Белый ворон

Глава 1

ЗОЛУШКА

Июль 1818 года. Париж

Новость о приезде великого князя Михаила Павловича распространилась по русским особнякам Парижа, как лесной пожар. К вечеру уже всё, что было в городе державно-военного, чистило сапоги и приводило в порядок форму. Дамы же перетряхивали туалеты, спешно заказывали новые, закупали на улице Фобуар вороха кружев, лент и прочих ненужных вещей. Настоящий рай для галантерейщиков!

Бал в Тюильри — событие заглавное, и к нему готовились с замиранием сердца. С трепетом и ожиданием невозможного, чудесного, грандиозного. Словом, такого, какого никто из русских обитателей Парижа ещё в жизни не видывал. Выйти на сцену — или умереть. Таков был девиз всей прекрасной половины в эти тревожные дни. Новые причёски с причудливыми узлами на темени, с черепаховыми гребнями и перьями. Туго завитые локоны вдоль щёк — плакучая ива. Тюрбаны, сборчатые воротнички, кашемировые шали, рукава-мамелюк, рюши и ленточки «эн дан де лю»...

Михаилу Семёновичу не раз говорили, что барышни буквально посходили с ума. Во время визита в Сент-Оноре он имел честь убедиться в этом лично. Его захлестнул общий переполох. Кузины Раевские суетились, направляемые властной рукой старой графини. Она, как опытный ротный, вела свой неустрашимый отряд к победе, всё предусматривая, обо всём помня и предупреждая юных рекрутов.

Бал... Это слово для женщины замыкает в себе мирское блаженство. Всю красоту, романтику и ценность бытия. Не милый танцевальный вечер у кого-то из знакомых, а великолепный праздник в королевском дворце, где принц непременно подберёт твою туфельку.

Кстати, о туфлях. С ними-то и произошёл главный конфуз. Причём в его сердцевине оказалась Лиза. У неё имелась чудесная пара миланских «стерлядок», без каблучка. Лайковых, с подвязками, на манер античных. Купленных у бежавшего в Италию Леруа, любимого портного императрицы Жозефины, который и в эмиграции основал самый модный салон.

До этого сокровища, стоившего, наверное, тройку деревень и мирно ожидавшего своего часа в коробе из прочной фанеры, и добрались маленькие дьяволы старой графини. Выводок её левреток и шпицев, с оглушительным лаем носившихся по дому, нашёл себе новую игрушку. Испорчена оказалась и другая обувь. К счастью, не вся. Однако потеря миланского шедевра ударила больнее остального.

Увидев, что сталось с атласными лентами, мадемуазель Браницкая погрузилась в крайнюю горесть. Она плакала, и это произвело на Михаила Семёновича ужасное впечатление. Вообразите, как может плакать существо деликатное, никого в доме не желающее обеспокоить!

Граф затребовал испорченный товар и подверг его самому пристальному изучению. Сонечка, младшая из Раевских, принесла ему какие-то жёваные огрызки с обслюнявленными ленточками. Сама Лиза, от подобной просьбы крайне смутилась и спряталась в уголке на диване.

Воронцов рассмотрел «стерлядки». Хорошая работа. Отличный материал. Был. Но, если судить по совести, дерут втридорога. Только что имя мастера известное. А так, видал он сапожников и получше.

— Завтра они у вас будут, — уверенно бросил граф. — Самое позднее к полудню.

Мадемуазель Браницкая подняла на него недоумённый взгляд. От слёз её глаза стали совсем тёмными.

— Не нужно беспокоиться, я надену другие. Разве бальных туфель нет?

— Но вы хотели эти?

— Кто же не хотел бы? — вздохнула она. — Только и разговору: «Ах, у вас Леруа? Быть не может! И сколько вы заплатили?» Одно хвастовство.

— Похвально, что вы не предаёте вещам большого значения, — хмыкнул гость. — Но настроение у вас испорчено, а ехать на бал нужно в полном восторге от себя. Я привезу их. Не бойтесь.

— У вас в кармане волшебная палочка? — недоверчиво рассмеялась она. — Или вы за ночь успеете доскакать на Пегасе до Милана?

— Ни то, ни другое, — покачал головой граф. — А если я вам скажу, вы будете шокированы. Одно знайте точно: вы получите завтра точь-в-точь такие же. Только... — он замялся. — Было бы правильно, если бы вы показали мне, какой у вас подъём.

Сонечка взвизгнула от куртуазности этого предложения, а Лиза покраснела.

— Нет, увольте. Я уже шокирована.

— Очень зря, — пожал плечами Воронцов. — Хотите, чтобы обувь жала?

Мадемуазель Браницкая поколебалась.

— Ну хорошо, — прошептала она. — Только, Сонечка, посмотри, чтобы maman нигде поблизости не было.

Шустрая кузина заняла пост у полуоткрытой двери. А Михаил Семёнович со всей подобающей серьёзностью, при этом в душе умирая от смеха, встал на колени перед диваном. Лиза, очень конфузясь, сняла с правой ноги башмачок и осталась в одном чулке. Граф взял её ступню и положил себе на ладонь. Почти одного размера. Только пальцы Лизы чуть-чуть заходили ему на пульс. Это соответствие его поразило. Изящная, маленькая, сухая ножка, с высоким подъёмом и выгнутой стопой. Воронцов подумал, что совсем не хочет снимать её с ладони. И что преувеличенные девичьи страхи вовсе не так беспочвенны. Сжать сейчас пальцы, и всё — пойманная птичка забьётся в силках у охотника. Кажется, Лиза поняла его, и оба испытали мгновенную неловкость.

Граф убрал руку, но мог бы поклясться, что барышня в этот момент почувствовала нечто вроде сожаления. Она сидела, замерев, не двигаясь, точно всё ещё ощущая тепло его ладони.

— Ма tante! — вскрикнула Сонечка. — Скорее!

Но оба уже имели самый благопристойный вид.

— Всё-таки что вы намерены с ними делать? — переспросила Лиза, вставая.

— Не могу сказать. — Воронцов решительно покачал головой.

Он откланялся и удалился из Сент-Оноре загадочнее Чайльд Гарольда. У него была своя тайна, которой он не собирался ни с кем делиться. Дело в том, что предусмотрительный Семён Романович, устрашённый Французской революцией, решил дать детям полезные навыки какого-нибудь ремесла на случай трудных жизненных обстоятельств. Посол был убеждён, что, когда звуки «Марсельезы» охватят весь мир, в России без бунта не обойдётся. Поэтому Мишу в восемь лет посадили за дратву, а Катенька прилежно училась шить. Старый граф здраво рассудил, что его чада, лишившись всего, смогут зарабатывать на жизнь честным трудом.

Именно тогда Михаил убедился, что шить обувь не труднее, чем выводить квадратные корни или танцевать экосезы. Во всём нужны старание и навык. Люди из ложных предрассудков считают одну работу уважаемой, другую — презренной. В жизни всякое пригодится, и молодой граф не раз в походе сам справлялся с починкой разбитых сапог.

Однако дамские туфельки — дело особое. Привести в порядок старую пару не представлялось возможным. Нужно было шить новую. Искать материал, инструменты, возиться всю ночь. Граф знал поблизости от своего особняка на улице Шуазель маленькую сапожную мастерскую. Заплатил хозяину за аренду, сгонял его купить кучу дорогого материала и приплатил за молчание. Донельзя удивлённый француз предлагал свои услуги. Но Михаил Семёнович отказался наотрез. Он провёл ночь в борьбе за восстановление подзабытых навыков, минутами остро вспоминая свои ощущения, когда Лизина ножка лежала у него на руке.

Когда на рассвете Михаил заснул, положив голову на стол, перед ним стояла уже готовая пара, точь-в-точь такая же, как у Леруа, только давшаяся гораздо труднее. Были и исколотые пальцы, и пропоротая ладонь, и загубленный материал. Но граф гордился собой: он сдержал слово и даже, пожалуй, расскажет Лизе — как.

Она догадалась сама. Взглянула на руки, коснулась припухшей кожи, подняла быстрый взгляд ему в лицо, наткнулась на настороженные глаза и начала смеяться. Тихо и необидно. Так что у Михаила отлегло от сердца. Мадемуазель Браницкая давала вещам их истинную цену.

Дворец Тюильри, некогда построенный королевой-регентшей Марией Медичи и украшенный рубенсовскими аллегориями её правления, начал притягивать публику на границе дня и сумерек. Он утопал в зелени сада и освещал улицу Риволи мириадами золотых огней из высоких окон. Кованые чугунные решётки распахнулись, и толпы избранных гостей повалили к белому каскаду лестницы. Её ступени водопадом низвергались во двор, огибая полукруглые площадки с громадными декоративными вазами. Гордые львы удерживали лапами щиты с королевским гербом. Чугунные фонари заливали мрамор пёстрыми разноцветными бликами. Вдали, за листвой деревьев, играла музыка. Ей вторил оркестр в холле, и дальше уже из танцевального зала слышались скрипки. Все три очага волшебных звуков пульсировали едиными мелодиями, вместе замирали и вновь взрывались фейерверком звонких искр.

На бал великий князь Михаил Павлович прибыл с опозданием. А вместе с ним задержались все, кому выпала честь сопровождать брата русского императора на аудиенцию к королю, в том числе и Воронцов. Людовик XVIII имел с юным гостем часовую беседу, которой оба, по-видимому, остались недовольны. Двадцатилетний мальчик, скованный и немного меланхоличный, вынужден был толочь воду в ступе с пожилым, брюзгливым толстяком, который, в сущности, ничего не решал. Зато газеты заранее набирали заголовки: «Сердечное согласие в Тюильри», «Родство душ» и «Восстановленная Франция приветствует истинного друга».

Михаила Семёновича не слишком интересовало происходящее. Он был внутренне горд тем, что Михаилу Павловичу понравился корпус. Обычно отодвинутый на второй план старшими братьями, юноша робел, оказавшись пупом земли.

— А ланкастерские таблицы много дали?

— Не так много, как хотелось бы, ваше высочество, — с лёгким смущением улыбался граф. — Пять тысяч выучились грамоте, домой отправлено более двадцати тысяч писем. Но это капля в море, если учесть численность корпуса.

— Пять тысяч? — царевич округлил глаза. Цифра не укладывалась у него в голове. — Я доложу государю. Это выдающийся успех. По вашему примеру многие командиры пытаются вводить ланкастерскую систему взаимного обучения, но нигде она не дала таких плодов.

«Ещё бы, — с горечью хмыкнул Воронцов. — Когда целый день людей гоняют по плацу, им к ночи не до книжек». Но вслух он этого не сказал, поскольку все Павловичи были помешаны на парадах.

— А отмена шпицрутенов не вредит дисциплине? — не унимался царственный отрок.

— Напротив, — пожал плечами Воронцов. — Чрезмерно частые наказания уничтожают страх перед ними. Стыдно пороть победителей.

За хлопотами по приёму высокого гостя в Мобеже граф не то чтобы забыл о Лизе, нет. Но всё, связанное с его личными делами, отодвинулось на второй план. Корпус, корпус и ещё раз корпус. И тем не менее, едва огоньки дворца Тюильри заискрились сквозь листву, он бросил думать о службе. Сегодня Михаил Семёнович намеревался танцевать. Неделю назад Воронцов посетил вечер у графини Головиной, к которой съехалась московская родня. Вообще-то они договорились отправиться гуда вместе с Бенкендорфом. Но в последний момент Дюк Ришелье вызвал Шурку к себе. А таким персонам не отказывают. Пришлось Михаилу ехать одному. Было шумно. Тесно. Бестолково. Но не без блеска. По сырой погоде генерал слегка прихрамывал. Лиза тихо сидела в уголке в скромнейшем наряде из тёмного полупрозрачного муслина, почти без драгоценностей — лишь её гладко расчёсанные на прямой пробор волосы были украшены маленькой диадемой из красновато-чёрных гранатов.

— По какому поводу траур? — поинтересовался граф, поздоровавшись и поцеловав ей руку. — Почему не танцуете?

— А вы? — парировала Браницкая.

У Михаила Семёновича всегда имелась блестящая отговорка.

— Нога, — с деланным раскаянием отозвался он.

— Мне кажется, — сказала Лиза, жестом позволяя ему сесть, — что большинство мужчин используют любой предлог, лишь бы увильнуть от танцев.

— Вы проницательны, — кивнул Михаил. — А большинство дам только и думают, как бы заставить нас, бедных инвалидов, прыгать по паркету.

Лиза тихонечко хрюкнула в кружевной платочек.

— Так почему вы забились в угол? — поддразнил её граф. — Ваша матушка не одобрит такого поведения. Здесь полно женихов.

Девушка пожала плечами.

— Не для меня, — и встретив удивлённый взгляд, пояснила: — Бал балу рознь. Этот — московская ярмарка. Здесь выбирают товар. В соответствии с собственным кошельком. На меня купца нет. Цена высоковата.

Впервые Михаил Семёнович слышал, чтобы она говорила с таким цинизмом.

— У меня на лбу написано: три тысячи душ. Кто осмелится подойти?

Граф скользнул глазами по залу и вынужден был признать её правоту. Из-за узости света состояние каждого более или менее известно. За исключением его самого и нескольких солидных парижских банкиров, вдали за ломберными столиками решавших свои, далеко не марьяжные дела, Браницкой ровни не было. И она, владелица завидного приданого, молча сидела в стороне, тогда как её небогатые кузины весело скакали в котильоне и принимали ухаживания.

— Вы, ваше сиятельство, напрасно хвастаетесь, — мягко сказал Воронцов. — Я, например, гораздо богаче вас.

— Правда? — она насмешливо приподняла тонкую бровь. — На сколько?

— На тридцать тысяч душ, — скромно проронил он.

Лиза развела руками.

— Тогда вам впору приглашать на танец принцессу Уэльскую.

— Именно это я и пытаюсь сделать. — Михаил протянул ей руку. — Разрешите ангажировать вас на мазурку?

— У вас же болит нога.

— Не до такой степени.

Они протанцевали тогда восемь танцев подряд — вопиющее нарушение приличий, — и сегодня Михаил намеревался продолжить марафон. Вступив в ярко освещённый зал дворца Тюильри, граф пробежал глазами по толпе. Там было «вавилонское столпотворение». Но, как человек светский, Воронцов не смущался ни перед фрунтом, ни на публике. Он знал, что старуха Браницкая должна восседать на самых почётных местах на креслах против полуоткрытого окна в вечерний сад, где было и не душно, и покойно, и в меру тепло. Дочь если не танцует, то держится поблизости, племянницы тоже. Но они Михаила Семёновича не занимали. Как назло Катя Раевская тут же попалась ему на глаза: она семенила ножками в лёгоньком экосезе с Мишелем Орловым. Последний был в восторге, гордо задирал нос, выпячивал грудь, поднимал плечи и загадочно делал бровь домиком. «Пузо подбери», — мысленно посоветовал Воронцов. Мишель отличался плотной комплекцией, и тем забавнее было наблюдать, как очаровательная Катенька вертит им в прямом и переносном смысле. Оба казались восхищены и поглощены друг другом.

Мимо графа промелькнуло ещё несколько пар. Он не мог найти глазами Лизу и уже с облегчением решил, что она возле матери, когда наконец увидел её. Мадемуазель Браницкая была в розовато-белом платье шемиз с высокой талией и с газовым покрывалом, грациозно перекинутым через руку. Её туго завитые локоны спадали вдоль лица, поддерживаемые несколькими нитями жемчуга — розового и крупного, как яйцо горлицы. Она горделиво откидывала голову и дарила кавалеру право вести себя по залу, как исключительную милость. Михаил залюбовался бы ею, если бы не человек, державший девушку за руку. Это был Александр Раевский. Вместе они составляли красивую пару.

Молодой полковник нависал над Лизой корпусом и как-то уж слишком по-хозяйски защищал её от всего мира. В его манере скользила недопустимая, оскорбительная короткость. Это взбесило графа. Хотя было заметно, что барышня держит между собой и кавалером жёсткую дистанцию. Холодом веяло от её чеканного профиля, поджатых губ и полуопущенных долу глаз. Пара, в отличие от многих, не разговаривала. Но Раевский демонстративно не замечал отстранённости кузины. «Сестрица дуется, — было написано на его лице. — Но скоро всё встанет на свои места».

Сколько бы Михаил Семёнович ни убеждал себя, что его адъютант Браницким — ближайшая родня — и это панибратство суть семейное, он всё равно не мог успокоиться. Вот Шурка близкий друг, они с Лизой много лет на «ты» и тоже танцевали, но в манерах Бенкендорфа не сквозило такой фамильярности. «Да я к лошади своей подхожу с большим пиететом!» — возмутился Воронцов.

Впрочем, этот Раевский всегда был себе на уме. Изображает разочарованного демона. Язвительный. Ироничный. Дамы стаями слетаются лечить больную душу, возрождать биение жизни из пепла несбывшихся надежд... Но Лиза-то неужели не видит? Тут Михаила охватила тоска. А почему, собственно, она должна видеть? У женщин другой взгляд. Надо признать, что Александр красивый малый. И образ падшего ангела подходит к нему как нельзя больше. Бледный, темноволосый, с правильными чертами лица и печатью сильных страстей. А главное — он молод. Лет на восемь моложе Воронцова. Лиза ему гораздо больше подходит. «Куда я мощусь? — с горечью подумал Михаил. — У меня уже полголовы седой».

Граф развернулся и хотел было уходить. Но танец кончился, и Раевский повёл свою даму к креслам её матери. Он что-то говорил кузине — судя по любезной улыбке, приятное. Она хмурилась, отвечала рассеянно и как-то принуждённо, сама скользя глазами по толпе гостей. Воронцову надо было подойти, поздороваться, но это оказалось выше сил.

Вдруг Лиза заметила его. Было видно, что девушка обрадовалась. Её лицо осветилось мгновенной улыбкой. Будь они не на виду, Браницкая подняла бы руку и помахала, приглашая приблизиться. Он был нужен ей, возможно, для того, чтобы прекратить неприятный разговор с Александром. Но Михаил Семёнович даже не кивнул. Сделал вид, будто не замечает её в толпе, и быстро скрылся за спинами приглашённых. «Не надо себя обманывать, — билась у него в голове злая мысль. — Кто я для неё? Приятный знакомый, и только».

Не следовало хватать хорошеньких девушек за ножки! Рыцарь с дратвой! То, что Лиза вызывает в нём желание, Воронцов обнаружил почти случайно. И был потрясён откровенной грубостью произошедшего. Дела не позволяли ему расслабляться. Постоянной привязанности во Франции у него не сложилось. Он выбрал себе вполне пристойное заведение мадам Шардо. Далеко от центра, в тихом, почти загородном местечке Мулен-Жоли, где время проводили люди со средствами, но без стремления к огласке.

Конечно, старик посол со стыда бы умер, узнай, что его сын посещает подобные места. А сам Михаил лучше бы застрелился, чем сказал отцу, где он бывает. Пока Шурка толокся в Париже и ночевал у друга, граф ни разу не ездил к Шардо, потому что Бенкендорф теперь был человек семейный и соблюдал себя из последних сил. А Воронцов не хотел сбивать его дурным примером. Тем более что стезя добродетели была для легкомысленного Христофорова сына в новинку. Орлов даже предложил заключить пари, как долго тот продержится. Но Михаил отверг саму идею спора: мол, Бог зачтёт Шурке даже хорошие намерения.

Однако после пребывания великого князя в Мобеже, когда командующий два дня находился в напряжении, потребность расслабиться погнала его в Мулен-Жоли. Граф ездил к определённой девице — кстати, хрупкой и темноволосой, как та полька-швея в Вильно... Она, по примеру остальных обитательниц, отзывалась на имя Сандрин, Жакот или Катиш. Как её звали на самом деле, Воронцов так и не добился. Хотя, к его чести, не единожды спрашивал. В тот вечер девушки не было. Мадам объяснила, что та уехала к родным в деревню, и предложила другую, «почти такую же». Генерал был расстроен, потому что не переносил перемен. Новая Сандрин была действительно «почти»... Но заметно наглее. Это рассердило гостя, он велел ей не дёргаться. Девица надулась и замерла. Михаил опустил веки, понимая, что выйти из ситуации, не уронив достоинства, удастся только, вообразив что-нибудь приятное.

И тут он вообразил. Совершенно неожиданно. Да такое, от чего потом долго не мог опомниться. Диван, Лиза, он держит её ножку... Словом, всё прошло блестяще. Но граф посчитал себя извращенцем. Расплатился и уехал с мутным осадком в душе. Ему было так стыдно и тяжело, как если бы он в действительности обесчестил доверчивую мадемуазель Браницкую. Но именно с этого момента Михаил понял, что желает Лизу. И строка из Песни Песней обрела для него совсем иной смысл.

Петербург

Когда приходила Аграфена, Арсений отсылал Тишку. Тот хмыкал, скрёб пятерней голову и уходил, глупо ухмыляясь. Такой вот паршивец!

Роман дежурного генерала с графиней Толстой разгорался, как ан гонов огонь в ране. Им было весело вместе. Груша бросила не только Каподистрию, но и добрую дюжину других любовников. Об оставшихся Арсений не спрашивал. Впрочем, жизнь не давала ему права на ревность. Хвори сожрали половину сил и почти не оставили времени. Чудо, что под занавес случилось амурное приключение. При других обстоятельствах он мог бы полюбить. Сейчас относился к происходящему с заметным цинизмом. Что бы Аграфена ни вытворяла, всё было к месту — потому что завтра ему этого уже не увидеть. Как, впрочем, и ничего другого.

Закревскому казалось, что они стали очень близки. Поэтому известие о помолвке графини Толстой с неким Всеволожским повергло генерала в шок. Вроде бы вчера ушла от него, ничего не сказав. И сегодня намеревалась прийти. А тем временем... Мучивший его вопрос Арсений задал Груше в очень подходящий момент и в очень подходящей позе. Она сидела на нём верхом и была в восторге от самоё себя.

— Так вы выходите замуж?

Секунду назад светившееся лицо Толстой стало кислым.

— Надо вам было всё испортить? — она сползла с него на кровать и шумно завозилась, надевая туфли.

— Любопытно спросить, за кого? — проигнорировал её замечание Арсений. — Кто такой Всеволожский?

— Не знаю! — огрызнулась девица. — Это папа придумал. И мне просто уже надо быть замужем. Третий месяц пошёл. Скоро всем станет заметно. Вам-то что?

По тому, как возмущённо запыхтел генерал, было ясно, что ему очень даже многое нужно. После истории с Мавромихалисами он как-то не задумывался о возможной беременности Аграфены.

— Вы же говорили... у вас часты выкидыши.

Толстая просияла.

— А вот этот как-то зацепился! Сеня, милый, ну что вы меня мучаете? Я ведь не за тем пришла.

— А зачем вы пришли? — Закревский поймал её руку. — Выходит, вам совершенно всё равно, с кем венчаться?

Груша выдернула у него свою ладонь.

— Мне больше никто не предлагал. А ребёнку нужен отец. Для метрики.

Генерал почесал в затылке.

— Чей же он? Или вам, как всегда, трудно сказать?

— Нет, отчего же? — Графиня поджала губы. — Три месяца. Посчитайте сами. Я, конечно, не вершина добродетелей. Но в пост стараюсь этого не делать. Чтобы не огорчать матушку на небесах...

Она сердито глянула на него, как будто он подбил её на нарушение церковных правил.

— Груша, вы в своём уме? — осведомился Закревский. — Если это мой ребёнок, то почему было не сказать? Или вы полагали, что я не поверю?

— Я полагала, что вам всё равно, — отрезала она. — А кроме того, я не до такой степени свинья, чтобы играть на вашем благородстве. Мы сразу решили: без обязательств... Я такая, какая я есть. И я не хочу делать вас несчастным. Вы сами знаете: я неуёмная.

— Не говорите глупостей, — отрезал генерал. — Зато я очень даже скоро уймусь. И если после меня останется кто-то с фамилией Закревский, это будет приятным сюрпризом.

Груша заморгала. Ей совсем не нравилось настроение любовника.

— Нет. Так не стоит думать. Всё в руках Божьих. Поедемте на воды. Или в деревню. Я стану за вами приглядывать. Вы хотите жениться и сделать меня вдовой?

— Именно.

Толстая наморщила лоб. В том, что предлагал Арсений, была и жертва, и побег одновременно.

— Видите ли, Аграфена Фёдоровна. — Закревский криво усмехнулся. — Вы завели роман с покойником.

— «Близ Наревы дом мой тесный», — передразнила его графиня строкой из Жуковского. — Сеня, я к вам очень привязана и не позволю вам быстро умереть.

— Желаете, чтобы помучился? — генерал притянул её к себе. — Хотите вы того или нет, но вам придётся наконец представить меня своему отцу. И поверьте, его ожидает самый неприятный в жизни разговор.

Графа Толстого Закревский уломал быстро. Аграфена и не знала, как внушительно выглядит её жених, когда наденет не только генерал-адъютантский мундир, но и все ордена. У неё дух перехватило при виде звёзд Александра Невского и Владимира, Георгиевского креста на шее и целой россыпи иностранных наград на левой стороне груди.

— Сударыня, это железо тянет меня к земле, — мрачно пошутил Закревский. Однако в глубине души ему было приятно нескрываемое восхищение Груши. Поскольку больше нечем красоваться, то пусть хоть это оценит.

