опцион.

— А-а-а... сенатор... — отозвался центурион. — Последние полчаса тебя ждёт какой-то человек. Говорит, что его имя Нафанаил. Он вплавь добрался сюда вдоль берега от еврейского квартала. — С этими словами он подтащил ближе избитого до крови еврея. — Сначала мы не поверили, что он знаком с тобой, — добавил центурион в качестве пояснения к внешнему виду просителя.

— Сенатор, помоги нам! — взмолился Нафанаил, делая в свете факелов шаг вперёд.

Веспасиан пригляделся. Перед ним стоял человек, чей брат несколько дней назад был убит на Канопской дороге.

— Чего ты хочешь, Нафанаил?

— Ты сказал, что добьёшься наказания убийц моего брата, ибо должен за добрую услугу Алабарху. Как ты знаешь, убийц пощадили. Так что твой долг по-прежнему не оплачен.

— И что из этого?

— Алабарх и его сыновья укрылись в храме неподалёку отсюда. С ними ещё несколько человек, но долго они не продержатся. Павел и его последователи объединили силы с греками. Алабарх послал меня просить твоей помощи, прежде чем погромщики возьмут храм в кольцо. Ты придёшь?

— Что скажешь? — Магн посмотрел на Веспасиана, вопросительно выгнув бровь.

— То, что я действительно у него в долгу, и мне неприятна сама мысль о том, что Павел издевается над ним и его сыновьями. Кроме того, это возможность уничтожить этого мерзкого смутьяна.

— Если мы поспешим им на помощь, то только не в таком виде. Тога не спасла Цезаря в театре Помпея.

— Ты прав. Мы должны вооружиться. Гортензий, жди меня здесь со своими легионерами, и пусть они пока точат мечи. Я скоро вернусь.

Гортензий отдал салют.

* * *

— Ты не можешь отвести легионеров в еврейский квартал! — возразил центурион.

— Это почему же?

— Потому, что это против правил. Префект запретил нам это делать.

— Не сомневаюсь. Но разве он запрещал делать это сенаторам?

Центурион был явно озадачен таким ответом.

— Я пойду туда, центурион, и если Гортензий и его солдаты откажутся пойти вместе со мной, тем самым они нарушат приказ префекта повсюду сопровождать меня, пока я в Александрии.

Вскоре Веспасиан, — с мечом, щитом и в бронзовой кирасе, — сопровождаемый Магном и Нафанаилом, уже вёл за собой Гортензия и его солдат. Звуки ожесточённой схватки между тем слышались всё ближе и ближе. Еврейский квартал был окутан дымом пожаров. От их пламени было жарко, как в преисподней. Под доспехами градом катился пот. Голова под простым солдатским шлемом нещадно чесалась.

Охваченный яростью, Веспасиан торопился, и каждый его шаг сопровождался ударом меча Марка Антония о правое бедро. Подумать только, он впервые пустит его в ход в городе, в котором этот меч когда-то унёс жизнь своего первого хозяина!

Присутствие вооружённых легионеров в той части города, куда власть обычно даже не заглядывала, возымело своё воздействие. Заметив их, мародерствующие греки побросали свою самую крупную добычу и бросились в тёмные переулки. Время от времени в солдат летели камни. Правда, они не причиняли вреда, отскакивая от щитов и шлемов. Скорее, это был знак ненависти.

— Ещё два квартала — и сворачиваем налево, к морю, — сообщил Веспасиану Нафанаил сквозь стиснутые зубы. Дым пожаров висел такой плотной пеленой, что было невозможно дышать. — Храм находится в самом конце улицы.

Они зашагали дальше. Вокруг повсюду валялись обезображенные трупы, части тел, битый кирпич, поломанная мебель. По сравнению с этим разгромом, беспорядки в Кирене казались невинной ссорой между соседями, которая легко простится и забудется.

— Не знаю, как думаешь ты, господин, но, по-моему, четырёх контуберний маловато, чтобы приструнить распоясавшихся греков, — заметил Магн, когда от его щита со звоном отлетел очередной камень. — Я бы предпочёл слышать за спиной топот ещё пары сотен подкованных сандалий.

— Лучше об этом не думать. Это всё, что у нас есть, — раздражённо отозвался Веспасиан. — Будем надеяться, что власть Рима возобладает, и погромщики оставят евреев в покое.

Магн презрительно фыркнул, но ничего не сказал.

Они быстро достигли конца второго квартала и свернули налево на широкую улицу. Веспасиан замедлил шаг. Улица была усеяна телами, в том числе обугленными. По обеим сторонам дороги полыхали пожары; в воздухе стоял резкий запах горелой плоти. Впереди, на расстоянии пятидесяти шагов, улицу заполонила огромная толпа, из гущи которой доносились истошные вопли и стоны. Чуть дальше Веспасиан различил очертания еврейского храма. Как и другие здания на улице, он был объят пламенем.

— Мы опоздали, — простонал Нафанаил. — Греки заживо сдирают кожу с пленников.

Веспасиан остановил свой небольшой отряд.

— Гортензий, построй своих солдат квадратом, лицом в каждую из четырёх сторон.

— Неужели мы вклинимся в них? — недоверчиво спросил Магн, занимая позицию справа от Веспасиана, пока легионеры перестраивались.

— Посмотрим на их поведение. Обнажить мечи, вперёд шагом марш!

Плотно сомкнув щиты и выставив между ними острые клинки, зловеще поблескивающие в зареве пожаров, небольшой отряд двинулся вперёд. Часть легионеров шагала, пятясь, другие — боком, словно крабы.

Из гущи погромщиков всё ещё слышались крики. Однако вскоре до греков дошло, что на улице они не одни. Когда легионеров от них отделяло два десятка шагов, сотни лиц уже были повёрнуты в сторону наступающих римлян.

— Стой! — приказал Веспасиан.

Громко топнув подошвами сандалий, отряд остановился.

Толпа тотчас притихла. Тишину нарушали лишь крики несчастных жертв где-то в её глубине.

— Кто тут у вас главный? — крикнул Веспасиан.

На пару секунд воцарилось молчание, после чего вперёд шагнули четверо.

— Что тебе нужно, римлянин? — спросил главарь, высокий, мускулистый грек, с короткими курчавыми волосами и пышной бородой. В руках у него была дубинка с торчащим из неё длинным гвоздём.

— Не хотелось бы убивать никого из вас. Как твоё имя?

— Изодор, и я не делаю из него секрета. Флакк меня знает.

— И он разрешил вам убивать людей и поджигать дома?

Изодор холодно улыбнулся.

— Префект нам ничего не обещал. Но и не стал нам препятствовать. Мы всего лишь очищаем наш город от заразы, которая отказывается признавать божественность великого Цезаря и при этом требует для себя статус, равный нам, его законопослушным подданным.

— Это понятно. Но я не Флакк, и его власть не распространяется на меня. Я прибыл в эту провинцию по приказу самого императора и в своих действиях подотчётен только ему. По возвращении в Рим я доложу ему обо всём. Поэтому, Изодор, ставлю тебя перед выбором; подойди и убей меня, и тогда мы посмотрим, сколько твоих людей падут от наших мечей, прежде чем вы сумеете одолеть нас вашими ножами и дубинками. Или же добровольно передайте нам ваших пленников, которых вы захватили в храме, прежде чем мы первыми отнимем их у вас.

— Вам это не удастся.

Веспасиан холодно посмотрел на своего противника.

— Давай, Изодор, осмелься поднять на нас руку, и мы за каждого легионера запросто убьём десяток твоих приспешников, то есть более трёхсот, а первым делом тебя самого.

Он окинул взглядом толпу.

— Кто из вас, лавочников, корчмарей и воров, желает стать одним из трёхсот, которые умрут вместе с Изодором, отказавшись отпустить пленённых евреев?

С этими словами он указал остриём меча на толстого лысеющего мужчину с окровавленными руками и в заляпанной кровью тунике.

— Может, ты?

Грек поспешил раствориться в толпе.

— Или ты? — крикнул Веспасиан, указывая на его соседа, который тотчас отпрянул назад. — Похоже, у тебя возникли сложности, Изодор. Твои храбрые горожане предпочитают остаться в живых, а не удерживать бедных евреев, чтобы ты мог заживо содрать с них кожу. Итак, Изодор, решение за тобой.

Грек окинул взглядом своё разношёрстное воинство. Оно явно не было готово противостоять хорошо вооружённым легионерам. Изодор нехотя отступил в сторону.

— Мудрое решение, — съязвил Веспасиан. — Легионеры, вперёд шагом марш!

Отряд медленно двинулся вперёд. Это требовалось для того, чтобы те, кто были вынуждены пятиться, не отставали и весь отряд был спрятан за сплошной стеной щитов. Толпа как по команде расступилась и отпрянула в стороны, напуганная видом зловеще торчащих между ними мечей.

— Не знаю даже, что нам светит, если они вдруг разом отрастят себе яйца, — пробормотал Магн, когда они вклинились в толпу погромщиков.

Крики пленников стихли. Гробовую тишину нарушал лишь стук солдатских сандалий по мостовой.

В следующий миг их взору предстало омерзительное зрелище. На грубо сколоченной деревянной раме за запястья были подвешены трое мужчин и одна женщина. Их ноги едва касались земли; головы безвольно свисали на грудь. Несчастные едва дышали, превозмогая боль мучительных ран. Все трое в разной степени были жертвами зверства греков. Ближайшему к Веспасиану мужчине повезло больше других. С его спины сняли всего одну полоску кожи, шириной в ладонь, оставив её болтаться на талии наподобие окровавленного ремня. Двоим другим не повезло. Кожа свисала с их талии отвратительной кровавой бахромой. Когда бедные жертвы извивались от боли, она слегка колыхалась. В середине деревянной рамы, растерянно глядя то на римлян, то на нечастных соплеменников, в ожидании жуткой участи застыла группа еврейских мужчин. Среди них Веспасиан увидел и Алабарха Александра. Тот, присев на корточки, обнимал за плечи своего младшего сына, Марка.

— Оцепить это место! — приказал Веспасиан.

Легионеры разошлись, чтобы образовать вокруг рамы кольцо. Погромщики даже не пытались им помешать. Более того, они с мрачным видом отпрянули от своих жертв, как будто появление римлян разогнало злые чары их ненависти, и теперь они устыдились содеянного.

— Я даже не надеялся, что Нафанаил доберётся до вас, — сказал Александр и указал на мужчину, пострадавшего менее других жертв. — Поскорей снимите его!

Одним взмахом меча Веспасиан разрубил верёвки, и несчастный упал в распростёртые руки Александра.

— О, мой сын, мой сын! — зарыдал Алабарх. — Что они с тобой сделали!

Опустившись на колени, он положил на них голову сына. Только тогда Веспасиан понял, что перед ним был юный Тиберий, старший сын Александра. Он негромко стонал.

— С ним всё будет в порядке, — успокоил алабарха Магн. — Я видел подобные вещи в Германии, когда мы спасали наших товарищей от местных племён. Если снят лишь один кусок, как у него, человек будет жить. — Магн посмотрел на других жертв, двоих мужчин и женщину. Их тела напоминали куски сырого мяса. — Боюсь, эти трое — не жильцы. Лучше их прикончить, чтобы не мучились, и поскорее убираться отсюда.

— Хорошо, я это сделаю сам, — сказал Александр. — Марк, помоги брату. — С этими словами он приподнял голову сына и поднялся на ноги. — Веспасиан, друг мой, дай мне твой меч.

— Удар должен быть быстрым, — произнёс Веспасиан, вручая ему оружие.

Александр кивнул и шагнул к женщине. Та была без сознания. Кожи на груди не было, как не было и одной молочной железы. Что-то прошептав ей на ухо, Александр вонзил ей в сердце остриё меча. С её губ сорвался лишь лёгкий вздох.

— Филон, — обратился он к седобородому мужчине лет за шестьдесят. — Мы с тобой понесём её.

— У нас нет времени забирать с собой тела, — возразил Веспасиан.

Александр одарил его гневным взглядом.

— Она была моей женой. Я не оставлю её здесь. Мы с братом вместе понесём её тело.

Двое других мужчин так же быстро отправились в мир иной. Их тела забрали другие пленники.

— Как ты понимаешь, он был здесь, — сказал Александр, возвращая Веспасиану меч. — Именно он и его сторонники подстрекали греков к этим зверствам.

— Павел? Да, я знаю. Но почему, он ведь сам еврей.

— Нет, он больше не еврей. Не забывай, он проповедует собственную религию, которая ненавидит евреев.

— Но где же он?

— Он и его прихвостни улизнули, как только заметили вас.

— Звери они, а не люди. — Филон с презрением сплюнул. — Они секли нас кнутами, как будто мы простые египетские земледельцы. Они отказали нам даже в праве на розги, как то подобает нашему рангу. При этом греки, что махали кнутами, были самого низкого происхождения. Какой позор!

Веспасиан посмотрел на него, недоумённо нахмурив брови, затем повернулся к Гортензию.

— Опцион, построй своих солдат полным квадратом, два человека в глубину, лицом вперёд. Мы, в отличие от этих недоносков, гордо выйдем отсюда маршевым шагом, как и подобает римлянам.

В считанные секунды солдаты образовали вокруг Алабарха и его соплеменников квадрат. Нафанаил помог Марку нести брата. Тот пришёл в сознание и теперь испытывал страшные мучения.

Веспасиан отдал приказ выступать. Обнажив на всякий случай мечи, солдаты быстро зашагали по улице.

— Думаю, нам стоит идти быстрее, — сказал Магн, когда они с главной улицы свернули направо. — Вскоре нас будет ждать Феликс.

— Ничего, подождёт, — ответил Веспасиан. — Я не намерен бегом покидать место, которое по идее находится под властью римских законов.

Магн пожал плечами и обернулся.

— Нас вроде бы никто не преследует. Эти ублюдки рыщут сейчас по всему городу в поисках других жертв, с которых можно содрать кожу.

— Возможно, но есть ещё один ублюдок, и что-то подсказывает мне, что у него иные намерения, — пробормотал Веспасиан, заметив, как в четырёхстах шагах впереди из боковых переулков начали стекаться тёмные фигуры. Вскоре их толпа уже перегородила улицу. Судя по холодному блеску металла, то там, то здесь мелькавшему в их гуще, вооружены они были не только дубинками и ножами.

— Думаю, у этого ублюдка даже имеется имя, — буркнул Магн, оценивая ситуацию.

— Да, имеется, но мне противно его произносить. Пусть он будет просто кривоногим недоноском, — мрачно улыбнулся Веспасиан.

Не доходя пятидесяти шагов до противника, Веспасиан приказал отряду остановиться и сам вышел вперёд.

— Именем императора, дайте нам пройти, и ни один из вас не пострадает! — громко крикнул он, чтобы наверняка быть услышанным.

— Мы признаем лишь власть бога и его помазанника-сына Иешуа, господа нашего и спасителя. Его именем мы требуем, чтобы ты передал нам старейшин племени, обрёкшего его на смерть! — крикнул в ответ знакомый голос, после чего сквозь завесу дыма вперёд шагнул сам Павел.

— Ты не имеешь права выдвигать такие требования, Павел. Кому сказано, убирайся с дороги!

Проповедник явно не ожидал, что его назовут по имени, и пристально посмотрел на своего противника.

— Напоминаю тебе, Павел, в Кирене мой нож мог легко задеть тебя. Это спасло бы не одну жизнь.

— Ты?! Вот это удача! Теперь в придачу к промыслу божьему я могу отомстить тебе лично. Передай пленников мне, Веспасиан! Иначе мы сами вырвем их у тебя. Мы окружим твой жалкий отряд и разорвём вас на части. Запомни, на этот раз ты имеешь дело не с робкими лавочниками. Мои люди вооружены и готовы умереть во имя Господа, так как знают, что попадут прямиком на небеса, ибо грехи их искупил своей смертью Иешуа, или, как мы его называем, Христос.

— Я не знаю и знать не желаю, о чём ты говоришь. Но если на эти ваши небеса попадают такие фанатики, как ты, я не хочу иметь с этими небесами ничего общего, — с этими словами Веспасиан резко развернулся и скомандовал: — Построиться клином!

Сам он занял место на острие клина, за его правым плечом — Магн, за левым — Гортензий. Легионеры образовали веер, в середине которого находились спасённые евреи.

— С тех пор как мы виделись в последний раз, манеры его лучше не стали, — заметил Магн, проверяя, крепко ли сидит шлем. — Интересно проверить, готовы ли его головорезы умереть за своего бога.

— Что-то подсказывает мне, что они будут биться за право быть первыми, — ответил Веспасиан.

При мысли, что Павел нагло обманывает своих последователей, обещая им награду, если они отдадут жизни за своего бога, его начинал душить гнев. Александр прав: это крайне опасная религия, ибо ставит ни во что человеческую жизнь.

— Да, сенатор.

— Тогда вперёд. Наступаем!

Веспасиан повёл за собой клин прямо на Павла. Тот поспешил спрятаться за спинами своих сторонников. При виде грозного клина те слегка отошли назад. Римских солдат от них отделяло не более двадцати шагов, причём расстояние это с каждым мгновением сокращалось.

— Что-то он не спешит попасть на свои хвалёные небеса! — презрительно буркнул Магн.

Ощущая в руке приятную тяжесть меча, Веспасиан, прищурившись, выглянул из-за щита. В этот момент им владело одно-единственное желание — убить Павла.

Когда расстояние сократилось до десяти шагов, Веспасиан перешёл на бег. Солдаты, чтобы сохранить строй, последовали его примеру. Сторонники Павла остались стоять, правда, переминаясь с ноги на ногу. Тем временем клинообразная стена щитов, с торчащими из неё мечами, неумолимо надвигалась на них. Внезапно какой-то молодой человек с криком прыгнул вперёд и левой рукой схватился за край щита Веспасиана. Тот, не раздумывая, вогнал шишку щита ему в живот, а головой в шлеме боднул побелевшие пальцы. Раздался хруст переломанной кости, из трещины в коже брызнула кровь. Гортензий счёл своим долгом вмешаться. Один ловкий удар мечом, и нападавший, разбрызгивая фонтаны крови, рухнул на мостовую. Впрочем, если в первое мгновение клин врезался в дрогнувшую шеренгу, то пример павшего товарища только разогрел сторонников Павла. Они, истошно крича и потрясая мечами, как безумные налетели на клин, слепо раздавая направо и налево удары и ломая грудные клетки о шишки щитов. Правда, вскоре поняв бесполезность лобового столкновения, они попытались обойти римлян с флангов.

Держа перед собой щит, Веспасиан проложил себе дорогу через первые две шеренги. Вскоре мышцы левой руки уже ныли от напряжения. Он работал мечом, как будто тот был продолжением его руки. Один взмах, и клинок вонзился в живот немолодого мужчины. Резкий поворот кисти, и меч, описав кровавую дугу, снова взлетел вверх. Последовал ещё один удар, после чего тяжёлая солдатская сандалия, круша сустав, врезалась жертве в коленную чашечку. Тяжело дыша, Веспасиан ногой отбросил раненого с дороги. Тем временем Магн отсёк руку другому нападавшему, занёсшему меч справа. Веспасиан прорвал третью шеренгу. За его спиной легионеры продолжали теснить сторонников Павла. Справа и слева сквозь щели в стене щитов то и дело, словно молнии, мелькали мечи, впиваясь в незащищённую плоть, вспарывая животы, из которых по улице затем тянулись осклизлые серые кишки, наполняя воздух тошнотворным запахом фекалий и кишечных газов.

Как только последний ряд легионеров, с дружным вздохом, встретил на своём пути изрядно потрёпанную шеренгу, Веспасиан снова устремился вперёд. Прорвав третью линию обороны, он вогнал шишку щита в рёбра противнику слева, а рукоятку меча — в рот последнему, что оказался у него на пути, выбив ему зубы и вывихнув челюсть. С перекошенным от боли лицом, тот с криком упал навзничь рядом с горящим домом и стукнулся затылком о камни мостовой. По телу пробежала судорога, а в следующий момент крик оборвался. Это какой-то легионер, по старой военной привычке, оседлав его, вогнал ему в горло остриё меча.

Они прорвались.

Веспасиан замедлил шаг, давая солдатам возможность сохранять плотность рядов, по мере того, как широкая часть клина прокладывала себе путь через горы тел, как мёртвых, так и ещё живых, При этом они отчаянно старались избежать атаки со стороны тех смутьянов, что пытались зайти им в тыл с флангов. Их задачу существенно облегчили крики раненных и изувеченных. Боевой дух сторонников Павла, тех, что оказались ближе всего к кровавой бойне, начал постепенно слабеть и улетучиваться. Видя участь своих товарищей, они, толкая друг друга, начали отходить назад. Видимо, желание сохранить себя в целости и сохранности перевесило их готовность переместиться на небеса. Линия их обороны дала трещину, и забрызганный кровью клин вышел из неё, не потеряв ни одного человека. Веспасиан ещё пятьдесят шагов вёл отряд дальше, затем обернулся и посмотрел через плечо. Их никто не преследовал, и он дал команду остановиться. Усталые легионеры получили возможность набрать полную грудь воздуха. Хотя схватка длилась чуть более минуты, казалось, что они сражались в десять раз дольше.