Его приезд в дом Толстых был необычен. Не принято, чтобы девица знакомила родителей с женихом. Телегу впереди лошади не ставят. Однако есть правило, по которому кавалер, имея серьёзные намерения, может сам представиться и просить разрешения ухаживать за невестой. Но чтобы сразу руки — такое следовало занести в анналы светских хроник. Впрочем, Закревский не особенно беспокоился на сей счёт. И сразу подавил малейшие попытки графа к сопротивлению.

— Это мой ребёнок, — сказал он, плотно прикрыв дверь кабинета, куда провёл его отец суженой. — Советую немедленно отказать господину Всеволожскому. Что касается Аграфены Фёдоровны, то она больше не ваша забота.

— Вы берёте её без приданого? — на губах графа появилась неприятная улыбка.

— Отнюдь, — генерал сел, не дожидаясь приглашения, и вкратце изложил будущему тестю причину, по которой приданое мадемуазель Толстой не только останется при ней, но и будет удвоено. — Добиваясь наград, вы толкали дочь на путь разврата и заставляли её соблазнять должностных лиц, — сказал он. — Такое поведение отца семейства заинтересует Синод. Хотите посидеть в монастыре полгода в качестве покаяния? А передать имения в опеку? Дворянин, изобличённый в безнравственности, не может владеть землёй с душами.

— Вы жадный человек, господин Закревский, — процедил граф.

Арсений не стал разубеждать Толстого. Охота была! Они сговорились на двенадцати тысячах крепостных и тульских имениях. У Аграфены глаза на лоб полезли, когда она узнала, с чем её выдают за нищего генерала.

— Даже жалко помирать, — рассмеялся Арсений, пересказывая ей разговор с батюшкой. — Вы ещё не раздумали вручить мне свою руку? Моё богатство перед вами, — он указал на Тишку.

— Правда, один? — усомнилась Груша.

— Будь у меня хотя бы двое, я бы вас не взял.

Они прекрасно провели вечер, и Толстая уехала от жениха в полном восхищении. Но у самого Закревского оставалось ещё одно дело, которое он собирался прояснить до венчания. Пару месяцев назад генерал заметил, что его беспутная любовница тайно посещает Выборгскую сторону — небогатую окраину, где ей, светской львице, как будто нечего было делать. Если принять во внимание квакерские общины, скопческие корабли, старообрядцев всякого толка, сползавшихся в столицу из медвежьих углов и устраивавших радения с плясками и свальным грехом, то поездки Груши вызывали беспокойство. Самые знатные особы бывали замечены там. Нервная, впечатлительная графиня вполне могла попасться в сети какой-нибудь секты. Аграфена была беременна. Бог знает, что они там делают с младенцами? Надо её тащить из тенёт, пока не поздно. Сегодня он ей защита. А завтра...

Поэтому Арсений решил разок прокатиться за суженой. Что и сделал, наняв извозчика и приказав ему следовать на почтительном расстоянии от кареты графини, не теряя её, однако, из виду. Богатая часть города быстро промелькнула за окнами. В глубине любой улицы действовал закон трёх домов. Первый, ближе к Невскому, был роскошен. Второй — ничего себе. Третий — почти прост. За ними тянулись деревянные строения. Казармы полков. Верфи.

После войны 1812 года в моду вошли кони кремовой масти с белыми гривами и хвостами до земли. Поэтому у каждого третьего в карету были запряжены именно такие. В центре экипажи катились в два ряда. За Фонтанкой движение стихало. А на окраине изредка встречались даже телеги. Здесь следить за Аграфеной оказалось непросто. Благо у церкви Самсония её карета остановилась, и графиня прошла в бедный храм, ничуть не смущаясь своего полного несоответствия окружающей простоте. Её атласный капор мелькнул за деревянным забором. Выйдя из кареты, Арсений заметил на церковном дворе длинный рубленый дом с окнами-заволоками. За ним сад, где около двадцати ребятишек играли в свайку и валяли друг друга по земле. Мадемуазель Толстая миновала церковь и скрылась за дверью избы, откуда на улицу повалили сизые клубы дыма, знаменовавшие собой печку, топившуюся по-чёрному.

У барышни из-под ног прыснул на улицу белый козлёнок, но его тут же подхватила на руки хозяйка — румяная попадья. Женщина кланялась и кого-то звала. Один из пострелят подскочил к ней, а потом метнулся в левый придел храма, откуда вскоре вышел молодой священник в старенькой скуфье. Он заулыбался, благословил Аграфену широким крестом и, тоже не переставая кланяться ей, увлёк гостью в дом.

Арсений прождал с полчаса. Мадемуазель Толстая вышла из избы, расцеловалась с попадьёй, приложилась к реке батюшки, прошла в храм, где оставалась не долее десяти минут — видно, обежала наиболее почитаемые иконы, — и покинула подворье. На улице она ещё раз обернулась к храму, перекрестилась и помахала рукой оседлавшей забор ребятне. За что удостоилась нескольких метких ударов зелёными яблоками. А когда экипаж покатился вдоль улицы, канонада дички была открыта по нему из всех орудий.

Подождав, пока карета графини скроется за поворотом, генерал вышел из укрытия, которым ему служил пыльный куст боярышника у соседнего забора. Закревский хотел поговорить с настоятелем, в чём отец Максим ему не отказал. Настороженный взгляд священника чуть потеплел, когда гость назвался.

— Её сиятельство говорила о вас.

Они вошли в храм. Батюшка бросил в окно беглый взгляд на хлопавшую дверь избы, куда возвращались дети с улицы.

— Это приют, который Аграфена Фёдоровна содержит на свои деньги, — сказал он. — Во спасение души матери. Покойная была из старообрядцев.

Генерал кивнул. Отец Максим знал о предстоящей свадьбе и не стал отговаривать жениха.

— Как бы там ни было, но раз ребёнок ваш, надо венчаться. Однако вы берёте на себя тяжёлый крест.

— Возможно, мне придётся нести его не слишком долго, — попытался улыбнуться Закревский.

— Не стоит на это надеяться, — одёрнул его батюшка. — Аграфене нужна защита. Ребёнку тоже. Бог не оставит их одних.

Арсений сглотнул. Положа руку на сердце он боялся того, что собирался сделать.

— Как вы думаете, — напрямую спросил генерал, — есть надежда, что она изменится?

Священник потупил очи.

— Груша из тех людей, которых сознание собственных грехов подвигает делать добро. Кто знает, если бы мадемуазель Толстая была ангел чистоты, стала бы она заботиться об этих сиротах?

Гость вздохнул. В словах отца Максима как будто не было утешения.

— Не бойтесь взять её, — с жалостью проронил священник. — Она хороший человек.

«Я тоже», — грустно усмехнулся Закревский.

Глава 2

НЕМИЛОСТЬ

Мобеж

Воронцов ловил себя на том, что слишком много времени стал проводить в Париже. Между тем дела корпуса требовали постоянного присутствия командующего. Введённая им система подготовки предусматривала частые манёвры и дважды в неделю тяжёлые марш-броски через овраги и небольшие речки по 15—25 вёрст в день. Чтобы народ не залёживался. От старых служак, тянувших лямку ещё с прошлого века, Михаил Семёнович узнал, что раньше особым образом учили штыковой атаке.

— У турка она звалась «юринь», значит «вихрь», — сообщил графу его же собственный кучер Егорыч, старина лёг шестидесяти, во всём исправный и лихой дед, бывший гренадер. — Янычары ходили с одним холодным оружием. Но они, вишь ты, всегда были, как опоенные. Курили что-то перед боем. Нам же светлейший князь только чарку бальзама позволял. А кто поопытнее, и того в рот не брали. Говорили, на тверёзую голову в штыки надо, не то ноги подведут. При штурме Очакова первый раз попробовали. Узкие там были ворота. В них турок набилось видимо-невидимо. Одна рота в четверть часа всё очистила, неприятель лежал горой: по три-четыре человека друг на друге, шли по ним, как по настилу, а они ещё живые, шевелятся. Жуть! Кругом кровища, мозги — вся эта арка была, словно выпотрошенная рыба. Вот что такое юринь! При убиенном императоре Павле уже бросили учить. Опять стали много топать под барабан и тянуть носки.

Воронцов поморщился. Он не любил фрунтовой акробатики.

— Нынче удар штыком идёт прямой в грудь, а потом прикладом. Вроде как добить, — рассуждал Егорыч. — Одна беда — кости. Застрял клинок между рёбрами, ни туда ни сюда. А на тебя уже другие лезут. Отбиваться нечем. Надо оружие бросать и драться хоть голыми руками. Из раны штык тянуть мешкотно. Пока возился, свою голову потерял. Янычары по-другому били. Снизу вверх. И враг как бы сам на штык насаживался. Этот удар под рёбра с первого раза — до сердца. Незачем и ружьё калечить об их поганые головы. Так, стряхнул и побежал дальше. Глазом не успеешь моргнуть, а у тебя поле трупов позади. Самое наше русское дело — штыковая. Очень даже хорошо, — кучер крутил седой ус и орлом поглядывал на седока. — Ещё при батюшке Григории Александровиче егерей много учили по движущимся мишеням бить. Но тут уж я не скажу, как и что. Людей поискать надо.

Доискались и старых егерей. Придумали заново движущиеся мишени на верёвках. Пошла потеха. У командующего зла не хватало: почему, почему, почему забросили? Кому помешало? Но, видно, кому-то помешало. Раз из Петербурга всё чаще следовали предупреждения и выговоры. С каждым разом настойчивее и раздражённее. Дело не в стрельбах. Он мог своих солдат хоть с кашей съесть. Нравится — пусть стреляют. А в том, что граф открыто манкировал плацевой подготовкой. На всё нужно время! Либо чеканить шаг, либо форсировать речки. В министерстве считали, что пары часов ежедневно для плаца — мало. Нужно как минимум шесть, а лучше восемь. После этого куда побежишь? Во что стрельнёшь? Руки-ноги отваливаются. Глупости — солдата можно подбодрить и палкой. А раз его сиятельство не выносит палку — стало быть, он опасный оригинал, и войска его ни на что не годятся!

Таковы по сути были ордера, приходившие на имя Воронцова в последнее время из столицы. Кажется, там забыли, что командующего полагалось хвалить. Тогда он был готов рваться изо всех сил. А так... Надоело до смерти! Как будто граф старался для себя! Он мог давно выйти в отставку и жить спокойно. При его состоянии и положении...

Появление фельдъегерей из России портило Михаилу Семёновичу настроение. Он становился сух и старался выслать всех из кабинета, чтобы распечатать пакет в одиночестве. На сей раз его увещевал добродушнейший «папаша» — генерал Сабанеев, во время заграничного похода служивший начальником штаба всей армии. «Друг мой сердечный, скажи мне, старому дураку, что у тебя творится? — вопрошал Иван Васильевич. — Слухи самые скверные. На корпус твой жалуются. И если до меня в медвежьей берлоге доходят напраслины, то что же говорят в Петербурге? Смотри, милый, холя и воля — суть вещи разные. Солдата должно беречь, а баловать неприлично. Нельзя же допускать, чтобы от запрета на рукоприкладство рядовой офицера ни в грош не ставил».

Граф был задет за живое. С чего они взяли, что у него бедлам? Неужели кто-то в столице распускает сплетни? Утренний разговор с Паскевичем только подтвердил опасения командующего. Около одиннадцати, когда Воронцов намеревался выпить крепкого чаю и далее уже не мучить себя едой часов до восьми, адъютант доложил, что к нему прибыл генерал-лейтенант Паскевич. Граф немедленно приказал просить и подать вторую чашку, сервировав им завтрак на низком, по английской моде, столике возле дивана.

Паскевич вступил в кабинет, нарочито кашлянув, хотя его ждали и незачем было обозначать своё присутствие в комнате. Но такая уж привычка выработалась у бывшего сослуживца Воронцова за последние пару лет. Он пошёл в гору при дворе, вдовствующая императрица сама выбрала его руководителем поездки великого князя Михаила за границу. Явную милость изобличали новые, вкрадчивые манеры генерала. Казалось, он ежесекундно взвешивал каждый шаг, каждое движение, жест, слово.

— Рад вас видеть, Иван Фёдорович. — Михаил протянул гостю руку.

— В не меньшей степени счастлив. — Паскевич сел. Он был ниже Воронцова ростом и при довольно правильных чертах лица имел физиономию во всём обыкновенную. — Я хотел ознакомить вас с этим документом, — генерал-лейтенант положил на столик два листа бумаги, исписанных мелким ученическим почерком.

— Что это? — командующий взял в руки и, пробежав глазами, удивлённо поднял брови. Перед ним было донесение великого князя Михаила Павловича августейшему брату в Санкт-Петербург, где царевич очень лестно отзывался об оккупационном корпусе и выражал надежду, что по выходе в Россию войска Воронцова послужат примером надлежащих реформ для остальной армии.

— Нравится? — осведомился гость.

— Я тронут, — осторожно отозвался граф.

— А кто писал? — самодовольно рассмеялся Иван Фёдорович. — Вернее, под чью диктовку писалось?

— Ещё более тронут вашим мнением. — Михаил всё ещё не знал, как ему держаться с бывшим товарищем. Друг он ему, как прежде, или...

— Не важно, каково моё мнение, — прервал его Паскевич. — Хотя оно действительно самое высокое. Не важно даже, что написано в донесении моего порфирородного подопечного. Он — мальчишка, и государь весьма мало значения придаёт его словам. А жаль. Важно, каково будет мнение самого императора, который скоро собирается отбыть на конгресс в Аахен, а после посетить Францию. Вы, граф, сами понимаете, что ваш корпус высочайшим вниманием обойдён не будет. Особенно учитывая всё то, что о нём говорят...

Воронцов подавил тяжёлый вздох.

— Кстати, действительные суждения великого князя далеко не так восторженны, — продолжал Паскевич. — В царской семье все обожают фрунт. Я бы назвал это манией. Даже фамильным расстройством психики, унаследованным от покойного государя Павла Петровича. — Кажется, генерал расслабился и даже позволял себе вольно отзываться о покровителях. — Но с подобным положением вещей приходится считаться. Всё это понимают. Кроме вас. Вы один, как белый ворон. Портите строй.

Граф скосил глаза на зеркало и усмехнулся. Ещё немного, и его правда: ворон совсем поседеет.

— Я сказал царевичу, что надобно уважать войска, с которыми ему ещё служить. Что можно одним неловким словом обидеть старых воинов и одного из лучших наших полководцев. Мальчишка спёкся и позволил продиктовать правильное донесение. Но. — Паскевич поднял палец, — всё это в высшей степени неважно, если сам государь осудит ваши методы. А он их осудит. Ты же, чёрт возьми, ничему не учишь солдат!

— То есть как? — оторопел Воронцов. — Позволь, Иван Фёдорович! Что за глупость...

— Ничуть не глупость. Признаюсь тебе, я не ожидал найти корпус в таком порядке. У нас болтают о полном падении дисциплины. Но твои люди всё равно ничего не умеют. Ты полагаешься на природную храбрость и смекалку нашего солдата. Не более.

Воронцов резко встал.

— Не знаю, кто внушил тебе подобные мысли, Иван Фёдорович, но в моём корпусе учения не прекращаются. Вряд ли твои люди в состоянии преодолеть за день пятнадцать вёрст в полном снаряжении...

— Пятнадцать? — переспросил Паскевич. — Нет, столько не смогут. Впрочем, я не считал. Да и охота была? Ведь спрашивают за другое.

— Не смогут, — констатировал Воронцов. — А у меня и двадцать пять проходят, если без реки. Знаешь, какая у меня прицельность огня у егерей?

— Прицельность, — передразнил Паскевич. — Ваше сиятельство разует когда-нибудь глаза? Вот что, Миша, друзья тебе всегда тылы прикроют. Но мы не можем делать это вечно! Нельзя так преступно мало заниматься строевой подготовкой. И не говори мне про цирк на плацу. Ты всё прекрасно понимаешь. Только делаешь вид, что тебе законы не писаны.

— Я просто не вижу в этом ни пользы, ни смысла! — вспылил граф.

— Неправда, — парировал гость. — Не нужно изображать важнейшую часть учения пустой блажью. Мы оба начинали с младших офицеров, и нас гоняли по плацу как Сидоровых коз. Ты отлично помнишь, что у человека, даже самого образованного, делается в голове после восьми или десяти часов занятий.

— Да, помню, — бросил Воронцов. — Это сломает любого. Ты уже не чувствуешь своей воли. Идёшь на флейту, как крыса в море. Такое нельзя вынести! Я потому и сбежал на Кавказ.

— А я выдержал, — с достоинством произнёс Паскевич. — И тысячи таких, как я.

— И что теперь? Всем должно быть плохо? — взвился Михаил Семёнович. — Раз когда-то нам досталось? Давай теперь каждые десять лет заваривать большую европейскую войну, чтобы другим тоже ноги-руки отрывало.

— Ты меня не слушаешь, — одёрнул его гость. — А надо. Хоть я и говорю неприятные вещи. Фруктовая подготовка, и только она, рождает дисциплину. Беспрекословное подчинение нижних чинов высшим. Ты можешь сколько угодно расстреливать мародёров. Вводить суды для уголовных преступлений. Гонять сквозь строй насильников. У тебя всё равно не будет порядка, пока не будет барабана и ежедневного топота на плацу.

— Это... это не дисциплина, — покачал головой граф. — Это отупение. Когда человеку уже всё равно, что с ним делают. Собаку учат палкой. И то не всякую. А ты хочешь с людьми, как со скотиной.

— Они и есть скоты, — мрачно возразил Паскевич. — Ну, может быть, чуть посообразительнее. Разве хоть один помещик отправит в армию хорошего, доброго, послушного крестьянина? Кто у нас рекруты — буяны, дебоширы, пьяницы. От кого деревня стонет, тех и забривают в солдаты. А ты запрещаешь офицеру в ответ на хамство врезать им как следует по зубам. Всяк должен знать своё место.

— Мы с тобой на сей счёт совсем по-разному мыслим, — мрачно отозвался Михаил. — Мне лучше идти в отставку, чем со своими людьми обращаться, как со скотиной. Без смысла и совести.

— Оставим это. — Паскевич чувствовал, что погорячился. — Мишель, я иначе думаю, но это не мешает мне сердечно любить тебя и отдавать должное твоему таланту. Бога ради, возьми у меня хорошего офицера. Да хоть капитана Глебова я тебе оставлю на месяц. Ты же знаешь, в парадах моды, как в дамских туалетах, меняются со дня на день. Глебов был на последних больших манёврах в Варшаве, все новые штучки заучил. Как правильно держать шпагу перед строем. Где стоять унтер-офицерам во взводах. Где быть барабанщикам и прочее. Умоляю, не позорься перед государем. Хуже будет. Александр Павлович при всей своей обходительности имени твоего слышать не может. Ермолов, с тех пор как на Кавказе, его даже меньше злит. С глаз долой, из сердца вон. Я пришёл, потому что о таких делах надо говорить с глазу на глаз.

— Спасибо тебе, Иван Фёдорович. — Воронцов был тронут предложением гостя. — Если пришлёшь такого человека, по гроб жизни не забуду услугу. У меня люди понятливые. Быстро переймут.

Паскевич покачал головой: мол, быстро такое не даётся. Но тоже был рад, что его упрямый друг снизошёл до доброй услуги, которую ему, кстати, оказывали совершенно бескорыстно.

Брюссель — Париж

Брюссель жил особой, непостижимой для Франции жизнью. Радостной и светлой в отсутствие короля Луи. Нарядные толпы на улицах. Неразорённые поля и фермы по дороге. Много цветов, бесплатных улыбок и море французской речи. Лёгкой, свобод ной, бездумно счастливой. Эмиграция, волной хлынувшая через границу после «Ста дней», преобразила заштатную провинцию. Мигом явился парижский лоск, острота политических бесед, десятки кофеен, свободная пресса и самые смелые дамские туалеты с обнажённой грудью под газовым шарфом. В теперешнем Париже на такое никто бы не отважился.

Ни туманные утра, ни частые дожди не портили здесь настроения. Казначеев тотчас почувствовал это, когда пересёк заставу и в первом же трактире краснолицый, довольный собой и всем на свете хозяин вышел на крыльцо, чтобы окликнуть его: «Славный денёк, мсье, не угодно ли пива?» Адъютанту Воронцова понадобилось не только пиво, но и вообще, так сказать, подкрепить с дороги бренные силы. Чем он привёл бельгийца в восторг. Обнаружилось, что здешний народец любит и умеет поесть на славу. Однако делает это с большим изяществом — крахмальные скатерти, фиалки на столе, салфетки с кружевом и розовая вода для споласкивания рук.

Не надо ли остановиться? Очень спокойное место, мсье. Нет ли пожеланий насчёт стирки? О, возьмут сущие гроши. Французские деньги подойдут. Здесь их свободно меняют. Куда все подевались? Да ведь сегодня великий день — его высочество принц Гийо с супругой, кстати, сестрой вашего императора, перебираются в Брюссель. Да, навсегда. Как-то плохо они поладили с королём Вильгельмом. Настоящий голландский мужлан, прости Господи! Молодые — другое дело. О, принц Гийо — красавец и храбрец, служил в армии Веллингтона, командовал, был ранен. Его все любят. Вы слышали, как он однажды проскакал девять часов верхом до Гааги, чтобы поздравить брата с днём рождения? Блестящий жест! А принцесса, говорят, так прелестна и так богата, что они просто не могут не быть счастливы. Нынче весь город на пристани. Не сходить ли и вам посмотреть?

Нидерланды восхищались наследниками. Гийо прощали крайнюю возбудимость — печать войны; Анкет — высокомерие — ведь она как-никак императорская дочка. Молодая чета много путешествовала по своей крошечной, ладно скроенной, да некрепко сшитой стране. Бельгийские провинции, откушенные у Франции, заметно гордились галльской складкой. Здесь всё было на иной манер, чем у голландцев. Хотя главное отличие состояло в том, что карету молодожёнов забрасывали не тюльпанами, а астрами. Красивая пара нравилась подданным по обе стороны языковой границы. И казалось, могла послужить связующим звеном между недовольными друг другом половинками молодой монархии.

Казначеев решил прогуляться. Глянуть на принца и принцессу Оранских. Порт гудел, как большой рынок. Вся вода у причала была покрыта цветами, мерно покачивавшимися на волне. Сквозь них, разрезая носом тысячи лепестков, двигалась шестивёсельная шлюпка, обитая внутри красным бархатом, а по борту золотым галуном. На пристани, оттесняя праздничную толпу, стояли национальные гвардейцы в красно-синих мундирах и чёрных треуголках с чудными полосатыми плюмажами, каких Казначеев отродясь не видывал. На рейде застыл трёхмачтовый фрегат, названный в честь принцессы и набитый приданым. Его кормовые галереи были украшены оранжево-голубыми гирляндами и розетками — цветами дома Оранских-Нассау.

Сами принц и принцесса сидели в лодке. Вернее, Гийо стоял на носу, опершись ногой о скамью. Его высокая, сухая фигура была хорошо заметна, а при приближении Казначеев смог рассмотреть и лицо — резкое, нервное, с жёсткими чертами, впрочем, не лишённое приятности. Казалось, он готов выпрыгнуть из шлюпки и кинуться в объятия своим новым подданным. Дома, в Гааге, принц был Вилемом, и с ним обращались как с младенцем. Здесь, в Брюсселе, для местных аристократов, а главное, эмигрантов — Гийомом. Это имя наполняло изгнанников такими радужными надеждами, что они не могли произносить его без волнения.

Казначеев перевёл взгляд на принцессу. Ему не доводилось видеть её в России. Он не нашёл молодую даму особенно красивой. Хотя, по сравнению с местными женщинами... Голландки показались ему мужиковаты, и изящная Анна Павловна вызывала у окружающих справедливый восторг своей стройностью, тонким профилем и лёгкостью движений. Она сидела чопорно и прямо. Ни единой улыбки не слетело с её уст. Рука не поднялась в приветственном жесте. И лишь когда пробившаяся за оцепление гвардейцев компания с трёхцветными наполеоновскими флажками закричала: «Vive le roi!» — бледные губы принцессы, дрогнули в подобии воздушного поцелуя.

Казначеев нашёл происходящее весьма странным и решил по возвращении рассказать графу об увиденном. Воронцов намеренно отослал адъютанта из Франции в Бельгию с письмом Ожеро. Командующему не хотелось держать адъютанта под арестом. А в связи с новыми показаниями он надеялся, что дело о дуэли как-нибудь замнут. Поглазев на толпу, полковник отправился по указанному адресу. Разгуливать в почти пустом городе оказалось непросто — не у кого спросить дорогу. Но, наконец, пользуясь указаниями цветочниц, возвращавшихся из порта распродав товар, Саша добрел до городского театра, где в этот день давали оперу «Фенелла». Его плотным кольцом обступали дома с плоскими фасадами и резными ампирными окнами. Они точно срослись друг с другом боками, так что между ними не могла протиснуться даже самая узкая улочка. Центр площади устилал огромный цветочный ковёр, выглядевший со стороны, как клумба, а на самом деле составленный из сотен деревянных ящиков с ярко-рыжими ноготками, специально по случаю приезда принца и принцессы Оранских. На другой стороне располагался дом из желтоватого камня, с бельведером. Там, на третьем этаже, по словам Ожеро, должен был снимать комнату его брат.