— Гортензий, дай команду перестроиться в колонну! — приказал Веспасиан и оглянулся на два десятка тел, оставшихся лежать на земле там, где прошёл их клин. В воздухе всё ещё стояли крики и стоны раненных. Те, кому повезло остаться в живых, стояли, печально глядя на своих несчастных товарищей. Среди следов кровавого побоища, утешая раненых, мелькала кривоногая фигура Павла. Сам он не получил и царапины.

Веспасиан сплюнул, затем повернулся и приказал колонне идти к дворцу, до которого оставалось пятьсот шагов.

Дойдя до ворот царской гавани, Веспасиан остановил колонну и повернулся к Гортензию.

— Опцион, выдели две контубернии, чтобы они проводили этих евреев на мой корабль. Думаю, до утра они будут чувствовать себя там в безопасности.

— Но, сенатор...

Было видно, что Гортензий растерян.

— Делай, что тебе приказано. С префектом разберусь я сам.

Гортензий пробежал вдоль колонны. Спустя полминуты, сопровождаемые легионерами, Александр и его соплеменники уже шли в направлении порта.

— Я обязан тебе жизнью, Веспасиан, — сказал Алабарх, — а также жизнью моих сыновей. Я буду помнить об этом до конца моих дней.

— Прости, что мы не спасли твою жену, — ответил Веспасиан, глядя на окровавленное тело, которое несли Александр и его брат Филон. — А теперь поторопитесь. Легионеры отведут вас на мой корабль. Встретимся там завтра утром.

— Мы должны похоронить наших мёртвых, — возразил Филон.

— Нет, в первую очередь вы должны быть в безопасности. Кроме того, кто-то должен заняться раной Тиберия.

— Но ведь наши законы...

— Пойдём, брат, забудь про свои бесценные законы, — перебил его Александр. — Если мы начнём их сейчас соблюдать, придётся хоронить ещё больше тел. Увидимся утром, Веспасиан, — с этими словами он повёл за собой евреев, отягощённых жуткой ношей.

— Нам тоже стоит поторопиться, — напомнил Веспасиану Магн.

— Ты прав, — со вздохом ответил Веспасиан, внезапно ощутив страшную усталость.

Он провёл за собой остаток колонны в ворота дворца и в царскую гавань. Причалы были пусты. В свете факелов то там, то здесь дорогу им перебегали крысы.

Они почти дошли до дальнего её конца, когда ворота дворца распахнулись и из них, облачённый в парадную форму, в сопровождении легата и трибунов Двадцать второго Дейотарова легиона, вышел Авл Авилий Флакк.

— Что ты себе позволяешь, сенатор? — взревел он.

Его лицо было багровым от гнева.

— Я спасал жизни достойных людей. То, что по идее должен был сделать ты сам, а не вступать в преступный сговор с религиозными фанатиками.

— И сколько же римских жизней это стоило?

— Ни одной. А теперь прочь с моего пути! — с этими словами Веспасиан плечом оттолкнул префекта, едва не сбив его с ног.

— Ты не смеешь покидать своих покоев, сенатор, пока я не решу, что с тобой делать! — крикнул ему вслед Флакк. — Стража получила приказ не выпускать тебя!

— Проклятье! — Магн в сердцах даже сплюнул. — И как мы теперь попадём утром на корабль?

— Соберём вещи и отправимся вместе с ними в мавзолей.

— А как же Флавия?

— Флавию ждёт неприятный сюрприз.

ГЛАВА 21

щё десять футов! — негромко воскликнул Веспасиан Флавии, свисавшей с конца верёвки.

Сорока футами выше, на террасе виднелся силуэт Магна, который медленно спускал её вниз. Веспасиан постарался принять устойчивое положение, что было довольно нелегко делать, стоя в лодке, которая покачивалась на ленивых волнах гавани. Со своей стороны Феликс с помощью единственного весла пытался удержать её на месте впритык к стене дворца.

Наконец, спустя несколько напряжённых мгновений, Веспасиан схватил Флавию за лодыжки.

— Главное, не брыкайся, если не хочешь, чтобы мы все полетели в море.

Вняв его совету, Флавия осторожно соскользнула с верёвки в лодку.

— Мне ещё ни разу не приходилось покидать дворец столь унизительным способом, — сообщила она, как только он развязал узел у неё на талии. — И таким болезненным.

— Однако необходимым, — напомнил он ей, дёрнув за конец верёвки. — А теперь садись в лодку и прекращай свои жалобы.

Флавия с кислой улыбкой покачала головой и села на носу лодки рядом с их огромными походными сумками. В следующий момент, перекинув через плечо мешок, в лодку по верёвке удивительно ловко спустился Магн.

— Флакк тотчас поймёт, в чём дело, как только увидит её, — сказал он, задрав голову вверх на верёвку.

— Флакк лишь подумает, что мы удрали из-под стражи, — возразил Веспасиан.

— Что тоже ему не понравится, — парировал Магн, сбрасывая с плеча мешок, который занял место рядом с остальными вещами.

— Мы готовы или будут новые сюрпризы? — спросил Феликс.

Веспасиан посмотрел на Флавию.

— Нет, Феликс, как только мы оставим Флавию на корабле, дальше всё пойдёт по плану.

Феликс фыркнул и оттолкнулся от стены веслом.

Как только лодка отплыла от стены, он ловко поднял треугольный парус и занял своё место у руля. С мягким хлопком парус наполнился ветром, увлекая лодку вперёд по залитой лунным светом воде.

* * *

Магн избегал прикасаться к ягодицам Флавии, пока они с Веспасианом помогали ей вскарабкаться по приставной лестнице на корму корабля. Увы, обойтись без этого оказалось невозможно.

— Прости, господин, — пробормотал он, подставляя правую руку под упругую левую ягодицу, чтобы подсадить её выше.

— Успокойся, — с усмешкой ответил Веспасиан.

Его собственная рука уже поддерживала не менее соблазнительную правую ягодицу. Совместными усилиями он подтолкнули Флавию наверх. Та с писком полетела прямо в руки триарху и Александру. Ей на помощь, квохча, словно куры, бросились две её рабыни.

— Будь готов отплыть через два часа, — велел Веспасиан триарху, вслед за Флавией вскарабкавшись на борт с походным мешком.

— Но, сенатор, это всё ещё будет ночь. Я не смогу получить у портового эдила разрешения покинуть порт, — возразил триарх. Между тем на палубу с двумя последними мешками вскарабкался Магн.

— Вот именно. Сделай это тайком.

Триарх пожал плечами и приказал разбудить команду. Матросы спали, завернувшись в одеяла, здесь же на палубе.

— Тебе, Александр, придётся поехать вместе с нами, — сказал Веспасиан, помогая Феликсу влезть на корабль.

Через плечо у грека был перекинут внушительных размеров кожаный мешок. В руке — небольшая клетка с двумя гусями.

— Мы не можем бросить наших соплеменников. Мы должны остаться и вернуться к ним.

— Думайте сами. Выбор за вами. Мы вернёмся через пару часов. За это время решите, как вам поступить с тремя покойниками и одним раненым.

— А ты куда?

Веспасиан улыбнулся. Не говоря ни слова, он похлопал Александра по плечу и направился прочь.

Не считая пьяных матросов, уснувших там, где они рухнули без чувств, пристань была пуста. В свете четвертушки луны Веспасиан, Магн и Феликс быстро зашагали мимо безлюдных причалов и вскоре уже поднимались по ступенькам, что вели к променаду, выходившему к Цезареуму. Рядом с одним из обелисков, охранявших здание, Веспасиан на миг замедлил шаг, любуясь полумесяцем. Тот, казалось, застыл на его острие, как будто был его частью. «Вдруг это знамение», — подумал он и поспешил вдогонку своим товарищам. Те уже шагами среди теней колоннады, окружавшей здание.

— Думаю, нам лучше поскорее отсюда уйти, если мы не хотим привлекать к себе внимание, — сказал Феликс, спускаясь по ступенькам и выходя на широкую дорогу.

Хотя комендантского часа объявлено не было, после наступления темноты большая часть горожан разумно предпочла остаться за запертыми дверьми. Тем не менее отдельные прохожие на улицах были.

Перейдя на быстрый шаг, Веспасиан и его товарищи пересекли главную дорогу и юркнули в боковую улицу, что вела к югу. Ночное небо на востоке всё ещё освещало зловещее зарево пожаров, полыхавших в разграбленном еврейском квартале, однако уличные беспорядки, похоже, стихли. Никем не замеченные, Веспасиан, Магн и Феликс прошли ещё четверть мили и наконец оказались у ворот Сомы, рядом с которыми, скрестив пики, застыли два македонских стража.

— Мы принесли подношение, — пояснил Феликс и приподнял клетку с гусями.

— Да, нелёгкая выдалась ночка нашему жрецу, — заметил один из стражников, отступая в сторону. — Вы тоже пришли наложить на евреев проклятье?

— Что-то вроде того, — усмехнулся Феликс, когда они шагнули под своды арки.

Освещённый тонким серпиком луны, внутренний двор казался даже больше, чем в дневное время. Пламя на жертвеннике в его центре, вокруг которого столпились принёсшие подношение, казалось, пылало далеко-далеко.

Держась в тени стены, Феликс свернул вправо. Веспасиан и Магн последовали за ним, двигаясь в северном направлении мимо многочисленных мавзолеев к храму Александра. Вскоре они без приключений добрались до последнего мавзолея, ближайшего к храму, до которого оставалось шагов тридцать. Пространство между двумя зданиями было залито лунным светом. На верхней ступени лестницы в тени портика маячили фигуры двух ночных стражников.

— Посмотрите вокруг, вдруг найдёте с полдесятка камней, — прошептал Феликс, ставя на землю клетку с гусями. — Думаю, столько нам хватит.

— Это ещё зачем? — удивился Веспасиан, ощупывая вокруг себя землю. И верно, вскоре его пальцы нащупали несколько небольших камешков.

— Подогнать гусей вперёд, — пояснил Феликс, вынимая из клетки гуся и вручая его Магну. После чего извлёк второго и крепко зажал его под мышкой. — На счёт три, Магн, швырни своего гуся как можно дальше и кинь им вслед камни, чтобы они двинулись вперёд.

— А вдруг они улетят? — спросил Веспасиан, подобрав с земли ещё несколько камешков.

— У них подрезаны крылья. Они способны пролететь самое большее пару шагов. Итак, раз, два, три!

Феликс и Магн швырнули своих гусей в направлении храма. Гуси захлопали крыльями, пытаясь взлететь, однако, возмущённо шипя, были вынуждены тяжело опуститься на землю в нескольких шагах от лестницы. Пара метких бросков, и Веспасиан сумел сдвинуть их с места. Громко гогоча, гуси вразвалочку двинулись дальше. Пернатые собратья внутри храма, похоже, услышали их гогот и поспешили присоединиться. Стражи недоумённо посмотрели друг на друга и перебросились парой фраз. Затем один из них, вручив второму свою пику, начал медленно спускаться по лестнице. Гуси с подозрением следили за его приближением. Как только между ними и стражем осталось не более трёх шагов, они вытянули шеи, захлопали своими бесполезными крыльями и угрожающе зашипели. Страж прыгнул вперёд и, пока его товарищ давился от смеха, попытался поймать одного из гусей. Прежде чем это удалось, ему пришлось хорошенько за ним побегать. Наконец гусь был пойман на ступенях лестницы. Крепко схватив гуся обеими руками, стражник смеясь взбежал на лестницу к своему товарищу. Тот снял с шеи верёвку с ключами и повернулся к двери.

— Вперёд! — прошептал Феликс.

Пока оба стража возились с замком, пока открывали дверь и под возмущённый гусиный гогот засовывали в клетку гуся, Феликс бегом провёл за собой Веспасиана и Магна через открытое пространство и забежал за угол храма, где их не могли видеть стражники. Кстати, те уже запихнули гуся в клетку и теперь запирали дверь.

— Откуда ты знал, что они постараются поймать гусей? — спросил Веспасиан, когда они дошли до того места, где храм упирался во внешнюю стену Сомы.

— Этим вечером я выкрал гусей из загона, — пояснил Феликс, останавливаясь рядом с приставленной к стене деревянной лестницей. — Стражники наверняка недосчитались двух гусей, и когда увидели этих двоих, весьма разумно решили, что это и есть те самые недостающие двое. А теперь давайте наверх!

С верхней перекладины лестницы они перелезли через парапет на плоскую крышу храма и крадучись приблизились к отверстию в её середине.

— Выдержат, — сказал Феликс и облегчённо вздохнул, пробуя железные петли, к которым крепился деревянный люк, закрывавший отверстие в крыше. — Меня не слишком прельщала необходимость самому держать толстую верёвку. — Порывшись в мешке, он вытащил моток конопляной верёвки, к одному концу которой был привязан груз, и закрепил свободный конец вокруг петли. — Давайте немного подождём.

— Это ещё зачем? — удивился Веспасиан, заглядывая в отверстие.

Не успел он произнести этих слов, как помещение озарилось тусклым светом, и он различил внизу силуэты вразвалочку гуляющих по храму гусей. В следующее мгновение, хлопая крыльями, к ним присоединился ещё один гусь. Его товарищи встретили его оглушительным гоготом. Затем дверь закрылась и свет погас.

— А теперь за дело! — произнёс Феликс и начал спускать верёвку вниз.

Там виднелось смотровое отверстие. После пары неудачных попыток Феликсу удалось направить в него конец с грузом. Слегка раскачивая его, чтобы груз стукался о камень, он продолжал осторожно разматывать верёвку.

— Это чтобы Зири слышал, что она опускается к нему, — пояснил Феликс. — Мы же не хотим разбить хрустальную крышку.

Спустя несколько мгновений верёвка пару раз натянулась, как будто за неё подёргали снизу.

— Отлично, он знает, что мы здесь.

Веспасиан всмотрелся в темноту и вскоре сумел различить на верхней ступени лестницы, что вела в погребальную камеру, человеческую фигуру, махавшую руками. Снизу до него донеслись шлепки по полу птичьих лап и гусиный гогот, который, как ему показалось, сделался чуть громче.

— Прошу вниз, господа, — сказал Феликс, вручая Магну кожаный мешок. — В нём кираса. Давайте, делайте своё дело как можно быстрее. Гуси не станут клевать зерно ночь напролёт.

— Я спущусь первым, — предложил Магн, — всё-таки я тяжелее.

Взявшись за верёвку, он осторожно опустился в отверстие в крыше и заскользил вниз.

Веспасиан наблюдал за его спуском. Достигнув балюстрады, окружавшей смотровую щель, Магн слегка покачнулся и спрыгнул на пол храма, в самую гущу гусей. Те моментально оживились, однако хлеб и зерно сделали своё дело. Пернатые стражи храма вновь принялись жадно набивать желудки.

Феликс помог Веспасиану ухватиться за верёвку.

— Гуси сейчас беспокойны. Так что стражи вряд ли заметят разницу в их гоготе. Главное, ненароком не наступить на этих обжор.

— Спасибо за совет, Феликс, — поблагодарил его Веспасиан и скользнул в темноту храма.

Следуя примеру Магна, Веспасиан легонько качнулся над балюстрадой и приземлился с ней рядом. Ближайшие к нему гуси отреагировали на его появление громким гоготом, правда, быстро вернулись к своему ночному пиршеству. Осторожно ступая, чтобы не задеть в полумраке гуся, Веспасиан добрался до лестницы, быстро спустился вниз и вскоре уже стоял вместе с Магном и Зири в погребальной камере.

В тусклом мерцании масляных ламп тело Александра в хрустальном коконе казалось ещё более нереальным, нежели днём, когда в погребальную камеру сквозь смотровую щель проникал солнечный свет.

— Зири, отвяжи от верёвки груз! — велел мармариду Веспасиан. Они с Магном стояли по обеим сторонам хрустального саркофага. — Мы лишь слегка приподнимем крышку, чтобы просунуть под неё верёвку.

Магн кивнул. Просунув пальцы под край крышки рядом с грудью Александра, оба приготовились.

— Зири, ты готов?

— Да, господин, — ответил юный мармарид, встав у изголовья саркофага.

— Раз-два взяли!

Неимоверным усилием они приподняли хрустальную крышку саркофага. Помещение погребальной камеры тотчас наполнилось ароматов благовоний. Зири быстро продел под крышку конец верёвки, после чего тяжёлая крышка вернулась на место. Из груди обоих похитителей вырвался облегчённый вздох.

— Клянусь сиськами Минервы, вот это тяжесть! — воскликнул Магн, потирая пальцы. — Эй, Зири, дай мне верёвку! — Взяв свободный конец, Магн обвёл его вокруг крышки и закрепил прочным узлом. — Отлично. Теперь мы с тобой слегка поддержим эту дуру, а господин тем временем сделает своё дело.

С этими словами Магн легонько дёрнул за верёвку. Та мгновенно напряглась. Это Феликс на крыше потянул её на себя.

Крышка медленно начала подниматься. Ещё пара мгновений, и взору Веспасиана предстало мумифицированное лицо великого полководца, не искажённое хрустальным стеклом. В тусклом свете ламп оно выглядело очень древним. Потемневшая кожа была сухой, лишённая матового блеска, присущего живой плоти. У Веспасиана вырвался невольный вздох облегчения: слава богам, он не разбудит великого мужа от его вечного сна, ибо великий муж мёртв, окончательно и бесповоротно.

Теперь крышка саркофага была приподнята довольно высоко и из-под неё можно было извлечь кирасу. Магн и Зири на всякий случай придерживали верёвку, облегчая работу Феликса на крыше храма.

Веспасиан наклонился и, нащупав пряжки по бокам кирасы, принялся их расстёгивать. Впрочем, тотчас выяснилось, что они не застёгнуты. Кираса просто прикрывала Александру грудь и не была закреплена.

— Что ж, это упрощает задачу, — пробормотал Веспасиан и, просунув пальцы в проймы, попробовал приподнять кирасу. Та легко отделилась от тела. Придерживая её левой рукой, правой он осторожно приподнял Александру руки, сложенные на уровне талии.

Прикосновение древней кожи наполнило его благоговейным трепетом. Приподняв руки мумии всего на толщину большого пальца, он бережно вытащил из-под них кирасу и приподнял, чтобы её рассмотреть.

— Проклятье! — невольно вырвалось у него.

— Что такое? — испуганно спросил Магн.

— На ней пятно, — ответил Веспасиан, указывая на потемневший участок кожи под левой грудью.

— Кровь?

— Похоже, что она.

Вынув из мешка копию, Веспасиан положил кирасы рядом на пол, затем вынул из ножен кинжал и надрезал мякоть большого пальца. Показалась кровь. Веспасиан осторожно потёр пальцем копию в нужном месте, в надежде, что оставленный им след крови будет похож на оригинал. Вроде бы сойдёт. Осторожно промокнув остаток крови туникой, чтобы пятно поскорее высохло, он взял копию и примерил её на грудь мёртвому полководцу. Кираса легла идеально.

— А теперь давайте отсюда! — поторопил его Магн и дважды дёрнул за верёвку.

Крышка начала медленно опускаться. Веспасиан посмотрел на творение своих рук. В тусклом свете было почти невозможно заметить какую-либо разницу. Увы, внезапно что-то привлекло его взгляд.

— Проклятье! Погодите!

Магн и Зири взяли на себя вес хрустальный крышки. На какой-то миг верёвка ослабла, однако затем вновь напряглась, беря тяжесть на себя.

— Что такое? — прошипел Магн.

— Я оставил след крови на горловине, — ответил Веспасиан и, подавшись вперёд, стёр кровь, накапавшую с порезанного большого пальца.

Магн дёрнул верёвку ещё пару раз. Крышка опустилась и, поддерживаемая Магном и Зири, застыла на высоте, равной ширине ладони. Веспасиан быстро развязал узел и вытащил конец верёвки, после чего Магн и юный мармарид осторожно опустили крышку на место. С лёгким скрежетом та легла на место.

— Даже не верится, как легко мы провернули это дело, — произнёс Веспасиан, засовывая кирасу в кожаный мешок.

— Мы ещё не унесли отсюда ноги, — ответил Магн, направляясь к лестнице. — Пойдём, Зири, и смотри не наступи на гуся.

Стоило им подняться в главный зал храма, как их приветствовал гусиный гогот, правда, не слишком дружный. Осоловев от обильной пищи, гуси пребывали в сладкой дремоте.