Казначеев подозревал, что сегодня все эмигранты тащатся вслед за каретой их высочеств и размахивают флагами. Но решил разузнать, туда ли явился, и если удача улыбнулась ему, подождать старшего Ожеро на месте. На звон колокольчика у двери ему открыла опрятная горничная в клетчатом платье и кружевном переднике, накрахмаленном так, что он лежал на её животе несминаемыми складками. Подбирая слова, Саша начал объяснять, кто ему нужен. Девица несколько секунд моргала светлыми ресницами, а потом, издав длинный возглас: «О!» — исчезла за дверью. На её зов явился лысеющий господин в жилетке. Воззрился на гостя, почесал затылок и, выслушав всю тираду заново, отозвался:

— Мсье нужен именно несчастный Ожеро? Ни Моргьер, ни Перрин не подойдут?

Казначеева насторожило, что бывший маршал назван «несчастным», это не предвещало добра. Он помотал головой, отвергая идею позвать кого-то из иных французских постояльцев, и пояснил, что имеет письмо к Ожеро от брата.

— Какая досада! — воскликнул хозяин. — Я бы даже сказал: горе. Ведь господин Ожеро умер два года назад. Вскоре после того, как въехал сюда с друзьями. Такой милый был человек! У него нашли чахотку. Я могу дать вам адрес кладбища...

Саша хотел отказаться, но потом подумал, что, возможно, когда-нибудь жизненные обстоятельства младшего Ожеро изменятся, и он сможет навестить могилу брата. Получив записку и выслушав ещё целую батарею ахов и охов, Казначеев покинул дом. Настроение у него испортилось. Поездка, начавшаяся так хорошо, внезапно приняла траурный оборот. Он попытался погулять по городу, чтобы развеяться. Это ему удалось, потому что Брюссель совсем не Париж. Но к вечеру, когда он вернулся в гостиницу над таверной, грусть опять овладела им. Бедняга полковник даже не знает, что его брат два года как покойник! Не надо быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, о чём он пишет. Его собственное положение плачевно...

Саша понимал, что читать чужие письма дурно. Но ничего не мог с собой поделать. В прошлый раз недостаточная щепетильность со стороны адъютанта закончилась получением драгоценных сведений о польско-английском сговоре. Немного походив вокруг стола, Казначеев всё-таки решился, взял конверт, разогрел над свечой сургучную печать и, когда она уже заметно размягчилась, осторожно отлепил её от листа.

Никаких политических откровений в письме не было. «Дорогой Пьер! — говорилось там. — Пользуясь любезностью графа Воронцова, я имею счастье написать Вам. Уповаю на Бога, чтобы Ваша судьба в Бельгии сложилась благополучнее, чем моя в Париже. Если Вы обладаете хоть малейшей возможностью оказать мне одолжение, заклинаю Вас памятью нашей матери, не оставьте меня. Моя участь ужасна. Я часто сижу без обеда. Мне не на что купить сапог. Я страдаю от голода и унижения. Меня преследуют заимодавцы, и я вынужден скрываться, чтобы не попасть в тюрьму. На лестнице дома, где я живу из милости, по очереди дежурят кредиторы. Я всё продал: книги, вещи, платье. У меня остались одни пистолеты. Прощайте. Ваша отзывчивая душа не останется равнодушной к моим несчастьям. Ваш недостойный брат Эжен».

Эти строчки тронули бы и каменное сердце. Саша проворочался до утра. Что ему было нужды в чужом человеке? Но, с другой стороны, что Ожеро было за дело до него самого, когда газеты написали о дуэли с Малаховским? На следующий день Казначеев выехал ещё до рассвета. Он всегда расплачивался с хозяевами заранее, и его исчезновение никого не обеспокоило. Обратный путь занял два с половиной дня. Европа так мала! От Брюсселя до Мобежа оказалось столько же, сколько от Мобежа до французской столицы. В штабе он доложился Фабру. А поскольку граф пребывал в волшебном городе, «у ног мадемуазель Браницкой», как с довольным смешком выразился Алекс, то и задерживаться дорогой не пришлось. Прямиком на улицу Шуазель.

У Саши имелись кое-какие сбережения. В отличие от многих, он умел экономить и ухитрялся кое-что посылать домой, в захудалое именьишко Козенец под Калугой. Ссудить бедолагу Ожеро хоть сотней франков адъютант мог. Даже без особого ущерба для себя. Ведь, в конце концов, если бы не этот посланный ему Богом свидетель, его собственное положение оказалось бы ой каким невесёлым...

Рассуждая так и уговаривая себя, что не совершает ничего преступного по отношению к своей семье, Казначеев направился по обратному адресу на Вандомскую площадь в гостиницу «Шартье». Всю дорогу он придумывал, как уговорить щепетильного полковника принять помощь. Наконец он сочинил малоубедительную историю, о том, что брат перед смертью оставил на имя Эжена крошечное наследство, которое ему, Казначееву, и вручили друзья. Но поскольку покойный маршал не сопроводил деньги прощальной запиской, всё сказанное выглядело подозрительно. Не придумав ничего лучше, адъютант постучался в отель «Шартье» — довольно мерзкое заведение, даром что в центре.

Ему долго не открывали, когда же явился хозяин, то вид этого субъекта — рослого, дюжего, в распахнутой рубахе, обнажавшей чёрную волосами грудь, — вызвал у Казначеева мысли о воровском притоне.

— Мне нужен полковник Ожеро, — нарочито резко бросил Алексей.

Хозяин закашлялся.

— Он ушёл.

— Куда?

— Откуда мне знать? Это не моё дело.

Поняв, что по-доброму толку не будет, Казначеев напёр плечом и, помимо желания мужлана, протиснулся за дверь. В тёмном коридоре пахло кошками, сырым тряпьём и вчерашней едой.

— Может, освежишь память? — осведомился адъютант, вынимая пистолет и крутя им у носа хозяина.

Тот не испугался.

— Видали, что с нами делают русские! — заревел он. — Врываются в дома, угрожают убить!

На его вопль из кухни высунулось голов пять не менее отвратных субъектов, которые недружелюбно уставились на гостя. Впрочем, видя в его руках оружие, они не торопились нападать. Их пинком растолкала здоровенная бабища в грязном чепце, из-под которого торчали засаленные чёрные волосы. Вероятно, это была жена хозяина, потому что она обратилась к нему грубо и по-свойски.

— Ну ты, Жано, сказал бы господину, что ему надо. Он бы и убрался восвояси.

— Чёрта с два! — взвыл мужлан. — Ему нужен негодяй Ожеро! Из-за которого у нас столько неприятностей с полицией! Должно быть, это его дружок! Вздуем его как следует!

— Я те вздую! — Казначеев перестал крутить оружием и упёр его мсье Жано в пузо. — Говори, куда делся полковник...

— Куда, куда? На дно пруда! — передразнила Казначеева женщина. — В аду он, гадёныш, жарится. Где самоубийцам и место! Отпустите моего мужа, мсье казак. Застрелился ваш Ожеро. Неделю как. Полиция нам все кишки вынула. Что да почему? А на нём долгов не счесть! И нам скотина должен остался. С кого теперь взыскивать прикажете?

Адъютант опустил оружие. Застрелился? Как же так? Но... Этого и следовало ожидать. Если бы неделю назад он открыл письмо! Если бы ещё до поездки в Брюссель нашёл в себе силы сходить сюда и сказать Ожеро спасибо за показания. Может быть, тогда всё развернулось бы иначе? Но Саша медлил. Думал, что, оказав полковнику услугу, легче сможет поговорить с ним. На равных. Не хотел быть обязанным... А доведённый до отчаяния человек не знал, как свести концы с концами. «Я часто сижу без обеда. Мне не на что купить сапог... Меня стерегут на лестнице дома, где я живу из милости...»

— Господа, — сказал Казначеев холодно. — Я знаю, что у полковника оставались пистолеты. Пара дуэльных лепажей. Где они?

— Мы взяли их в оплату его долга, — бросил Жано. — С него никакого прибытка. Жил здесь на нашей шее...

— Я их куплю. Назовите цену, — оборвал его гость.

Вперёд протиснулась хозяйка.

— А с чего ты взял, голубчик, что мы их тебе продадим?

Казначеев смерил её оценивающим взглядом.

— Тебе, красотка, дуэльные пистолеты явно ни к чему. А я дам больше, чем перекупщики.

Пошептавшись, хозяева сошлись на пятидесяти франках. Саша, будучи прижимист, сбил цену до сорока. И господин Жано, очень недовольный торгом, вынес-таки «оккупанту» коробку с лепажами. Глянув на них, адъютант понял, что не продешевил. Ожеро недаром берег их до последнего. Тонкая работа проявлялась не в богатстве отделки, не в золоте, перламутре и резной кости, а в прекрасном исполнении каждой детали. Пожалуй, такой пары нет даже у графа. Судя по тому, что пистолеты были вычищены и смазаны, бедняга полковник возился с ними до последних дней.

— Вот из этого он себя и жахнул, — сказала хозяйка, показывая на нижний. — Здоровенная дырища была во лбу. Все мозги на стену. Я ещё толком и комнату не успела отмыть. Желаете посмотреть?

Саша отказался. Мозгов он, что ли, не видел? Сколько угодно. Русские с французскими даже цветом не различаются.

Забрав коробку, адъютант вышел на улицу и побрёл через Вандомскую площадь. Он чувствовал себя несчастным. Смерть дважды на этой неделе помахала ему рукой из окон гостиниц. Оставалось надеяться, что, по милости Божьей, в аду ли, в раю братья Ожеро наконец встретились.

Париж

— И что из всего этого будет? — Паскевич поднял голову над столом и упёрся мутноватым взглядом Шурке в лоб.

Тот запустил пальцы в остатки волос на висках и попытался сосредоточиться на вопросе.

— А будет, любезный Еганн, то, что лет через десять тебе, как Суворову, придётся штурмовать Варшаву.

Бенкендорф раскрошил ржаной мякиш и принялся старательно собирать им водку со стола. Такого никчёмного разбазаривания добра его душа не принимала.

Шёл уже четвёртый час веселья, и многие господа отвалились от кормушки в самых неожиданных позах. Шурку провожали в Петербург. А коль скоро знал он буквально всех, то все и притащились. К счастью, не на улицу Шуазель. Погрома в своём особняке граф не планировал. Зато в лучший погребок «Прокоп», на улице Старой Комедии, который посещал ещё Вольтер — отец всех бесчинств нынешнего века. Шумная компания человек в пятьдесят требовала столов, вина, эльзасских копчёных колбасок, лимонных пирожных — словом, чего угодно, только не лягушачьих лапок. И была потрясена, узнав, что для них давно заказано и накрыто. По случаю пришествия пьяных русских хозяин с утра решительно отказывал всем посетителям и подгонял прислугу на кухне. Подавали треску с шафраном и луком, телятину-бланкетт в сливках, бёф бургиньон, заливали всё это... Впрочем, водку гости принесли сами и воспротивились любым попыткам отговорить их от столь варварского напитка. Хуже того, в благородный французский погреб были доставлены более сотни бутылок тёмного британского портера.

— Ты ещё и пива у союзников купил? — с сомнением спросил у Шурки Воронцов.

— Пиво купить нельзя, — философски ответил тот.

— Ну, смотри, — бросил граф. — Лучше три стакана виски, чем три бутылки портера.

— Лучше три стакана виски на три бутылки портера...

И кто бы мог оказаться таким догадливым? Паскевич после пары стопок терял весь свой придворный лоск, а с ним и осторожность. Трудно поверить, что именно он, такой сдержанный на язык, расслабившись, начнёт бубнить то, что у всех накипело.

— Я в толк не возьму, зачем это надо? Вооружать поляков на свои деньги? Мало мы беды знали от их буйства? Зачем давать им конституцию?

— Ну, положим, в конституции нет ничего плохого, — вмешался Мишель Орлов, тоже довольно крепкий на голову, чтобы после трёх часов пира вести политические разговоры.

— Согласен, — гнул своё Паскевич. — Но и нам тогда давайте. А так что получается?

— Что? — Мишель опёрся щекой на кулак, в котором сжимал нож. Лезвие под его тяжестью постепенно входило в доску стола.

— Им и законы отдельные, и армия за наш счёт. У меня в полку, столько не платят! Мы что, не люди?

— Уймись, Еганн, не тебе государя судить, — одёрнул его Шурка, любивший блюсти казённый интерес. Но тут же сам пустился в рассуждения. — Им Литву и Волынь насовсем отдадут. Или как?

— Для округления границ, — вставил Алексей Орлов, брат Мишеля. Во всём похожие, они отличались только тем, что у младшего на голове ещё буйно произрастали каштановые кудри. — Читали, что государь сказал по этому поводу полякам: «Литва, Подолия и Волынь у нас считаются русскими провинциями. Мои подданные привыкли видеть их под скипетром своего монарха». Стало быть, раз он теперь короновался, как польский король, то может землю из кармана в карман пересыпать? Тут Карамзин хорошо ввернул, мол, не вы, ваше величество, эти губернии завоевали, не вам и разбазаривать!

Теперь уже решительно все заинтересованные лица обсуждали гордую записку историографа на высочайшее имя, ходившую по рукам в копиях и вызывавшую неизменное восхищение: «Никому ни пяди своей земли, ни другу, ни врагу — таков наш принцип».

— Срал государь на этот принцип, — с обидой бросил Шурка. Его грубость показывала, что он уже порядком захмелел. — Помните, как на Венский конгресс притащили Костюшку, и император с Константином Павловичем взяли этого бунтовщика под руки и повели через зал, крича: «Дорогу народному герою!» Страматища! Сколько он наших перевешал!..

— Это всё политика, — бросил Воронцов, которого положа руку на сердце тоже коробило поведение Александра Павловича. — Государь хотел приобрести популярность в Польше. Мы ведь тоже порядком развлеклись...

— А хоть бы и так! — Паскевичу надоел портер, и он потребовал себе алеатико.

— Не надо мешать, — попытался удержать его Орлов.

— Я дегустирую. — Получив желаемое, Иван Фёдорович, вместо того, чтобы впасть в благодушие, ещё больше озлился. — Хоть бы и так! Ему всё-таки стоит решить, чей он царь. Наш или польский? Очень умно, заботиться о любви ляхов, а что думаем мы, плевать?

— В польском войске питаем змия, готового в любую минуту излить на нас свой яд, — изысканно завернул Христофорыч. — Почему финнам дали конституцию, а нам нет?

Всем разом захотелось конституции, только потому, что ею украсили жизнь одного скандального и одного незаметного народа. Русским тоже любопытно было узнать, хороша ли репка.

— Мне вся эта система сугубо непонятна, — ныл, откупоривая портер, Мишель Орлов. — Мы что, рыжие?

— Некоторые рыжие, — тут же подал голос Христофорыч. — Ты против?

— Да я не против рыжих! — взвыл генерал. — Я вообще нашей государственной системы не понимаю. Почему калужских или рязанских мужиков можно купить? А эстляндских в мае позапрошлого года указом освободили?

Вот этого Воронцов тоже понять не мог. Выходило, как с конституцией. Время шло, а блага ломились в чужие руки. Война, очень тяжёлая, далась с надрывом пуза и мужикам, и дворянству. Обе стороны были вправе ожидать от государя гостинца.

— Флигель-адъютант Пашка Киселёв в августе месяце подал императору записку «О постепенном уничтожении рабства». У меня есть копия. Толково составлено. По две десятины на душу. За выкуп от казны. С рассрочкой на несколько лет. Я всегда был того же мнения. И что? Где теперь Киселёв? Командует штабом второй армии в Тульчине. Укатали сивку за крутые горки. — Тут Михаил Семёнович понял, что ничем не отличается от своих друзей, которых понесло на скользкие темы. Как и его самого, помимо воли.

— Про поселения уже слышали? — бубнил Орлов. — Помаленьку начали. С Новгорода. А теперь, глядишь, чуть не в каждой губернии. До трёхсот тысяч довести хотят. Это что ж за армия? Аракчеев во главе на белой лошади. Набрал офицерами всякой дряни, ни из армейских, ни из гвардейских полков. Те, что у него под рукой ходили, гатчинские последыши, поганцы. Производства в чины у них там свои. С нами не пересекаются. Из солдат наверх тянут. Это бы и неплохо. Но всё совершенно закрыто. Как будто другое войско в стране. Люди, говорят, мрут как мухи. Бьют там нещадно. Строем пашут...

— Ты ври, да не завирайся, — обрезал его Шурка. — Где это видано, чтобы строем пахать? Да и вообще, что за чушь эти поселения? Говорят много всякого, да. Вроде как экономия денег на содержание войска. Пусть само себя кормит. Но я так считаю: либо человек — солдат. Либо крестьянин. Иначе толку не будет.

— Чему их научить, если они всякий месяц на полевых работах? — заявил на минуту проснувшийся Паскевич. Оказывается, он всё слышал, но не мог подать голос с устатку.

— А им не надо учиться, — услышал Воронцов свой голос как бы со стороны. — У них занятие будет нехитрое. Вкруг себя, кого прикажут, резать.

Всем стало не по себе. А граф понял, что набрался. Мрачные пророчества появлялись в его голове только в особом состоянии. «Сон разума рождает чудовищ».

— Ей-богу, братцы, обидно, — продолжал Христофорыч. — Государь был в прошлом году в Москве, а на Бородинское поле не поехал. Ездил и под Лейпциг. И на Ватерлоо. А тут чего же? Неприятные воспоминания? Я там проезжал. Пошёл побродить. Страшно. Вроде все тела сожгли, а копни на штык — кости. Деревни вокруг выгорели. Люди туда не вернулись. Которые пришли, нищенствуют. И хоть бы копейку им кто дал на подъём хозяйства. А Ватерлоо, где ни одной русской пули не просвистело, Александр Павлович пожаловал два миллиона рублей. Почему? За что он с нами так?

Весь этот скулёж Михаил мог свести к одной мысли: «Отчего государь нас не любит?»

— А правда, что наш заграничный поход оплатили англичане? — Алексей Орлов старательно возил куском бургундской телятины в клубничном креме на донышке вазочки от пирожного.

— Правда, — нехотя признался Воронцов. — Англичанам тоже одним в Европе задницу надрывать надоело.

— Ага, — кивнул Паскевич, — поэтому понадобилась наша. По кускам нас разделили, отдали под команду пруссакам, и мы в любой драке были крайние. В атаку идти — нам впереди на убой. Отступают, мы прикрываем и опять теряем больше всех. Миш, ты вспомни, как Париж брали. Снова здорово русские на стены! Шесть тысяч положили под этим сраным городом. Спрашивается, почему мы, а не пруссаки с австрийцами?

— Получается, нас продали, что ли? — возмутился Алексей Орлов. — Как наёмников? За деньги?

Воронцов потянулся к хрустальному графину, опрокинул его в бокал, потом залпом осушил воду — противная, тёплая, хуже пива... Плеснул на ладонь и всей пятерней поправил волосы, отчего они стали влажными.

— Ребят, вы чего от меня ответов на такие вопросы ждёте? — осведомился он. — И вообще, не передвинуть ли нам стол в угол?

Боже, как же все сдержанны и осмотрительны на трезвую голову! И что из людей прёт под пьяную лавочку! Благоразумный Алексей Орлов тут же согласился. А Паскевич — верх армейской благонамеренности — встал и взялся за края стола, но не смог его поднять, поскольку удерживался в вертикальном положении, только вцепившись в столешницу. Всех спас Шурка, который, растопырив длинные руки, схватился за крышку, рывком поднял стол и повлёк его к дальней стене, при этом посуда с грохотом посыпалась на пол.

— На чём мы остановились? — осведомился он.

— На том, что отымел нас государь по самые уши.

Это была последняя фраза Мишеля Орлова, которую Воронцов запомнил. Он ещё успел подумать: «Нет, маленько осталось». Но успел ли сказать? Бог весть. Далее наступила темнота, прорезаемая сполохами неясных огней, картинами всеобщего разрушения и наконец преобразившаяся в пустоту и глухоту.

На следующий день после веселья в «Прокопе» граф имел бледный вид и подрагивающие руки. Он не часто набирался. Тем более так, как вчера. Голова трещала, и белая фарфоровая чашка мелко стучала о зубы, когда он подносил её ко рту. Который час? Двенадцать. Это уже ни в какие ворота не лезет! Весь день испорчен. Воронцов привык вставать в шесть. Выпивать горячего крепкого чая, заедая его сухарями, галетами или печеньем. А потом обедать уже около восьми вечера. Сегодня он чувствовал себя несчастным. Чтобы взбодриться, командующий выпил далее гадкий колониальный отвар — кофе, приказав приготовить покрепче и после второго глотка ощутив на губах густоту. Нет, эти американцы не внушали ему доверия. Отказываться от чая — почти такое же святотатство, как гнать джин из картошки!

Настроение у Михаила было отвратительное, поэтому когда в кабинет приплёлся Бенкендорф — тоже зелёный и тоже с раскалывавшейся головой — и рухнул в вольтеровское кресло напротив стола, Воронцов ядовито заметил:

— «Злонравия достойные плоды». Это была подпись под знаменитой картиной Хогарта из цикла «Леность и трудолюбие», изображавшей утренний бедлам.

Шурка ни словом не выразил обиды. Он был в накинутом на плечи, но незастёгнутом мундире, а на белой рубашке красовались багровые пятна. Тончайший батист оказался погублен злодейски опрокинутым стаканом.

— Я вот что хотел сказать. — Бенкендорф потянулся к графину с водой, но бессильно уронил руку. — Слушай, прикажи подать крынку молока. Холодного.

— Может, рассолу? — съязвил граф.

— Молока.

Воронцов распорядился. Благодушно кивнув вслед удаляющемуся лакею, Шурка продолжал:

— Я завтра уезжаю. Не знаю, вернусь ли. Но насчёт того польского письма... Я, конечно, передам его государю с собственные руки, — он явно колебался. — Но, видишь ли, и тебе тоже кое-что надо знать.

Михаил отставил чашку и с усилием зафиксировал взгляд на лице друга. Христофорыч заёрзал.

— Ты ведь прекрасно понимаешь, что я не на блины к Ришелье приезжал. Характер моих поручений не терпит огласки. Я благодарен, что ты не позволил себе ни единого вопроса.

Воронцов пожал плечами: мол, служба есть служба. Но Бенкендорф остановил его жестом.

— Подожди. Я не имею права тебе ничего говорить. Хотя и не понимаю, как можно осуществлять подобные меры, не ставя в известность командующего...

В это время явился лакей с запотевшей в подвале крынкой, и собеседники на мгновение замолчали.

— Ты мог не показывать мне польского письма. — Шурка вцепился в кувшин, поднял его, но вместо того чтобы пить, прижал ледяным боком ко лбу. По его помятому лицу расплылась блаженная улыбка. — Просто попросил бы передать государю, и я бы передал без лишних вопросов. Но ты посчитал нужным показать. И сдаётся мне, что наше правительство не осознает серьёзности ситуации. Вчера я промучился всю ночь...

— Вчера мы пили.

— Одно другому не мешает, — отмахнулся Христофорыч. — Я сломал себе голову и не нашёл иного выхода, кроме как ознакомить тебя с готовящимся планом. Мы вводим в Голландию войска. Как ты понимаешь, они там не задержатся. Мне было поручено оговорить с Ришелье некоторые дипломатические подробности. Государь считает, что Франция должна примкнуть к Священному союзу. Но Людовик полностью под контролем англичан. Я должен был узнать, есть ли надежда, что Лондон разрешит королю вступить в альянс континентальных монархов. Ришелье сказал — нет. В таком случае разработан другой вариант решения вопроса. Более жёсткий. Людовик будет заменён на престоле голландским принцем Вильгельмом, зятем государя. Вместо английской креатуры появится наша.

Выпалив всё это, Шурка затих и наконец жадно припал к крынке. На его жиденьких рыжих усах появились молочные нити.

Михаил молчал. Нельзя сказать, что новость была для него совсем уж неожиданной. О чём-то подобном всё время болтали в дипломатических кругах и писали эмигрантские газеты. Но командующий не верил в реальность такого развития событий.

— Это чистой воды авантюра, — протянул он. — И вы серьёзно обсуждали с Ришелье такой бред?

— Более чем серьёзно, — кивнул Бенкендорф, отставляя крынку. — Ты сетуешь, что твой корпус ругают? Скоро у тебя появится возможность доказать его качества в боевой обстановке. За дипломатическими реверансами последует ордер к тебе как командующему, откуда ты и узнаешь свой манёвр.

— И в чём же он будет состоять? — сухо осведомился Воронцов.

— Войска, которые перебросят в Бельгию, вдвое усилят нынешний контингент. Пруссаки и австрийцы, наши друзья по Священному союзу, сохранят нейтралитет. Останутся только англичане.

— У нас уверены, что я смогу настучать по пальцам самому Веллингтону? — неприятно рассмеялся Михаил.

— А ты не сможешь? — лукаво прищурился Шурка.

— Не знаю, — покачал головой Михаил. — Может, и смогу. Как карта ляжет.

— Должен тебя разочаровать. — Христофорыч глубоко вздохнул и потянулся в кресле. — В Петербурге не столь высокого мнения о твоих способностях, как может показаться из поставленной задачи. Французские эмигранты, живущие в Бельгии и мечтающие вернуться на родину — что им обещано при новом монархе, — берутся совершить покушение на герцога. Их имена граф Шамбюр и де Фурно. Они уже в Париже. Убийство или даже ранение командующего на время деморализует англичан. Ты должен будешь воспользоваться моментом и захватить Париж, что при бездействии остальных союзников не составит труда. Толстяк Луи окажется изгнан, и под рукоплескания публики на трон взойдут молодой добряк Вилли и юная Анна Павловна. Франция вступит в Священный союз.