Зири вскарабкался по верёвке первым, причём на редкость шустро. Веспасиан вторым, хотя по части ловкости ему было далеко до юного мармарида.

— Ну что? Получилось? — спросил Феликс, помогая Веспасиану выбраться из отверстия в крыше.

— Ещё как! — ответил тот и, услышав звук водяной струи, обернулся. Как оказалось, это Зири звучно облегчал мочевой пузырь.

— Наконец-то! А то я едва не обмочился, — произнёс тот с заметным облегчением. — Сколько можно было терпеть!

— Теперь понятно, почему ты быстро вскарабкался вверх, — улыбнулся Веспасиан и повернулся к Феликсу. — Назад мы пойдём той же дорогой?

— Нет, вы трое в этом месте перелезете через стену Сомы, после чего я перекину вам верёвку, а сам спущусь вниз по приставной лестнице. Если меня вдруг здесь застукают, при мне будет лишь пустая клетка.

Как только Магн вылез на крышу, Феликс отвязал верёвку, и они, пригнувшись, двинулись к дальнему краю крыши. Здесь Феликс обмотал себя верёвкой, а свободный её конец перебросил через стены Сомы. Зири и Магн быстро спустились по ней на соседнюю улицу. Веспасиан пожал Феликсу руку.

— Спасибо тебе. Увидимся, когда ты вернёшься в Рим. Теперь я твой должник.

Громкий шум у ворот Сомы помешал Феликсу ответить на слова благодарности. Оба как по команде обернулись: к храму, во главе с центурионом с факелом в руке, спешил отряд легионеров. Следом торопился жрец.

— Клянусь дряблой задницей Кибелы! — воскликнул Веспасиан. — Флакк догадался!

— Давай спускайся! За меня можешь не волноваться. Они пойдут прямиком в храм.

Перебросив через плечо мешок, Веспасиан занёс ногу через парапет. Феликс напрягся, принимая на себя натяжение верёвки. Обжигая об неё ладони, Веспасиан соскользнул вниз и вскоре приземлился на улице. Вслед ему полетела и сама верёвка.

— Что за шум? — спросил Магн, подбирая верёвку.

— Бежим! — с этими словами Веспасиан со всех ног побежал к докам. Магн и Зири бросились за ним следом.

Впереди маячил силуэт корабля. Парус был поднят, значит, судно готово к отплытию. Перепрыгнув на бегу через моток канатов и пьяного матроса, Веспасиан пронёсся по каменной набережной и свернул налево, к причалу, у которого был пришвартован его корабль. Хотя признаков погони не было, ему хотелось лишь одного: прежде чем будет обнаружена пропажа кирасы, как можно скорее оказаться на борту и выйти в море.

— Триарх! — крикнул он, взбегая по трапу. — Немедленно отплываем!

— Смотрю, ты куда-то торопишься, — раздался рядом знакомый голос, как только Веспасиан спрыгнул на палубу. — Интересно, с чего бы это?

Веспасиан обернулся: привалившись спиной к мачте, перед ним стоял Флакк. Спасённые евреи и Флавия сгрудились на палубе. Рядом с ними в карауле застыли два легионера.

— Когда я обнаружил свисающую с террасы верёвку, я подумал, что ты просто решил бежать, — произнёс Флакк, когда на палубу поднялись Магн и Зири. — Я тотчас бросился сюда, однако здесь выяснилось, что ты отдал приказ готовиться к отплытию, а сам куда-то исчез, сказав, что вернёшься через час. Насколько я понимаю, прежде чем отправить своих еврейских друзей и прекрасную Флавию в Рим, ты решил напоследок совершить небольшую кражу. Что там у тебя в мешке?

— Это тебя не касается, Флакк.

— Вот как? А, по-моему, ещё как касается! Если ты совершил то, от чего я тебя предостерегал, оно касается меня в такой степени, что я был бы весьма тебе признателен, если бы ты открыл мешок.

— Префект, со свой стороны считаю своим долгом напомнить тебе, что это императорское судно. — Веспасиан указал на императорский штандарт на мачте. — Следовательно, оно находится в юрисдикции императора. Ты же не имеешь здесь никаких прав. Что бы ни было в этом мешке, это собственность императора.

Флакк скептически улыбнулся и наклонил голову.

— В известной мере ты прав. Тем не менее я счёл своим долгом отправить одного из жрецов из храма Александра проверить гробницу. Если он обнаружит там отсутствие некой вещи, боюсь, я буду вынужден пересмотреть границы моей юрисдикции.

— Можешь пересматривать всё, что угодно, но посягать на собственность Калигулы я бы тебе не советовал, — сказал Веспасиан и протянул мешок Зири. — Отнеси это в каюту.

— Эта вещь не была бы собственностью Калигулы, если бы её не похитил присланный Калигулой вор. Впрочем, сейчас мы это выясним. Сюда уже спешит жрец.

Веспасиан обернулся: по причалу, сопровождаемый легионерами, бежал жрец.

— Он может подняться на борт, но солдаты останутся на пристани. — Веспасиан положил руку на рукоятку меча.

Магн шагнул и встал с ним рядом.

— Хорошо, — согласился Флакк и подошёл к началу трапа. — Пока обойдёмся без грубой силы. Центурион, пусть твои солдаты ждут внизу, но они должны быть готовы по первому моему зову подняться на борт. Жрец пусть идёт сюда.

На палубу поднялся тот самый жрец, который несколько дней назад показывал им погребальную камеру.

— И?.. — спросил его Флакк.

— Ничего не понимаю, — ответил жрец и покачал головой. — Там явно кто-то побывал. Скорее всего, они проникли в храм через крышу. Солдаты обнаружили там свежую лужу мочи. В самом храме на полу разбросано зерно и крошки хлеба. Они явно кормили гусей, чтобы те не кричали. Стражи утверждают, что никого не видели, кроме пары гусей, которых они сначала недосчитались, а затем те откуда-то появились снова. Стражи их поймали и посадили обратно в загон.

— Хорошо. А кираса? — спросил Флакк.

— Этого-то я и не понял. Она на месте. Я велел солдатам приподнять крышку и осмотреть её. Она оказалась подлинной. Я могу в этом поклясться. Там с левой стороны есть пятно. Всё на месте, ничего не исчезло, и всё же крышку кто-то поднимал.

— Что вселяет в тебя такую уверенность?

— Потому что на горловине туники Александра была свежая капля крови. Она даже не успела высохнуть.

Флакк злобно посмотрел на Веспасиана.

— Проклятье, что ты сделал, сенатор?

— Ничего, префект, — пожал плечами Веспасиан. — А пока, прошу меня извинить, но я должен отплыть назад в Рим. Триарх, мы отчаливаем, как только префект и его люди покинут борт судна.

— Хорошо, ты свободен, но евреев я заберу с собой.

— Только попробуй, и мой отчёт императору будет ещё более для тебя нелицеприятным, чем он уже есть. Поверь мне, Флакк, все твои деньги будут бессильны купить тебе жизнь. Калигула достанет тебя даже из-под земли, и тогда твоей участи я не позавидую. Ведь он безумен. Или ты ещё этого не знал?

Флакк посмотрел на Веспасиана. Было видно, что он колеблется. Затем, плюнув себе под ноги, он резко развернулся и направился к трапу.

— Будь в твоей голове хотя бы капля разума, — крикнул ему вслед Веспасиан, — ты бы оградил евреев от творимых греками зверств и навёл в императорском городе порядок.

С этими словами он подошёл к двум солдатам, приставленным охранять евреев.

— Убирайтесь вон отсюда!

— Какой ужасный человек, — прокомментировал Филон, как только легионеры ушли. — Я сочиню о нём такую диатрибу, что его имя на века останется замаранным чёрной краской.

— Моя к тебе просьба, брат: постарайся не злоупотреблять чересчур цветистым слогом, на который ты горазд, — отозвался Александр с печальной улыбкой. — Только факты.

Филон фыркнул.

— Мёртвых придётся похоронить в море, — сказал Веспасиан, как только трап был поднят и корабль отвалил от причала.

— В этом нет необходимости, — произнёс Александр, — мы решили остаться.

— Как? Мы ведь уже плывём.

— В той лодке, в какой ты доставил нас на это судно. Как только мы выйдем из гавани, мы пересядем в неё и доберёмся до берега где-нибудь рядом с еврейским кварталом.

— Флакк убьёт вас, как только узнает, что вы вернулись.

— Не убьёт. Я буду нужен ему, если он решит навести в городе порядок. Если мои люди увидят, что я не жажду мести за мою замученную жену, думаю, они тоже откажутся от возмездия.

— И Флакк получит то, что хотел?

— Возможно. Но если мы станем сражаться дальше, нас всех перебьют. Иное дело, что мы никогда не простим Флакка. Как только восстановится мир, мой брат возглавит делегацию к императору с жалобой на притеснения нашего народа.

— А как быть с Павлом?

— Нашим единственным условием будет, чтобы Флакк по меньшей мере изгнал его из города, а ещё лучше — казнил. В этом случае мы даже согласны вернуться к тому положению вещей, какое было до него. Нам стало понятно, что мы недостаточно сильны, чтобы выдвигать требования. Мы готовы довольствоваться положением граждан второго сорта, даже если это означает присутствие статуи безумного императора в наших храмах.

Ведомый пламенем Фароса, корабль — под парусом и на вёслах — выскользнул из гавани. Между тем на востоке уже забрезжил рассвет. Как только мол остался позади, судно сбавило ход, чтобы евреи могли сесть в лодку. Сначала в неё опустили мёртвые тела, следом за ними быстро спустились живые.

— Спасибо тебе, Веспасиан, — поблагодарил Тиберий, прежде чем спуститься в лодку. Торс его был перебинтован. На спине проступало кровавое пятно. — Я обязан тебе не только жизнью, но и шкурой. Я твой вечный должник.

— Что ж, когда-нибудь я потребую с тебя старый должок, — пошутил Веспасиан, помогая ему перелезть через борт.

Последним в лодку спустился Александр.

— Я слышал твой разговор с Флакком, а потом и со жрецом. Скажи, кираса у тебя?

Веспасиан похлопал его по плечу.

— Александр, друг мой, скажем так: если бы ты оказался перед выбором, что вручить человеку, в чьих руках твоя жизнь и смерть, то, за чем он тебя послал, или копию этой вещи, что бы ты выбрал?

Александр кивнул.

— Скажу честно: мне даже приятно, что греки лишились чего-то для себя ценного, даже если сами они об этом не подозревают.

Веспасиан посмотрел через плечо Александра на пожары, всё ещё полыхавшие в еврейском квартале, и печально покачал головой.

— А по мне, лучше бы она осталась у них. Мне претит сама мысль о том, что я должен доставить её Калигуле. Кто знает, к каким новым безумствам она его подтолкнёт?

ЧАСТЬ V

Рим и Неаполитанский залив, август 38 года н.э.

ГЛАВА 22

оки Остии встретили Веспасиана непривычной тишиной. Куда только подевалась их обычная кипучая жизнь! Увы, ей на смену пришла ленивая сонливость. Оживлённый порт, причём в самый разгар сезона, напоминал мёртвое царство.

Не считая горстки грузчиков, разгружавших два небольших торговых судна, причалы были практически пусты. Лишь кое-где кричал продавец еды или редкая портовая проститутка пыталась продать свои прелести равнодушным прохожим. Даже чайки, и те притихли. Вместо того чтобы оглушать людей своими пронзительными криками и устраивать драки за добычу, птицы сидели рядами на крышах складов, уныло глядя вниз на царившую в порту пустоту, причиной которой — как для них, так и для людей — был недостаток пищи.

— Как ты думаешь, в городе опять эпидемия? — спросил Магн, как только трирема пристала к одному из пустынных причалов.

— В этом случае нас не пустили бы в док, — пояснил триарх, как только были опущены сходни.

— Ничего, скоро узнаем, в чём тут дело, — ответил Веспасиан, глядя, как к ним с озабоченным лицом спешит портовый эдил, за которым едва поспевает писарь.

— Есть ли на борту сенатор Тит Флавий Веспасиан? — выкрикнул эдил, поднявшись по трапу.

— Есть, это я.

— Хвала богам, сенатор. Я так рад тебя видеть. Может, с твоей помощью мы сумеем побороть это безумие и жизнь вновь наладится.

— Ты про что?

— Про императорский мост, про что же ещё. Торговля встала, люди голодают. Он забрал себе все суда, какие только были в водах Италии, и отправил в Неаполитанский залив. Их там тысячи. Они скованы цепями, и он заявил, что не выпустит их оттуда, пока не проедет по ним, как по мосту. А проедет он по нему лишь облачённый в то, что ты для него привёз. Надеюсь, что ради всех нас и в первую очередь ради тебя самого, ты привёз то, что ему нужно. Потому что терпение его на исходе. Она уже дважды или трижды отправлял сюда вестовых, узнать, прибыл ты или нет.

— Да, эта вещь у меня, — для убедительности Веспасиан даже приподнял мешок.

— Вот и отлично. У меня есть приказ отправить тебя в цепях в Рим, если вдруг ты вернёшься с пустыми руками. В любом случае ты должен немедленно предстать перед императором. Тебя уже ждёт быстрый конь.

— Я не один. Со мной благородная матрона.

— Она поедет следом в колеснице — сейчас я это устрою. Триарх, как только эти два торговых судна закончат разгрузку, ты должен отплыть вместе с ними в Неаполитанский залив и стать частью этого проклятого моста.

Сказав это, эдил с несчастным видом покачал головой и поспешил сойти на берег.

— В чём дело, мой дорогой? — спросила Флавия, выходя из каюты.

— Я должен немедленно предстать перед императором. Магн и Зири проводят тебя до дома моего дяди. Если мне повезёт, когда ты приедешь туда, я уже буду там.

— Везение тут ни при чём, — хмуро заметил Магн. — А вот очередной бзик сумасшедшего — это да. Ну ты понял, о чём я.

Одарив Магна сердитым взглядом, Веспасиан быстро спустился по трапу.

* * *

— Он отказался отдать её тебе? — негодовал Калигула и даже угрожающе замахнулся на Веспасиана трезубцем. Позади него через огромный атрий дома Августа под зорким присмотром преторианцев двигалась длинная вереница городской бедноты. — Почему ты не взял её сам?

— Я её взял, о могущественный бог морей, — ответил Веспасиан, используя форму обращения, которую посоветовал ему Клемент: за время его отсутствия Калигула решил занять в пантеоне богов место Нептуна. — Но для этого я был вынужден тайно проникнуть в мавзолей и, чтобы никто не заметил пропажи, заменить кирасу подделкой.

— Вот это приключение! — воскликнул Калигула, вылезая из имплювия, и засеменил ему навстречу.

Увы, это давалось ему с трудом: нижнюю часть тела и ноги императора обтягивала узкая чешуйчатая юбка, призванная заменить рыбий хвост.

— Теперь тебе есть что вспомнить!

— Да, пара весёлых моментов была.

— Зря я не поехал с тобой. Думаю, мне не помешал бы отдых от трудов, что возлагают на меня и боги, и люди.

— Я уверен, будь ты с нами, о могущественный бог Морей, всё прошло бы гораздо глаже.

— Что? — Калигула на мгновение растерялся, затем посмотрел на свой рыбий хвост, с которого стекала вода. — А, вот ты о чём! Тебе наверняка это непривычно. Но теперь, когда я вышел из воды, я снова просто Божественный Гай. Давай, показывай мне кирасу.

Веспасиан запустил руку в мешок.

— Клемент! — истошно взвизгнул Калигула.

Внезапно его трезубец оказался прижат к груди Веспасиана и даже прорвал ему тогу и оцарапал до крови кожу на груди.

Веспасиан тотчас окаменел. Растолкав вереницу черни, в страхе застывшей, услышав крик Калигулы, к ним уже спешил префект претория.

— Он пытался меня убить! — выкрикнул Калигула, глядя на Веспасиана запавшими глазами.

На каждом острие его трезубца застыло по капельке крови.

— Нет, божественный Гай, — успокоил его Клемент, беря у Веспасиана мешок. — Я проверил содержимое сумки. Там одна лишь кираса.

— Покажи её мне!

Клемент медленно запустил руку в мешок. Калигула убрал трезубец от груди Веспасиана, зато приставил его к горлу Клемента. Гордо вздёрнув подбородок и глядя в глаза Калигуле, Клемент вытащил из мешка кирасу.

— Ты прав. — Калигула издал облегчённый вздох. — Это просто кираса. Подержи, — с этими словами он вручил Клементу трезубец, как будто забыл, что всего мгновение назад тот был для него оружием, и взял у него кирасу.

Нежно погладив её, он посмотрел на Веспасиана и расплылся в улыбке.

— Это она! Ты, мой друг, не пытался меня обмануть! Это действительно она. Я помню это пятно. Помнится, я ещё спросил у отца, почему жрецов не распяли за то, что они позволили запятнать великого Александра.

С этими словами Калигула приложил кирасу к груди.

— Как я в ней выгляжу?

— Как сам великий Александр, только ещё более божественный, — серьёзно ответил Веспасиан, а про себя мысленно добавил: «Как идиот в рыбьей чешуе, который нацепил на себя кирасу с чужого плеча».

— Прекрасно! Сегодня вечером ты ужинаешь со мной и моими друзьями. Твой брат наконец вернулся из провинции и будет там. А также мой конь!

Услышав последнюю фразу, Веспасиан решил, что ослышался.

— Буду рад видеть их обоих, Божественный Гай, — пообещал он.

— О да, Инцитат будет особенно рад тебя видеть. Он уже устал ждать, когда же, наконец, провезёт меня в колеснице по моему мосту. И вот теперь мы можем это сделать, — произнёс Калигула, словно ребёнок радуясь кирасе. — Я должен показать её моим сёстрам. Правда, они слишком заняты, обслуживая бедняков.

— Обслуживают бедняков? — Веспасиан вытер со лба пот.

— Боюсь, что да, — ответил Клемент, рассматривая трезубец и не зная, что с ним делать. — С тех пор как Друзилла умерла, он стал страшно подозрительным, в том числе и к своим сёстрам. Ему повсюду мерещатся заговоры. Вот он и решил наказать их тем, что заставляет их раздвигать ноги перед каждым нищим, пришедшим на раздачу хлеба. В его помутнённом мозгу это должно компенсировать беднякам лишения, которые они терпят из-за его моста. Насколько мне известно, за три дня через дворец прошло более двух тысяч человек.

— Но ведь это убьёт их, как убило Друзиллу.

— Очень может быть. В конце концов, он убьёт всех нас. Так что какая разница. Лично мне уже всё равно. Я сохраняю ему верность лишь ради безопасности моих близких, — сообщил Клемент и устало посмотрел на Веспасиана. — Не знаю, надолго ли меня хватит. Увидимся за ужином.

Вручив трезубец Веспасиану, Клемент вернулся к своему тошнотворному поручению: следить за массовым изнасилованием дочерей Германика. Конца очереди между тем не было видно.

Чувствуя, как в нём нарастает омерзение, Веспасиан посмотрел на трезубец, затем на кровавые пятна на своей тоге и в сердцах бросил трезубец в имплювий. Похоже, выбора у него и его близких не было. Он повернулся и с тяжёлым сердцем зашагал к дому дяди.

— Даже не думай об этом, мой мальчик, — предостерёг Веспасиана Гай, беря с блюда очередное миндальное пирожное с мёдом. — Это равносильно самоубийству.

— Это почему же? Вдруг нам повезёт, — возразил Веспасиан.

В тенистом саду в доме Гая царила приятная прохлада. Лёгкий ветерок приносил облегчение от послеполуденного зноя. Миноги в бассейне с аппетитом пожирали свой обед.

— Даже если вы убьёте Калигулу и при этом останетесь живы, избежав острых мечей верных ему телохранителей-германцев, через пару дней вас самих всё равно не станет.

— Это почему же? — спросил Веспасиан, бросая миногам в бассейн очередной кусок рыбного филе.

— Потому, что об этом позаботится следующий император. Согласен, он будет премного благодарен вам за то, что вы освободили для него трон. Тем не менее он будет вынужден вас казнить. Ибо где это видано, чтобы кто-то покусился на жизнь императора, даже если император — последний развратник и безумец, и остался жив? Ведь это означает, что любой, кто недоволен императором, имеет право лишить его жизни. Ну как ты этого не понимаешь! И не надо пичкать меня наивной ерундой про восстановление республики. Преторианцы этого никогда не допустят. Они ведь затем и существуют, что есть император, которого они должны охранять.

— Но, дядя, пока не поздно, нужно что-то делать.

— Боюсь, что уже поздно. Слишком много людей заинтересованы в том, чтобы Калигула оставался императором. Лишь когда у него закончатся деньги и он больше не сможет им платить, они начнут присматриваться к другим кандидатурам. Впрочем, сомневаюсь, что это произойдёт, потому что когда казна опустеет, он просто начнёт грабить богатых.

— Так что ты мне посоветуешь?

— Две вещи. Во-первых, не клади привезённое тобой золото в банк, потому как Калигула об этом непременно узнает. Спрячь его где-нибудь. Когда Калигула начнёт трясти богатых, тебя он не тронет. Во-вторых, всячески поддакивай ему, ублажай его, боготвори, смейся его шуткам, делай всё, чтобы сохранить себе жизнь, и жди того момента, когда какой-нибудь глупец попробует его убить.

— Но что, если все станут рассуждать так, как ты? В этом случае он пробудет императором ещё долгие годы!

— Думаю, Калигула рано или поздно оскорбит кого-нибудь так, что поруганная честь заглушит голос разума, и тогда нам остаётся только молиться, чтобы заговорщикам повезло.

— Пожалуй, — мрачно согласился Веспасиан, бросая в бассейн очередной кусок рыбы. Миноги тотчас жадно набросились на пищу. — Страшно представить, какова будет месть Калигулы как по отношению к виновным, так и невинным, если заговор провалится.

— Вот видишь, мой мальчик, ещё одна причина сохранять ему верность. Вспомни, к примеру, Ливия Геминия. Он клялся, что на похоронах Друзиллы видел, как её дух возносится к небесам, чтобы общаться там с богами. Полная чушь, зато какого щедрого вознаграждения он за это удостоился!

Их беседу прервал звон колокольчика в атрии.

— Это Магн и Зири, — произнёс Веспасиан, вставая. — Они привезли с собой... Флавию.

— Флавию? — Гай вопросительно посмотрел на него. — Это какая-то твоя родственница? Кузина или что-то в этом роде?

— Думаю, да, мы с ней дальние родственники. Но вообще-то я хочу жениться на ней.

— Давно пора, мой мальчик, — произнёс Гай.

Он явно был доволен.

— Именно. А поскольку мой отец в Авентикуме и дела не позволят ему приехать, я бы хотел, чтобы брачный контракт ты взял на себя.

— С удовольствием! — воскликнул Гай. — Как зовут её отца и где он живёт?

— К северу от Рима, в Ференции. Флавия завтра уезжает туда и могла бы захватить твои письма. По-моему, ты его знаешь. Его имя Марк Флавий Либералис.

Гай нахмурился.

— Знаю. Он был нашим писарем, когда я служил квестором в Африке. Помнится, он был вынужден доказывать, что имеет полное гражданство, а не просто латинское имя.

Веспасиан пожал плечами.

— Сейчас оно у него точно есть. Судя по всему, он неплохо себя показал, если недавно был принят во всадническое сословие.

— А Флавия? Она ведь родилась ещё до того, как он уладил дела с гражданством. Я помню её ещё ребёнком.

— По её словам, она римская гражданка. В противном случае я бы на ней не женился.

— Это тоже нужно проверить, мой милый мальчик. Ты ведь не хочешь, чтобы твои дети потом доказывали, что они римские граждане?

* * *

— Веспасиан, дорогой! — воскликнула Флавия, элегантно входя в сад, как будто он был её собственным. — А это, как я понимаю, твой дядя. Будь добр, представь нас друг другу.

— В этом нет необходимости, Флавия, — ответил Гай, нежно пожимая протянутую руку. — Хотя это и было двадцать лет назад, я хорошо запомнил тебя шестилетней девчушкой. Скажи, вы ещё долго прожили в Африке?

— Мой отец уехал оттуда пять лет назад. Я же осталась. Так сказать, прикипела душой.

— Понятно. Помнится, когда я служил там, у твоего отца возникли какие-то трудности с римским гражданством.

Флавия даже бровью не повела.

— Даже если и были, мне он о них не рассказывал.

— Верно, с какой стати? Ты была ребёнком. Кроме того, как я понимаю, он всё уладил. Веспасиан сказал мне, что теперь он всадник.

— Да, и я надеюсь, что он даст со мной хорошее приданое, чтобы мы с Веспасианом могли ни в чём себе не отказывать.

— Уверен, что так и будет. Равно как и в том, что Веспасиан будет только рад тратить деньги на приятные мелочи, — сказал Гай и незаметно подмигнул племяннику.

Веспасиан воздержался высказывать своё мнение на столь щекотливую тему. Более того, внутренний голос подсказывал ему, что в будущем это станет поводом для многочисленных супружеских разногласий.

— А почему мы стоим? — Флавия жестом пригласила мужчин сесть. — Давайте сядем и пусть нам принесут вина.

— С удовольствием, — прогудел Гай, слегка задетый тем, что Флавия сама взяла на себя роль хозяйки его дома.

Веспасиан тем временем предложил ей стул.

— Боюсь, я должен вас покинуть. Сегодня я ужинаю с императором.

Флавия смерила его восторженным взглядом.

— О, как чудесно! Как ты думаешь, мне стоит пойти с тобой?

— Нет, Флавия, тебе лучше остаться здесь, — остудил её восторг Гай. — Боюсь, что император склонен допускать пугающие вольности в общении с женским полом. Со мной тебе это не грозит. Это я тебе обещаю.

Веспасиан наклонился и поцеловал её в щёку.

— Я не знаю, когда вернусь. Так что ждать меня не надо. Кстати, где Магн?

— Я попросила его и Зири помочь моим рабыням занести вещи в мою комнату.

— И он не возражал?

— С какой стати? Я попросила его очень даже вежливо.

Веспасиан недоумённо выгнул бровь и отправился на поиски Магна. Что, если его друг был прав насчёт Флавии?

* * *

— Это я лишь к тому, господин, — подвёл итог Магн, когда они достигли вершины Палатина, — что если Флавия и приехала с тобой в Рим, это ещё не повод на ней жениться. Если ты так поступишь, то совершишь огромную ошибку. Она превратит твою жизнь в кошмар. Согласен, в Александрии она проявила себя с лучшей стороны, и да, она родит тебе крепких, здоровых сыновей. Но видел бы ты её в порту, после того как ты ускакал. Лишь потому, что тебя призвал сам император, она принялась нами командовать, орать на нас, будто мы все — её рабы. Она использует тебя, что в принципе простительно, но что ты будешь иметь взамен? Ты не можешь пересилить себя, чтобы купить и кормить одного раба. Что же ты станешь делать, когда ей потребуется целый десяток? Дело кончится тем, что между вами будут постоянно вспыхивать ссоры по поводу того, сколько парикмахеров ей нужно, потому что такой женщине, как она, двоих будет явно мало. Это так же точно, как любой рекрут мечтает вернуться к маме.

— Двоих?

— А ты как думал? А то и больше.

Веспасиан поморщился. Что ни говори, а Магн прав. Он и сам уже понял, что Флавия дорого ему обойдётся. Правда, он в первую очередь имел в виду наряды и украшения, а не то, что им сопутствует. Похоже, один из них — и это явно не она, — будет вынужден вечно уступать, чтобы сохранить брак. С другой стороны, размышлял Веспасиан, какая другая женщина согласилась бы стать его женой, зная, что он не намерен отказываться от любовницы? Да и найди он другую, кто поручится, что она будет так же разжигать ему кровь, как это делает Флавия, стоит только ему о ней подумать?

Что ни говори, она пошла на жертву. Ценис пошла на жертву. Так что с его стороны будет резонно приобрести нескольких рабов, если он хочет, чтобы в его доме царили мир и гармония.

— Нет, Магн, я уже принял решение. Я женюсь на ней и постараюсь выполнять её желания. В конце концов, это не самое страшное.

— Верно, куда страшнее, если она потратит все твои деньги или тебя вышибут из Сената, — философски заметил Магн, когда они уже подходили к дому Августа. — Ну вот, пришли.

Здесь, господин, я должен тебя оставить. Я отправил Зири прямиком на перекрёсток, сообщить братьям, что я вернулся. Надеюсь, им хватит ума устроить по этому поводу весёлую пирушку. Кстати, готов поспорить, что она будет куда приличней, чем та, на которую собрался ты.

— Не исключено, — негромко произнёс Веспасиан, глядя на вереницу сенаторов, прибывавших ко дворцу в сопровождении испуганных жён.

Похоже, Магн, как всегда, окажется прав. Проводив друга взглядом, пока тот спускался с холма, он пару секунд стоял в задумчивости, затем тряхнул головой, разгоняя сомнения, и вслед за сенаторами шагнул внутрь. Почти мгновенно рядом с его ухом раздался знакомый голос.

— Я слышал, ты опустился до краж.

— Отстань, Сабин. — Веспасиан резко развернулся к брату.

— Это что, новая форма приветствия? Ну-ну.

— Если бы ты первым поблагодарил меня за то, что отправил в Вифинию твои вещи и проследил за восстановлением твоего дома, думаю, ты услышал бы в ответ куда более тёплые слова.

— Что ж, резонно. Спасибо тебе, брат.

— Где Клементина? Надеюсь, ты не привёл её с собой?

— Нет, конечно! Калигула, похоже, забыл о ней. С тех пор как я вернулся, он ни разу не упомянул её имя. Я оставил её в Аквах Кутиллиевых.

— Думаю, там она в безопасности.

— Будем надеяться. Поторопись, давай пройдём внутрь. Мне не терпится взглянуть, на чью жёнушку сегодня положит глаз наш император.

— А как ты узнал, что я выкрал кирасу? — спросил Веспасиан, когда они шагали к дверям дворца. — Я ведь вернулся только сегодня и отдал её прямо ему в руки.

— От Палла.

— От Палла? Но как он узнал?

— О, он знает всё на свете! Ведь теперь он живёт во дворце. Калигула приказал Клавдию переехать к нему, дабы иметь возможность ежедневно всячески его унижать. Палл — домочадец Клавдия и переселился во дворец вместе со своим хозяином.

— И Нарцисс тоже? — спросил Веспасиан, думая о золоте, спрятанном в доме дяди.

— Да, и Нарцисс, — подтвердил Сабин, покосившись на брата. — В твоём голосе прозвучала нотка тревоги. Или мне показалось?

— Просто в данный момент я не горю желанием его видеть.

— И не увидишь. Он сейчас в окрестностях Неаполитанского залива. Калигула поручил Клавдию собрать для моста все корабли, но при этом потребовал, чтобы тот оставался в Риме, чтобы и дальше его унижать. Клавдий был вынужден перепоручить это дело Нарциссу.

Веспасиан не поверил собственным ушам.

— Как! Вольноотпущенник командует кораблями! Это же возмутительно!

Лицо Сабина расплылось в улыбке.

— Ты только представь, каково Корбулону! Бедняга вынужден работать с Нарциссом в одной упряжке. Ему поручено проложить по мосту дорогу, и не просто дорогу, а с водопроводом!

— Водопровод на мосту?

— Видишь ли, это не мост от берега до берега. К нему присоединён полуостров с дворцом, обставленным так, как, по мнению Калигулы, подобает быть обставленным жилищу бога. Его триклиний может вместить триста пирующих, в атриях бьют фонтаны. Во дворце даже есть две бани.

— И всё это за два месяца! — воскликнул Веспасиан, входя в атрий, через который по-прежнему тянулась вереница городского отребья.

— Говорят, все мастерские Рима работали только на этот дворец. — Сабин наклонился и шепнул брату на ухо. — Какая колоссальная трата денег! С другой стороны, мне не терпится его увидеть.

— Ты собрался туда лишь затем, чтобы взглянуть на дворец?

— Не один, а на пару с тобой. Калигула приказал, чтобы его сопровождали все сенаторы как свидетели его триумфа.

* * *

Сады позади дома Августа были разбиты на двух уровнях, цепляясь за край Палатина. Из них открывался прекрасный вид на арочный фасад Большого Цирка. Вдоль низкой балюстрады верхнего уровня были расставлены пиршественные столы, причём так, чтобы пирующим был хорошо виден нижний уровень, где были устроены две сцены. Хотя до поздних летних сумерек было ещё три часа, по всему саду, а также рядом с каждой сценой и среди столов пылали факелы. По лужайке верхнего сада были разбросаны разноцветные полотняные шатры. В их тени гости императора пили охлаждённое вино и возбуждённо разговаривали, как то обычно делают люди, испытывающие неловкость, хотя и пытаются это всячески скрывать.

Веспасиан и Сабин стояли на верхней ступеньке лестницы, что вела вниз от дома, любуясь видом, яркостью красок и мягким вечерним светом.

— Согласитесь, господа, как было бы здесь чудесно, если точно знать, что уйдёшь отсюда живым, — раздался у них за спиной вкрадчивый голос.

Братья обернулись, улыбнувшись правдивости этого утверждения.

— Паял! — с искренней радостью воскликнул Веспасиан. — Как твои дела? Сабин сказал мне, что теперь ты обитаешь во дворце.

Похоже, Паллу было не до шуток.

— Думаю, ты сам ответил на свой вопрос. Да, я живу здесь.

— Неужели всё так плохо?

Палл указал на сад, вернее, на группу гостей, фальшиво хохотавших над каким-то человеком. Тот стоял, вытянув руки, точнее, обрубки руки, так как кисти на них отсутствовали. Или нет, кисти у него были, но они свисали с верёвки у него на шее вместе с табличкой.

— На ней написано «Я украл у императора», — пояснил Палл.

— Это правда? — уточнил Сабин.

— С ложа отвалилась полоска серебра. Он, чтобы починить поломку, взял её и хотел отнести управляющему. Но тут вошёл Калигула и увидел его с полоской серебра в руках. Увы, жизнь человека больше не стоит и ломаного гроша.

— А что, разве когда-то она стоила больше?

— Согласен. Но раньше хотя бы действовали рамки законов. Наш же новоиспечённый бог, похоже, про них забыл. В отличие от него мой патрон, Клавдий, любит и уважает закон. Подумайте об этом на досуге, господа.

Похлопав обоих по плечу, Палл удалился.

— Только не ввязывайся, — предостерёг Сабина Веспасиан, спускаясь с ним рядом по лестнице.

— У меня и в мыслях нет это делать, — ответил тот, беря у раба кубки с вином и протягивая один младшему брату. — Мне моя жизнь дорога. С другой стороны, приятно осознавать, что имеешь хорошего друга, который близок единственному на сегодняшний день наследнику пурпура.

В саду раздалось пение буцины. Разговоры тотчас стихли. Гости как по команде устремили подобострастные взоры к главным дверям дома. Те распахнулись. В сад вышел конь и с любопытством огляделся по сторонам. Откуда-то из-за него донёсся крик:

— Да здравствует Инцитат!

— Да здравствует Инцитат! — дружно подхватили гости. — Да здравствует Инцитат!

Веспасиану ещё ни разу в жизни не доводилось приветствовать коня. Изо всех сил пытаясь сохранить серьёзное лицо, он с воодушевлением присоединился к хору голосов — не столько из уважения к коню, сколько движимый абсурдностью происходящего.

Вскоре славословия в адрес коня Калигулы сменились славословиями в адрес самого императора.

— Да здравствует божественный Цезарь! — кричали сенаторы, когда рядом со своим любимцем показался и его владелец.

Сопровождаемый Клементом и Хереей, Калигула был одет весьма скромно, решил Веспасиан, вспоминая, в каких экстравагантных костюмах ему доводилось лицезреть императора. Сегодня на Калигуле была пурпурная тога с золотой каймой; голову венчал золотой лавровый венок.

— Этим вечером, — начал Калигула, — мы собрались здесь не только за тем, чтобы воздать почести мне, но также моему хорошему другу, союзнику, верному товарищу, тому, что привёз мне из Египта кирасу великого Александра — Титу Флавию Веспасиану! Завтра в полдень мы все отправимся к Неаполитанскому заливу, где я с триумфом проеду по своему самому великому творению. Выйди вперёд, Веспасиан, и прими мою благодарность. В следующем году ты будешь претором.

Веспасиан медленно поднялся по ступенькам к сияющему улыбкой Калигуле. Тот распростёр руки, как будто приглашая его в свои объятия. Так и произошло. Как только Веспасиан оказался на верхней ступеньке, Калигула заключил его в пурпурные объятия и расцеловал в обе щеки. Сенаторы и их жёны разразились рукоплесканиями.

— Только такому человеку, как он, — заявил Калигула, переворачивая Веспасиана лицом к публике и кладя ему на плечо руку, — я мог доверить столь ответственное задание: отправиться в Египет, в этот неисчерпаемый источник богатства Рима. Ни один сенатор не был там вот уже четыре года, с тех пор, как астролог Тиберия, Тразилл, предупредил о возвращении Феникса, этого вестника перемен, и сделал соответствующее пророчество. Скажи, Веспасиан, будучи в Александрии, ты видел Феникса?

— Нет, Божественный Гай, — ответил Веспасиан, что соответствовало действительности.

Калигула обвёл гостей торжествующим взглядом.

— Разумеется, нет, потому что он улетел. В прошлом году, спустя три года после его возрождения, его видели, как он улетел из Египта на Восток. Пророчество Тразилла не сбылось. Вы благословенны, овцы мои, что те перемены, о которых возвестил Феникс, наступили: отныне вами правит бессмертный бог! Я буду править вами ещё пятьсот лет, пока Феникс не возродится снова. Я вновь открою Египет любому из сенаторов, если у того будут веские причины для посещения этой провинции.

Ответом на его слова стал радостный хор сенаторских голосов. Многие из них были не прочь возобновить дела в личной провинции императора.

— А теперь все за стол. Веспасиан, сегодня ты как почётный гость займёшь место справа от меня, — сказал Калигула и, пройдя мимо него, начал спускаться по ступенькам.

— Божественный Гай, — писклявым голосом обратился к императору Херея, сбегая за ним по пятам. — Какой сегодня вечером у стражи пароль?

Калигула остановился и хохотнул.

— Как же я люблю его нежный голосок!

Обернувшись, он приложил палец к губам Хереи, слегка их раздвинул и игриво потрепал.

— Такой нежный голосок заслуживает столь же нежного пароля, не правда ли?

К вящему унижению трибуна, вопрос этот повлёк за собой дружные крики согласия.

— В таком случае пусть паролем будет «Венера», нежнейшая из богинь для нежнейших мужчин.

С этими словами Калигула повернулся и под оглушительный хохот гостей вприпрыжку сбежал по ступенькам. От Веспасиана не скрылось, как в глазах Херея промелькнул гнев, хотя внешне он остался невозмутим. Рука Клемента на всякий случай легла на рукоятку меча. Наконец Херея совладал с собой и, отсалютовав, зашагал прочь.

Магн точно бы выиграл пари, подумал Веспасиан, пытаясь проглотить очередной кусок рыбы и глядя, как на помосте в нижнем саду с плеч покатилась очередная отрубленная голова. Это кровавое действо резко контрастировало с тем, что происходило на втором помосте, где под нежные звуки флейты исполняли свои грациозные па танцоры.

— Каждому своё, — восторгался Калигула, угощая Инцитата яблоком.

Конская голова высовывалась между ним и Веспасианом.

— Искусство или смерть. Выбери то, что тебе больше нравится, и наслаждайся.

— Лично я п-п-предпочитаю смерть, о Б-б-божественный Гай, — заикаясь, произнёс Клавдий, словно зачарованный глядя, как из отсечённой шеи фонтаном брызжет кровь.

Его возбуждённый член был виден всем. Хорошенькая, светлокожая девушка рядом с ним отодвинулась от него как можно дальше, насколько то позволяли хорошие манеры.

— Я никогда н-н-не н-и-понимал, в чём смысл т-т-танцев.

— Это потому, что танцор из тебя никакой, калека, — заметил Калигула. — Твои ноги просто сломались бы под тобой.

С этими словами он расхохотался гораздо громче, чем того заслуживала плоская шутка. Впрочем, сотрапезникам ничего другого не оставалось, как присоединиться к его хохоту.

— Твоя божественная проницательность безупречна, — ответил Клавдий, также давясь от смеха.

— А теперь докажи это на деле. Иди и спляши вместе с ними, дядя.

У Клавдия от растерянности отвисла челюсть. Налитые кровью глаза забегали во все стороны, взывая о помощи. Увы, похоже, ждать её было не от кого, даже от его хорошенькой спутницы. Та отвернулась с печальной улыбкой на влажных, бледных губах.

— Давай! — угрожающе прошипел Калигула.

Глаза его сверкнули злобой.

Понимая, что выбора у него нет, — хочешь не хочешь, а придётся стать всеобщим посмешищем. — Клавдий поднялся на нетвёрдых ногах и заковылял по ступенькам в нижний сад.

— Вот это будет потеха! — воскликнул Калигула. — Чего только он у меня ни делал. Скакал, прыгал, бегал, ползал. Но танцевать — пока ещё не танцевал. — Он повернулся к хорошенькой спутнице Клавдия. — Скажи, Мессалина, а хотя бы членом своим он умеет действовать? Или ты откладываешь этот кошмар до первой брачной ночи?