— А англичане? — протянул Воронцов. — Они же рано или поздно опомнятся.

У него не вызывала сомнения осуществимость первой части плана. Если нейтрализовать британский корпус, то захват власти можно совершить в один день, и без всякого подкрепления. Но вот то, что произойдёт дальше, представлялось Михаилу с пугающей ясностью. Англия не потерпит пощёчины и тоже высадит во Франции десант. Миновав пролив, её войска окажутся на континенте быстро и в значительно большем количестве, чем сможет позволить себе Россия, направляя людей на кораблях из Кронштадта или пешим маршем через польские и немецкие земли. С военной точки зрения, ситуация была крайне невыгодна.

— Нас удавят, как котят, — констатировал граф. — Я, конечно, готов прославить русское оружие героической обороной Монмартра. Но не вижу в этом смыла. Неужели у нас в Главном штабе не понимают, что всё закончится катастрофой? Никогда не поверю, чтобы Петрохан или Арсений были настолько несведущи, чтобы принять подобный план. Или настолько угодливы, чтобы промолчать...

— Тихо, тихо. — Шурка замахал руками. — Остынь. Когда меня отправляли, с Главным штабом операция ещё не обсуждалась. Но если дойдёт до дела, многие не смолчат. Однако государю угодно. И скорее Волконский с Закревским потеряют места, чем наш благословенный монарх откажется от идеи усиления Священного союза.

Воронцов взял со стола чашку недопитого кофе и стал, давясь, глотать жидкую густоту.

Между тем Шурка извлёк со дна крынки осоловелую лягушку, всю в облепивших её сливках, раскрутил за лапку и вышвырнул в окно: «Иди погуляй!»

— Если заварится каша, — продолжал он, — тебе останется только продержаться до прихода основных сухопутных сил. Но ведь они могут и не поспеть. Из письма Чарторыйского видно, что поляки готовы устроить бунт на западных границах и оттянуть на себя основную часть армии. Что делать, я не знаю. Но надо что-то делать, пока ты не получил ордера.

Михаил стоял у окна, опершись лбом о стекло. Вот уж не чаял, что им с Веллингтоном придётся поменяться местами. А он ещё стыдил старину Уорта двойной игрой его правительства! Как будто герцог мог за это отвечать. Особая оскорбительность ситуации состояла в том, что его, командующего, даже не удосужились посвятить в подробности дела.

— А под каким предлогом вводятся войска?

Граф не думал, что Бенкендорф ответит. Он всего лишь генерал-адъютант, передающий важную информацию. Очень высокопоставленный, но по сути курьер. Ничем не лучше Ярославцева. И кстати, судьба у него может быть точно такой же, узнай он больше, чем следует. Или раскрой рот не там, где надо. Что Шурка и сделал.

— Ты понимаешь, как я рискую? — вздохнул Бенкендорф. — Но я не вижу иного выхода. В столице думают, что другие кабинеты глупее. Между тем нас обставили по всем позициям. Если англичане сговорятся с поляками...

Михаил уже знал, как поступит, но откладывал решение хотя бы до того времени, когда пройдёт голова.

— Ты поезжай, Шура, поскорее. Предупреди государя о поляках. А я подумаю тут на досуге. Знаешь, иногда нужно противиться политикам. Веллингтон говорит: они худшие люди на Земле.

Глава 3

РАЗРЫВ

Париж жил от одного светского события до другого. Театры, гулянья, званые вечера уже не обещали ничего нового. Приезд Михаила Павловича разнообразил монотонный круг увеселений. Не успел отгреметь бал в Тюильри, как разнеслась весть, что вместе с великим князем прибыл епископ Черниговский Даниил, старец весьма почтенный и даже, по слухам, прозорливый. Он будет служить в православном храме Святой Екатерины и причащать русских гостей неприятельской столицы. Конечно, такого аттракциона никто не мог пропустить. Вся публика — религиозно настроенная и нет — потянулась к обедне, ожидая не то чуда, не то рассеяния от скуки.

Михаил Семёнович не собирался ехать. Он не любил столпотворения в церкви, но всегда в него попадал по долгу службы. Положение обязывало его присутствовать и на этот раз. Старенький епископ вёл литургию довольно шустро. Пятеро помогавших ему батюшек-исповедников разделили между собой молящихся и бойко отпускали грехи. Кажется, они и сами понимали, что при такой давке вдумчивого покаяния не получится, и расправлялись с народом без волокиты. Какая-то барыня по католическому образцу попыталась увлечь священника рассказом о своих интересных пороках, но получила в ответ: «Называй грех и проходи». Воронцов рассмеялся в душе: «Правильно, так её. Вечно разведут канитель!»

Между тем впереди, за спинами собравшихся, мелькнуло личико Лизы — узенькое, бледное, как всегда, немножко испуганное. А вот и громадная шляпа её матушки — с лентами, розанами и кружевной накидкой. Старая графиня и в семьдесят лет умела себя подать. Вокруг тётки, как обычно, теснился выводок девиц Раевских.

Михаил Семёнович отвернулся и сделал скучное лицо. С памятного бала они с Лизой пребывали в немой ссоре. Хотя ни слова между ними не было сказано. Граф вспомнил, как месяц назад в этом самом храме видел мадемуазель Браницкую совершенно одну, без родных. И тоже не решился подойти. Но совсем по иной причине. Народу тогда было немного. Воронцов встал у колонны и погрузился в раздумья. Пел хор. Ничто вокруг не отвлекало внимания. Ни толкотня, ни просьбы передать свечку, ни необходимость постоянно оставаться под скрещением сотен взглядов. Командующий к этому привык, не испытывал ни малейшей неловкости, но временами хотел побыть один — сам по себе. Потому и приехал без сопровождения. Видимо, Лиза тоже иной раз чувствовала потребность вынырнуть из недр шумного семейства, отрешиться от чужих забот и подумать о своих.

Хор смолк. Батюшка вынес из алтаря громадную Книгу в золотом переплёте с лиловыми аметистами, положил на аналой и, открыв в нужном месте, начал чтение. Сегодня повествовали об Иоакиме и Анне, у которых не было детей. Михаилу всегда становилось жалко Иоакима, человека доброго, богобоязненного, любившего супругу, но гонимого и презираемого за то, что он никак не мог продлить род. Однажды несчастный муж даже бежал от насмехавшихся над ним иудеев. «И столь горько стало Иоакиму, и не пошёл он к жене своей, а ушёл в пустыню, поставил там свою палатку, и постился сорок дней и сорок ночей, говоря: не войду ни для еды, ни для питья, пока не снизойдёт ко мне Господь, и будет мне едою и питьём молитва».

Бедная же Анна и вовсе сидела дома, не смея показаться на люди и виня себя в бесплодии. «И, подняв глаза к небу, увидела на лавре гнездо воробья и стала плакать, говоря: горе мне, кто породил меня? ...Не подобна я и птицам небесным, ибо и птицы небесные имеют потомство у Тебя, Господи».

Михаил Семёнович бросил взгляд на Лизу и заметил, что она роняет слёзы: «И птицы небесные имеют потомство». Ему захотелось подойти, утешить Браницкую, сказать, что в Париже полно женихов, и рано или поздно всё будет хорошо. Но граф не посмел. Тогда их отношения ещё не были так коротки, как позднее. А теперь... Какие у них теперь отношения?

Сначала она вошла к нему в душу. А потом... танцевала с Раевским. Глупость ситуации стала очевидной. Чего он, собственно, взбесился? Что Лиза сделала не так? Молоденькие барышни затем и ездят на бал, чтобы потанцевать с кавалерами. Не ревновал же он её к Бенкендорфу. А Раевский Лизе кузен. На что было обижаться? Но, с другой стороны, как теперь извиниться за своё поведение на балу и вернуть прежнюю близость? Может быть, уже никак? Хотя что он сам-то сделал преступного?

В глубине души Михаил понимал, что обидел Лизу. Отвернулся от неё. И в этом была известная низость. Даже трусость. После бального предательства трудно было представить ситуацию, при которой они снова смогли бы говорить так доверительно, как прежде. Люди, чьи отношения не прояснены — строятся на робких полувзглядах, недомолвках и многозначительных умолчаниях, — всегда склонны раздувать из мухи слона и вкладывать колоссальный смысл в самые мелкие детали своих встреч. На балу ничего не произошло. И на балу перевернулся мир. Небо рухнуло на землю. Горы сдвинулись с мест. Лиза на него обиделась.

Теперь величайшим счастьем представлялся не тот случай, когда он держал в ладони её ножку, а разговор в белом дворике, куда Михаил спустился от старой графини, устроившей ему выволочку за баронессу Крюденер. Лиза сидела в тени колоннады и расшивала мелким речным жемчугом церковный воздух. На её сосредоточенном лице с тонкой складочкой между бровями застыло выражение тревоги. Она не стразу заметила его приближение, а когда услышала шаги, вскинула голову и заскользила по лицу вопросительным взглядом.

— Мама вас бранила? Боже мой! Она иногда бывает...

— Всё в порядке. — Михаил остановил её жестом. — Она права. Я наделал глупостей.

— Но она вас не выгнала? — испугалась девушка.

— Нет. — Воронцов покачал головой.

Лиза расцвела. Просто удивительно, как менялось её лицо в зависимости от настроения. Счастливая весть заставляла его светиться.

— Я должен и перед вами извиниться.

Барышня улыбнулась, всем видом показывая, что он ничего не должен, и если хочет сделать ей приятное, то пусть немного посидит и поболтает. Это полностью совпадало с желаниями графа.

— Меня вот какая мысль не оставляет, — сказал Михаил, садясь рядом на тяжёлую мраморную лавку с львиными ножками. — Все эти пророчества... Они вас не испугали? Похоже на наше время. Восстания черни. Сотрясения земли. Великие армии. Горящие города. У меня в корпусе огромное число офицеров просто больны этим. Ходят в ложи, гадают, в каком году наступит пришествие Антихриста. Выводят по-разному: не то в тридцатом, не то в сорок восьмом.

Лиза вздохнула. Отложила шитьё. Обвела глазами тихий дворик.

— Вы хотите сказать, что не видели Апокалипсиса? Горящих городов? Великих армий?

Михаил глубоко вдохнул лёгкий, пахнущий миртом ветер. Вспомнил, как копоть от полыхающей Москвы оседала в носу, горле, лёгких, так что люди надрывались кашлем до крови. Густой чёрный дым провожал отступающую армию несколько дней, и крепчавший ветер в спину не раздувал, а лишь нагонял его. Жирным запахом сожжённого жилья пропиталась не только одежда, но и каждая клеточка кожи. И потом ещё долго привкус копоти ощущался во рту. Еда, фураж и даже вода во флягах явственно отдавали золой.

— Думаете, всё уже кончилось? — недоверчиво спросил граф. — Мы пережили светопреставление?

— Думаю, у каждого времени свой Зверь. — Лиза снова взялась низать жемчуг. — Мы встретили один Апокалипсис. Вряд ли Господь пошлёт нам другой.

— Вашими бы устами, — усмехнулся Михаил. — А что вы вышиваете?

— Это мой вклад в храм Святой Екатерины, — не сразу отозвалась девушка. — По случаю перехода. Я ведь на самом деле католичка. Меня крестили в Варшаве.

Михаил подумал, что ослышался. Он так привык воспринимать Лизу русской, что и не задумывался о её второй, польской половине. А она была и порой проявлялась в той гордой надменности, с которой молодая Браницкая умела держать себя на публике.

— Потом мы уехали в Белую Церковь, — продолжала барышня, — где, конечно, был только православный храм. И я гуда ходила вместе с мамой. Пока отец был жив, он бы не позволил перейти. А я не настаивала. Зачем лишние ссоры? Зимой папа умер. — Она подняла руку и поспешно стряхнула слезинку. — Надо решаться.

«Решайтесь, Лиза. И замуж будет легче выйти», — чуть не сказал граф. Но удержался.

Вот такие возможны были между ними разговоры. А теперь они глядели сквозь друг друга, как чужие. Из-за какого-то бала?..

После долгой двухчасовой службы началась евхаристия. Вынесли серебряные потиры, и сам епископ с длинной позолоченной ложкой в руках причащал каждого. Сначала, как положено, мужчин, а уж потом женщин. Поэтому в храме произошла рокировка. Мундиры подались вперёд, чепчики отхлынули назад.

Протягивая на ложке вино и хлеб, епископ некоторым говорил что-то тихим, неслышным для других голосом. А некоторых пропускал без наставления. Последние, отходя, выглядели разочарованными. Зато первые — озадаченными.

Михаил не любил, когда его замечали, и от всей души надеялся миновать батюшку обычным порядком. Но когда он подошёл к причастию и назвал имя, старый священник посмотрел на него слезящимися подслеповатыми глазами и перевёл взгляд на толпу. Точно искал кого-то. Наконец он сдержанно улыбнулся и поманил рукой не видимого графу человека: «Ты, ты, дочка». Секунду спустя к ним подошла бледная от испуга Лиза.

— А вам, детки, надо причащаться вместе.

Епископ вложил ложку в рот Михаила, затем Лизы. А потом, глядя ей в лицо, добавил:

— Не откладывай, милая. Тебе давно пора быть здесь. Хоть ты и не уходила.

Последних слов никто, кроме графа, не понял. Но и без них Воронцов и мадемуазель Браницкая чувствовали себя крайне неловко. За спиной у командующего стояли два его адъютанта: Казначеев и Раевский. Оба с непроницаемыми лицами. Первому старик строго погрозил пальцем. Второму же сказал: «Не смей!» И даже на мгновение придержал ложку в воздухе. Но потом всё-таки вложил в презрительно искривившиеся уста Александра и со вздохом покачал головой.

Михаил и Лиза, не чувствуя под собой ног, отошли к переносному лотку, где служка протянул им в чеканных серебряных чашечках разбавленный кагор и по кусочку просвиры. Машинально проглотив то и другое и положив на золотое блюдо милостыню, они побрели прочь, не глядя друг на друга. Воронцов в душе злился. Он терпеть не мог нарушений общественных приличий. Хуже нет — стать предметом толков. А сейчас их публично чуть ли не благословили на брак. Выставили круглыми дураками. Гнев графа выдавали только мертвенная бледность и подрагивающие губы. Лиза не смела поднять глаза.

Так, молча, они вышли на паперть, где девушка должна была подождать мать с кузинами. Михаил никого ждать не собирался.

— Кажется, нас с вами обручили? — сухо рассмеялся он. И отвесил Лизе короткий кивок. — Честь имею.

Лошади дружно ударяли копытами о песчаную дорожку. Позднее катанье в Венсеннском лесу — одна из привилегий хорошо вооружённых людей. Бывшие королевские охотничьи угодья, с юго-востока обнимавшие город, слыли небезопасным местом для мирных пешеходов. Однако для кавалькады союзников, выехавших прогуляться на закате дня, они не представляли ни малейшей угрозы.

Воронцов пригласил старину Уэсли «растрясти жиры». Тот ухватился за идею.

— Вы не поверите, Майкл, я зверею в своём кабинете. Скоро в городе станет жарче, чем в Индии. Весной ещё туда-сюда. Но летом! Все окна нараспашку, пыль столбом. Оказывается, я не люблю Париж, кто бы мог подумать!

Настроение у Веллингтона было отличное. Чего не скажешь о его спутнике. Михаил хмурился и казался задумчив. Глядя на него, герцог несколько раз прищурился, цокнул языком, но не отпустил ни одного недовольного замечания. Было ясно, что русский командующий неспроста позвал прогуляться. С некоторых пор оба с опаской относились к разговорам в помещениях. Здесь им тоже не позволили бы остаться наедине. Впереди и сзади скакали адъютанты. В боковых аллеях — те из свитских, кому не хватило места рядом. Всего выехало человек сорок. Штабы похвалялись друг перед другом лошадьми, сбруей, ладностью формы и молодцеватостью всадников.

Это пустое бахвальство ничуть не занимало начальников. По их знаку сопровождавшие держались на почтительном расстоянии. Величественные стены старого Венсеннского замка маячили в отдалении. Прежде здесь была загородная резиденция, которую Михаил находил красивее Версаля. Потом фасад облупился, крыши проржавели, серо-белые, вылизанные дождями стены со следами прусских пушечных ядер напоминали застиранный холст. Наполеон устроил тут арсенал. Сейчас здание пустовало, давая приют нищим бродягам.

Лошади взяли вправо и мимо обложенных гранитом цветников поехали к озеру, поблескивавшему за деревьями алой закатной рябью.

— Итак, Майкл? — Веллингтон повернул голову к спутнику. — О чём наш разговор?

Воронцов болезненно поморщился.

— О главном.

— Есть ли жизнь после смерти? — герцог заржал, довольный собственной шуткой.

— Нет, — резко бросил Михаил. — Можно ли в окружающем нас мире сохранить честь и не нарушить присягу?

— У вас проблемы с политиками, друг мой? — в голосе Артура прозвучало участие.

— Как вы догадались?

Веллингтон глубоко вздохнул.

— У нас хорошие осведомители. Позавчера вы задержали и выслали под конвоем из Парижа в Бельгию двух французских эмигрантов, которые намеревались устроить покушение на меня. — Герцог выразительно поклонился, прижав руку к груди. — Искренне благодарен за заботу. Всё началось как фарс, а может закончиться драмой.

— Шамбюр и де Фурно не стали бы действовать без прямого указания, — возразил граф.

— Но не вы отдаёте им приказы. — Артур покачал головой. — Вы сами не знаете, когда и какой ордер можете получить. Поэтому и решили подстраховаться. А вернее, подстраховать меня. Поверьте, я действительно ценю подобный шаг, тем более что вас за него не похвалят.

— Не важно. — Воронцов опустил глаза.

— Важно, — перебил его герцог. — Вы хотите и не можете мне что-то сказать?

Граф мучительно сглотнул.

— Артур, не заставляйте меня совершать должностное преступление. Вы прекрасно понимаете, о чём речь. Во всяком случае, догадываетесь из бельгийских газет и из подозрений собственных дипломатов.

— Настолько серьёзно? — Веллингтон сдвинул брови.

— Более чем.

— Когда?

— Не знаю. А узнав, не буду вправе предупредить.

Герцог несколько мгновений мял пальцами подбородок.

— Это заведомый проигрыш, — наконец выдавил он. — Так вы спасали не только меня, но и свой корпус? Сначала жертвой стал бы я, а потом, на втором витке, ваши люди.

— Я знал только о Шамбюре и Фурно. Но где гарантии, что нет других?

Артур пожевал губами.

— Какой ответной услуги вы хотите?

— Вашего влияния хватит, чтобы убедить кабинет всё-таки вывести английский корпус одновременно с русским, австрийским и прусским? — осторожно осведомился Воронцов.

Старина Уорт пустил лошадь вдоль озера. Подтопленный берег зарос осокой.

— Вы заметили, что во Франции не любят постригать газоны? Здесь и трава, и люди слишком своевольны. — Лицо Веллингтона оставалось хмурым. — Так вот, я думаю, что вопрос о выводе уже решён. Дорогой Майкл, я не совершу преступления, сказав, что после большой войны наша страна если не разорена, то уж, во всяком случае, не имеет денег на новые авантюры. Ума не приложу, откуда они у вашего императора? В Лондоне боятся решительных действий царя. Нам не на что сейчас снаряжать свежую армию. Если я, ссылаясь на свои источники, заявлю о реальности планов военной операции по свержению Людовика, то у нас скорее согласятся позволить Бурбону вступить в Священный союз, чем совсем лишиться влияния на Францию.

— Я был бы вам очень признателен.

Герцог сделал рукой жест, отметавший всякие выражения благодарности.

— Три года я ожидал чего-то подобного. Для всех будет большой удачей, если мы уберёмся на родину, не развязав побоища.

Первым, кто осмелился уколоть графа в связи с событиями в церкви Святой Екатерины, был Александр Раевский. Его собственный адъютант. Сопляк и мальчишка!

Утром следующего дня Раевский, вместо уехавшего Казначеева, подавал начальнику почту. Воронцов с неудовольствием следил, как тот раскладывает конверты на столе. Он был слишком сдержан и хорошо воспитан, чтобы вслух выражать раздражение. Но неужели нельзя запомнить, что газеты кладутся на правый угол, большие государственные пакеты в центр, непосредственно перед командующим, а счета слева, у пресс-папье? Почему Саша всё помнит и делает без понуканий?

Граф испытывал почти физическое неудобство, когда ему приходилось выговаривать людям за нерадение. Но такой же крайний дискомфорт он чувствовал, когда нарушались его раз и навсегда заведённые правила. Раевский распечатал пачку газет, чего делать, конечно, не следовало, ибо начальник любил первым прикасаться к свежим страницам.

— Странные бывают эти священники, — неожиданно сказал адъютант. Хотя его никто не спрашивал, а начинать разговор первым было неприлично.

Воронцов поднял глаза и выжидающе молчал.

— Делают оскорбительные вещи, — продолжал Раевский. — Как вы теперь всем докажете, что не собираетесь жениться на девице Браницкой?

От такой наглости у командующего слегка приоткрылся рог. Но он сохранил непроницаемое выражение лица.

— А кто вам сказал, будто я собираюсь что-то кому-то доказывать?

— Но мадемуазель Браницкая скомпрометирована, и если вы...

— Я также не собираюсь компрометировать мадемуазель Браницкую, — жёстко оборвал его граф. — Ваша настойчивость в этом разговоре извинительна, поскольку вы её родственник. Однако я не намерен обсуждать свои действия с кем бы то ни было. И могу лишь гарантировать, что найду выход, при котором честь вашей тётки. — Михаил намеренно выбрал это слово, так как оно создавало большую дистанцию между Раевским и Лизой, — честь вашей тётки не пострадает.

— Но в таком случае есть лишь один выход, — удивлённо протянул Александр, не ожидавший со стороны графа такой решительности.

— Он меня устраивает. — Михаил Семёнович скрестил длинные пальцы и хрустнул ими. Он считал, что разговор окончен.

Однако Раевский с ним не согласился. Его породистое лицо исказила мгновенная гримаса гнева.

— Но... вы не можете так поступить. Вам должно быть известно, что у Лизы был жених, перед которым у неё остались некоторые обязательства.

«Уж не ты ли?» Граф надломил бровь и грянул на адъютанта чуть свысока.

— Я не думаю, что у девицы могут быть какие-то обязательства перед человеком, который на ней не женился, — сказал он. — Закончим спор. Разложите-ка лучше почту как следует.

Раевский вспыхнул. Эта вельможная манера помыкать им, каждым жестом подчёркивая своё превосходство, бесила адъютанта не первый год. Никакой Воронцов не герой, а просто придворный хам и свинья! Однако Александр знал, как пробить или, во всяком случае, поцарапать графскую броню.

— А зачем жениться? — губы полковника изогнулись в презрительной ухмылке. — Когда всё предлагается взять так? Вы не задумывались, ваше сиятельство, что моя тётка может кое-чего не принести в приданое?

Михаил Семёнович иногда реагировал очень быстро. Он схватил руку адъютанта, которую тот занёс над столом, чтобы переложить пакеты, и сжал так крепко, как только мог. Его душило ледяное бешенство.

— Если я дам вам пощёчину, Александр Николаевич, — выдавил он, — придётся стреляться. А дуэль между вышестоящим и нижестоящим невозможна. Так что вы останетесь с битой мордой, но без сатисфакции. Посему выбирайте выражения, когда говорите о даме.

Михаил отпустил руку Раевского. Гнев схлынул с него, оставив колоссальную усталость.

— Благоволите уйти, — процедил граф. — Вы подавали прошение об отставке. Оно направлено государю. Думаю, его удовлетворят. До получения ответа из Петербурга можете больше не являться на службу.

Раевский моча поклонился. Как светский человек светскому человеку. И не отдав чести, вышел. У самой двери он задержался и бросил сквозь зубы:

— Когда-нибудь вы снимете форму, и мы встретимся как равные. Тогда ваше высокое положение не оградит вас от исполнения законов чести.

«Он будет мне говорить о чести?!» — возмутился граф.

Слова Раевского о Лизе больно задели Воронцова. Граф не верил им. И в то же время был сбит с толку. Такая нежная, робкая, неумелая, она не могла оказаться развратной. Но ведь ей не шестнадцать... «Лиза свободна, он порочит её из зависти», — сказал себе Михаил. Однако разум редко берёт верх, когда затронуты чувства и возбуждена подозрительность.

Воронцов был собственником. Он трудно переживал, когда приходилось делить ласки случайных пассий с товарищами. Жена же в его воображении представлялась чем-то в высшей степени личным, только ему принадлежащим. Он не со всяким позволил бы ей разговаривать, не то что... Потерпеть сомнения в её верности было бы выше его сил. Тем более сомнения, возникшие ещё до свадьбы. Как он будет верить ей, если она уже побывала в чьих-то руках?

В то же время Михаил знал, что способен простить женщину. Есть много извиняющих обстоятельств. Молодость, неискушённость, опытный соблазнитель. Разве он сам чист? Мужчину не судят за то, за что дама подвергается общему презрению. Умом граф понимал всю ложность подобной морали... Но сердцем не мог примириться с изменой.

Со всеми этими сомнениями он пришёл к отцу Василию в следующее своё посещение Мобежа. Священник спешил на крестины и менее всего был намерен разбирать сердечные проблемы графа. Он почесал бровь, помолчал, а потом промолвил:

— Кому другому я бы сказал: простите девушку и живите счастливо. Но вашему сиятельству этого делать нельзя.

Воронцов опешил.

— Почему?

Он явился сюда не для того, чтобы ему сказали, как поступить. А для того, чтобы поддержали в уже принятом решении. Ибо последнее слово граф всегда оставлял за собой.

— Потому, ваше сиятельство, — голос отца Василия звучал строго, — что вы на самом деле никого не готовы прощать. Вы измучите себя и её. И будете несчастны.

«Разве я настолько чёрств?» — удивился Михаил.

— Вас все любят, — вздохнул настоятель. — Считают справедливым и сострадательным. Так оно и есть. Но это лишь внешнее. В глубине души вы очень жёсткий, самолюбивый человек. Вы не перенесёте малейшего сомнения в чистоте избранницы. А её измена, даже мнимая, будет для вас трагедией. Поэтому я говорю вам: найдите другую суженую.

Воронцов молчал. Он внутренне не мог согласиться с приговором, хотя холодок сомнения уже поселился в его груди. В конце концов, граф даже не сделал Лизе предложения и не знал, что она ответит. А ответить девушка могла всё что угодно, вплоть до фразы Раевского: мол, у неё есть обязательства перед бывшим женихом.

После столкновения с адъютантом Михаил Семёнович решил всё-таки отправиться в Сент-Оноре, хотя бы для того, чтобы помириться с Лизой. Но разговор не получился. Со времени приезда кузена Браницкая вела себя не так, как привык Михаил. Стала резкой, раздражительной, насмешливой и высокомерной. Казалось, её что-то гнетёт, но она скорее переругается со всем светом, нежели попросит помощи.

Граф был встречен без прежней приязни. Лиза ходила насупленной и как будто не замечала его.

— Елизавета Ксаверьевна, — решительно сказал Воронцов, — вы не находите, что после случившегося нам необходимо объясниться?

Девушка бросила на него косой сердитый взгляд и осведомилась:

— А что вы, собственно, называете случившимся? То, что не пожелали подойти ко мне на балу и оказали тем самым крайнее пренебрежение? Или то, что произошло в церкви, и вы теперь не знаете, как себя держать в свете?

Трудно говорить с женщиной, решившей резать правду, как хлеб.

— Если я чем-то задел вас, Лиза, то прошу прощения, — граф склонил голову. — Но в Тюильри я вас просто не заметил...

— Нет, — она подняла на него тёмные от обиды глаза. — Вы прекрасно меня заметили. И вы видели, что мне нужна ваша помощь. Но не решились подойти. Из-за Александра. И именно за это теперь просите прощения.

Иногда страшно, когда тебя так хорошо понимают. Да, чёрт возьми, в чём она его винит?!

— Мадемуазель, — проговорил Михаил, подбирая как можно более нейтральные выражения, если вас чем-то стесняет ваш кузен, я могу сделать так, что он вас более никогда не обеспокоит.

Мгновение Лиза молчала, упрямо глядя в пол.

— Я думаю, есть такие вещи, — наконец произнесла она, — которые каждый человек должен решать сам. И чьё-либо вмешательство неуместно.

Михаил Семёнович закусил губу. Она отталкивала его, сама выстраивала стену, которой ещё недавно не было. «Ах, зачем уехал Шурка? И зачем приехал этот наглец?»

— Воля ваша, — сухо произнёс граф. — Но как лицо, служившее с господином Раевским несколько лет, должен предупредить: он ненадёжный человек.

— Ненадёжный? — вспыхнула Лиза. Казалось, такая характеристика обидела её ещё больше. — А вы надёжны?

Граф несколько секунд смотрел в её бледное, потухшее лицо. Сейчас она казалась почти дурна. Но странное дело — притягивала его ещё больше.

— Надёжны? — повторила девушка.

— Смотря в каком вопросе, — выдавил из себя Михаил.

— У женщин к мужчинам всего один вопрос, — неожиданно резко рассмеялась Лиза. — Пока вы его для себя не решили, незачем приходить.

Воронцов вышел из особняка как оплёванный. Он был потрясён поведением молодой графини. Она его выгнала! Обвинила в несуществующих грехах и не дала слова сказать. Куда девалась её обычная кротость? Барышня показывала характер, причём человеку, за всё время знакомства не сказавшему ей дурного слова! В тихом омуте черти водятся! С такими мыслями генерал покинул Сент-Оноре, решив больше никогда сюда не заглядывать. Он ещё не знал, как скоро столкнётся с Лизой при самых трагических для себя обстоятельствах.

За окнами гостиницы расстилался скучный пейзаж. Польша — передняя империи. Здесь уже можно было расслабиться и снять сапоги. Дальше дороги должны были пойти вкривь и вкось, буераки зарасти кривыми ёлками, а из каждого урмана выглядывать по медведю. В Варшаве хоть дамы — прелесть. Взять для примера вон ту дурёху с вёдрами у колодца. Наша бы давно ушла. Налила сколько надо, и домой. А эта стоит, вольготно облокотясь на деревянный ворот, выставив через сквозистую рубашку наливные яблочки, и болтает с каретником. То улыбнётся, то вспыхнет. Маков цвет. Так бы и пообрывал лепестки!

Бенкендорф загляделся в окно. Резанул себя по щеке лезвием. Выругался. Поделом козлу. Незачем пялиться на капусту в чужом огороде! Своя есть. Побрызгал в лицо воды. Стряхнул с рук мыло. Ловко слизнул с опасной бритвы кровь. Сколько раз ему Мишель говорил: язык отрежешь. Ничего. Пока держится. Оторвал от газеты краешек. Плюнул. Залепил ранку. Снова повернул голову к окну и уже без зазрения совести уставился во двор. Нет, в самом деле, хороша! И что за мерзкое дело — брак? Вот он любит жену. Неужели минутное внимание к какой-то варшавской крале может считаться изменой? Где жена и где девка на ночь? Какое сравнение?

Александр Христофорыч крепился как мог, но неизбежно пал бы жертвой собственных страстей, если бы камердинер не сообщил, что хозяин накрыл в общей зале фриштик и приглашает господ постояльцев. Место было бойкое. Прямой тракт на Петербург, а потому обитателями на день-ночь в гостинице на улице Капуцинов были все сплошь служивые — офицеры или чиновники. Если и дебоширили — что случалось, — то уже на другое утро убирались со всеми потрохами, бледные, извиняющиеся и норовящие сунуть целковик сверху за лом и бой.

Хозяин — поляк здравый и с брюшком — знал, что москали много едят. И куда в них, схизматиков, лезет? Что касается немчуры на русской службе, то те скромничали только дома, в Faterland, а здесь налегали на блины и сырники, как будто мечтали отожрать бока за всех своих ледащих предков. Поэтому, услышав фамилию Бенкендорф, трактирщик сразу велел подавать каплунов, бигос и картошку, залитую сверху яичницей о пяти глазах. Христофорыч потребовал себе лимон. Разрезал его пополам, половину выдавил на яичницу, а половину на бигос. И съел за обе щеки, запивая горячим шоколадом. Любил кислое и сладкое. Лучше, когда вместе. Перебивая один вкус другим.

Между тем в общую залу спустился ещё один постоялец. Чиновник Министерства иностранных дел, которого Бенкендорф догнал дорогой. Вигель следовал из Парижа в Петербург с полной папкой бумаг. Увидав проезжего соотечественника, он подсел к нему и стал наблюдать, как голодный Христофоров сын поглощает каплунов, только косточки трещат.

— У вас отменный аппетит, сударь, — заметил Филипп Филиппович, принимая от хозяина глубокую тарелку рисовой каши.

— Вы решили мне его испортить? — Бенкендорф не любил статских.

— Вы не расположены к беседе? — обиделся советник.

— Я ем.

Незнакомец не сделал ничего дурного. Но почему-то остро не нравился Шурке. Генерал инстинктивно чувствовал, что чиновнику от него что-то надо. Он щёлкнул пальцами, подзывая хозяина. Потребовал пива и уставился на Вигеля выцветшими льдинками глаз.

— Едете из Парижа?

Тот оживился.

— Вы тоже, насколько я понимаю?

— Да-с, имел казённую надобность.

— В точности так-с. И как вам тамошние порядки?

— В каком смысле?

— Вы человек военный. Вероятно, имели касательство до нашего корпуса.

— Что с того?

Вигель тревожно поводил шеей.

— Говорят всякое. Хотелось бы услышать мнение сведущего лица.

Бенкендорф откинулся на спинку стула. Любопытный субъект.

— С кем имею честь?

Они представились. Чиновник по особым поручениям. Ещё интереснее. И вся эта дрянь вьётся вокруг оккупационного корпуса? Бенкендорф поковырял ножом в зубах.

— Что вас, собственно, занимает? Войска как войска.

— Ну как же! — всплеснул ручками Филипп Филиппович. — Сколько слухов! Вольнодумство. Нарушение устава. Нравственные пороки всякого рода...

«Да, слухи у нас распускать умеют, — кивнул Бенкендорф. — Интересно, по чьему повелению?»

— Не видел ничего подобного, — отрезал он. — Командующий граф Воронцов лицо доверенное.

— Вот и жаль, что государь доверяет людям, чья преданность держится на одних амбициях, — с неожиданной жёсткостью парировал Вигель. — Странно, что вы, генерал-адъютант, находясь в Париже, ничего подозрительного не заметили. В то время как язвы тамошних пороков буквально кричат о себе на каждом шагу.

— Что вы имеете в виду? — не понял Александр Христофорыч. Его поразило, как изменился тон собеседника. От подобострастия чуть ли не к обличению.

— Изволите любопытствовать? — Вигель сардонически усмехнулся. — У меня с собой немало свидетельств распутного поведения корпуса и его начальников. Подписанных уважаемыми и достойными людьми...

— Офицерами? — уточнил собеседник.

Советник не растерялся.

— Есть и офицеры. Не это важно. Важно, как вы, генерал-адъютант государя, могли сего не разглядеть? Подобная слепота подозрительна.

«Да он меня шантажирует!» — в душе рассмеялся Бенкендорф.

— Что же вы посоветуете мне? — с напускной растерянностью осведомился он.

Филипп Филиппович возликовал.

— Вот если бы вы присоединили своё мнение к голосам честных сынов Отечества...

«Ну да, понятно. Твои свидетельства недобирают веса из-за низких чинов обвинителей, — констатировал Бенкендорф — Понадобился аж генерал-адъютант».

— Хотелось бы ознакомиться с донесениями, — вслух сказал он. — Чтобы вникнуть, так сказать, в предмет.

— Извольте. — Вигель встал. — Всё вам показать не могу. Но одно-два, думаю, распечатать для вашего любопытства. Делу это не повредит.

— Не повредит, не повредит, — бубнил себе под нос Бенкендорф, поднимаясь вслед за советником в его комнату на втором этаже.

Вигель вёл себя с должной опаской и местонахождение основного пакета гостю не показал. Искомая пара донесений, как видно, не самых важных, лежала в сумке. «А может, всего пара и есть?» — на минуту усомнился он и взял первый лист в руки. Жалоба таможенников из Авена. Да, оплошал граф. Хотя, с другой стороны, чего с этой братией церемониться? Начнём ножкой шаркать, они нас всех перережут. На то и щука в речке, чтобы карась не дремал.

Второй донос также подступил от французов. Муниципалитет. Самоуправство с судом над каким-то мародёром.

— И это всё? — хмыкнул Бенкендорф. — С подобными бумагами вас не пустят на порог Собственной Его Императорского Величества Канцелярии. А если и пустят, то хода не дадут. Здесь нет ничего вопиющего.

— Вы так считаете? — прищурился Вигель. — Ну, хорошо.

Он подошёл к походному сундучку, несколько замялся. Видно, в его планы не входило знакомить случайного попутчика с главным. Мало ли что? Но советник пожадничал. Чувствовал: доносы несолидны. Тут бы хоть один генеральский! И вдруг такая удача. Царский адъютант из Парижа с казённым поручением! Подобные люди больше всего боятся за свою карьеру. Пригрози им бросить тень на безупречную преданность высочайшим лицам, и они твои...

— Хорошо, — повторил Филипп Филиппович, сжимая губы в пунцовую точку. — Но я беру с вас слово сохранить увиденное в полном секрете.

В душе Христофорыч потешался над ним: «Вольно тебе брать то, чего не давали!»

Чиновник извлёк из сундучка на свет Божий действительно толстую папку и, развязав её, протянул Бенкендорфу несколько верхних страниц, исписанных твёрдым, чётким почерком. Генерал пробежал их глазами. Оценил. Веско. С пониманием дела. И правда, граф дерзок на язык. Не в меру глумлив в отношении петербургского начальства. Ладно, а дальше? Экзерциции не по уставу. Наказания, которых нет... Неведомый доноситель владел вопросом. Сколько. Когда. Где. И что при этом говорилось. Сведущий малый!

— Позвольте полюбопытствовать имя сего верного сына Отечества? — съязвил Бенкендорф. — Сдаётся мне, он знает многовато для стороннего наблюдателя.

Вигель полез в самый конец папки. Вытянул из-под спуда последний лист и молча подал собеседнику. У того глаза на лоб полезли. Личный адъютант. Скверно. Очень скверно. Гораздо хуже всего остального.

— Надеюсь, теперь вы убедились? — с нескрываемым торжеством вопросил чиновник.

Бенкендорф кивнул, всё ещё удивлённый поведением Раевского. Сын такого отца! И сам, кажется, парень не трус. Не дурак. Не негодяй, как до сего момента считалось. Чем же Воронцов его обидел?

— Что же вы намерены делать? — прервал размышления собеседника Вигель.

Александр Христофорыч с минуту колебался.

— Я схожу за бумагой и перьями, — заявил он. — У меня распакованные. На столе.

И прежде чем советник успел остановить его замечанием, что в сущности можно написать донесение и у себя, Бенкендорф исчез из комнаты. Вернулся буквально через минуту, неся прижатый к груди походный ящик для письменных принадлежностей. Плюхнул его прямо перед Вигелем и тут же выдернул изнутри руку. Но не с пером, а с пистолетом.

— Закройте дверь.

— Вы в своём уме? — возопил Филипп Филиппович, но, услышав щелчок взводимого курка, перешёл на сип.

— Закройте дверь.

Бенкендорф говорил холодно. Голосом, не допускающим возражений. И чиновник помимо воли подчинился.

— Хорошо. Теперь ступайте к камину.

— Зачем?

Гость молчал, указывая глазами на очаг.

— Разводите огонь.

— Что вы собираетесь делать?

— Разводите.

Бенкендорф нетерпеливо повёл головой, отчего на его шее обозначился красный рубец, натёртый крахмальным воротом. Этот рубец почему-то напугал Вигеля, и тот повиновался.

— Теперь кладите туда документы, которые везёте.

— Ваше высокопревосходительство! — взвыл Филипп Филиппович. — Не погубите! Сколько труда... Можно сказать, по крохам...

— Кладите.

Вигель попытался отбежать к окну и криком позвать на помощь. Но Бенкендорф угрожающе перевёл пистолет с его головы на стекло и обратно, показывая, что пуле всё равно, куда лететь.

— Вы не станете стрелять!

— Проверим?

Бабахнул залп. Пуля прошила деревянные стенки сундучка и застряла в мягкой внутренней обшивке. Демонстрации оказалось достаточно. Советник вывалил содержимое папки в огонь и, обессиленный произошедшим, опустился перед камином на пол.

— То-то, — констатировал генерал, убирая пистолет. — Счастливой дороги.

Упаковывая в своей комнате вещи, он с остервенением жевал ус. Обычно, когда на кого-то собирали сведения, это делал не один человек, даже не пара таких вот хорьков по особым поручениям. Сумку Вигеля он облегчил. Но кто поручится за других?

Глава 4

МАНЁВРЫ

На этот раз дорога в Париж была невесёлой. Привычные тополя по обеим сторонам тракта к середине лета потеряли половину листвы. Их голые метлы царапали пыльную эмаль неба. Командующий поднялся на подножку кареты, как всходят на эшафот. Последний раз бросил взгляд через плечо на офицеров штаба, выстроившихся на крыльце проводить его. Обычно частым отлучкам графа не придавали особого значения. Но сегодня команда вытянулась в струну, точно перед капитанским мостиком тонущего корабля. Государь прибыл из Аахена прямо в Париж и требовал Воронцова к себе. Сколько верёвочке ни виться...

В том, что дело швах, штабные не сомневались, слишком уж красноречивы были последние ордера из Петербурга. Их сиятельство доигрался. А вместе с ним и целый корпус. Но странно — то ли всем передалось упрямство графа, то ли было в их жизни здесь нечто особенное, чему уже вовек не бывать, — только ни сам Воронцов, ни гордые ролью неправедно ошельмованных служаки не признавали себя виновными. Пусть им объяснят, что они сделали против устава!

Командующий чуть торжественнее, чем обычно, пожал провожающим руки. Ладонь Фабра немного задержал, кивнул и, пожелав им провести время без происшествий, сел в экипаж. Кучер Егорыч взмахнул кнутом. Пошли, родимые! Алекс не удержался, перекрестил карету вслед. На душе было неспокойно, и лишь перенятая у графа британская выдержка заставляла делать вид, будто всё в порядке.

Михаил Семёнович какое-то время приветствовал отдававших ему честь на улице солдат и офицеров, поднимая два пальца к шляпе. А когда Мобеж остался позади, откинулся спиной на подушки и снял треуголку. Казначеев, как всегда, сопровождал его. Ехал, молча вжавшись в угол кареты, и старался даже малейшим шорохом не обеспокоить начальство.

Командующего ждал давно чаемый разнос, результатом которого могло стать и прошение об отставке. Не важно, что он натворил. Важно, как его примут. А принимали Воронцова с прохладцей, и сколько бы граф сейчас ни вспоминал, когда это началось, всё равно изменить ничего было нельзя. Он и до заграничного похода мозолил глаза, став в армии популярным сверх меры. За Бородино его наградили Святой Анной, но всеобщее мнение было — сие немилость, надобно бы Георгия. Да и чин полного генерала Михаил давно выслужил. Сам Багратион ему обещал, жаль — не успел. Теперь когда и дадут?

Пока дрались в Польше, пока общее командование осуществлял Кутузов, никому даже в голову не приходило, как поступит с ними государь, чуть только границы империи будут позади. Уже 7 января 1813 года Михаил командовал авангардом при взятии городка Бромберг, а в конце месяца разбил поляков у местечка Рогозна, откуда сразу повернул на Познань, захват которой ознаменовался для него наконец званием генерал-лейтенанта и собственным корпусом. В Польше было трудно, люди рвались мстить за мародёрство в Смоленске и Москве. Между тем, приказ императора требовал «поступать с поляками, как с друзьями и братьями». Ещё не хватало таких родственников! Воронцову удалось удержать свои войска в рамках дисциплины.

В апреле умер фельдмаршал и всё пошло вкривь и вкось. Пруссаки, а за ними австрийцы бросили Наполеона и присоединились к России. Было создано общее командование, а силы разделены между тремя армиями — Главной, Силезской и Северной. Последняя — самая маленькая — 28 тысяч шведов под командованием бывшего наполеоновского маршала, а ныне кронпринца Бернадота. Её и усилили русским «отрядом», фактически корпусом, превосходившим союзников вдвое, но всё равно остававшимся в полном распоряжении шведского друга. Во главе вспомогательных сил государь поставил Винценгероде, свитского генерала, скорее придворного, наделённого благоволением свыше, но лишённого доверия людей. Михаил тут же окрестил нового начальника Индюком.

Бернадот, даром что бывший якобинский генерал и, как говорят, обладатель татуировки «Смерть тиранам!», быстро разобрался, кто тут на самом деле командует. «Дорогой брат, — писал он Александру с революционной прямотой, — у меня нет никакой возможности толково управлять русским корпусом, пока тот в руках у Винценгероде. По всем вопросам приходится сноситься через голову этого болвана с дивизионными генералами. Особенно с графом Воронцовым, который в таком уважении у товарищей, что они от него, минуя дурака-командующего, принимают приказания. Последнего же никто в грош не ставит, и я не знаю, куда его девать. Он всему тут помеха. Умоляю, сир! Отдайте корпус Воронцову, и сердце моё будет спокойно».

Александр Павлович только улыбался, но ничего не менял. Пришлось разбираться на месте. У татуированного монарха характер был таков, что он быстро задвинул Винценгероде за шкаф, и операции пошли своим чередом. Михаил командовал, но чувствовал себя в двойственном положении: кто он? по какому праву приказывает людям? просто потому, что они хотят его слушаться? или потому что ему благоволит иностранный кронпринц? Что за несчастье вызывать доверие у всех, кроме собственного царя?

В составе Северной армии дивизия Воронцова участвовала в битве народов под Лейпцигом. Страшное месиво продолжалось три дня. Вот тут союзнички показали себя во всей красе, поместив победоносных московитов непосредственно перед собой. 7 октября во главе полка стрелков Михаил оказался на острие атаки и первым ворвался в город. Надо было поддержать натиск, но дальше шли австрийцы и, испугавшись контрнаступления французских кирасир, они отхлынули от ворот. Русские егеря были отрезаны и готовились дорого продать жизнь, но тут остальная дивизия ринулась выручать генерала и утянула в общий прорыв завидное количество народу самой пёстрой национальной принадлежности.

Уважая щедрые награды, розданные всеми государями своим войскам, император пожаловал Воронцову орден Александра Невского. И опять он не стал полным генералом. Что за напасть? Михаил Семёнович отвернулся к окну. Скучный пейзаж не давал глазу зацепиться за что-нибудь стоящее. Хоть бы поля камнями огораживали! Почему-то вспомнился Краон, вокруг которого было много каменистых россыпей и виноградников. В начале 14-го года воевали уже во Франции. Его дивизия заняла городки Регель и Вуазье, где вопреки ожиданиям жителей не устроила резню. Зато любо-дорого было поглядеть, что вытворяли немцы.

А 23 февраля разразилось чудовищное сражение. Бонапарт выбрал Краон как последний оплот на пути к Парижу. Сюда стянул остатки сил. Великой армии уже не существовало. Но новые мобилизации поставили под ружьё около пятидесяти тысяч человек. Французов охватило отчаяние. Они сражались с яростью обречённых. Многие верили, что неприятеля удастся отбросить обратно в Германию. И тогда галлы останутся если не господами Европы, то уж, по крайней мере, хозяевами своей земли. «Vive l’empereur! Vive la France!»

Вот тут Михаилу скупо улыбнулась удача. Кавалерией русского корпуса был назначен командовать Бенкендорф. В этом граф увидел перст Божий. Перед рассветом лазутчики донесли, что против наших позиций неприятель поставил до ста орудий, и что, по слухам на французской стороне, наступлением командовать будет сам Наполеон. Последнее не радовало, ибо общее руководство союзниками осуществлял престарелый прусский фельдмаршал Блюхер. Воронцов ему не верил. А над русскими император послал верховодить графа Павла Александровича Строганова. Что тут сказать? Близкий друг царя, толковый дипломат, милейший собеседник. Но при чём тут армия?

На зорьке протрубили горнисты. Народ побежал строиться. Едва развиднелось, начала бить французская артиллерия. Бонапарт своих жалел, не пускал сразу в атаку. Хотел проредить частокол штыков. Что ему и удалось. Колонны стояли плотно друг к другу — такое место, трудно развернуться.

Направо подашься — пруссаки. Назад — пруссаки. По левому флангу — овраг. Неприятельские ядра ложились кучно. Воронцов молча ходил перед строем. То и дело вытаскивали убитых. Наконец, после часа канонады, Наполеон решил, что расчистил дорогу. По отдалённому гулу стало ясно — приближаются.

Наши замерли. Ни крика ободрения. Ни даже быстрого, нервного разговора по цепи. Ждали. Удар был страшен. Приняли в штыки. Пошла рубка. Нетрусливый народ — лягушатники. Отчаянной храбрости попадаются люди. Не умеют, не любят штыковую. Но дерутся даже голыми руками. А чаще саблей. Палят из всего что попало. Лишь бы размести вокруг себя пространство. В первый момент напор казался так силён, что русские подались назад. А потом вдруг почувствовали — слабеет. Это кавалеристы врезались с правого фланга. Ушли в гущу атакующих, клином распороли их колонны. Французов, зажатых между уланами и передней линией пехотинцев, живо покрошили на угощение. Слышно было только, как с левой руки сначала бегло стреляли наши егеря, а затем оттуда донеслось нестройное «ура!». Михаил понял, что те, оставив патроны, пошли в холодную и гонят неприятеля в лес.

Первая атака французов захлебнулась. Издалека не видно было, как Бонапарт воспринял такой оборот. Сначала вражеские барабаны забили отступление. Но буквально через несколько минут снова загремел грозный рокот: «Вперёд!». Император опять гнал своих на убой. На этот раз они чуть потеснили русских. Видно, много лестного сказал им Наполеон. Напомнил, что земля под ногами — не чужая. Теперь и не думали поворачивать, будто сзади огнедышащий дракон. Наши не устояли. Откатились маленько. Это не понравилось Воронцову. И так места не хватает! По сигналу графа пошли в штыковую. Потом второй, третий раз. Отбили плацдарм.