Мессалина рассмеялась вместе со всеми. Правда, в её тёмных, холодных глазах смеха Веспасиан не заметил. Более того, она с ненавистью посмотрела на него, когда он притворился, будто смахивает в уголке глаза слезу.

Клавдий тем временем доковылял до помоста и принялся выделывать неуклюжие коленца — кружился, дрыгал ногами и размахивал руками. Растерянно посматривая в его сторону, танцоры продолжали свои грациозные движения. На соседнем помосте тем временем лев дожирал останки обезглавленного преступника. А ещё дальше, на западе, солнце постепенно садилось за Большой Цирк.

— Ты только взгляни на него! — сказал Калигула, давясь от смеха. — Не будь в нашем семействе бога, он вполне мог стать императором. В этом случае пророчество Тразилла уж точно бы сбылось.

— А что за пророчество, Божественный Гай? — поинтересовался Сабин.

Внизу под ними Клавдий обессиленно рухнул на помост, к вящей радости всех присутствующих.

— Он предсказал, что если, пребывая в границах Египетского царства, представитель сенаторского сословия окажется свидетелем возрождения из пепла Феникса, сенатор этот станет родоначальником новой династии.

Веспасиан едва не поперхнулся вином.

— То есть если сенатор увидит полёт Феникса, скажем, над Иудеей, то это не считается. Я правильно понял? — невинно спросил он.

— Тразилл выразился ясно и чётко. Это должно произойти в границах Египта. Именно по этой причине сенаторам так долго было запрещён въезд в эту провинцию.

Веспасиан задумчиво кивнул и потому не заметил, как брат пристально посмотрел на него.

Калигула откинулся назад, чтобы погладить Инцитата, после чего повернулся к Клементу.

— Инцитат говорит, что он устал и хочет спать. Как и я, он с предвкушением ждёт завтрашнего дня. Выгони обитателей всех домов на расстоянии четверти мили от его конюшни и выстави стражу, чтобы никто не мешал его сну. Я хочу, чтобы он как следует отдохнул перед нашим путешествием.

— Разумная мера предосторожности, божественный Гай, — без тени иронии произнёс Клемент, поднимаясь на ноги.

Калигула тоже встал из-за стола.

— Хочу проводить Инцитата до дверей. Он страшно оскорбится на меня, если я этого не сделаю, — с этими словами он поцеловал коня в губы. — Ну разве он не красавец? Пожалуй, я сделаю его консулом. В следующем году он станет мне прекрасным помощником, куда более разумным, нежели тот идиот с лошадиным лицом, которого я уже выбрал.

Ещё раз нежно поцеловав коня, Калигула повёл своего дорогого гостя к выходу.

— Что такого в этом пророчестве про Феникса, коль оно вызвало у тебя вопрос? — спросил Сабин, как только Калигула отошёл от них.

Веспасиан с хитрой усмешкой посмотрел на брата.

— Если верить старому шарлатану Тразиллу, я едва не стал основателем новой императорской династии.

— Ты же сказал, что не видел Феникса.

— Я не видел его в Александрии, но четыре года назад в Киренаике видел. Он на моих глазах возродился из пепла. Но Киренаика — не Египет, так что пророчество ко мне не приложимо.

— Когда-то она была частью Египетского царства. Помнится, я от кого-то это слышал в Иудее.

— Египетской провинцией, но не частью самого царства. Но даже будь она частью Египта, я видел Феникса в Сиве. А это оазис, затерянный посреди бескрайней пустыни.

Сабин пристально посмотрел на Веспасиана.

— Когда Александр завоевал Египет, он отправился к оракулу Амона в Сиве. Тогда она была частью Египетского царства. Частью Киренаики сделали её мы, чтобы нам было легче ею управлять. Исторически — это неотъемлемая часть Египта.

Глаза Веспасиана удивлённо округлились. Однако затем он покачал головой и махнул рукой, мол, к чему этот пустой разговор.

— Нет-нет. Уже после того, как я видел Феникса, я побывал у оракула Амона. Он говорил со мной, однако и словом не обмолвился о том, что я стану основателем новой династии. По большому счёту, он вообще ничего мне не сказал. Лишь заявил, что я, мол, явился к нему слишком рано, а в следующий раз должен принести с собой дар, равный дару, который оставил там Александр.

— Что за дар?

— Я задал ему тот же вопрос. Но решать тебе.

— Мне? Почему мне?

— Потому, Сабин, что оракул сказал, что брат всё поймёт, и нравится нам это или нет, мы всегда останемся братьями.

Калигуле не терпелось поскорее отправиться к Неаполитанскому заливу. По этой причине он сразу после наступления темноты завершил пир, объявив, что желает посвятить остаток ночи примирению с Нептуном, чтобы тот не наслал на него бурю и не раскидал его мост. Облегчённо вздохнув, гости удалились, довольные тем, что покидают дворец живыми и невредимыми, и, что немаловажно, их честь осталась не запятнана.

Веспасиан попрощался с Сабином. Тот один отправился к себе на Авентин. Веспасиан же, несмотря на поздний час, решил нанести один визит, который страшил его, но тянуть с ним он, увы, не мог.

Не считая «братишек» Магна, маячивших на углу, улица, на которой жила Ценис, была пуста. Кивнув часовым, Веспасиан решительно подошёл к её двери.

На его стук, как обычно, откликнулся великан-нубиец и молча впустил его в дом.

— Я знала, что ты придёшь, — нежно сказала Ценис, как только он шагнул в тускло освещённый атрий. — И потому не ложилась.

Она подошла к нему и, обняв за шею, поцеловала в губы.

Веспасиан закрыл глаза и со всей страстью ответил на её поцелуй, жадно вдыхая аромат благовоний и нежно гладя изгиб её спины.

— Как ты узнала, что я вернулся в Рим? — спросил он, наконец отрываясь от неё.

Ценис подняла на него влажные глаза и улыбнулась.

— Время от времени, когда мне становится скучно, я наведываюсь в гости к твоему дяде. Вот и сегодня вечером я тоже ходила к нему домой.

— Так, значит, ты... — Веспасиан шумно втянул в себя воздух.

— Видела Флавию? Да, любовь моя. Она настоящая красавица.

Веспасиан сглотнул комок в горле, подумав о том, как далеко могла зайти встреча обеих женщин.

— Я хотел первым рассказать тебе о ней.

— Именно поэтому я и ждала тебя. Но ты можешь ничего мне не говорить. Она сама рассказала мне всё, причём в мельчайших подробностях. Если ты хочешь жениться на ней, то я благословляю ваш брак.

— Ты всегда была и будешь для меня на первом месте, любовь моя.

— Я знаю и потому с лёгким сердцем отпускаю тебя. Это моя тайная победа над ней. Пусть я буду второй в том, что касается твоего внимания и никогда не смогу родить тебе детей. Но я всегда буду первой в том, что касается твоей любви, и мне этого достаточно.

Веспасиан взял её за плечи и, с улыбкой заглянув ей в глаза, нежно поцеловал в лоб.

— Мне остаться?

— Я бы не простила тебя, если бы ты ушёл.

ГЛАВА 23

имский Форум огласился звуками буцин, за которыми последовали отрывистые команды центурионов. Одновременно стукнув о камни мостовой подкованными подошвами сандалий, пять когорт преторианской гвардии застыли как вкопанные. Сопровождаемые взглядами зевак, двигаясь в ногу со звездой этого грандиозного зрелища, по Священной дороге рысью проскакали две алы преторианской кавалерии. Над их головами на высоте пятидесяти футов и примерно в ста шагах левее, по мосту, ведущему от Палатина к Капитолию, верхом на Инцитате гарцевал одетый Вулканом Калигула в тунике с одним открытым плечом. В одной руке император сжимал кузнечный молот, в другой — огромных размеров плоскую раковину. Следом за ним шествовали десять обнажённых женщин, покрашенных золотой краской. Они изображали десять рабынь, которых бог огня и кузнечного дела выковал себе в услужение из драгоценного металла.

По всему Форуму пылали костры; в них в качестве жертвы огненному богу люди бросали живую рыбу и мелких животных — крыс, мышей, щенков и котят — в надежде на то, что знойным, сухим летом Вулкан пощадит город от пожаров. Городская стража, в чьи обязанности также входило тушение пожаров, зорко следила за каждым таким костром.

Со ступеней Курии Веспасиан и другие сенаторы наблюдали за процессией на мосту. Доехав до Капитолия, Калигула спешился и, спустившись по Гемониевой лестнице мимо храма Конкордии, остановился перед святилищем Вулкана, одним из древнейших в городе. Здесь, в тени старого кипариса, перед алтарём его уже ждали рыжий телёнок и рыжий вепрь. Обоих животных предстояло принести в жертву богу, чей праздник начинался в этот день.

— Насколько я понимаю, заключив мир с Нептуном, наш император теперь ищет расположения Вулкана, чтобы тот в его отсутствие не спалил город, — заметил Веспасиан.

Между тем в руке Калигулы сверкнуло острое лезвие, и телёнок рухнул рядом с алтарём.

— А то вдруг нашлёт огонь из своей кузни под Везувием и спалит этот мост, — пробормотал Сабин.

— Ты ошибся горой, мой дорогой мальчик, — поправил его дядя Гай.

Тем временем, разбрызгивая фонтаны крови, рядом с телёнком упал и вепрь.

— Вулкан обитает под Этной на Сицилии, — продолжал свою лекцию Поллон. — В любом случае он пускает красного петуха лишь тогда, когда его супруга Венера ему изменяет. Поэтому, если мы не хотим нового извержения на Сицилии, нам в первую очередь следует задобрить её, чтобы она вела себя достойно, как то приличествует замужней матроне.

Веспасиан улыбнулся брату и дяде.

— Лично я должен непременно отблагодарить её за поведение Флавии сегодняшним утром.

— Ещё как должен! — согласился Гай.

— Кто такая Флавия? — не понял Сабин.

— Это, мой дорогой мальчик, женщина, на которой собрался жениться твой брат. Ты самая женщина, которая, когда Веспасиан на рассвете вернулся домой, проведя ночь в объятиях Ценис, поцеловала его и поинтересовалась, хорошо ли он накануне провёл вечер. Невозмутимо закончив завтракать, она собрала вещи и отбыла в дом своего отца, захватив с собой моё письмо, в котором я предложил условия брачного контракта. Твоего же младшего брата она предупредила, чтобы он не слишком усердствовал и к брачной ночи, которая состоится в следующем месяце, у него оставались силы и на неё.

Не веря собственным глазам, Сабин посмотрел на брата. Веспасиан невинно пожал плечами.

— Должно быть, она глупая женщина, коль не поняла, что он провёл ночь с другой.

— О, она всё прекрасно поняла. Более того, накануне вечером она познакомилась с Ценис и объяснила той правила.

— Какие ещё правила, дядя? — насторожился Веспасиан.

— Да-да, мой дорогой мальчик, правила.

— И каковы они?

— Они на редкость просты: если Флавия принимает гостей, если ей нужен отдых или же требуется приструнить детей, если ей хочется прогуляться по городу или же забеременеть, твоё внимание в первую очередь положено ей.

В любое другое время ты можешь уделять его Ценис, но не более, чем четыре ночи подряд. С рождением первенца, когда тому исполнится два года, это количество сократится до трёх, когда же ему исполнится семь — до двух, ибо детям нужен отец.

Сабин хохотнул. Стоявшие рядом сенаторы тотчас зашикали на него, и он поспешил сделать серьёзное лицо, более приличествующее проводимой церемонии.

— Похоже, они поделили его очень даже аккуратно.

— О да, ведь обе прекрасно знают, чего хотят. Они держались подчёркнуто вежливо и даже отпускали взаимные комплименты относительно причёски, украшений и тому подобного. И всё же, хотя обе не питают друг к другу тёплых чувств, они пришли к мирному соглашению. За этим было интересно наблюдать, и я в очередной раз убедился в мудрости моего образа жизни.

— И ты позволил им заниматься делёжкой, — возмутился Веспасиан, — будто я этакий гладиатор, который нравится им обеим?

— Я ничего им не позволял, мой дорогой мальчик, — возразил Гай, пожимая плечами. — Меня это вообще не касается. Я лишь наблюдал. Ведь это ты, а не я, внёс сложности в свою семейную жизнь. Остаётся лишь надеяться, что ты не заплатишь за это слишком высокую цену. Я имею в виду как деньги, так и сердце.

Оглушительный рёв толпы вернул их внимание к событиям дня. Похоже, ауспиции оказались благоприятными. Калигула взошёл на квадригу. Инцитат занял место слева от него. Сопровождаемые алой кавалерии, они вместе покинули Форум. Под ликующие возгласы толпы преторианцы, когорта за когортой, выдвинулись следом за ними.

— Думаю, причиной ликования плебса стало не столько это зрелище, сколько то, что как только Калигула проедет по своему мосту, корабли можно будет снова использовать по их прямому назначению. Например, доставлять зерно для голодных желудков, — заметил Гай, как только они вместе с другими сенаторами пристроились в хвост процессии.

— Будем надеяться, что это свершится как можно быстрее.

В двух милях от Капенских ворот, в поле рядом с Аппиевой дорогой, сенаторов уже поджидали кареты с их жёнами. Жара стояла невыносимая, так что рабам скучать было некогда: они суетились вокруг своих истекающих потом хозяек.

На то, чтобы более пятисот человек во всеобщей суматохе расселись по своим каретам, ушло около часа. Не способствовал этому и Калигула. Сопровождаемый турмой злорадно ухмыляющихся всадников, он, стоя в колеснице, направо и налево раздавал удары кнута, якобы для того, чтобы ускорить процесс, а на самом деле лишь создавая хаос. Часть мулов от испуга бросились в бегство, волоча за собой повозки с визжащими пассажирами. Что неудивительно: колёса подпрыгивали на ухабах, и для большинства дело окончилось падением в придорожную канаву.

— Я здесь, господин, — неожиданно раздался голос Магна.

Веспасиан, Сабин и Гай тотчас обернулись. К их великому облегчению, Магн восседал на козлах крытой повозки, в которую были впряжены четыре крепких мула. Рядом с ним сидел Энор и ещё один юный германец-раб. К повозке поводьями были привязаны две лошади. Одна — для Веспасиана, вторая — для Сабина.

— Хвала богам, Магн! — крикнул в ответ Гай и вразвалочку поспешил к повозке. Двое рабов тотчас сошли на землю, чтобы помочь хозяину. — Вот уж не думал, что найду тебя в этой суматохе.

Не успели они занять свои места, как колесница Калигулы появилась вновь. Император громко щёлкал хлыстом, гоня перед собой группу немолодых сенаторов.

— Ну почему старики вечно путаются под ногами у молодых? — ревел он на них.

Хуже всего доставалось последнему, на спину которому сыпался удар за ударом. В какой-то момент несчастный споткнулся и с истошным криком исчез под копытами турмы.

— Бесполезный старый хрыч! — с усмешкой крикнул Калигула, заметив братьев, и ловким движением остановил колесницу.

Испуганные сенаторы побежали дальше.

— Его семейка заседала в Сенате не больше двух поколений. Неудивительно, что ему отшибло память. Думаю, он не помнил даже, где у него задница. Не говоря уже о таких вещах, как найти собственную повозку.

— Ты как всегда прав, Божественный Гай, — согласился Веспасиан, не став напоминать Калигуле о том, что и он сам был сенатором лишь во втором поколении.

Калигула одарил его сияющей улыбкой.

— По крайней мере, ты успел вовремя. Как только мы приблизимся к заливу, ты поедешь со мной в голове процессии. Хочу видеть восхищение на ваших лицах, когда вы впервые увидите мой мост, — в глазах Калигулы читалась гордость. — Особенно на твоём, Сабин. Кстати, у меня для тебя есть приятный сюрприз.

Сказав это, Калигула щёлкнул хлыстом и вместе со своей турмой умчался вперёд. Изуродованное тело старого сенатора осталось лежать в дорожной пыли, пока его не подобрали родственники.

Гай трясся в немой ярости.

— Это возмутительно! С каких это пор мы топчем копытами сенаторов и оставляем их валяться в пыли, как будто это какие-то варвары, а не граждане Рима, прослужившие ему верой и правдой всю свою жизнь! Доколе это можно терпеть?!

— Дядя, — произнёс Веспасиан, кладя ему на плечо руку. — Вспомни, какой совет ты недавно мне дал?

Гай сделал глубокий вдох и постарался взять себя в руки.

— Ты прав, мой дорогой мальчик. Береги собственную шкуру и не позволяй уязвлённой чести взять верх над разумом. Пусть терпение лопнет у кого-то другого. С такими выходками долго ждать не придётся.

— По крайней мере, нетрудно представить себе, что произойдёт, — заметил Магн. — Можно заранее приготовиться и свыкнуться с тем, что будет. Скажу больше, так даже легче держать свои чувства в кулаке. Когда же вещи случаются неожиданно, разум частенько изменяет нам.

С этими словами он хмуро посмотрел на Сабина. Было видно, что тот горд собой. Ещё бы, ведь у всех на виду он удостоился внимания самого императора.

— Чего бы мне хотелось меньше всего, так это сюрпризов Калигулы. Ну, ты меня понял.

Процессия двигалась на юг по Аппиевой дороге. Никаких сюрпризов пока не было, если не считать изматывающего зноя и усталости. Калигула капризно решил отправиться в путь уже на следующий день после того, как Веспасиан доставил ему кирасу. Времени решать такие насущные, но, увы, приземлённые вопросы, вроде обеспечения людей в пути провиантом, не было. В результате процессия двигалась по той части Италии, что больше других пострадала от самодурства императора, конфисковавшего на строительство моста все корабли в итальянских водах. На пятый день у преторианцев кончились пайки. Съестные припасы, которые захватили с собой сенаторы, были либо съедены, либо протухли из-за жары.

На шестой день процессия не проделала и половины пути, а всё потому, что Калигула неожиданно стал проявлять интерес к дедам каждого городка, через который они проезжали. Когда его носилки пересекали Форум, он давал растянувшейся на целую милю колонне приказ остановиться и, сидя в тени навеса из лебяжьего пуха, творил правосудие — так, как он его понимал — и издавал новые законы. Его квартирмейстеры тем временем отнимали у горожан не только новый урожай, но и скот, и сделанные на зиму припасы. После чего, оставив после себя с десяток обезглавленных, распятых или покалеченных преступников, новые законы, касающиеся принесения в жертву богу-императору павлинов и прочей живности, а также город, которому в ближайшие месяцы грозил самый настоящий голод, колонна вновь приходила в движение. Отцы города могли утешать себя разве что тем, что теперь у них имелась выданная императором расписка на некую сумму, которая — как подозревали они — никогда не будет выплачена.

По вечерам Калигула отдавал преторианцам приказ строить походный лагерь, со рвом и палисадом, как будто они были на вражеской территории. В некотором смысле наверно так оно и было, особенно после их дневных «подвигов» и беспощадной рубки леса на многие мили вокруг.

За исключением тех немногих, что догадались захватить с собой собственную палатку, сенаторы и их жёны были вынуждены спать в душных повозках, стоящих впритык одна к другой в углу лагеря, без какой-либо надежды укрыться от посторонних взглядов.

Единственным утешением для женщин была возможность пользоваться уборной, которую сооружали специально для них. Их мужья, которые в своё время отслужили под сенью имперского орла, как и любые солдаты, без всякого стеснения спешили облегчиться во время первого же привала. Увы, природная стыдливость не позволяла женщинам последовать их примеру. Неудивительно, что к вечеру они превращались в злобных гарпий — мало того, что они весь день были вынуждены трястись в повозке, но и были лишены возможности справить нужду.

Веспасиан и его спутники старались привлекать к себе как можно меньше внимания и по возможности избегали участия в «развлечениях» Калигулы. Те сенаторы, кому вечером «повезло» получить приглашение в огромный императорский шатёр, возвращались бледные, с рассказами о насилии, содомии, издевательствах и прочих вещах, для которых у них, и в особенности у их напуганных жён, даже не находилось названия.

Увы, вскоре тот факт, что они столь успешно не попадались на глаза Калигуле и избегали его «приглашений», заставил братьев задуматься. Странно, почему вдруг император обходит их вниманием? Ведь обычно он причислял их к своим самым близким друзьям. До конца их путешествия оставался всего один день, а они ни разу так и не получили приглашения ни на одно из его пышных пиршеств, какими бы омерзительными увеселениями те ни сопровождались бы. Вскоре этот вопрос уже не давал Сабину покоя.

— На твоём месте я бы не переживал по этому поводу, мой дорогой мальчик, — прогудел Гай, путешествуя в относительном комфорте на мягких подушках. — Мне показалось, он был рад тебя видеть, когда мы только выехали из Рима.