Бенкендорф тоже не зевал. Несколько раз по звуку трубы возобновлял атаки, пока не сбросил неприятеля в овраг. Там французы начали скапливаться кучами, катясь с крутых стен и давя друг друга. А сверху их накрывал огонь русских батарей. Страшное то было место — преисподняя. Однако под рукой Бонапарта оставалось ещё много сил, а главное — не пущенные в дело кавалерийские части. Их удар приняли уланы Бенкендорфа, и долго Воронцов со своей позиции в трубу не мог рассмотреть, чья берёт, где Шурка, жив ли?

Французская артиллерия — как всегда прекрасная — била, не останавливаясь ни на минуту. Земля под ногами уже была так взрыхлена ядрами и унавожена горячей мертвечиной, что только засевай. В какой-то момент — Михаил не понял, когда именно, потому что брегет ему прострелили — пришло известие, что нами никто не командует. Блюхер оттягивает своих назад, благо русские пока не сдвинулись с места. А генерал-адъютант Строганов находится в невменяемом состоянии: у него на глазах ядром оторвало голову единственному сыну.

Воронцову подвели лошадь. Он поскакал туда, где толпился штаб. И зачем государю понадобилось совать этого милого человека в мясорубку? Строганов рыдал. Михаил отдал ему честь, тот не обратил внимания, только махнул рукой: «Голубчик, вы уж как-нибудь». И это передача командования. «Слушай меня! Все отходим от оврага. Подаёмся на правый фланг, освобождённый пруссаками! Живее! Рассылайте вестовых!» Ему подчинились. Как подчинялись всегда. Людям нужно, чтобы кто-то принял на себя ответственность. Они готовы храбро стоять насмерть. Лишь бы ими толково управляли.

Пять часов русский корпус сдерживал наступление Бонапарта. Из 15 тысяч потеряли полторы убитыми. И вдвое больше ранеными. Положили восемь тысяч французов. Вязли двадцать два орудия. Вся свита вокруг графа — адъютанты, штабные — были либо ранены, либо... В этот день пули странным образом щадили Михаила. Его войска не сдвинулись ни на шаг. Часов около двух пополудни стало заметно, что натиск французов ослаб. Вот тут бы пруссакам поддержать наступление. Воронцов уже отправил к фельдмаршалу генерала Маевского, прося подкрепить его атаку с флангов.

Но ещё раньше, чем тот успел вернуться, прискакал адъютант Блюхера полковник Вёдер и протянул ордер о спешном отступлении.

— Как? — вырвалось у Михаила. — Зачем?

— Не могу знать, ваше высокопревосходительство. Приказ.

— Но это, по меньшей мере, дико, — проронил граф. — Даже оборона на месте сейчас менее опасна, чем ретирада. На бегу нас будут преследовать кавалеристы противника. Мы потеряем много людей. Передайте фельдмаршалу моё несогласие. Если он повторит приказ, то я буду обжаловать его по исполнении.

Блюхер повторил. В чём состоял смысл сделанного, штабные теоретики гадали потом не один год, разыгрывая на столах возможные варианты развития событий. Цокали языками, качали головами, сокрушаясь о нереализованных возможностях. Неприятель понёс крупные потери, и поле битвы осталось за ним только по милости фельдмаршала. Против воли русских. Однако Воронцов, сколько бы ни скрипел зубами, понимал, что одни, без союзников, они не только не разовьют атаки, но и попадут в капкан, стоит Наполеону глубоко выдвинуть свои фланги, обнять корпус и замкнуть кольцо. Окружения граф допустить не мог. Ретирада оказалась спешной. К счастью, ни одна пушка, даже ни один патронный ящик не были потеряны. В плен никто не попал.

Так Михаил упустил своё Ватерлоо. При Краоне Бонапарт мог быть разбит. Не судьба.

Император обедал в одиночестве. Его синий прусский мундир был украшен всего одним орденом — Чёрного Орла — и лишён лент. За ворот заткнута хрустящая салфетка с вышитой белым шёлком по батисту анаграммой «А. Б.» — Александр Благословенный.

Севрский сервиз, на котором ему подавали трапезу, именовался «Пороки и добродетели». Каждая тарелка была украшена аллегорией человеческих качеств и девизом, призывающим отринуть зло. Венчала сию столовую пропаганду супница с весами, наведёнными на её крутом боку серебром, и надписью: «Еo jugement»[1]. Имелся в виду, конечно, Страшный Суд — окончательное решение участи каждого грешника.

Подобное напоминание не портило государю аппетита и не навевало грустных мыслей. Ибо размышления благословенного монарха всегда замыкали в себе нечто печальное. А вкуса к еде он лишился много лет назад. В тот самый день и час, когда узнал, что его августейший родитель не препровождён после отречения в Петропавловскую крепость, а убит заговорщиками. Людьми, которым цесаревич вынужден был доверять...

«В многом знании много печали». Александру Павловичу тайны открылись слишком рано. Надломив и прежде времени состарив душу. Имеют ли люди в свете логику? Они радовались его восшествию на престол, прославляли «ангельскую кротость» и тут же втихомолку передавали слух о согласии молодого царя покончить с родным отцом. «Всем известен характер покойного! Сын не мог не знать, что Павел наотрез откажется подписать отречение. Что придётся принуждать силой. И что из этого выйдет...» Вышел труп с посиневшей шеей, перекошенным в последнем крике ртом и выбитым глазом. Вышел обморок нового монарха у родительского одра. Материнское проклятье и отказ присягать «такому сыну». Вышел разрыв с женой: она толкала его на это. У неё, а не у него, хватило воли сказать в роковой момент: «да».

Император сдёрнул салфетку с шеи и знаком потребовал воды умыть руки. Его считали цареубийцей! А он все эти годы был лишь следующей жертвой. Агнцем, связанным и стреноженным на алтаре. Время его не приспело, потому что пока собирается хворост. Но Александр твёрдо знал: рано или поздно он увидит лица собирателей. У них в руках будут ножи и факелы. Чресла препоясаны фартуками. А в петлице — ветка акации. Уже сейчас их голоса всё слышнее при дворе и в армии.

В чём его винят? В том, что с начала нападения Бонапарта он хотел остаться при войске? Разве не это долг царя? Дела шли из рук вон плохо, и всю ответственность возложили на него. Дескать, августейшее присутствие мешает генералам командовать. Старая песня! Или потом, когда Александр уехал, эти крикуны воевали лучше? Отнюдь нет. Они бросили Москву. И теперь уже обвиняли его в том, что он не явился в лагерь под Тарутином. Оказывается, в трудную минуту ему следовало быть с армией.

После Бородина они не хотели получать награды. Смели огрызаться: не за то воюем. Он посбивал с них спесь. Горячие головы! Думали, раз прогнали Бонапарта из наших берлог, смогут драться и в Европе. Оскорблялись, что их, победителей, загоняют под команду к пруссакам. Но нельзя забывать, что у пруссаков школа. И истинные понятия о дисциплине. Хватит с него позора Аустерлица, где русскими командовали русские же генералы. Тот же Кутузов. Одноглазый куртизан. Умел обольстить общество, дабы заставить требовать своего назначения. Тогда император уступил. Момент был критический. Теперь — ни за что.

И Александр, проявив волю, отдал обнаглевших подмастерьев под руку истинным знатокам дела. Как они кричали! Сколько было слёз, обид, ненависти! После парада в Вертю, которым завершились союзнические манёвры 1814 года, Ермолов в лицо императору повторил слова Суворова: «Ваше величество, сделайте меня немцем!» Каков наглец! Его фразу превратили в девиз все эти Дохтуровы-Раевские, не замечая, сколь жалки в своей ревности. За всю жизнь они не научились главному — послушанию.

Сегодня после обеда назначена аудиенция Воронцову. Ещё один из той же когорты. Александр поморщился и с такой силой тряхнул руками, что капли воды забрызгали скатерть. В отличие от своей бабки, он не любил ярких людей. Екатерина считала, что они придают блеска её царствованию. Внуку же мнилось — заслоняют его, отбирая частичку любви подданных.

После войны все герои. Всех превозносят. Во всех видят спасителей Отечества. На что они теперь? В мирное время с ними тесно. Того и гляди, заварят кашу... И тем не менее сегодня Александр Павлович намеревался оказать командующему милостивый приём. Даже если участь корпуса решена. Нельзя менять местами причину и повод. Причины всегда глубоки и скрыты. Повода же надо дождаться. Воронцов пока его не дал. Во всяком случае, открыто, очевидно для всех. А потому император будет говорить с ним искренне и доброжелательно. Как с другом.

Михаил прибыл в Париж около 12 дня. Было жарко. За дорогу он пропылился и взмок. Следовало привести себя в порядок и отправляться в Люксембургский дворец, где по обыкновению останавливался император. Аудиенция была назначена на два. Времени оставалось немного, и граф пренебрёг чаем ради холодной ванны.

В половине второго он сел в карету. Без десяти два был у дворца. Без пяти попросил доложить о себе приближённого адъютанта государя — Алексея Дмитриевича Соломку, старого знакомого. Тот исчез за дверью. Долго не выходил. Потом явился и велел обождать, указывая на стул. Воронцов хорошо знал эту манеру. Ею отличались некоторые начальствующие особы вроде Бенигсена или Винценгероде. Никогда не принимать в назначенный час. Хоть пятнадцатью минутами, но позже. Проситель должен осознать, куда пришёл. Пока сидит в приёмной на стуле, проникается чувством занятости персоны за дверью. Полчаса. Такова была дистанция, которую император проложил между собой и посетителем. Наконец двери распахнулись, и Соломка пригласил генерала войти.

Александр Павлович сидел у стола в боковом светлом покое, на стенах которого красовались рубенсовские аллегории. Он встал навстречу Воронцову и сделал ему радушный знак рукой. Михаил Семёнович внутренне подобрался.

— Рад видеть вас, друг мой, — усталое лицо государя лучилось мягкой улыбкой.

На вкус графа, в этом человеке было многовато сахара. А как укусишь, выходило — на кусок белой сладости капнули йодом.

— Ваш батюшка пишет мне, выражая обеспокоенность насчёт тех слухов, которые ныне тревожат Петербург в связи с оккупационным корпусом.

«А вот и йод, — подумал Михаил. — Зачем только отец взялся писать? Просили его?»

К стыду командующего, нервы у него так расходились после окриков из министерства и Главного штаба, что он полторы недели назад сам схватился за перо. Теперь жалел. Не удержался. Выложил, что накипело. Если ему не доверяют, зачем вручили командование? Если его верность не ко двору, он может уйти в отставку и жить частным человеком в Англии. В спокойствии и самоуважении. Это надо же было так подставиться! Тебя бьют, а ты сам напрашиваешься на удар голым пузом!

— Ваше письмо, Михаил Семёнович, тронуло меня до глубины души, — между тем говорил император, усаживая гостя в кресло возле стола.

Государь вовсе не настаивал, чтобы перед ним во время доверительной беседы стояли навытяжку.

— Я искренне не понимаю, в чём вы, граф, видите нападки на себя? Кого считаете своими недоброжелателями? Везде трудятся ваши друзья, исполняя единственно высочайшую волю, кою и вы, думаю, в любом деле поставляете себе главным мерилом собственных заслуг.

Михаил Семёнович чувствовал, что краска заливает его лицо. Стыдно, ой как стыдно было жаловаться царю. Как маленький. Но в том-то и дело, что он не жаловался! Во всяком случае, никого не обвинял, прекрасно понимая, что упрёки идут сверху. Не стоит именовать ябедой попытку прямого объяснения с государем — неотъемлемое право дворянина.

Александр Павлович продолжал улыбаться. Амбиции. Одни амбиции. Скольким таким обиженным на весь свет благодетелям человечества государь осушал слёзы. Смешно вспомнить.

— Сядьте, друг мой, — настойчиво повторил император. — Что написали прямо, сие лишь изобличает чистоту ваших намерений. И желание остаться незапятнанным в глазах царя. Чего всякому верному подданному хотеть должно. При дворе зависти и оговоров всегда больше, чем действительных заслуг. Неужели я, который вырос среди этого сплетения интриг, не отличу пошлой зависти от донесений, продиктованных искренним радением о пользе Отечества?

Михаил пока не улавливал, к чему клонит собеседник.

— Неужели в ваших глазах я столь несведущ как государь, что легко пойду на поводу у ложных измышлений? — доверительно продолжал император. — Вы человек выдающихся достоинств, один из лучших военачальников нашей армии. И вы думаете прожить без нападок ревности? Оставьте подобное самообольщение. У нас лгали, лгут и лгать будут. Но ведь я сам могу всё увидеть и по достоинству оценить то, что вы сделали для корпуса. И поверьте, ничто, кроме моего собственного мнения, не повлияет на решение. Даю вам слово.

Воронцов боялся поверить услышанному. Сколько раз за любезными оборотами крылось самое отъявленное недоброжелательство!

— Ваше сердце и ваш слух отравлены недоверием, — ласково упрекнул его Александр Павлович. — Вы поминутно ждёте подвоха. А между тем, если я прежде не всегда поступал милостиво по отношению к вам, то любое действие монарха продиктовано дюжиной причин, большей частью остающихся в тени. Вам кажется обидой то, что на моём посту — единственным выходом из сложившейся ситуации. Поймите и простите меня.

Михаил Семёнович встал, потому что при таких словах императора не полагалось сидеть.

— Ваше величество, не должны извиняться.

— Должен, — кротко остановил его царь. — Сядьте же вы, наконец. Я всегда уважал вашего батюшку. И всегда питал надежду, что сын такого выдающегося дипломата станет незаурядным полководцем. Вы неизменно её оправдывали. Но подумайте, что было бы, если бы я удовлетворил просьбу Бернадота и вверил вам русский корпус в Дании? Да, Винценгероде глуп, но он получал приказы от меня. Вы же, займи его место, сочли бы себя обязанным шведскому кронпринцу. Как ныне обязаны Веллингтону. Разве это даёт свободу рук?

— Ваше величество сомневается в моей верности? — оскорбился Воронцов. — Разве я дал повод думать, что могу исполнять чьи-либо иные приказы, кроме ваших?

— Однако согласитесь, вы в щекотливом положении.

«А кто меня в него поставил?» — внутренне возмутился граф.

— Вас поставил в него ваш друг герцог Веллингтон, — без труда угадав ход его мыслей, отозвался государь. — И не без умысла, полагаю. Я могу хотеть видеть человека на той или иной должности или не видеть на ней. И это вовсе не будет объясняться моей немилостью. Тысячи веских причин побуждают нас делать выбор. Выбор в вашу пользу всегда происходит помимо моей воли. Мне это досадно. А вас должно настораживать. Возможно, те, кого вы считаете друзьями, лишь пытаются использовать вас, а потом подставить под удар.

Михаил не понимал, чего от него хотят. Признания, что люди, годами помогавшие ему, плохи?

— Герцог Веллингтон никогда не понуждал меня делать ничего противного интересам вашего величества.

Император выдержал паузу.

— А откуда вам, господин граф, могут быть известны интересы моего величества?

Этим он сразу продемонстрировал дистанцию между ними. Воронцову показалось, что его одним жестом отодвинули от стола к двери. Государь не ожидал, что собеседник найдётся.

— Полагаю, они ни в чём не противоположны интересам России.

Александр сухо усмехнулся.

— А кто дал вам право судить об интересах России, генерал?

«А кто лишал меня этого права?» — мысленно огрызнулся Воронцов.

Император поймал его взгляд на своём мундире и поморщился. Никто из них не понимает! Даже самые умные. Александр Павлович сшил себе прусскую и австрийскую форму, чтобы сделать приятное союзникам и ещё больше привязать их сердца. Помнится, в 1815 году, здесь в Париже, они с императором Францем и королём Фридрихом Вильгельмом вообще обменялись свитами, адъютантами и штабами, чтобы всем продемонстрировать сердечное согласие. Русские вознегодовали. По какому трагическому стечению обстоятельств то, что приводит в восторг союзников, ненавистно его собственным подданным?

— Есть вещи, господин генерал, — задумчиво произнёс Александр, — рассуждение о которых не входит в компетенцию нижестоящих. Поскольку они не знакомы со всеми обстоятельствами и не могут судить с должной основательностью. Я вам это докажу.

Воронцов сделал внимательное лицо, хотя в душе больше всего хотел прекратить разговор, казавшийся ему беспредметным.

— Вы всё ещё обижаетесь на меня за то, что четыре года назад я перевёл вас в Польшу под командование Ермолова. Но это был единственный способ доказать вашим общим злопыхателям, что вы не враги, не соперники друг другу, и помешать интриганам стравливать вас.

Теперь выходило, что император, оскорбивший тогда обоих горше некуда, — их с Ермоловым благодетель!

— Напрасно вы усмехаетесь, — качнул головой Александр. — Сие было заботой не только о вас с Алексеем Петровичем. Вы оба стали в тот момент так любимы войсками, что предложение графа Аракчеева сделать одного из вас министром породило род раскола среди офицеров. Одни были за вас, другие за Ермолова. Допустимо ли такое? Полезно ли для армии?

Михаил Семёнович скрепя сердце вынужден был согласиться. Да, вредно. Оскорблённое самолюбие тут ни при чём. Но они с Ермоловым только тогда и поняли, что их стравливают, когда одного подчинили другому. И сделал это государь.

Кто мог знать, что они станут друзьями? А в тот момент казалось, вот-вот вцепятся друг другу в глотки. Тем более что до каждого сторонним путём непрошеные доброхоты довели текст письма Аракчеева к императору, где давалась характеристика обоим: «Назначение Ермолова стало бы для многих катастрофой. Он начнёт с того, что со всеми передерётся. Но ум, твёрдость и бескорыстие говорят в его пользу. Что касается Воронцова, то производству сего молодого генерала возрадовались бы все. Связи, богатство, любезность много значат в обществе. Но Ваше Величество вскоре усмотрели бы в нём недостаток энергии и бережливости. Он более светский человек, чем слуга царю».

Было от чего взбеситься! Это он-то, Воронцов, недеятелен и ленив? И вот на тебе. Назначение командиром 12-й дивизии в корпусе Ермолова в Польше. Михаил принял приказ стоически. Хотя провожали его к новому месту службы, как хоронили. Ермолова описывали — гвозди в гроб забивали. Зверь. Крикун. Варвар. Невежа. Как-то ещё в Молдавии вырезали казачий разъезд. А командир проспал. Так Ермолов бил его перед строем ногами, насилу уняли. Грозился по шею закопать в землю и бросить тут туркам на угощение. Вот каков человек!

Михаил внутренне сжимался. Он с его кротостью был способен, как работящая падчерица из сказки, помириться с Бабой Ягой. Да вот захочет ли новый командир принять его услуги? Может, станет сживать со свету?

В штабах со смеху подыхали, глядя на такую комедию. Если бы Ермолова подчинили Воронцову, последний бы по мягкости не тронул злого кобеля. Даже уважение показал и приласкал, понимая, какая им обоим выпала гнилая стезя — цапать друг друга за пятки. Но вышло наоборот, и от Алексея Петровича, этого тигра с насупленными бровями, ждали над соперником разных каверз и издевательство. Заключали пари: с порога тот начнёт бесноваться или выждет первой оплошности, чтобы ударить повернее.

Не дождались. Воронцов прибыл в Вильно и, собравшись в кулак, отправился доложиться командующему. А тот как раз имел встречу с союзниками. Пруссаки стояли по границе Польши с другой стороны, и взаимные визиты считались в порядке вещей. У Ермолова расшаркивался полковник Рёдер, адъютант Блюхера. А с ним с десяток штабных. Михаилу Семёновичу показали, где подождать, и он встал у стены. Рёдер задвинул пышную фразу в стиле союзнических тостов в Париже: мол, счастлив успехам совместного оружия, Бог благословил столь вовремя созданный альянс, ему, и ничему другому, Европа обязана избавлению от Наполеона, et cetera.

Ермолов смотрел, смотрел, слушал, слушал. А потом вполголоса, только для своих, произнёс:

— А не пошёл бы ты, батенька, на...

Пруссак захлебнулся. Вопросительно уставился на переводчиков. Те не знали, что и сказать. В это время Воронцов, весьма позабавленный сценой, отлепился от стены и подал голос:

— Господин генерал-лейтенант говорит, что рад приветствовать в вашем лице победоносную прусскую армию, ни разу не отступавшую перед Бонапартом. Высоко державшую знамя нашей боевой дружбы, поднятое ещё при Аустерлице. И оказывавшую нам поддержку в самые трудные времена, когда общий враг сжёг Москву.

Комизм ситуации состоял в том, что пруссаки, разбитые Наполеоном, вынуждены были стать его союзниками и, предав прежний альянс, участвовать в походе на Россию. Слова, сказанные Воронцовым, звучали так вежливо, что адъютант Блюхера не знал, издеваются над ним или льстят из самых дружеских соображений. Зато остальные прекрасно понимали, что брошенная Ермоловым грубость лишь по форме стала своей противоположностью, а по сути приобрела ещё большую оскорбительность.

Командующий подмигнул своим. Принял игру. И снова как бы невзначай обронил:

— Имел вас мой дед в Семилетнюю войну. Потом я, грешный, пока гнал до Березины. Надо будет, и ещё отымеем. Так за боевое взаимодействие!

Адъютант глазами хлоп-хлоп. Наши стоят, от смеха давятся. Михаил Семёнович с невозмутимым видом переводит суть сказанного:

— Его высокопревосходительство подчёркивает, что братская любовь скрепила наши сердца ещё во времена Фридриха Великого. И позднее, когда ваши доблестные войска показывали нам дорогу, по пятам преследуя солдат Бонапарта от Москвы до западных границ. В дальнейшем же соединение наших армий оказалось столь глубоким, что трудно передать всю полноту нашего удовольствия.

Так продолжалось ещё несколько минут, потом союзные представители удалились, сбитые с толку. Едва дверь за Рёдером закрылась, Ермолов махнул рукой красным от сдерживаемого смеха офицерам.

— Вольно. Ржите, жеребцы! Ну, граф, ну, позабавил. Давно так легко не было. Кажется, всё сказал. Прямо в глаза. Что за счастье!

Затем, отослав штабных, он пригласил Михаила Семёновича к себе в кабинет. Предложил сесть. Позволил рассматривать себя сколько влезет. Был он грузен, шея короткая, седоватые волосы стояли вокруг головы торчком, как грива. Острый, вызывающий прищур глаз. Несмотря на явную браваду, насторожен и хитёр. Может задавить лапой. А может оставить на потом. Пока сыт.

— Я о твоих подвигах наслышан, — рыкнул Алексей Петрович. — Небось, держишь обиду, что в команду ко мне попал? Думаешь, сгною? Зверь Ермолов. Страшилище на всю армию. Правильно думаешь, таков я и есть. Угодно принять меня командиром — будем служить. Нет, воля ваша — от меня выйдут одни слёзы. Ни связи, ни заступничество вам не помогут.

Воронцов дождался, пока командующий замолчит, и ответил в тон, так же твёрдо:

— Вы, Алексей Петрович, старше меня и служить начали много раньше. Потому не могу считать за бесчестье быть под вашей командой. В армии я никогда на связи своей семьи не опирался. Угодно вам иметь в подчинении генерала, к которому после каждой вашей грозной выходки станут бегать обиженные? — будем работать. Нет, воля ваша. Я приказов не обсуждаю, но и в бараний рог себя согнуть не дам.

Ермолов рассмеялся. Протянул руку.

— Вы мне нравитесь, — бросил отрывисто. — Как вы это лихо при Краоне... Жаль, жаль. Трус Блюхер! Ещё там бы с Бонапартом разделались. — Он пожевал оттопыренными губами. — Даже не знаю, хватило бы у меня пороху вот так, без приказа, заменить командующего.

Ермолов подошёл к бюро, щёлкнул выдвижной крышкой, извлёк какой-то листок.

— Тогда вами все гордились. Многие хотели иметь ваш портрет. Без высочайшего соизволения было гравировано, по образчику, который хранился у покойного Марина, поэта. И я, старый дурак, тоже взял в виде фронды. Знай наших.

Михаил Семёнович был тронут. Он знал историю с изображением. Но сам не видел. Теперь вот только и довелось. Из рук соперника. Действительно, с маленького акварельного портрета, который лет десять назад подарил Марину по дружбе.

— Кто бы мог предположить, что нас вот так лбами друг к дружке поставят? — раздумчиво проговорил Ермолов. — Дело чести нашей, батюшка, удержаться от ссор. Я, сударь мой, не хочу давать ни двору, ни свитским комедию наших честолюбий. Человек я жёсткий. Но не злодей. Примите, каков есть.

Воронцов принял. А что оставалось делать? Вскоре они сошлись. Абсолютно разные. Во всём противоположные. И крепко пришедшиеся друг другу по сердцу. Прослужили вместе год. Расставались со слезами. Михаил уходил командующим оккупационного корпуса. Знатное повышение. Ермолов на Кавказ. То ли взлёт. То ли немилость. Там целая армия. Но уж больно далеко от столиц... Видно, не оправдал Алексей Петрович высочайшего доверия. Всё сделал на зло. Полюбил врага. Совсем по-христиански. На такой оборот ни в штабах, ни при дворе не рассчитывали.

Теперь, слушая государя, Михаил Семёнович должен был сделать вывод, что они с Ермоловым кругом не правы. Барахтались в мелком самолюбии. А император тем временам «радел за армию». Но познавай дерево по плодам. А плоды были горьки.

— Ваше императорское величество, — дрогнувшим голосом произнёс Воронцов. — Если я в чём-то провинился, умоляю, скажите прямо и дайте возможность оправдаться. Я ничего не скрываю. Мой корпус — моя защита. Состояние людей, их выучка, довольствие — единственные мои рекомендации. Если они угодны вашему величеству, я буду оправдан в ваших глазах и во мнении света. Если нет, значит, служба моя не на пользу Отечеству. И я удалюсь, оставив дела тем, кто более сведущ.