— Вот именно, дядя, — ответил Сабин, гарцуя рядом с его повозкой. — Он знает, что мы здесь. Он вбил себе в голову, что мы его друзья, и неустанно это повторял. И тем не менее он забывает о нас пятнадцатый день подряд. Интересно, чем мы его оскорбили?

— Он, как и обещал, позовёт тебя к себе сегодня, ближе к вечеру, чтобы отпраздновать последний день путешествия.

— Но зачем ему было ждать так долго?

— Наверно, не хотел раньше времени раскрывать сюрприз, который он приготовил для тебя, — предположил Веспасиан, подставляя лицо порыву прохладного ветра, что дул с Тирренского моря, до которого было не более сотни шагов.

— Не смешно, паршивец ты этакий.

— Вот и я тоже так подумал, — поддакнул Магн.

Сабин одарил его колючим взглядом и снова повернулся к брату.

— Пойми меня правильно. Мне было бы куда приятнее знать, что я в фаворе у Калигулы, нежели ежеминутно мучиться вопросом, чем я ему не угодил, и жить в постоянном страхе, что он в любой момент может меня казнить.

— Тогда я точно получу приглашение на его пир, — пошутил Веспасиан.

— Ты на что намекаешь?

— По словам Клемента, пару месяцев назад Калигула приказал отцу присутствовать при казни сына. Естественно, отец пытался уклониться, сославшись на какую-то хворь, и тогда Калигула прислал за ним носилки. После казни он пригласил несчастного отца на пир и весь вечер развлекал его шутками. Не удивлюсь, если той же чести он удостоит и чьего-нибудь брата.

— Если это произойдёт, не удивлюсь, если ты станешь смеяться его шуткам, глядя, как льётся моя кровь.

Низкий звук трубы возвестил об окончании дневного марша. Колонна остановилась; преторианцы взялись разбивать лагерь. Пока Веспасиан с братом и дядей ждали в тени повозки, они заметили, что в их сторону по запруженной дороге спешит всадник. В простой тунике и широкополой шляпе, закрывающей от солнца лицо, — такие ещё любили носить всадники в Киренаике, — он явно был не из числа преторианцев. Проезжая мимо, он посмотрел в сторону братьев и тотчас развернул коня.

— Сабин, император велел мне найти тебя и передать, — объявил всадник, снимая шляпу, — что завтра утром ты и твои спутники должны предстать перед ним.

Веспасиан изумлённо посмотрел на всадника. Перед ним был Корвин.

— Спасибо, Корвин, — ответил Сабин, делая шаг вперёд, чтобы пожать протянутую руку. — Мы все будем у него с зарей. Но почему я не видел тебя, пока мы были в пути? Где ты прятался?

— Я только сегодня догнал вас. До этого у меня были другие дела.

Сабин повернулся и указал на Веспасиана.

— Ты знаком с моим братом? Его имя Тит Флавий Веспасиан.

Корвин посмотрел на него с лёгким прищуром.

— О да, мы встречались. Тогда до завтра! — он развернул коня и ускакал.

Веспасиан с тревогой посмотрел на брата.

— Откуда ты его знаешь?

— Корвина? Мы с ним живём на одной улице на Авентине и часто возвращаемся домой вместе с заседаний Сената. Когда я вернулся в Рим, мы с ним быстро подружились. Странно, что он ни разу не сказал мне о том, что знает тебя. А ведь он расспрашивал про нашу семью, и я не раз упоминал твоё имя.

— Что ещё ты ему сказал?

— Ничего из того, что я не сказал бы любому сенатору, который вежливо интересуется тем, кто мы, откуда, кто наши родители и родители моей жены. Не более того.

— Ты рассказал ему про Ценис?

— Вроде бы нет. Но почему ты спрашиваешь?

— Потому, что ему нет причин меня любить. Более того, он угрожал мне.

— Это с какой стати, мой дорогой мальчик? — спросил Гай, с тревогой глядя вслед Корвину.

— Когда я служил в Киренаике, он был префектом кавалерии. Обстоятельства вынудили меня принять пару решений, которые ему не понравились, хотя, возможно, он был по-своему прав. Ты его знаешь?

— Марка Валерия Мессалу Корвина? Конечно знаю. Похоже, ты нажил себе врага, который умеет быть влиятельной фигурой. Если только его будущий шурин останется жив, его сестра в один прекрасный день станет императрицей.

— Это как?.. — Веспасиан не договорил и шумно втянул в себя воздух, вспомнив пару тёмных глаз, с ненавистью посмотревших на него, когда он смеялся какой-то шутке Калигулы.

Гай хмуро кивнул.

— Да, мой дорогой мальчик. Его сестра — будущая жена Клавдия, Валерия Мессалина.

* * *

На следующее утро, едва рассвело, братья с замиранием сердца ехали к шатру Калигулы. Вокруг уже кипела работа. Преторианцы разбирали лагерь. Свежий морской ветер разносил дым и пар только что потушенных костров. Сбившись в небольшие кучки перед входом в императорский шатёр, свита Калигулы приготовилась приветствовать божественного цезаря.

Подъехав к шатру, братья спешились и отдали коней рабам. Внезапно от одной такой кучки у входа в шатёр, состоявшей из Клавдия, Азиатика, Палла и — к досаде Веспасиана — Нарцисса, отделилось знакомое лицо.

— Я всю дорогу гадал, увижу вас или нет, — произнёс Корбулон, подходя к братьям.

— А ты, Корбулон, я смотрю, жив и здоров, — ответил Веспасиан, пожимая ему руку.

— Да, в той мере, в какой может быть жив и здоров тот, кто менее, чем за два месяца, при помощи двух тысяч судов удлинил Аппиеву дорогу на три с половиной мили, — с этими словами Корбулон пожал руку Сабину. — Отныне я никогда не стану жаловаться в Сенате на состояние дорог.

— Так вот почему он взвалил на тебя эту работу! — Веспасиан с трудом сдержал улыбку.

Аристократическое лицо Корбулона приняло несчастное выражение.

— Да, он сказал, что коль мне не нравятся дороги, он даёт мне возможность построить для него хорошую новую. Теперь имя моей семьи навсегда связано с его самым расточительным капризом. Как будто мало того, что моя сводная шлюха-сестра опозорила нас тем, что при первой же возможности прилюдно служила ему подстилкой и даже исхитрилась от него забеременеть. По крайней мере, так она утверждает.

— Нет, мы ничего об этом не слышали, — сочувственно произнёс Сабин. — Какой позор! Мне искренне тебя жаль.

— Вас обоих здесь не было. Будет лучше, если вы узнаете об этом от меня. Как бы там ни было, она здесь вот уже несколько дней. Калигула отправил её ко мне, чтобы во время беременности она не слишком утруждала себя. Если она выносит ребёнка, он обещал на ней жениться. Впрочем, судя по измученному виду преторианских всадников, сопровождавших её сюда, ей явно было не до отдыха.

— Значит, дорога готова? — спросил Веспасиан, меняя тему разговора, чтобы не рассмеяться.

— Разумеется, готова, — огрызнулся Корбулон. — Ведь я из Домициев, а мы, как известно, привыкли доводить до конца даже самые дурацкие дела.

— Разумеется. Иначе почему император выбрал тебя?

— Правда, я бы не сказал, что необходимость работать в паре с этим выскочкой Нарциссом облегчила мне задачу. Этот человек просто помешан на власти. Он даже как-то раз пытался указывать мне. Как вы это себе представляете?

— Уверен, Калигула щедро вознаградит тебя за твои труды.

Корбулон гордо надул щёки.

— На следующий год он обещал сделать меня вторым консулом. Это хотя бы частично смоет позор с нашей семьи.

Веспасиан предпочёл не говорить Корбулону, что Калигула уже решил сделать вторым консулом своего коня.

— Меня он назначил претором.

Корбулон свысока посмотрел на Веспасиана.

— Довольно необычно, чтобы преторства удостаивался новичок, причём уже в самый первый год. Чем же ты заслужил такую честь?

— Беспрекословно выполнив не менее дурацкое задание, что и ты.

Внезапно толпа рядом с ними стихла. Из шатра показался Клемент.

— Сенаторы и народ римский! — объявил он. — Я вручаю вам вашего императора, Божественного Гая, владыку суши и морей.

— Да здравствует Божественный Гай, владыка суши и морей! — разразились восклицаниями присутствующие.

Спустя пару мгновений полы шатра распахнулись, и навстречу сенаторам вышел Калигула — в кирасе великого Александра, поверх которой, трепеща на ветру, была наброшена пурпурная шёлковая хламида, заколотая на правом плече фибулой. Голову венчал венок из дубовых листьев. В руках Калигула держал меч и серебристый щит аргираспида, украшенный инкрустацией в виде шестнадцатиконечной македонской звезды. При виде Калигулы хор голосов сделался громче: император действительно был похож на юного бога.

Воздев меч и щит к небесам, Калигула откинул голову назад, упиваясь всеобщим преклонением.

— Сегодня, — произнёс он в конце концов, — я завершу своё самое великое дело. Вместе с моим братом Нептуном я проеду в колеснице через залив. Наша вражда окончена!

Присутствующие хотя и терялись в догадках относительно природы этой вражды, разразились криками ликования.

— Как только этот день завершится, я вернусь в Рим и посвящу целый год подготовке к завоевательному походу, который состоится следующей весной. Дабы показать всему миру, что я — истинный владыка суши и морей, я поведу наши армии в Германию и искуплю позор, которым до сих пор запятнана честь Рима. Я верну последнего орла, утраченного в Тевтобургском лесу после поражения Семнадцатого легиона. Как только орёл будет найден, мы двинемся дальше, к краю известного мира, откуда, в согласии с моим братом Нептуном, я поведу мои армии через море и покорю для себя и для Рима Британию.

Даже Веспасиан поймал себя на том, что его, как и всех остальных, увлёк этот грандиозный замысел. Наконец, вместо пустого, бессмысленного мотовства свершится нечто такое, что, наоборот, принесёт Риму ещё большую славу и большую выгоду. Ему очень хотелось надеяться, что юный император наконец нашёл способ одновременно утолить и свою жажду увековечить собственное имя — скольких денег и человеческих жизней это бы ни стоило, — и жажду новых побед и новых открытий от своих подданных.

— За мной, друзья мои! — выкрикнул Калигула. — Следуйте за мной к мосту. Мы пройдём по нему к победе и славе, которые ждут нас на другом берегу.

В кои веки Веспасиан добровольно и с воодушевлением последовал за Калигулой.

ГЛАВА 24

еспасиан невольно ахнул, когда голова их колонны, которую вёл за собой Калигула, перевалила на западный склон горы Нуова в самой северной точке Неаполитанского залива.

Стоя в своей колеснице, Калигула обернулся и, увидев перед собой море изумлённых лиц, торжествующе крикнул:

— Что я вам говорил? Разве это не чудо, сотворённое богом?

Это действительно было чудо. Внизу под ними, переброшенный через лазурные воды залива от Байи, чуть севернее горбатого мыса Мизенум и до Путеол, в трёх с половиной милях на другом берегу, протянулся мост, составленный из двойного ряда кораблей. Скреплённые цепями, они лениво покачивались на волнах.

По ним была проложена дорога, такая же прямая, как и Аппиева, только шире, гораздо шире. При этом мост не был прямой линией. То там, то здесь от него, извиваясь, подобно щупальцам, отходили «отростки», которые заканчивались округлыми полуостровами, также составленными из судов. Суда эти были полностью закрыты настилом, на котором — в это верилось с трудом! — стояли здания. По ту сторону удивительного моста виделся порт Юлий, совершенно пустой, а ведь ещё недавно здесь стоял весь западный флот.

Щёлкнув кнутом и выкрикнув молитву собственному гению, Калигула устремил квадригу вниз, выбивая железными ободами колёс из каменистого склона искры. Воодушевлённые видом столь дивного творения, Веспасиан и другие молодые сенаторы с гиканьем, словно подростки, понеслись на своих скакунах вслед за ним. Каждый мечтал в душе оказаться на мосту первым, сразу за императором. Преторианская кавалерия скакала за ними следом, оставив пехотинцев и повозки далеко позади. Предполагалось, что те проделают остаток пути длиной в полмили со свойственной им скоростью.

Конь Веспасиана цокал копытами по главной улице небольшого рыбацкого городка Байи. Что касается всадника, то на его лице играла довольная улыбка. Стоило ему вслед за императором выехать к пристани, как перед ним, теряясь вдали, вырос мост. Его истинные размеры стали понятны лишь вблизи. Построенная Корбулоном дорога была более тридцати шагов в ширину и являла собой не просто дощатый настил, прибитый гвоздями к палубам судов. Она была проложена так, будто проходила по земле. Собственно, так оно и было. Палубы судов, от мачты и до кормы, были по самые перила засыпаны землёй. Чтобы их уравновесить, на нос каждого судна положили огромные валуны, а сами корабли, корпус к корпусу, в два ряда скрепили цепями, после чего, сняв с них рулевые вёсла, скрепили корму с кормой. Небольшие промежутки между судами прикрыли настилами из толстых досок, прибив их к палубам гвоздями длиной в целый фут. Землю утрамбовали, получив таким образом непрерывную ровную поверхность, протянувшуюся на три с половиной мили.

Как будто этого было недостаточно, землю замостили, положив на неё плоские квадратные камни шириной в один фут. Между камнями оставили промежутки толщиной в большой палец, чтобы они не наезжали друг на друга при покачивании моста.

Калигула повёл квадригу прямиком на своё творение и вскоре остановил её рядом с тремя десятками странного вида колесниц, в которые парами были впряжены низкорослые, лохматые лошадки.

Здесь он обернулся и обратился к тем, кто скакал следом.

— Это копии колесниц британских племён, а эти лошадки привезены из Британии и специально выдрессированы, чтобы возить их за собой. Вперёд, друзья мои, разбирайте колесницы, и мы вместе поскачем через залив! Как только британских дикарей достигнет слух о том, что мы не только умеем управлять их колесницами, но и ездим в них по воде, они падут ниц передо мной, вашим богом, и станут молить меня пощадить их! Вперёд, друзья мои, вперёд!

Соскочив с коня, Веспасиан наперегонки со всеми устремился вперёд, чтобы занять колесницу: желающих стать возницей оказалось гораздо больше, чем самих колёсных средств.

Выхватив у одного из рабов-кельтов поводья, он взобрался на ближайшую к нему колесницу. Та была проста, если не сказать, примитивна: деревянная платформа, поставленная на два обутых в железо колеса, каждое в два фута диаметром. По бокам — полукруглые плетёные перила, с просветом спереди и сзади. Хомуты лошадок пристёгнуты к гнутому шесту. Во рту у них были удила, от которых к вознице тянутся поводья.

— Ты умеешь управлять такими повозками? — крикнул Сабин, с довольной улыбкой запрыгивая на соседнюю колесницу.

— Есть только один способ это проверить! — крикнул в ответ Веспасиан и, как только раб вскочил на платформу и встал позади него, дёрнул поводья.

— Опустись на колено, господин, — сказал раб, как только колесница устремилась вперёд. — Как я. Тогда поводья не будут слишком высоко.

Веспасиан оглянулся: его спутник действительно опустился на одно колено. Стоило ему скопировать его позу, как поводья пролегли вдоль спин низкорослых лошадок. Веспасиан слегка натянул их вправо. Лошадки тотчас откликнулись на его требование и взяли ближе к середине дороги. Вокруг него другие возницы — правда, с разным успехом — получали точно такой же урок от своих наставников.

Как только колесницы были разобраны и выстроились за ним следом, Калигула решил, что ему хватит ждать. Воздев в воздух позолоченный меч, он неспешной поступью зашагал в сторону мерцавших в утреннем мареве Путеол, окружённых жёлто-коричневыми холмами.

Те из сенаторов, кто или не успели, или не захотели обзавестись колесницей, следовали верхом, вместе с турмой преторианской кавалерии. В полумиле позади них с холма спускалась тёмная масса преторианской пехоты. Замыкали процессию несколько сот повозок, только-только приближавшихся к Байи.

Веспасиан подъехал ближе к Корбулону.

— Как только тебе это удалось? — спросил он. — Мост почти не качается.

Корбулон едва ли не с детской радостью посмотрел на него, что случалось крайне редко. Обычно лицо его сохраняло каменное выражение.

— Всё дело в рабах, вернее, в их количестве. Я конфисковал всех рабов мужского пола в радиусе пятидесяти миль. Боюсь, последние пару месяцев кое-кому из богатых купцов пришлось обходиться без ежедневного массажа или приличного рыбного рагу.

Сказав это, Корбулон несколько раз фыркнул, что, по всей видимости, обозначало смех.

Преодолев треть пути, они миновали первый полуостров. Калигула между тем перешёл с шага на рысь. Для Веспасиана это лёгкое увеличение скорости имело своим последствием то, что он начал обращать внимание на покачивание моста. Теперь он переходил с корабля на корабль быстрее, так что любая, даже самая малая разница в уровне ощущалась сильней. Справа от него изгиб уходившего к полуострову ответвления огораживал гавань, в которой покачивались прогулочные лодки, чересчур крошечные и потому не пригодные для моста. Впрочем, потом здесь наверняка можно будет неплохо позабавиться на воде, подумал Веспасиан.

Тем временем за их спинами на мост въехали повозки. Замыкала процессию пехота. Примерно на середине моста, там, где от него в обе стороны к полуостровам тянулись ответвления, Калигула, щёлкнув кнутом, перешёл в карьер. Между тем любопытство среди возниц нарастало. Они во все стороны вертели головами. Увы, из-за плетёных стенок им была видна только вода и мелькание мачт; самих кораблей, составлявших мост, они не видели. Неудивительно, что им казалось, будто они несутся но бескрайней водной глади.

Когда до конца моста оставалась лишь четверть мили, Калигула пустил лошадей в галоп. Приземистые британские пони последовали их примеру, а вслед за ними и тысячная кавалерия.

Топот нескольких тысяч копыт гулким эхом отдавался в пустых корабельных трюмах. В этом оглушительном грохоте тонули выкрики возничих и всадников. Не замечая вкруг себя ничего, кроме этой бешеной скорости, барабанного стука копыт и порывов солёного ветра в лицо, разогнавшего все его мысли, Веспасиан вслепую летел за Калигулой, и из его горла рвался пронзительный крик.

Вскоре мост закончился, но Калигула не остановился, а понёсся дальше, на жителей Путеол, которые высыпали поглазеть на столь диковинное зрелище. Размахивая позолоченным мечом, он направил свою потешную армию прямо в гущу людей, сбивая с ног, давя копытами и колёсами тех, кому не хватило проворства отскочить в сторону.

В следующий миг, не имея возможности остановиться, так как сзади на них напирала кавалерия, колесницы, круша и давя, налетели на стену человеческих тел. Утренний воздух пронзили истошные крики и плач, заглушив даже дробь лошадиных копыт по мосту. Влекомые выносливыми лошадками, британские колесницы на полном скаку проложили кровавый след сквозь толпу, которая ещё несколько мгновений назад приветственно махала им руками.

Веспасиан с ужасом осознал, что его колесница врезалась в целую семью. В воздух с плачем взлетел младенец, а его родители и старшие братья и сёстры с душераздирающим криком исчезли под копытами. Увы, перед ним тотчас выросли новые лица. Окаменев от ужаса, они едва успели бросить прощальный взгляд на обезумевший мир.

По обеим сторонам от него Сабин и Корбулон, как и он, давили колёсами несчастных людей. Позади них, не имея возможности остановиться из-за напиравших сзади рядов, кавалерия расползлась влево и вправо. Теперь всадники летели на тех, кто пока ещё не пострадал, однако всеми силами пытался спастись.

В этом хаосе переломанных конечностей и проломленных черепов Веспасиану наконец удалось остановить свою колесницу. Сопровождавший его раб выбежал вперёд и, запрыгнув между вздыбленными лошадками, схватил удила и потянул лошадиные головы вниз. Пони замерли на месте. Постепенно вся их безумная колонна сбавила скорость. Остановились сначала всадники на мосту, а потом и колесницы.

Поскольку на людей перестали напирать, они обратились в бегство. Толкаясь и давя под собой слабых, — с тем же остервенением, как и те, что только что едва не отняли жизнь у них самих, — они устремились в узкие улочки, что вели прочь от гавани.

Внезапно среди кровавого месива раздавленных и изуродованных тел возник пеший Калигула, с истерическим хохотом ведущий за собой свою квадригу. Её колёса катились по мёртвым и раненым, но он, казалось, этого не замечал.

— Назад на мост, друзья мои! Сейчас мы совершим жертвоприношение моему брату Нептуну в благодарность за спокойное море, без чего эта блестящая победа была бы невозможна.

Веспасиан и Сабин переглянулись. Сердца обоих переполнял стыд и ужас. Внезапно братья прозрели. К обоим пришло осознание последствий того, в чём они только что с таким рвением приняли участие. Осознание собственной наивности, заставившей их поверить, будто они причастны к чему-то великому и волнующему, а сама эта безумная гонка — прелюдия к чему-то ещё более грандиозному.

Отказываясь верить собственным глазам и лишь молча качая головами, рабы развернули упряжки. Животные тоже были напуганы и шарахались от груд изуродованных тел. Не проронив ни слова, рабы взобрались на колесницы и повели их прочь. Вокруг них, среди царившего на пристани и на мосту хаоса, преторианцы пытались восстановить стройность своих рядов, правда, без особого успеха.

В отличие от них, Калигулу военный порядок не интересовал. Как только британские колесницы развернулись, он запрыгнул на свою квадригу и, щёлкнув кнутом, направил лошадей прямо на преторианцев. Тем ничего не оставалось, как разомкнуть нестройные ряды, уступая дорогу императору. Тем, кто всё ещё был на пристани, делать это было довольно легко. Но как только Калигула, подгоняя лошадей, въехал на мост, всадникам оказалось намного сложнее уступить ему дорогу. Не желая попасть под копыта императорской квадриги, они резко развернули коней в сторону, толкая тех, кто стоял рядом. Те, в свою очередь, толкнули следующих. В результате те, кто был ближе к краю дороги, под испуганное конское ржание упали или были вынуждены спрыгнуть на палубы кораблей, до которых, на их счастье, было не более четырёх футов. Веспасиан и другие возничие последовали за Калигулой через этот хаос. Наконец, император прорвался сквозь задние ряды. Дорога впереди была свободна. Щёлкнув кнутом, он снова пустил лошадей карьером, прямиком на сенаторские повозки и пехоту.

Когда колесница Веспасиана достигла середины моста, его лошадки уже были на последнем издыхании. Отсюда к самому крупному полуострову, выгнувшись дугой, пролегла ещё одна дорога. Калигула прибыл к этому месту первым, оставив других далеко позади, однако, судя по перевёрнутым повозкам, в которые всё ещё были впряжены перепуганные лошади, — как на самой дороге, так и на палубах кораблей с обеих её сторон — одновременно с сенаторами, ехавшими ему навстречу. Здесь Калигула сошёл со своей квадриги и, отвязав Инцитата, вместе со своим любимцем пешком повёл за собой сенаторов и их жён по изогнутому, опирающемуся всего на один ряд кораблей мосту туда, где высилось нечто вроде храма, со всех сторон окружённого колоннадой и ступенями.

В гавани, которую образовала изогнутая дорога, и вокруг платформы, на которой высился храм, на приколе стояли десятки небольших лодок. Правда, в отличие от лодок в первой гавани, эти имели экипаж. Их свёрнутые паруса были подняты, а вёсла вставлены в уключины.

Веспасиан, Сабин и другие возничие соскочили со своих колесниц и бегом бросились вдогонку за Калигулой.

— А, мои дорогие мальчики, я уже заждался вас! — крикнул им Гай из-под зонтика, который держал Энор. Второй раб усердно работал веером, стараясь создать посреди палящего зноя некое подобие ветерка. — И как вам? С той стороны это было потрясающее зрелище!

— Это было убийство! Самое настоящее убийство! — Веспасиан сплюнул и с благодарностью принял у Магна мех с водой. Сделав жадный глоток, он передал мех Сабину, а сам тыльной стороной ладони вытер рот. — Теперь мы должны отблагодарить Нептуна за то, что тот позволил Калигуле раздавить колёсами и копытами половину населения Путеол!

— Лишь половину? — ехидно уточнил Магн. — Да, похоже, он понемногу сдаёт!

Одарив друга колючим взглядом, Веспасиан зашагал по дороге к храму Нептуна.

Окружённый восемью телохранителями-германцами, Калигула, вместе с Инцитатом, стоял перед храмом. Руки его были в крови молодого бычка.

— Страшась моего могущества и не желая оскорблять меня, мой брат Нептун с благодарностью принял мою жертву, — объявил он сенаторам и их жёнам, до отказа набившимся на платформу перед храмам.

Сам храм, как успел заметить Веспасиан, зданием назвать было нельзя. Скорее, это была деревянная конструкция, обтянутая раскрашенным под мрамор холстом. Стволы деревьев были раскрашены, как колонны.

— Поскольку он, как это очевидно, испугался меня, его можно будет не опасаться, когда мы, перед пиршеством в честь нашей победы, выйдем в море. В лодки, друзья мои, в лодки!

Сопровождаемый телохранителями, он шагнул к краю платформы и спрыгнул в изящную восьмивесельную плоскодонную лодку. Германцы спрыгнули вслед за ним и сели на вёсла.

— Думаю, небольшая морская прогулка перед обедом не повредит, — заметил Гай, когда Веспасиан, Сабин и Магн помогли ему занять место в крошечной лодчонке, на вёслах которой сидели провонявшие рыбой и потом старик-рыбак и его внук.

Гай, Энор с зонтиком и второй раб с веером расположились на носу. Братья и Магн сели в середину лодки. Внук рыбака оттолкнул её от причала, старик развернул треугольный кожаный парус, и лодка, влекомая лёгким бризом, медленно вышла в воды залива.

Как только они начали рассаживаться по лодкам, настроение сенаторов и их жён, не видевших кровавой давки в Путеолах, тотчас улучшилось. Как и Гай, они решили, что морская прогулка перед обедом пойдёт на пользу их аппетиту. Вскоре на лазурной глади залива между храмом и мостом, на котором тёмными рядами выстроились преторианцы, покачивались более сотни лодок — часть под парусом, часть на вёслах.

Те, кому не хватило места, а также те, кто считал, что стихия морского бога несовместима с их телосложением, прогуливались по настилу, любуясь видом и махая руками тем, кто оказался удачливее или смелее их самих.

Лодка Калигулы сновала туда-сюда, поворачивая то влево, то вправо. Сам он стоял на корме, держа в руках рулевое весло, и время от времени издавал ликующий крик. Когда императорская лодка проплывала мимо лодки Флавиев, Веспасиан заметил, что Калигула растерянно повертел головой, как будто не понимал, где он, после чего сел и посмотрел на своих мускулистых германцев.

— Идём на таран! — пронзительно крикнул он.

Главный гребец послушно налёг на вёсла. Его примеру последовали остальные. Императорская лодка устремилась вперёд, к группе медлительных прогулочных лодок.

Не догадываясь, какая судьба их ждёт, судёнышки не изменили курса. В считанные мгновения лодка Калигулы налетела на них. Крепкий деревянный нос врезался в корпус ближайшей плоскодонной лодки и с лёгкостью её перевернул. Сидевшие в ней с визгом полетели в воду.

Не снижая скорости, лодка Калигулы понеслась дальше. Двумя руками управляя рулевым веслом, он направил её на следующую лодку. Результат был тот же самый. Он успешно протаранил ещё две, когда вокруг него началась паника. Впрочем, внезапно он развернул свою лодку и направился назад.

Проплывая мимо барахтающихся в воде людей, он вынул из уключины рулевое весло и, безумно хохоча, принялся бить им по головам несчастных мужчин и женщин. Те, потеряв сознание, шли на дно.

— Моему брату Нептуну на пиру нужны гости. Передайте ему от меня привет! — кричал он, пока его лодка, не снижая скорости, прокладывала себе путь среди барахтающихся в воде тел, идя прямиком на утлое судёнышко Флавиев.

Несколько мгновений те с ужасом следили за её приближением, затем повернулись к старику. Судя по ужасу в его глазах, он тоже её заметил. Из-за лёгкого ветра времени для манёвра у него не было. Старик сидел, окаменев от ужаса глядя на летящую на них императорскую лодку. Докричаться до него было невозможно. В любом случае, что он мог сделать? Его пассажирам ничего не оставалось, как схватиться за борт лодки и ждать удара.

Тот не заставил себя ждать. Лодка перевернулась, и Веспасиан полетел в воду. Правда, ему хватило присутствия духа нырнуть как можно глубже, чтобы избежать удара веслом по голове. Досчитав до тридцати, он решил, что можно выныривать обратно. Их с Сабином головы показались над водой почти одновременно. Братья быстро осмотрелись по сторонам. В следующий миг рядом с ними вынырнул Магн.

— Где дядя Гай? — крикнул Веспасиан.

Все трое в панике принялись вертеть головами. Из-за перевёрнутой лодки выплыли старик и его внук. Увы, дяди Гая нигде не было видно. Что делать? Веспасиан нырнул.

Пловцом он был посредственным, однако отчаяние придало ему сил и сделало правильными его движения. Он быстро спустился ниже, миновав тело Энора. Из пробитого черепа раба сочилась кровь. На его счастье, вода была прозрачной, и вскоре он разглядел пухлую фигуру дяди. Выпучив от напряжения глаза, тот слабо трепыхался, пытаясь всплыть на поверхность, но набрякшая водой тога не давала ему это сделать. Веспасиан устремился к нему на помощь, следом за ним — Сабин и Магн. Схватив Гая за руку, он потянул его наверх. Магн и Сабин тем временем попытались стащить с него тогу. Наконец им это удалось. Веспасиан уже собрался было всплывать, как в следующий миг дядя Гай страдальчески посмотрел на него и разжал губы. Изо рта и носа вверх тотчас устремились пузырьки воздуха, а в лёгкие хлынула морская вода.

Втроём они кое-как сумели вытолкать несчастного Гая на поверхность и сами попытались отдышаться. Увы, дядюшка не двигался. Губы его были бледными, глаза закрыты.

— Его срочно нужно доставить на берег! — крикнул Веспасиан своим спутникам.

Старик с внуком, оба хорошие пловцы, пришли им на помощь. Впятером они как можно скорее подтянули Гая к настилу. Здесь им навстречу, желая помочь, протянулись новые руки. Совместными усилиями тяжёлое тело удалось вытащить из воды. Тем временем за их спинами Калигула продолжал морское побоище.

Как только Гай оказался на суше, Веспасиан перевернул его на живот. Голове он позволил свеситься с настила, чтобы изо рта вытекала вода:

— Магн, помнишь, что ты сказал, когда мы занимались Поппеем? Что якобы надо немного подождать, прежде чем удалять из лёгких воду, потому что человек может прийти в себя.

Лицо Магна прояснилось.

— Ты прав, господин, — скал он, усаживаясь верхом Гаю на спину и кладя руки ему на рёбра. Веспасиан и Сабин опустились на колени по обе стороны от Гая.

— Готовы? — спросил Магн. — Начали. — Шесть рук одновременно надавили на грудную клетку. — Раз-два! — И снова. — Раз-два!

И так ещё несколько раз.

После полдесятка нажатий изо рта Гая вырвался фонтан воды; после ещё пары — второй, ещё более мощный, а вслед за ним — вздох. Ещё одно нажатие — и лёгкие освободились от остатка воды. Гай судорожно вдохнул и открыл глаза. Его тотчас вырвало морской водой. Очистив желудок, он сделал ещё несколько судорожных вдохов. Магн на всякий случай ещё пару раз нажал ему на грудную клетку, чтобы освободить лёгкие от последних капель, какие могли ещё там оставаться, после чего слез с него.

Вскоре Гай уже мог дышать — быстро, поверхностно, но всё же дышать. Он растерянно посмотрел на Веспасиана.

— Я помню, что упал в воду и начал тонуть.

— Зато теперь ты снова жив, дядя. Подозреваю, Нептун испугался, что ему придётся отдать тебе большую часть своего обеда, — пошутил Веспасиан.

Увы, лицо дяди мгновенно омрачилось.

— А где мои мальчики?

Веспасиан покачал головой и посмотрел в сторону гавани. Рядом с их перевёрнутой лодкой лицом вниз плавали два тела.

Устал ли Калигула отправлять гостей на пир к своему морскому брату или же озаботился тем, что если отправит их туда слишком много, то некому будет присутствовать на его собственном победном пиршестве, неизвестно. Однако вскоре после того как Гай пришёл в себя, император сошёл на берег и приказал всем отправиться в огромный триклиний, устроенный на полуострове к северу от моста.

Калигула явно пребывал в приподнятом настроении. Шагая вместе с Инцитатом по узкому мосту, он время от времени игриво сбрасывал в воду какого-нибудь сенатора, который с трудом пытался выбраться из лодки на берег. Впрочем, императора самого окружали верные германцы, так что никто не осмелился тронуть его даже пальцем. Присутствие на мосту преторианцев также служило ему надёжной защитой. Император был единственной причиной их собственного существования. Ради него они были готовы в любую минуту пожертвовать собой. Любая попытка покуситься на его жизнь закончилась бы быстрым и кровавым возмездием. От Сената просто ничего не осталось бы. И сенаторы знали это не хуже, чем сам Калигула.

В знак признания этого факта Калигула произнёс длинную речь в адрес своих верных гвардейцев, воздав им хвалу за их сокрушительную победу над городом Путеолы, и пообещал по возвращении в Рим выплатить каждому награду в размере годичного жалованья. И как после этого не постоять горой за императора?

Во второй половине дня Калигула по перешейку повёл Сенат на победный пир. Веспасиан и Сабин шагали позади него рядом с Гаем. Тот был всё ещё слаб и еле держался на ногах, однако не осмелился остаться в повозке. Переживая по поводу гибели своих любимцев, он ковылял в общем строю, поддерживаемый Магном.

— А, Сабин! — крикнул Калигула и даже остановился, поджидая, когда Флавии догонят его. — Мне кажется, настало время для твоего сюрприза.

Лицо Сабина осталось непроницаемым.

— Для меня это великая честь, Божественный Гай.

— Знаю. Но мне нужны люди, которым я могу довериться в течение года моих побед. Ведь даже я не в состоянии сделать всё один.

— Я верю тебе, Божественный Гай.

— Так и есть. Для моего похода в Германию в следующем году мне потребуется Девятый Испанский легион. Я намерен избавиться от трусливого идиота, который им сейчас командует, и назначить легатом тебя. Если не ошибаюсь, ты уже отслужил в качестве трибуна.

На лице Сабина, когда он посмотрел на Калигулу, читались смешанные чувства — и удивление, и благодарность, и недоверие. Впрочем, объект этих чувств тотчас разразился холодным смехом.

— Что, не ожидал? Думал, тебя ждёт наказание, а не награда? Я так и знал, что увижу на твоём лице это выражение, после того как ты столько дней томился неизвестностью!

— Я никогда не сомневался в тебе, Божественный Гай. Чем мне отплатить тебе за столь высокую честь?

Калигула похлопал его по плечу, и они вместе шагнули к высоким деревянным дверям триклиния.

— Я не знал, до вчерашнего дня. Но теперь такой случай представится, причём гораздо скорее, чем ты думаешь.

Херея уже ждал императора, чтобы доложить ему, что всё готово, когда пара рабов распахнула перед ним массивные двери.

— Сегодня, Херея, паролем будет слово «Евнух», — сказал Калигула, отталкивая его в сторону.

Шагая внутрь, Веспасиан заметил в глазах трибуна знакомую ему ненависть. Впрочем, та моментально была забыта, стоило ему оглядеться по сторонам. Внезапно до него дошло, что хотя день выдался безумный и непредсказуемый, ибо до сего момента буквально всё зависело от очередного каприза Калигулы, заключительная часть была осуществлена с точностью до минуты.

Помещение, в которое он шагнул, поражало размерами и величием. Триклиний был сооружён тем же способом, что и храм: обтянутая холстом деревянная конструкция с раскрашенными под мрамор колоннами, которые поддерживали крышу. Внутри было просторно и дышалось легко. В дальнем конце зала виднелись ещё одни двери, которые вели в другие помещения. Перед ними, с усердием перебирая струны лир и трубя в духовые инструменты, расположились музыканты. На огромном пространстве мраморного пола, на равном расстоянии друг от друга были расставлены несколько десятков столов в окружении пиршественных лож. Впрочем, поражало другое: над столами в потолке были прорезаны небольшие квадратные отверстия, причём так, что только в это время дня лучи солнца падали на каждый стол, освещая только его и ничего более. Даже пиршественные ложа вокруг, и те оставались в тени.

— Великолепно! — воскликнул Калигула, обращаясь к Каллисту. Низко склонив в поклоне голову, тот застыл рядом с Нарциссом с внутренней стороны дверей. — Каллист, ты потрудился на славу! Пожалуй, я вознагражу твои старания свободой!

Каллист поднял голову. На его лице не было заметно даже намёка на радость по поводу обещанной свободы.

— Как тебе будет угодно, божественный хозяин.

— Всё, как я и хотел, — сказал Калигула и повернулся к Нарциссу. — Позаботься об удобстве почётных гостей. Остальные могут занимать места по своему усмотрению.

— Разумеется, Божественный Гай, — проворковал грек.

Калигула тем временем шагнул мимо него к группе женщин — одна из них была с ребёнком на руках. Стоя у почётного стола в дальнем конце зала, они ждали, чтобы поприветствовать его. Рядом с женщинами стояли Клемент, Клавдий и — как ни странно — Корвин.

Когда Веспасиан проходил мимо, Нарцисс поймал его за руку и шепнул ему на ухо:

— Поздравляю с приобретённым богатством. Я пока ничего не сказал императору. Думаю, мы с тобой сами уладим это дело, не так ли? — с этими словами он похлопал Веспасиана по плечу и отправился рассаживать сенаторов, что толпой входили в широкие двери.

— Чего хотел от тебя этот скользкий вольноотпущенник? — спросил Сабин, пока они вслед за Калигулой шагали через зал.

В отличие от младшего брата, он буквально лучился гордостью по поводу своего нового назначения.

— Ничего. Просто плохо замаскированная угроза испортить мне жизнь, когда у Калигулы закончатся деньги.

— Ещё один такой день, и я не удивлюсь, если это произойдёт совсем скоро, мой дорогой мальчик, — кисло заметил Гай.

Веспасиан посмотрел на золотые блюда с изысканными деликатесами, которые рабы начали расставлять на столах по мере того, как сенаторы и их жёны занимали свои места.

— Кто-то должен положить этому конец.

Гай тяжело опустился на ложе.

— Признаюсь честно, будь я чуть посильней, я бы сделал это сам.

— Не волнуйтесь, господин, — успокоил его Магн, — это скоро пройдёт, а чувство самосохранения снова возьмёт верх.

— Надеюсь, ты прав, Магн. Я слишком стар и грузен, чтобы ловко орудовать кинжалом цареубийцы.

— В отличие от Хереи, — заметил Веспасиан. — Ещё несколько оскорбительных фраз Калигулы в его адрес, и он созреет для этого. Вопрос в другом: чью сторону займёт Клемент? — он посмотрел на и без того бледное лицо преторианского префекта и был поражён его измученным выражением. В отличие от него стоявший рядом Корвин с улыбкой смотрел на шагавшего к ним Калигулу.

— Агриппина и Юлия Ливилла! — воскликнул Калигула, приветствуя сестёр, и поцеловал каждую в щёку. — Надеюсь, вы усвоили свои уроки?

Похоже, недавнее тесное общение с римской чернью не слишком отразилось на их состоянии.

— Да, дорогой брат, — ответила Агриппина.

Её сестра ограничилась кивком.

— Мы снова в твоём полном распоряжении.

— Прекрасно, моя дорогая, — произнёс Калигула, поглаживая рыжие волосы ребёнка у неё на руках. — Как поживает наш юный Луций Домиций?

— Он крепок и своенравен.

— Он и должен быть крепок, если вдруг я буду вынужден отправить тебя в изгнание на пустынный остров, где закончила свои дни наша мать, — с этими словами он нежно приподнял ей подбородок и поцеловал в губы. — Прошу тебя, не вынуждай меня это делать. — Не дожидаясь ответа, он повернулся к следующей женщине. — Мессалина, твой брат Корвин оказал мне великую услугу. В следующем месяце я буду рад принять тебя в мою семью, даже если ради этого тебе придётся выйти замуж за этого недоделка, — с этими словами он бросил взгляд в сторону Клавдия.

Тот склонил голову и что-то раболепно пробормотал.

Мессалина улыбнулась и посмотрела на Веспасиана. На мгновение их глаза встретились. Корвин же одарил его высокомерным взглядом. Что касается Клемента, было видно, что тот едва сдерживается. Тем временем гости постепенно занимали места за столами.

Калигула перешёл к четвёртой, последней женщине. Она была старше предыдущих трёх и далеко не красавица: такое же вытянутое лицо и длинный нос, как и у её сводного брата Корбулона.

— Цезония Милония, — произнёс Калигула, кладя руку ей на живот. — Как протекает твоя беременность?

— Я ношу под сердцем ребёнка бога, божественный Гай, и он чувствует себя прекрасно.