Александр выдержал паузу и вдруг сказал совсем не то, чего от него ожидал граф.

— Вы первый, кому мне хотелось бы в Париже сообщить радостную новость. Франция принята в семью Священного союза. А британский кабинет, уважив наши дипломатические резоны, согласился вывести свои войска раньше срока. Я нахожу в этом немалую вашу заслугу, граф.

Михаил Семёнович не позволил себя спровоцировать. Пробный камень упал в колодец.

— Вся моя заслуга, государь, только в том, что войска вашего императорского величества здесь, во Франции, ничем не уронили перед союзниками достоинства русского имени, — отчеканил он.

Александр мгновение смотрел в лицо собеседника, стараясь отыскать следы волнения. Он почти позавидовал умению Воронцова держать непроницаемую маску. Ни одна морщинка не изменила своего направления. Даже эта, вертикальная, между бровей, которая, то сжимаясь, то разглаживаясь, легче всего выдаёт состояние человека. А твёрдые складки в углах губ вообще не дрогнули.

— Что ж, будь по-вашему, — заключил государь. — По случаю моего приезда из Аахена и принятия Франции в союз континентальных монархий намечены совместные манёвры бывших оккупационных войск. Перед выходом домой все хотят показать себя. Там и увидим выучку ваших людей. По ней и станем судить об основательности или беспочвенности слухов, преследующих ваш корпус.

Воронцов вышел от императора почти обнадеженным. Такое решение устраивало его как нельзя больше. Граф был уверен в своих войсках и заранее радовался, зная, что на манёврах они оставят далеко позади и педантов пруссаков, и легкомысленных австрийцев, и даже, возможно, флегматичных островных вояк, уставших торчать в чужом краю.

Император провожал Михаила взглядом через окно и сухо барабанил пальцами по раме. Губы Александра Павловича выгибались в презрительной усмешке. «А ведь Воронцова так и подмывало спросить о планах относительно Бельгии. Бедный граф!» Впрочем, государь сумел уверить и добряка Гийо, и милую Аннет в своём желании сделать их «французскими величествами». Но сам и мысли не допускал о реальности подобного развития событий. Энтузиазм нидерландской родни и тамошней эмиграции только пошёл на пользу. Всё этому поверили. Даже англичане. И дали слабину. С дипломатическим поручением к герцогу Ришелье был отправлен именно Бенкендорф, друг командующего. Он, конечно, не мог не проболтаться «брату Михайле». А тот, по связи с Веллингтоном, не стал скрывать опасность от британцев. Итог был один: блестяще сыгранная партия. С ней царь мог себя поздравить. Франция вошла в Священный союз. И ещё важный момент: ни Воронцову, ни Бенкендорфу доверять нельзя. Опытом доказано.

Манёвры охватили оба берега Луары. Конец лета где-нибудь под Тверью или Тулой — лучшее время для экзерциций. Ни дождей. Ни изматывающей жары. Но Франция — щедрая на солнце страна. Много света. Мало тени. И лишь тонкие паутинки, несущиеся по воздуху, напоминают о близком пришествии холодов. О совсем иной, не сиротской, киснущей в грязи осени, а о сухой, грушёво-виноградной, душистой чаровницы с красными от давленых ягод пальцами.

Больно щемило сердце при мысли о доме. Куда командующий будет выводить корпус под зиму? По расквашенным дорогам? На неготовые квартиры? Почему там, наверху, никогда не думают о мелочах? Государь рад, как дитя, ладно слепившемуся в Аахене союзу. Англичанам всего и возвращаться-то — за пролив. А русским? Куда Макар телят не гонял. И хоть бы задумалась августейшая голова, сколько народу потеряют войска на марше от одной простуды. Царю что? Сиди в тепле у камелька и знать не знай, как там маршируют по родному бездорожью тридцать тысяч пеших!

Досадно. Да делать нечего. Сейчас не об этом речь. Нужно себя показать. И Воронцов с ног сбился, готовя корпус к манёврам. Для монархов всё — игра. Съехавшиеся в Париж величества решили воспроизвести вживую сражение при Исси. Разослали нескольких свитских генералов, требуя с неукоснительной точностью повторения событий четырёхлетней давности. Нашими командовал сам государь. За пруссаков играл Веллингтон. Французов изображали австрийцы. При этом не забыто было ни форсирование реки, ни прицельный огонь по мишеням, ни быстрота марш-бросков. Где их показывать-то ещё, как не на манёврах?

Коль скоро Михаил не командовал, то стоял на холме в окружении своих и чужих штабных, заложив руки за спину, и смотрел вниз с видом обречённого. Ничего он уже не мог поправить. Если его ребята собьются, совершат оплошность, там же, на месте, некому будет быстро переменить решение, отдать новый приказ, удачным манёвром затушевать досадный промах... Император своим присутствием только вгонит солдат в робость. Усугубит провал.

Но нет, отыграли как по ногам. На бледные щёки Воронцова вернулся румянец. Губы сложились в едва приметную усмешку. А когда принесли результаты стрельб, то совсем заулыбался генерал, поднял руку в неуставном движении, протёр платком лоб.

Лучше всех отстрелялись его егеря. А гренадеры удержали не любимую всеми континентальными войсками одну линию атаки. Европейские армии предпочитали наступать колоннами. Прямой строй их смущал. Тут короли — англичане. Оказалось, что и наши не лаптем щи хлебали. Сохранили линию в абсолютном порядке, не сбившись с шага на переходе в полмили. А потом по сигналу дивизионных генералов пошли в атаку. Холодную. Штыковую. На которую граф убил столько времени. Жаль — манёвры. Всё понарошку. А то положили бы во чистом поле союзников. Не должно армии терпеть возле себя вооружённых людей в чужой форме.

— Блестяще, Майкл! — Веллингтон поднимался на холм, чуть запыхавшись. — Я играл за пруссаков и потому побит. Не жалко. Но ваши! Хотел бы я иметь таких солдат в Испании.

Итоги манёвров подводились не в связи с победой или поражением по сценарию. Значение имела точность исполнения команд. Скорость движения. Боевые навыки. В этом британцы всегда надеялись быть первыми. И редко обманывались. Это пруссаки с австрийцами вечно спят.

Стали считать.

— Ничего, ничего, — подбадривал себя Артур. — Идём голова к голове. Сколько времени вам понадобилось на форсирование реки? Час двадцать? Не может быть! А сколько переправилось? Всё?

Он уже чувствовал, что его люди отстают. Несильно, но отстают. И злился. И смеялся. И был готов наорать на Майкла: отчего у того солдаты двужильные?

— Поздравляю, — хмурясь, протянул руку. — Ну да ладно. Вам эта победа нужнее, чем мне. Будем надеяться, ваш государь заметит и оценит выучку войск.

Государь заметил. И оценил. Неуставную атаку «юринь». Варварский способ переправы, когда всадник, чтобы облегчить коня, сам соскальзывал в воду и плыл рядом. А ещё ту неуловимую вольность, с которой держались младшие и старшие чины. Неизменное офицерское «вы» и неумение рядового застывать столбом при малейшем окрике. Всё это император видел и хмурился. А когда манёвры подошли к концу, не поднялся на холм, чтобы выразить своё удовольствие. Сел на подведённую лошадь. Ускакал в Париж, где должен был состояться парад. Солдатам туда ещё часа три топать.

— Майкл, я минутами не понимаю вашего государя, — обиженно бросил Веллингтон. — Ему не понравилось?

Воронцов только развёл руками.

— Его величество больше ценит плац.

— Тогда и ваши, и мои части в заднице, — огрызнулся герцог. — Австрийцы и пруссаки придерживали своих. Щадили для дальнейшего. Вон они уже перестраиваются и поворачивают с поля. А я бы хотел дать людям часок отдохнуть.

Воронцов бы тоже этого хотел. Но где там? Нужно было выводить полки на дорогу и маршем двигаться к столице, на ходу снимая с телег и переодеваясь в парадную форму. Между тем немецкие союзники выглядели куда приличнее русских. Да и посвежее. Они явились к началу аллеи Елисейских полей на час раньше отряжённых для парада воронцовских полков. И стояли там, недовольно переминаясь с ноги на ногу. Русских встретили презрительным гулом.

— Вы плетётесь, как черепахи, — рассерженным шёпотом передал Михаилу Семёновичу мнение императора подскакавший к нему адъютант Соломка. — Государь уже успел принять ванну и переодеться. А вы только показались. Полный конфуз.

Граф снова спал с лица. Усталый, пропылённый, на взмыленной лошади, он выглядел не лучшим образом. И ему неприятно было явиться в таком виде перед царём. Тем более что тот пылал праведным гневом.

— Что за шаг у ваших людей? — приветливое лицо Александра исказилось раздражением. — Вы не понимаете, что позорите меня перед союзниками?

«Он хоть знает, что мы выиграли манёвры?» — возмутился в душе Воронцов.

— Отвечайте, когда вас спрашивают! — воскликнул государь. — Каков вид!

Михаил Семёнович почувствовал, что вот-вот сорвётся. Возле него стояли собственные штабные офицеры. Со всех сторон их окружали чужие, приметно ухмыляющиеся лица. Император распекал командующего при союзниках, как мальчишку флигель-адъютанта.

— Ваши люди способны сорвать любой праздник! Где вы выучились такому шагу?

Воронцов ощутил, что его голова, пылавшая огнём, стала вдруг ледяной.

— Этим шагом, ваше величество, мы дошли до Парижа.

В горле у государя булькнуло. Сразу стало заметно, что он похож на покойного отца, несмотря на нежное лицо и самые изысканные манеры.

— Теперь понятно, почему вы тащились сюда два с половиной года, — бросил Александр Павлович по-русски, так чтобы слышал один граф. И, обернувшись к высоким сторонам союзного командования, продолжал по-французски: — Прошу прощения, господа, за нерасторопность моих подданных. Обещаю к следующим манёврам вышколить их хорошенько.

Австрийский император Франц I, длинный, флегматичный, с бледным лицом, тронутым рябью, протянул:

— Англичане, очевидно, тоже не спешат?

Александр Павлович довольно улыбнулся.

— Если страна не вступает в союз монархов, армия заметно теряет. Я вижу в этом руку Провидения. Жаль, что оплошность моих войск сделала недостойным моё присутствие в вашем блестящем обществе.

Михаил Семёнович почувствовал, что прокусил себе губу. Рот мгновенно наполнился кровью.

— Не стоит сокрушаться, ваше величество, — подал голос прусский король Фридрих-Вильгельм. — Ваша армия всегда демонстрировала самую высокую доблесть. Да и на прошлых манёврах в Вертю она отличилась отменной выправкой.

Император одарил родственника тёплым взглядом.

— Всем лучшим в моей армии я обязан немцам. Видите, что может произойти с самыми лучшими частями, если их передать в руки несведущего командира.

Воронцов не сразу понял, что это о нём. А поняв, чуть не подскочил от обиды. Его люди — самые лучшие! Он отличный командир! Теперь можно было кричать об этом на каждом перекрёстке. Ни одна душа не поверит. Опоздание на парад изобличало их с головой.

Тем временем войска запрудили главную аллею Елисейских Полей. Государи и свита занимали середину площади Людовика XV. Солдаты сжатыми колоннами по 30 человек в строю двигались перед ними в течение двух часов. Русские шли под «Марш Преображенского полка». Сначала пехота. За ней тянулся артиллерийский обоз. Следом — драгунские и кирасирские полки — по пятнадцати всадников в каждой линии. Их кованые нагрудники отражали солнечные лучи, слепя публику. Охрану несли лейб-казаки, оцепившие весь периметр.

По окончании парада Михаил Семёнович задержался на деревянной трибуне, увитой виноградными лозами.

— Осмелюсь спросить, довольно ли ваше императорское величество показанными на манёврах навыками, обмундированием войск и качеством кавалерийских лошадей?

Воронцов чувствовал, что ему не удаётся сдержать ни усмешки, ни укора в голосе.

Император повернул к нему бледное, исполненное спокойствия лицо и на полном серьёзе сообщил:

— Ваши люди плохо тянут носок. Это создаёт неуместный сбой в линии, согласно которой глаза наблюдателя скользят от стремян кавалеристов к поднятой в марше ноге пехотинца. Следует выше вскидывать сапог. И, граф, голубчик, отчего у всех лошадей стремена на разном уровне?

— Оттого, что у людей ноги разной длинны, — не понял претензии Воронцов.

— Но ведь это парад, — изумился государь. — Люди могут и потерпеть временное неудобство. Заметьте, как ровно смотрятся все полосы движения у наших союзников: стремена, чепраки, сёдла — все в одну линию. Это создаёт ритм.

«Люди могут и потерпеть, — кивнул своим мыслям Михаил. — Плохо, когда им приходится терпеть постоянно».

— Ваше величество не хочет узнать результаты манёвров? — осведомился он вслух.

— Позже, — бросил император. — Всё, что нужно, я уже увидел.

Глава 5

ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Государь пробыл в Париже ещё несколько дней. Воронцову приходилось мелькать в свите. Но более ни слова о судьбе корпуса между ними не было сказано. Войска готовились к выходу. Михаил, как бы внутренне ни боялся за их судьбу, заполнил все необходимые бумаги. Представления на офицеров к чинам и наградам за службу. Перечитал, сжал в кулаке перо — переломилось. Стал трясти измазанными пальцами, заляпал зелёное сукно стола.

Бог мой! Да дадут ли его людям хоть что-нибудь? Если он в немилости, то и им достанется на орехи? Впервые испытал нечто похожее на раскаяние. Ему надо было настоять на своём. Настоял. Сыт теперь? А подчинённым куда деваться? Если многих из офицеров уволят, на что они станут жить? Ни у кого за душой тридцати тысяч нет. Выходит, граф думал только о себе? Подставлял сослуживцев. А они были ему преданы. Любили.

Чуть не завыл. С трудом взял себя в руки. Он считает, что корпус в прекрасном состоянии. Потрудившиеся для этого генералы, штаб- и обер-офицеры и даже нижние чины заслуживают поощрения. Так и написал государю. Перечислил для каждого ту награду, которую бы дал сам. Для себя ничего не просил. Почёл неуместным.

Сгрыз почти до середины второе перо. Что на него нашло? Всегда любил держать письменные принадлежности в порядке. Отдал переписчику. Беловик завизировал и переслал на высочайшее имя для апробации. Глянул на себя в зеркало. Весь рот в чернилах. Не стоило перья есть. До самого отъезда императора из Парижа ответа он не дождался. Александр Павлович ему едва кивал. Томил нетерпением. Дурная манера — смотреть, как другой человек изводится. Из Парижа государь отправлялся в Гаагу, объясняться с нидерландской роднёй. Их ждало горькое разочарование. А вместе с ними — эмигрантов-французов. Те с горя даже, по слухам, готовили покушение на августейшего обманщика. Поэтому меры безопасности как на французской, так и на бельгийской стороне были усилены. Ровно через неделю из Гааги в штаб пришёл пакет на имя командующего. По увесистости сразу понял: оно. Приговор. Не ему одному. Всем. Распечатал. Принялся вынимать, сортировать бумаги. Казначеев хотел помочь. Начальник остановил его жестом.

— Выйди.

Редко граф употреблял такие простые слова. Обычно: «Благоволите покинуть кабинет». Это если сердился. А если всё в порядке: «Друг мой, ступайте. Мне, право, нужно одному».

Казначеев вышел, притворил дверь, но далеко не подался. Мало ли что?

К пакету прилагалось письмо государя, полное любезностей, скользких, как паркет. Ни слова упрёка за парад. Ни слова поздравлений с успехом на манёврах. Самая сухая благодарность за командование корпусом и награда — Святой Владимир — не самый первый из наших орденов. Скорее статский. Его давали чиновникам, совершившим нечто эдакое. Например, замену гусиных перьев павлиньими. Явная немилость. Завтра же о наградах напечатают в газетах. Кровь бросилась графу в лицо. Его будто по щекам отхлестали красно-чёрными орденскими ленточками.

Однако далее всё выглядело пристойно. Производства, о которых он просил для своих подчинённых, были удовлетворены. Строка в строку. Награды по его собственноручному списку. От сердца отлегло. Не подвёл людей. Не станут поминать его злом. И тут же пришла мысль, что подобным диссонансом между его пожалованием и наградами офицерам государь подчёркивает свой гнев на одного командующего.

Михаил бросил бумаги на стол. С силой потёр лицо ладонями. Больно. Он был честолюбив. Всегда хотелось, чтобы старание отмечали подобающим образом. А ему, как подачки, кидали то Святую Айну, то Владимира. Хорошие ордена. Да не по поднятой ноше.

Командующий подошёл к окну. Впился пальцами в мраморный подоконник. Только когда под ногтями появился бурый ободок крови, отпустил. Его услуги не нужны. Им не дорожат. Так следует понимать подобное отношение. Собаке кость.

Вернулся к столу. Взял лист гербовой бумаги. Остро отточил перо и быстро начертал поперёк страницы: «Прошу удовлетворить моё настоятельное ходатайство об отставке». Унял дрожь в руках. Скомкал лист. Переписал набело. Трудно служить через силу. Трудно угождать невнятным прихотям. Девятнадцать лет он, Михаил Воронцов, отдал армии. Теперь будет вольной птицей.

Подписал. Аж самому страшно стало. Как жить? Уже не мальчик. Лучшее время ушло. Не работать не умеет. Устроить свою судьбу по-иному оказалось труднее, чем он думал. Закручинился. Решил выпить чаю и написать отцу. Всё-то старик на своём веку видел. Помнил крутые перемены. Любил сына. Может, утешит?

Только взялся за колокольчик, заметил последнюю бумажку. За печатями Собственной Его Императорского Величества походной Канцелярии. Раскрыл. Пробежал глазами. Ещё больше подурнело. Корпус не сохранят? Ещё раз перечёл. Не поверил. Такого удара даже он не ожидал. Думал, части выведут в Россию, поставят на квартиры. Пусть не в центральных губерниях, не в лучших, так хоть в Бессарабии, во 2-й армии у Сабанеева. Старый друг пожалеет его людей. Или на Кавказ к Ермолову, и там не пропадут. Он столько вложил в эти войска! Неужели нельзя оставить их вместе?

Дочитал до конца. В глазах замелькали пёстрые точки: «Раскассировать поротно». Ещё бы по человеку перебрали! Так вот где она, главная немилость. Не во Владимире. Не в противопоставлении его наград и офицерских. В этом бестрепетном отношении к его людям. Нет и не будет в России такой военной единицы, как корпус графа Воронцова. С их неуместной грамотностью. С солдатским «вы». С атаками «юринь». И с непоротыми задницами. Никому они такие не нужны. Рылом не вышли для Царствия Небесного.

Никогда Казначеев не видел, чтобы начальник пулей вылетал из кабинета. Нёсся на улицу, ничего вокруг себя не замечая. Прыгал в коляску и на вопрос кучера, куда его сиятельство везти, гаркал:

— На хер!!!

У решётки сада Тюильри Воронцов бросил коляску. А сам пошёл пешком. Прохожие оборачивались ему в спину. Слишком не вязалась его роскошная форма с отсутствием экипажа и эскорта. Бог мой! Какое сопровождение? Граф готов был сквозь землю провалиться, только бы не оставаться на глазах у своих штабных. Как его мотало! За что? За что? Разве они плохи? Чем заслужили такую немилость?

Его корпус, быть может, самый боеспособный в армии, будет перебран по костям, как тело в анатомическом театре. Порвутся связи, налаженная служба, многие, подобно ему, оскорбятся и выйдут в отставку. Он подбирал офицеров по одному. Почти всех солдат знал в лицо, а многих по имени. Мог сказать, у кого какие награды и за что получены. А его штабной аппарат? Ведь их можно пересаживать в любую губернию и управлять хоть бы и гражданской частью!

Граф шёл куда глаза глядят. Миновал бульвар самых модных и дорогих магазинов, какие-то тополиные аллеи и глубокие рукотворные овраги, за которыми открывались не то пустоши, не то поляны с множеством кустов, сетью тропинок и кое-где разбросанных цветников. Было ясно, что эта часть города ещё не обустроена. Здесь открывался простор для гуляющей на лоне природы публики.

Воронцов брёл, не разбирая дороги, часто меняя направление и имея вид человека, совершенно лишённого цели. Единственным его желанием было чуть успокоиться при ходьбе. Что с ним теперь будет? Если государь удовлетворит его просьбу об отставке, чего и следует ожидать, куда он пойдёт? Он ничего не умеет и ни на что не годен, кроме службы. Это называется: выжать из лимона сок и выбросить кожуру. Его многие осудят за резкий шаг. Может быть, надо покориться, принять царский гнев, как принимал милость? Михаил не мог на это пойти. В его лице был оскорблён весь корпус, который ни при каких винах — мнимых или действительных — не заслуживал такого отношения.

К счастью, граф не имел привычки размахивать руками и разговаривать сам с собой. А то бы он криком кричал на весь пустырь. Вернее, поле. Вернее сквер. Да, чёрт возьми, что у них тут такое? Обозвали кучу запутанных тропинок Элевсином и рады!

И тут Михаил Семёнович нос к носу столкнулся с Лизой. Буквально налетел на неё, так что девушка едва успела отскочить в сторону. Она ойкнула от неожиданности, хотела что-то сказать, подняла глаза и замолчала.

— Ваше сиятельство? Это вы? Что-то случилось?

— Это ещё почему? — буркнул граф, не испытывая от встречи ни малейшей радости. — Почему что-то должно случиться?

— Но у вас такой вид... — мадемуазель Браницкая не подобрала слов.

Действительно, вид был не из лучших. Без шляпы, с взъерошенными волосами и, кажется, без верхней пуговицы на мундире Михаил напоминал кого угодно, только не самого себя.

Не произнеся больше ни слова, Лиза взяла его за руку, как нянька годовалого ребёнка, и повела к ближайшей скамейке.

— Что случилось? — повторила она.

Граф упёрся в неё мутным взглядом, оглядел так, словно видел впервые, и брякнул вместо ответа:

— Где ваша матушка, сударыня? Что за манера гулять без неё? Это, честное слово, небезопасно.

— Мы поссорились. — Лиза шмыгнула носом. — Здесь, на аллее. Бога ради, Михаил Семёнович, не спрашивайте. Мама выбранила меня и удалилась. Я ищу её битый час. А почему тут опасно?

— Париж такой город, — неопределённо протянул Воронцов. — Здесь публика — не чета нашей. Живо оберут до нитки. Средь бела дня. На центральной площади. Знаете, что случилось с нашим послом князем Куракиным ещё при Наполеоне?

— Нет, — барышня помотала головой.

— В театре, где он был, случился пожар. Все кинулись к дверям, началась давка. Как галантный кавалер, князь стал пропускать вперёд женщин. В то время как остальные топали по головам. Ему здорово намяли бока и оттеснили в угол. Куракин был толст, застрял в двери. Его еле вытащили. К этому времени золотые нитки камзола расплавились от жара и слиплись в подобие панциря, к которому пригорела кожа посла. Когда князя вынесли, он весь дымился и, чтобы остудить, его положили в лужу на мостовой. Несчастный стонал, но стоило пожарным отвернуться, как толпа зевак срезала с его одежды все бриллианты.

Лиза удивлённо подняла брови. У неё в голове не укладывалась подобная картина. Казалось, что в Петербурге или Москве такое невозможно.

— Теперь понимаете, что ваша матушка напрасно ушла? — мягко спросил её граф. Он уже начинал понемногу приходить в себя. Странное всё-таки действие на него оказывала мадемуазель Браницкая. — Её нужно найти. Здесь шатается всякий сброд.

— Подождите, — девушка подняла руку. — Моя мама вовсе не так беззащитна, как вы думаете. Что всё-таки случилось?

Теперь она смотрела ему прямо в лицо, и Михаил не знал, куда деваться. Губы у него всё ещё кривились от гнева, а щека чуть-чуть подёргивалась.

— Мой корпус расформировывают, — неожиданно для себя признался он. — Поротно. Уже после вывода в Россию. Возможно, некоторые офицеры потеряют против теперешнего в должностях. И все в жалованье.

— За что? — ахнула Лиза.

— Я бы и сам хотел знать, — лицо графа исказила болезненная гримаса. — Так что, Елизавета Ксаверьевна, мы с вами встретились не в самый подходящий момент.

— Напротив, — девушка успела поймать его за руку и не дать встать со скамейки. — Огромная удача, что вы в меня врезались. Могли бы в дерево.

Воронцов помимо воли рассмеялся.

— Вы забавная, Лиза. С вами хорошо.

— С вами тоже, — искренне сказала она. — Так что вы намерены делать?

Граф передёрнул плечами.

— Вообще-то почти ничего нельзя предпринять. Я выразил своё несогласие и подал в отставку. Думаю, не я один.

Лиза снова ахнула. Такой крутой перемены в судьбе командующего она не ожидала.

— Словом, я теперь вовсе не так сановен и виновен, как вчера, — заключил Воронцов.

— Но тридцать тысяч душ остались при вас? — поддразнила его Лиза. — Считайте, что получили вольную.

Граф глубоко вздохнул и потёр лоб ладонью. На лице у него было написано полное непонимание, что делать с даром небес.

— Многие сочтут мои действия необоснованными, — протянул он.