— Разумеется. Тем не менее я не стану тебе докучать и буду искать удовольствий в иных местах. А пока прошу всех к столу!

* * *

— Вы только посмотрите на них! — презрительно бросил Калигула, жуя лебяжью ногу, и помахал в сторону расположившихся за пиршественными столами сенаторов. Слова эти предназначались Веспасиану и Сабину, с которым он делил пиршественное ложе. — Они все ненавидят меня после всего, что я делал с ними в последние два года. И всё же любой готов пожертвовать всем на свете, лишь бы оказаться там, где сейчас находитесь вы — рядом со своим императором!

— Твоя благосклонность для нас — великая честь, — ответил Веспасиан, равнодушно глядя на стоящие перед ними яства.

— О да, и каждый из этих баранов готов плеваться желчью от того, что они её лишены. Но как бы я ни обращался с ними, эти лицемеры всё равно изображают пылкую любовь ко мне.

— Я бы не стал называть это лицемерием. У них нет ненависти к тебе.

Калигула с проницательной улыбкой посмотрел на Веспасиана.

— Не надо лгать мне, друг мой. Что, по-твоему, я делал с тех пор, как облачился в пурпур? Справедливо правил Римом?

Веспасиан пристально посмотрел ему в лицо. К его великому удивлению, взгляд Калигулы был абсолютно ясен и разумен.

— Ты совершил ряд великих дел, и в следующем году тебя ждут новые свершения, — осторожно произнёс он, стараясь не вспоминать кровавые события этого дня.

— Верно. Но самое моё великое свершение это то, что я поднёс зеркало к лицу Сената, чтобы они увидели в нём себя такими, какие они есть: подхалимы и льстецы, которые не могут жить иначе. В те годы, когда шли суды над предателями и изменниками, они только и делали, что оговаривали друг друга, рассчитывая заручиться благосклонностью Августа, Тиберия, Сеяна. Ибо знали: если удачно избавиться от политического противника, можно будет прибрать к рукам его деньги, пусть даже ценой утраты всякой чести и совести. Из-за них я потерял почти всех моих родных, и теперь честь требует от меня отомстить этим алчным ничтожествам.

Веспасиан и Сабин переглянулись. Откровенность Калигулы слегка напугала обоих, тем более что в словах его была немалая доля истины.

— То есть все унижения были отмщением? — уточнил Сабин.

Калигула холодно улыбнулся.

— Естественно. Видишь ли, Веспасиан, твой брат пока ещё не понял главного. Постарайся это сделать ты. Скажи честно, я безумен?

Ответ, словно кость, застрял у Веспасиана поперёк горла. Что ещё хуже, как ни отвечай, он в любом случае выдаст себя.

— Отвечай! Причём отвечай правдиво. Ты действительно считаешь меня безумцем?

— Да, Божественный Гай.

Калигула расхохотался. Правда, взгляд его при этом остался холоден.

— Отлично, мой друг. Ты первый, кто честно сказал мне правду, даже если она может стоить тебе жизни. Конечно же, ты думаешь, что я безумен. Наверно, так оно и есть. Или же у меня просто нет желания сдерживать свои порывы. Как бы там ни было, но каждой своей безумной выходкой я унижаю Сенат. Мне интересно взглянуть, как низко они станут прогибаться и при этом льстить мне в надежде удостоиться моей благосклонности. Когда я лежал больной, они каждый день приходили под мою дверь, вознося молитвы и совершая жертвоприношения богам ради моего скорейшего выздоровления. Хотя на самом деле каждый в душе мечтал поскорее увидеть меня мёртвым. И я решил, что заставлю их униженно ползать передо мной, заставлю их делать то, чего ещё не делал ни один римлянин: поклоняться живому богу. Ты посмотри на них: они это делают. Но ведь я никакой не бог, и они это прекрасно знают. Более того, они знают, что мне известно, что они это знают. И, несмотря на это, мы все продолжаем притворяться. Ведь даже ты в моём присутствии делаешь вид, будто перед тобой бог.

Веспасиан сглотнул комок.

— Да, Божественный Гай.

— Разумеется, ведь тебе дорога твоя жизнь. В моих руках неограниченная власть, какой нет больше ни у кого в целом мире. Но что такое власть, если ею не пользоваться? Люди боготворят тех, в чьих она руках, в расчёте на вознаграждение. Это так приятно и забавно! Помнишь того идиота, который предложил свою жизнь в обмен на мою? Он ожидал, что его раболепие будет вознаграждено, я же поймал его на слове. Зато я подарил миллион сестерциев лжецу, который клялся, будто видел, как дух Друзиллы поднимается к небесам, чтобы там общаться с богами. И вот теперь эти бараны пребывают в растерянности. Я всё толкаю и толкаю их, потому что могу это делать, и главное, получаю от этого удовольствие.

Веспасиан нахмурился.

— Однажды ты толкнёшь кого-то слишком сильно.

— Неужели? Вряд ли. Если кто-то действительно сумеет меня убить, что крайне трудно сделать, этот человек умрёт вместе со мной. Скажи, кто из присутствующих осмелится на это, зная, что лишится всей свой собственности и таким образом пустит семью по миру? Вы?

Веспасиан и Сабин промолчали.

Калигула усмехнулся и поднялся с ложа.

— Вот видите. Конечно же нет. Вы такие же, как и все остальные. И я сейчас вам это докажу.

С этими словами он подошёл к стоящему у дверей Корвину. Клемент стоял рядом; на нём не было лица.

— Корвин, могу я тебя просить...

— С удовольствием, Божественный Гай, — ответил Корвин и, открыв дверь, скрылся за ней.

Оттуда раздался крик, и Корвин показался снова, грубо ведя за руку обнажённую женщину.

— Клементина! — крикнул Сабин, вскакивая с ложа.

Веспасиан в последний миг удержал его, крепко схватив за плечи.

— Нет! — прошипел он. — Калигула прав. Ты умрёшь, а твоя собственность будет конфискована. Клементина и ваши дети станут нищими.

— Какая прелесть, не правда ли? — с нескрываемым злорадством произнёс Калигула. — Корвин сам вызвался привезти её оттуда, где ты её спрятал. Мне даже не пришлось его об этом просить. Согласись, Клемент, это весьма любезно с его стороны.

Клемент закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Его буквально трясло от ярости. Позади Клементины и Корвина музыканты продолжали извлекать из своих инструментов нежные, гармоничные звуки.

Веспасиан крепко держал Сабина. Брат рыдал и пытался вырваться. Калигула схватил Клементину за руку.

— Твой муж только что ломал голову над тем, как ему отблагодарить меня. Как же ему повезло, что способ нашёлся так быстро, — с этими словами он злобно посмотрел на обоих братьев. — Бараны?

Казалось, время замерло. Звуки сделались едва различимы. Веспасиан подавил в себе ужас. Сделав каменное лицо, он выдержал взгляд Калигулы. Внезапно он понял: тот ошибался. Его убьют, причём убьют уже скоро. Потому что иначе просто быть не может.

Вот только кто потом займёт его место?

Веспасиан повернулся и, стараясь не выдать отвращения, посмотрел на Клавдия, единственного прямого наследника династии Юлиев-Клавдиев. Ёрзая и пуская слюни, тот таращился на голую Клементину и одновременно машинально тискал грудь Мессалины. Он также заметил, как Мессалина и её брат Корвин сначала пристально посмотрели на Клемента, после чего обменялись многозначительными взглядами. И тогда он понял: Корвин устроил это нарочно. Он умыкнул Клементину, сестру префекта претория, и привёз её сюда, чтобы её обесчестил Калигула. Так как знал, что в конечном итоге Мессалина окажется в выигрыше, ибо выбор невелик и следующим императором станет её муж.

Веспасиан украдкой посмотрел на сестру Калигулы Агриппину. Та, держа в руках рыжеволосого младенца, с нескрываемым отвращением глядела на Мессалину. Кстати, младенец этот также был наследником, правда, слишком юным. Затем взгляд Веспасиана переместился на Цезонию Милонию. Несказанно гордая тем, что беременна семенем Калигулы, она свысока посматривала на других женщин. Впрочем, что-то подсказывало Веспасиану, что плод её чрева будет недолговечным и не переживёт своего отца. Так что следующий претендент на императорский пурпур всё же Клавдий. В этом не оставалось сомнений. Веспасиан снова посмотрел на убогого сына Антонии. Туника Клавдия вздыбилась бесстыдной эрекцией. И это самый достойный из потомков Цезаря? Доколе Рим будет терпеть этот позор?

Из оцепенения его вывела дрожащая нота флейты, а в следующий миг, словно наяву, в его ушах зазвучала пронзительная песня Феникса. Он снова скользнул взглядом по наследникам Цезаря. Ему невольно вспомнилось пророчество Тразилла, и он понял, с каким вопросом однажды вернётся в святилище Амона в Сиве. Впрочем, озарение это длилось считанные мгновения. Вскоре в сознание вновь ворвались звуки флейты, и он из мира мечтаний и грёз перенёсся назад, в жестокую, безумную реальность.

Клементина с мольбой в глазах посмотрела сначала на мужа, затем на брата. Увы, те были бессильны что-либо сделать, ибо её грубо тащил за собой тот, в чьих руках были жизнь и смерть любого из них.

Двери закрылись. Гробовое молчание прорезал крик Клементины. Клемент подошёл к братьям и шепнул на ухо Сабину:

— Не здесь и не сейчас, но там и тогда, где я скажу. Вместе.

Сабин едва заметно кивнул; по его лицу катились слёзы. Впервые в жизни Веспасиан испугался за брата: поруганная честь легко может заглушить в нём голос разума.

Впрочем, ему тотчас стало страшно и за самого себя. Ведь когда Сабин в следующий раз вернётся в Рим, его сердце будет гореть мщением, и тогда он, Веспасиан, будет поставлен перед нелёгким выбором: или презреть священные узы кровного родства, или же вместе с братом лишить жизни самого императора.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

В основу этого исторического романа легли труды Тацита, Светония, Кассия Диона, Иосифа и Филона.

Обстоятельства распятия Иешуа, мягко выражаясь, сомнительные. Лично я нахожу мотивы и последовательность событий крайне неубедительными. Судя по всему, древние авторы, создавая эту историю, подгоняли её под цели новой религии, христианства, какими их видел и пытался осуществить Павел. Моя версия этой истории отнюдь не претендует на научность. Я включил её в книгу для того, чтобы Сабин стал свидетелем рождения новой религии, которая будет играть существенную роль в событиях последующих моих книг.

Я благодарен А.Н. Уилсону, автору книги «Павел: ум апостола» за то, что он предложил мне полное имя Павла. Он же подбросил мне интригующую идею, что Павел мог быть стражем Иерусалимского храма, которому Пётр отрезал ухо, а также мог быть в числе свидетелей распятия Иешуа.

Нет никаких свидетельств того, что Павел, преследуя сторонников Иешуа, побывал на Крите и в Киренаике. Веспасиан занимал там должность квестора в 34 году нашей эры или вскоре после того, если следовать датировке, предложенной в замечательной книге Барбары Левик «Веспасиан». Я остановил свой выбор на 34 году, потому что, согласно Тациту, именно в этот год возродился Феникс. Дион Кассий относит это событие к 36 году нашей эры. Тацит, похоже, верит в Феникса, ибо уделяет его описанию почти половину страницы.

В это время резко падают урожаи сильфия, что наихудшим образом сказалось на экономике Киренаики. Считается, что через двадцать лет Нерону было подарено последнее растение.

Возможно, я очернил мармаридов, изобразив их как безжалостных работорговцев, за что приношу им мои глубочайшие извинения.

В Сиве действительно был оракул Амона. Александр ездил к нему и имел с ним беседу, однако так и не раскрыл того, что тот ему сказал.

У Калигулы была длительная связь с женой Макрона Эннией и он действительно обещал сделать её императрицей, а Макрона префектом Египта, однако в конечном итоге он приказал им совершить самоубийство, обвинив её в супружеской неверности, а его — в лести. Роль Веспасиана в этих событиях — плод моего вымысла.

Поппей умер естественной смертью в 35 году нашей эры. Тацит пишет о ней скупо. Нет никаких оснований предполагать, что Поппей как-то причастен к самоубийству Помпония в предшествующем году. Скорее всего, это дело рук Тиберия.

Парфянское посольство действительно побывало в Риме примерно в это время, и Тиберий поддержал притязания Фраата, что в итоге вылилось в двухлетнюю военную кампанию под командованием наместника Сирии Луция Вителлия. В своей книге я сделал участником этих событий Ирода Агриппу. Кроме того, я отправил его в Иерусалим, когда там состоялась казнь Иешуа, а также сделал соучастником заговора Макрона и Поппея с целью захвата восточных провинций.

Я также сделал Сабина эдилом, отвечавшим за раздачу зерна. С другой стороны, на тот момент брат Веспасиана вполне мог занимать этот пост.

В последние месяцы своего правления Тиберий действительно выделил средства на восстановление Авентина после пожара. Тацит пишет, что он был задушен Макроном. Согласно Диону Кассию, Калигула заставил Сенат отменить завещание Тиберия по причине безумия покойного императора, что, по всей видимости, так и было, ибо он назвал его сонаследником маленького мальчика.

То, как Веспасиану удалось пережить правление Калигулы, мы узнаем от Светония, который пишет, что Веспасиан встал в Сенате и произнёс благодарственную речь Калигуле за то, что император накануне пригласил его на ужин. Из этой речи видно, что Калигула считал его своим другом. Веспасиан же наверняка понимал, что лестью можно спасти себе жизнь.

Что касается безумных эскапад Калигулы, то они, если верить историкам, были многочисленны и разнообразны. У меня нет оснований им не верить, хотя я и склонен считать, что без преувеличений дело не обошлось.

Всё, что он совершает на страницах этой книги, так или иначе описано или упомянуто Светонием или Дионом Кассием. Свидетельства Тацита, к сожалению, утрачены. Я позволил себе лишь две вольности. Во-первых, его публичный секс с Друзиллой. Я не нашёл свидетельств постройки театра для этих целей, однако об этом писали некоторые современные авторы с богатой фантазией. Идея мне понравилась, и я решил ею воспользоваться. Если кто-то укажет мне исторический документ, подтверждающий этот факт, я буду только рад узнать, что был недалёк от истины.

Вторая вольность: «обслуживание» сёстрами Калигулы городской бедноты почерпнуто из тех же источников. Я решил включить этот эпизод в свой роман, ибо он хорошо иллюстрирует превращение императорского дворца в бордель. Кстати, принуждение Калигулой сестёр к сексу, правда, с его друзьями, действительно имело место, о чём можно прочесть у Светония.

Болезнь Калигулы до сих остаётся загадкой и на её счёт существует немало гипотез. Достоверно лишь одно: после неё император изменился до неузнаваемости. Я бессовестным образом заимствовал идею Роберта Грейвза о том, что Калигула, по всей видимости, уверовал в то, что с выздоровлением он превратился в бога, ибо она показалась мне плодотворной. Огромное спасибо одному из величайших писателей, автору знаменитых исторических романов.

В период правления Калигулы Веспасиан действительно был эдилом, отвечавшим за состояние римских улиц. Светоний подробно пишет о том, как Калигула, придя в ужас от их состояния, приказал наложить грязи в складки тоги Веспасиана. По мнению древнего историка, это был знак, что в один прекрасный день Рим достанется Веспасиану. Лично мне в этом видится знак того, что Веспасиан не лучшим образом выполнял свои обязанности.

Валерий Катулл, а отнюдь не Клемент, утверждал, что валится с ног от усталости, ублажая Калигулу. Мне так понравилась эта деталь, что я решил включить её в свою книгу.

Калигула своим поведением действительно довёл Антонию до самоубийства. Вполне вероятно, что в своём завещании она даровала Ценис свободу, поскольку на тот момент той уже исполнилось тридцать лет.

Роль Веспасиана в похищении и доставке из Александрии кирасы Александра Македонского — мой очередной вымысел. Однако если кто-то должен был туда за ней съездить, почему бы не поручить это нашему герою? Таким образом, он смог стать свидетелем еврейских мятежей в этом городе, имевших место в 38 году. Описание беспорядков и унижение Ирода Агриппы я позаимствовал у Иосифа Флавия и Филона, а также в замечательной книге Сандры Гамбетти «Беспорядки в Александрии в 38 году нашей эры и преследование евреев». Пребывание в этом время в Александрии Павла целиком и полностью на моей совести, однако если после обращения в христианство по дороге в Дамаск он действительно провёл три года в пустыне, он вполне мог вновь появиться в 38 году, хотя не обязательно в Александрии.

Мой самый любимый комментарий о беспорядках в Александрии принадлежит Филону, брату Алабарха Александра, которого возмущали не столько убийства евреев, сколько тот факт, что их, как обыкновенных египетских земледельцев, секли кнутом, вместо того чтобы применять к ним розги, как то приличествовало невысокому статусу. Более того, секли евреев греки из самых низких сословий, что в его глазах было крайне оскорбительно. И правда, какой позор!

Веспасиан познакомился с Флавией Домициллой примерно в это время. Флавия была любовницей Статилия Капеллы из Сабраты и дочерью Флавия Либералиса. Последний был писарем при квесторе, однако впоследствии был принят во всадническое сословие.

Мост Калигулы через Неаполитанский залив наверняка был потрясающим зрелищем. Однако его строительство действительно привело к дефициту продовольствия во всей Италии. События, описываемые на страницах моей книги, заимствованы из исторических источников. Я внёс лишь несущественное изменение: они укладываются в один день, вместо двух. Возможно, Корбулон не был причастен к постройке моста и дороги по нему, однако он действительно как-то раз пожаловался в Сенате на состояние дорог и был назначен Калигулой — по всей вероятности, в шутку — ответственным за их строительство и поддержание в должном состоянии.

Изнасилование Калигулой Клементины в конце книге — плод моего вымысла. Однако я бы не удивился, будь оно так на самом деле.

Мои искренние слова благодарности моему агенту, Иэну Друри, а также Гайе Бэнкс и Вирджинии Асционе за их самоотверженный труд по защите моих авторских прав в других странах.

Я также благодарен Саре О’Киф и Тоби Манди из издательства «Корвус», за то, что они поверили в серию романов о Веспасиане и продолжают их публиковать.

В очередной раз я с удовольствием работал с моим редактором Ричендой Тодд. Благодаря ей книга стала гораздо лучше, чем если бы над ней трудился только я.

И, наконец, спасибо тебе, Аня, за то, что каждый вечер выслушивала новую порцию написанного мной.

История Веспасиана найдёт своё продолжение на землях Германии и Британии в романе «Павший орёл Рима».

Примечания

1

Сильфий, или лазер — растение рода ферула (Ferula), семейство зонтичных. — Здесь и далее примечания переводчиков.

2

Колон — полузависимый крестьянин (мелкий земельный арендатор) в Римской империи.

3

Пугио — древнеримский обоюдоострый широкий кинжал.

4

Спата — обоюдоострый меч.

5

Бестиарий — здесь: звероборец.

6

Цезарея (Кесария) — древний город-порт на территории Израиля, к югу от г. Хайфы.

7

Аколит — помощник жреца.

8

Ауспиции — в Древнем Риме гадания по полёту птиц и другим «божественным знамениям», вроде крика животных, различным явлениям на небе и т. д. с целью узнать волю богов.

9

Александр Алабарх — (Александр Лисимах; Тиберий Юлий Александр Старший) — глава евреев Египта (алабарх), брат философа Филона Александрийского и отец полководца Тиберия Юлия Александра. Исполнял обязанности управляющего обширными поместьями земли в Египте, принадлежавшими матери Клавдия, Антонии.

Content

Веспасиан. Фальшивый бог Рима

ОБ АВТОРЕ

ПРОЛОГ Иерусалим, апрель 33 года н.э.

ЧАСТЬ I Киренаика, ноябрь 34 года н.э.

ГЛАВА 1

ГЛАВА 2

ГЛАВА 3

ГЛАВА 4

ГЛАВА 5

ГЛАВА 6

ГЛАВА 7

ЧАСТЬ II Рим, июль 35 год н.э.

ГЛАВА 8

ГЛАВА 9

ГЛАВА 10

ГЛАВА 11

ГЛАВА 12

ЧАСТЬ III Рим, март 37 года н.э.

ГЛАВА 13

ГЛАВА 14

ГЛАВА 15

ГЛАВА 16

ЧАСТЬ IV Александрия, июль 38 года н.э.

ГЛАВА 17

ГЛАВА 18

ГЛАВА 19

ГЛАВА 20

ГЛАВА 21

ЧАСТЬ V Рим и Неаполитанский залив, август 38 года н.э.

ГЛАВА 22

ГЛАВА 23

ГЛАВА 24

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Примечания