Лиза ещё крепче стиснула его пальцы.

— Вы совершенно правильно поступили, — тоном, не допускающим сомнений, сказала она. — Нельзя забывать уважение к себе, даже если так хочет государь.

Михаил всей душою был с нею согласен.

— Я совершенно не знаю, что делать, — признался он. — Чем теперь заниматься? Я всегда служил. Понимаете, с семнадцати лет? Я не могу себе представить, что теперь всё.

Лиза пожала плечами.

— Во-первых, император вовсе не обязательно удовлетворит прошение. Во-вторых, дворянин не бывает свободен в полном смысле слова. Вы сказали: тридцать тысяч. Это только мужских душ. С бабами и ребятишками набежит больше сотни. Три таких корпуса, как ваш. И о них надо заботиться. Сколько лет вы не были в имениях? С войны?

Михаил покачал головой.

— Раньше? — ужаснулась Лиза.

— С восемьсот третьего.

— Мой Бог! Что же там творится? Вы даже представить себе не можете, как порой ждут барина в каком-нибудь медвежьем углу. Местные чиновники, управители, собственные дрязги — мужикам, бывает, и податься-то некуда. Только в бега. Вам давно пора заняться вашими людьми.

По кислому выражению лица Михаила она поняла, что граф вовсе не вдохновлён нарисованной перспективой.

— Я ничего этого не умею.

— Но дело-то нехитрое, — ободрила его девушка. — Вы сами видели, когда мы разбирались с документами.

— Лиза. — Воронцов всё-таки встал, — выходите за меня замуж. Честное слово, я вас не обижу.

Очень куртуазно и романтично! «Я прошу вашей руки, потому что мне лень возиться с имениями». Мадемуазель Браницкая тихо засмеялась.

— Вы это не всерьёз сказали, — она потянула его за руку обратно на скамейку. — С перепугу.

— Что-что? — не понял граф.

— Ну, вы сбиты с толку случившимся. Боитесь не найти себя. И думаете, что, имея семью, лучше бы приноровились к новой жизни.

Ей нельзя было отказать в завидной доле проницательности. Но всё же выбрал-то он её, а не кого-то другого. Могла бы оценить.

— Лиза, — сказал граф, снова порываясь встать, — вы же сами говорили, что хотели бы иметь детей. Я уверен: и с матушкой поругались из-за женихов. Я прав?

— Вы всегда правы, — она опустила голову и стала туфелькой катать по земле камешек.

— Ну и?

— И... — протянула девушка, не зная, что ответить. — Всё, конечно, хотят встретить хорошего человека...

Она хотела сказать, что несвободна. Что Михаил Семёнович очень добрый и славный, но... В этот момент раздался треск ближайших кустов, и на дорожку перед ними явилась Александра Васильевна Браницкая, вооружённая зонтиком от солнца и маленькой складной скамеечкой. Вид она имела воинственный. Раздувала от негодования щёки и то и дело поправляла съехавшую на лоб соломенную шляпу, один из краёв которой был лихо заломлен.

— Насилу тебя отыскала, голубушка, — обратилась она к дочери. — Виданное ли дело — мать бросать? Ах, граф, хорошо, что вы нашли эту дурёху. С ней Бог знает что могло случиться в здешнем вертепе. Не город, а Содом и Гоморра! Просто жуть! На меня напали грабители. Но я задала им ретираду. — Старая графиня потрясла сломанным зонтиком. — Требовать у пожилой дамы шляпку и табурет! И это в стране, наводнённой нашими войсками! Куда смотрит ваш корпус, граф? Развели разбойников!

— Мама. — Лиза прервала поток её излияний, — его сиятельство делает нам честь, прося моей руки.

А он-то боялся, что мадемуазель Браницкая не сообщит матери. Возможно, ему и не откажут.

— Надеюсь, у моей дурёхи хватило ума ответить вам согласием? — осведомилась старая графиня. Её большое полное лицо затряслось, как будто она вот-вот заплачет. Но Александра Васильевна была сделана из очень прочного материала. Она достала носовой платок величиной с полковое знамя, шумно высморкалась и смахнула с глаз закипевшие слёзы.

— Ну, детки, едемте домой, такое событие надо отпраздновать.

Так Михаил Семёнович, не получив от Лизы ни «да», ни «нет», попал, что называется, с корабля на бал, а вернее, с похорон на обручение. Впрочем, формально ничего не было оговорено, и даже кузины Раевские не узнали о случившемся. Вечером в гостиной под портретом светлейшего князя Воронцов понял — почему.

Лизы не было с ними. Александра Васильевна выслала её, твёрдо сказав, что не только у невесты с женихом, но и у тёщи с будущим зятем найдётся о чём поговорить без помех. Граф напрягся, полагая, что старуха, возможно, коснётся скользкого вопроса, из-за которого он поссорился с Раевским. Но Александра Васильевна, как видно, ничего об этом не знала. Беседа пошла о другом.

— Вам, граф, вперёд нужно было обратиться ко мне, — строго сказала Браницкая. — А уж потом смущать Лизу. Всё-то вы, молодые, торопитесь. Что, например, скажет ваш батюшка?

— Я как раз собирался в конце недели отбыть в Лондон, чтобы сообщить ему обо всём и просить благословения. Не сомневаюсь, он будет рад. Женить меня — его горячее желание.

— Не сомневаетесь? — переспросила графиня. — А вот я сомневаюсь. И имею свои причины. Что вы знаете об отношениях наших семей?

При этих словах Александра Васильевна так выразительно посмотрела на портрет, что стало ясно: речь идёт не о Браницких, а о многочисленной родне Потёмкина. Михаил слышал, что у отца, да и у дяди были непростые отношения с великолепным князем Тавриды. Его называли разорителем России, говорили о ненависти к ним, Воронцовым — честным слугам Отечества, никогда не склонявшимся перед временщиками. Всё это началось ещё до рождения Михаила. В детстве он не раз ловил краем уха разговоры о каких-то интригах, сломанных карьерах, оттеснении от власти и тому подобном. Но к ним-то с Лизой какое всё это имело отношение? Сейчас, через четверть века после смерти светлейшего, молодой Воронцов решительно не понимал, почему прошлое должно хватать его из гроба за ноги? И был уверен в согласии отца.

— А если граф Семён Романович не даст вам благословения? — спросила Браницкая. — Что делать моей бедной девочке? Вы уж, голубчик, не оглашайте пока, до разговора с отцом, своего решения жениться. Я-то рада бы видеть вас зятем. Да захочет ли ваш батюшка назвать Лизу невесткой?

Эти сомнения были Михаилу совершенно непонятны, но он дал Александре Васильевне слово не объявлять пока о сговоре. И сам взял с графини обещание не отдавать Лизу, если в его отсутствие к ней кто-нибудь посватается.

Среди всех этих разговоров сама мадемуазель Браницкая оставалась как бы не у дел. Её без особых сомнений считали невестой. Но граф хорошо помнил колебания девушки. С целым возом сомнений и страхов он в следующий четверг отбыл в Лондон. Потратил на дорогу двое суток, а потом ещё день, пока добирался до имения Пемброков, где жил на покое отец.

Уилтон-хаус. Уилтшир. Англия

— Нет!

Михаил Семёнович был потрясён ответом старого графа. Он ещё никогда не видел бывшего посла в таком волнении.

— Выбирал-выбирал и выбрал! — голос Семёна Романовича сорвался и, вместо грозного рыка, дал петуха. — Или ты первую попавшуюся схватил за руку? Кого ты хочешь привести в наш дом? Потаскуху неизвестно каких кровей, зачатую её развесёлой матушкой в пьяных оргиях с собственным дядюшкой?

— Ваше сиятельство забывается. — Михаил откровенно опешил и не знал, то ли защищать честь невесты, то ли бежать отцу за каплями.

Последнее сделала сестра Екатерина, на корточках приседавшая за дверью от страха. Она подслушивала, как в детстве, когда у папа́ случался трудный разговор. И как в детстве, всегда боялась за него. Катенька принесла валерианы и бросила на брата укоризненный взгляд.

— Ему нельзя так волноваться, Миша, — увещевала она. — Для чего было расстраивать?

— Ну а мне-то что делать? — возмутился молодой Воронцов. — Приехал, думал, вы будете рады.

— Рады, — слабо простонал Семён Романович. — Нет моего благословения на такой брак. Мешать кровь Воронцовых с потёмкинским отродьем!

Михаил выпрямился.

— Папа, — резко сказал он, — когда мадемуазель Браницкая родилась, светлейший князь давно умер. Да и как вы, не зная невесты, судите о ней столь немилосердно?

— Зато я очень даже хорошо знаю её матушку! — взвился старик и присовокупил несколько опрометчивых слов, которых тут же устыдился из-за присутствия Кати. Вообще Семён Романович умел держать себя в руках, чем напоминал сына. Да и внешне они были похожи. Оба высокие, сухопарые, рано поседевшие, но моложавые. Михаил хотел бы себе такой старости — бодрой, разумной, в окружении большой, любящей семьи. Бывший посол всё ещё интересовался политикой. К нему приезжали за советом, а переписка заняла бы не один объёмный том. Впрочем, его, как и сына, подводили ноги. Иногда он двигался на коляске, но норовил делать это как можно реже.

Рано оставшись без матери и не помня её, Михаил и Катя не просто любили отца, а были преданны ему всем сердцем. Поэтому сейчас молодой граф испытывал почти физическую боль от всего происходящего. Страдал и Семён Романович, но не мог уступить.

— Ты не понимаешь, — повторял он, — что намерен взять. Это геенна огненная, а не люди. Хищные, жадные, прозорливые в интригах. Блудники и блудницы. Растащили пол-России. Я ничуть не удивлён, что за этой мамзелькой такое приданое. Всё ворованное из казны!

Михаил пожал плечами. Про его дядю-канцлера говорили то же самое. А дед — знатный на всю империю взяточник. Только услышал это молодой граф, конечно, не дома, а приехав в Петербург на службу. Тогда он был наивно убеждён, что их род один из самых древних — чуть ли не князья — и известен повсюду кристальной честностью, чистотой рук и беззаветной службой Отечеству. За что и уважаем. Примерно то же граф собирался внушать своим детям. Но самому пришлось во многом разочароваться. И родословная оказалась хиловата (выдвинулись только при Елизавете Петровне), и титул жалованный, и добродетелями предки не блистали...

— Никогда никто из родни Потёмкина не имел совести, — продолжал обличения отец. — Проглотил дядя власти немерено, они и купались в золоте. Узурпатор! Всё, чему я тебя учил: закон, свободы, просвещение — им чуждо. Как тебя угораздило из всех барышень попасться на крючок именно этой? Да я и не удивлён. От мамаши набралась умения ноги перед кавалерами раскидывать! Нет моего благословения!

Михаил кипел уже не первую минуту, но сдерживался.

— Папа, я глубоко уважаю ваше мнение, — с трудом выговорил он. — Но я взрослый человек. Полагаю, вы понимаете, что не можете распоряжаться моей жизнью. Вы хотели меня женить, я сделал выбор. Он вам не подходит. А я не собираюсь его менять. Прошу вас искренне: не лишайте меня благословения. И воздержитесь от оскорблений девушки, которая станет матерью ваших внуков.

— Да я тебя не только благословения, я тебя наследства лишу! — возмутился старый граф. — Взял манеру спорить! Думаешь, раз командовал корпусом, можешь и мной командовать? — И с этими словами приказал дочери катить его кресло из Красной гостиной, где происходил разговор, в столовую. В отдалении ещё долго слышалось его ворчание: «Матерью моих внуков, видите ли, она станет!»

Михаил был огорчён. Положим, он не боялся лишения наследства. Помимо состояния отца, которое он делил с Катей, у него во владении уже имелось огромное имущество бездетных родных. Так что тут и говорить было не о чем. Но отказ принять Лизу в дом из-за каких-то неведомых грехов её предков казался и оскорбительным, и нелепым. Молодой граф не хотел ссориться с родителем. Но не хотел и терять невесту. В кои-то веки ему понравилась женщина, которую он мог полюбить. Старик должен это понять. Покричит и сдастся.

Однако бывший посол твёрдо держал осаду, и недельные уговоры сына не помогли. Семён Романович был готов поддержать Михаила во всём. В неповиновении требованиям из Петербурга, в гордом желании уйти со службы и даже в некотором фрондёрстве по отношению к государю. Но не в выборе невесты.

Катюша, жалевшая обоих, хотела было стать на сторону брата и исподволь смягчить сердце отца. Куда там!

— Я тебя, Екатерина Семёновна, когда ты получила фрейлинский шифр, не пустил в Россию, потому что тогда весь двор был суть гарем князя Таврического! — гневно заявил старик. — Как же ты хочешь сидеть за одним столом с дочерью его одалиски?

Катя уже ничего не хотела. Только бы близкие люди унялись. Положение спасла, как ни странно, старая графиня Браницкая. Как-то утром, на исходе второй недели пребывания в Уилтон-хаусе, лакей передал Михаилу, что их сиятельство ожидает сына в кабинете. И понизив голос, добавил: «В хандре-с». Русские слуги, оставшиеся при бывшем после, любили молодого графа. Не только потому, что он ласково обращался с ними. По и потому что оставался единственной связующей нитью с далёкой родиной. Он приезжал, украшенный победами и наградами. Его служба и высокое положение были лишним доказательством мощи России. А доброта и просвещённость — того, что дома жизнь потихоньку меняется к лучшему. Они пестовали эти иллюзии и опекали своего ненаглядного Мишеньку.

Граф поднялся по дубовой лестнице на второй этаж, стараясь идти как можно размереннее и на каждой ступеньке унимая сердце. Он твёрдо решил не уезжать без благословения. Но и отец, всегда мягкий, упёрся в землю всеми четырьмя лапами. Он считал, что наследника надо спасать. И делал это на свой манер — смешно и неумело, если учесть возраст и чины «жертвы».

Последний раз Семён Романович пытался спасти сына 16 лет назад. Через три года после приезда Михаила в Россию. Поступив в полк, юный граф немедленно влип, как казалось послу, в дурную кампанию. Крепко подружился с «развратником и пьяницей» Мариным, детиной старше Михаила на семь лет, одним из самых активных участников убийства Павла, «циником и поэтом». К тому же столичная родня — Нарышкины, — у которых Михаил бывал постоянно, вели рассеянный образ жизни. Их дом ещё во времена Екатерины славился барским хлебосольством. В нём никогда не смолкал праздник. Обеды, балы, музыкальные вечера сменяли друг друга, ни часа не предоставляя будням. Этот весёлый вихрь закружил Воронцова, но при всей пленительности такого бытия молодой граф не терял голову и был вполне самостоятелен. Этого-то отец и не мог понять. Точь-в-точь как сейчас. Обеспокоенный судьбой сына, посол явился в Петербург вместе с Катенькой. Как будто по делам, а на самом деле хлопать крыльями над отпрыском. Михаил, и без того уставший от опеки многочисленной русской родни, быстро нашёл выход — подал рапорт с просьбой перевести его в действующую армию на Кавказ и, к немалому удовольствию родителя, покинул развратную столицу.

О том, что на Кавказе постреливают, посол догадался только после истории в Закатальском ущелье, когда имя сына было опубликовано в «Ведомостях» в списке погибших. Катенька вскрикнула и упала в обморок, а старый граф почувствовал, как ледяная спица проколола его от темени до сердца. Несколько мгновений он не мог выговорить ни слова, потом попытался встать — тогда-то ему впервые изменили ноги.

Теперь Семён Романович хотел защитить наследника от польской шлюхи, окрутившей его дорогого мальчика. Но её мамаша нанесла запрещённый удар. Когда сын переступил порог кабинета, старый граф жестом пригласил его подойти к столу. Не проронив ни слова, он указал Михаилу на конверт, лежавший на серебряном подносе. Широкий, из голубой бумаги с рябью водяных знаков, он содержал в себе тончайший веленевый лист с золотым обрезом и был исписан мелким дамским почерком.

«Милостивый государь, граф Семён Романович, — прочёл Воронцов по-французски. — С чувством искренней сердечной радости мы узнали о помолвке вашего сына с нашей фрейлиной Елизаветой Браницкой. Наблюдая сию девицу от первых её опытов в свете, мы отдаём должное вкусу и благонамеренности графа Михаила Семёновича. Трудно сделать лучший выбор. С материнской нежностью свидетельствуем, что такая ангельская душа, как Лиза, только и может составить счастье человека заслуженного, с благородными чувствами и возвышенным сердцем. Кротость, красота и истинное целомудрие — суть украшения сего небесного существа. Мы счастливы сообщить, что даём своё позволение фрейлине графине Браницкой вступить в семейный союз с графом Михаилом Семёновичем и от души благословляем этот брак, который, без сомнения, послужит вящим украшением российского дворянства.

Остаёмся к Вам с неизменным благоволением.

Наше Императорское Величество

вдовствующая императрица Мария.

Наше Императорское Величество

императрица Елизавета.

P. S. Памятуя о том, что дочь Ваша Екатерина пребывает в замужестве в Англии, мы тем более рады, что сын нашёл себе достойную супругу в Отечестве.

Мария Фёдоровна».

Последние слова били старого графа в самое сердце. После них он уже ничего не мог поделать. Десять лет назад, когда Катенька выходила замуж за графа Пемброка, посол обратился к вдовствующей императрице с просьбой разрешить брак фрейлины Воронцовой. Мария Фёдоровна дала согласие, но не преминула заметить, что лучше бы отец отдал девушку за русского. Таким образом, простая формальность превращалась почти в услугу. Своего рода исключение из правил, на которое закрывали глаза.

Теперь государыня-вдова не просто разрешала брак Лизы, а благословляла его, причём вдвоём с невесткой, на два голоса. Пренебречь столь откровенно выраженной волей двух императриц бывший посол не мог, тем более после истории с Катей. В противном случае о «неизменном благоволении» пришлось бы забыть.

Старая стерва графиня Браницкая подстраховала свою дочь. Написала сердечной подруге-императрице, и та, опережая события, послала в Лондон письмо. Теперь поворачивать было поздно. Даже если бы этого захотел сам Михаил.

— Вот твоё благословение, — бросил Семён Романович. Его длинные фамильные губы тряслись, совсем как у сына в минуты гнева. — Теперь уж делать нечего. Женись. Но ни моей, ни Катиной ноги на этой свадьбе не будет. Скажешь, что я болен, немощен и стар. Смотреть не могу на такое поругание нашей семейной чести.

Михаил почувствовал, что его собственный рот начинает кривиться.

— Для меня бесконечно ценны слова её величества, — проговорил он. — Но они не могут заменить вашего благословения. Неужели вы откажете мне? Что я сделал против вас такого, что, как Каин, должен уходить с проклятьями?

Молодой граф ещё секунду смотрел на отца, а потом опустился на колени.

— Я буду здесь стоять до тех пор, пока вы не благоволите дать своё согласие и не разрешите мне после свадьбы привезти молодую жену к вам в дом.

При виде такой упорной покорности Семён Романович разволновался пуще прежнего, зашмыгал носом, поспешил выйти из-за стола и поднять сына:

— Бог с тобой, Миша. Кто же знал, что ты дошёл до такой крайности? Венчайся, раз решил. Помянешь потом мои слова. Поздно будет. — Старик сжал ладонями плечи сына. — Одно держи в голове твёрдо: мы твоя семья и, что бы ни случилось, по службе ли, приватным ли образом, мы всегда тебя примем. Любого.

Семён Романович заплакал.

— Так почему же не хотите приехать на свадьбу? — Михаил уже стоял, поддерживая отца, потому что старик шатался от волнения.

— Не проси, — отрезал тот.

Граф понял, что получил и так слишком много. И с сокрушённым сердцем должен был отступиться.

Вечером, когда Катенька уже уложила детей, они с братом сидели в углу большой гостиной под семейными портретами Пемброков кисти Ван Дейка и пили чай с апельсиновым ликёром. На столе в плетёной соломенной вазочке стояли любимые Мишины печенья с корицей. Бок белого фарфорового молочника нагрелся от камина, и сливки были тёплыми.

Деликатный лорд Пемброк покинул их, понимая, что брату с сестрой надо поговорить. Воронцов любил Георга — ровного, доброжелательного человека, старого друга отца, преодолевшего немало препятствий, чтобы жениться на дочери русского дипломата. Они жили давно и счастливо, воспитывая кучу детей, общих и от первого брака Георга.

Катенька, когда-то стройная большеглазая девушка, теперь раздалась, но ещё далеко не отцвела. Её тёмные гладкие волосы отливали в свете камина красным деревом. А круглые, всегда чуть удивлённые очи, казалось, заглядывали в душу. С годами она всё меньше говорила по-русски. Только с братом и отцом. Дети уже практически не знали языка снежной родины. Вот и сейчас леди Пемброк то сбивалась на французский, то порывалась назвать графа Майклом.

— Неужели ты не понимаешь, что разбил папа сердце? — с укором сказала она. — Разве нельзя было выбрать другую девушку?

— Выбери другого Георга, — насмешливо бросил Михаил, наливая себе в чашку сливки, а потом крепкой заварки из чайника с розами.

— Я иное дело, — возмутилась Катя, положив ему ложку сахара. Очень сладкое Михаил не терпел. — Я была влюблена. Много лет. У нас с Георгом просто не было выхода. А ты, насколько я понимаю, женишься с холодной головой.

— Катя, послушай, — остановил её брат. — Я долго не мог ни на что решиться. Но раз уж сделал шаг, обратно не сверну. Потеря корпуса, возможно, отставка поставили меня в трудную ситуацию. Была тысяча обязанностей, и вдруг ничего. Мне невозможно пребывать в пустоте. Если бы у меня была семья, я бы легче привык к новому положению. Но жениться на ком попало я не могу. Помнишь, наша питерская родня пыталась сосватать мне то Анну Орлову, то мадемуазель Кочубей?.. Без толку. Мне нужно было встретить человека, который желал бы мне добра. Я не говорю: «полюбил», — потому что здраво сужу о своём возрасте и недостатках.

«Нет у тебя никаких недостатков, — подумала Катя. — Что за чушь!»

— И вот я вижу такую девушку, — продолжал Михаил. — Поверь мне, достоинств редких. Знаешь, с ней, по крайней мере, есть о чём слово перемолвить, в отличие от большинства барышень, которые путают Рафаэля с Рафаилом...

Леди Пемброк откинулась на спинку стула и внимательно посмотрела на брата.

— Женские достоинства рождаются в голове у влюблённого мужчины сами по себе, без всякой связи с реальностью.

— Две минуты назад ты говорила, что я не влюблён, — поймал её граф.

— Я уже теперь ничего не знаю, — вздохнула Катенька. — Вы с папой всегда были для меня загадкой.

— Да я и сам ничего не знаю, — признался Михаил. — Чувствую себя приблудной собакой. Где погладили, там и тянет остаться. Она ведь даже не сказала мне твёрдого «да». Может, вернусь в Париж, выгонит. Катя, я очень хочу собственного дома. Очень.

Леди Пемброк подняла руку и взъерошила его волосы. Они всегда дружили. С раннего детства. Отец настаивал, чтобы его сироты росли не разлей вода. Разлила их жизнь. Но они всё равно тянулись друг к другу.

— Горько, что ни ты, ни отец не приедете на свадьбу, — тихо проговорил граф.

— Надеюсь, батюшка передумает, — отозвалась Катя. — Побушует немного и успокоится. Во всяком случае, мы с Георгом постараемся его смягчить.

Глава 6

СВАДЬБА

Париж

Александр Раевский всегда был одиночкой. В шумной большой семье, где дети гурьбой цеплялись друг за друга, он жил отстранённо и холодно, как бы скользя чувствами по поверхности и не задевая никого.

«Чёрт знает, что он за человек? — писал о сыне старый генерал Николай Николаевич дочери Кате. — Я ищу в нём проявления любви, чувствительности и не нахожу их. Он не рассуждает, а спорит, и чем более неправ, тем его тон неприятнее. Он философствует о вещах опасных. Хочет весь свет перевернуть, только бы ему было удобно. Что делать! Таков его характер. У него ум наизнанку. Он с одинаковой сердечностью целует брата Николеньку и моего пса Аттилу. Ты говоришь, что ему смешны твои слёзы? Я думаю, что он не верит в любовь, так как сам её не испытывал. Часто одно слово искупает его грехов. Но он не хочет его сказать».

Речь шла о том, чтобы разрешить Мишелю Орлову ухаживать за Катей. Александр как старший брат мог это сделать. Но даже не подумал. Такое поведение в семье всегда объясняли чёрствостью. Но на самом деле Раевский просто не замечал многого, происходившего вокруг, был погружен в собственные мысли и с усилием отвлекался даже на близких. Чужой в родном доме, он за глаза получил прозвище Демон, такое модное и такое затрёпанное подражателями Байрона. Какое ему дело до того, что Катьке пришло в голову кокетничать с Орловым? Что пара попала в сложное положение, и решительная сестрица вынуждена была писать отцу сама?

Николай Николаевич ничего не имел против. Он хорошо знал Мишеля по совместной службе и был искренне рад, что добряк-генерал выбрал одну из его девок. Словом, как-то разобрались без Александра. Как разбирались всегда. Эти люди не цепляли его за душу и по большому счёту ничего не значили в его жизни.

Иное дело Лиза. Единственный человек, который тонкими нитями привязывал полковника к окружающему миру. В остальном отвращение от реальности было полным. Природа наделила Александра несокрушимым разумом — огромным и холодным, как потухшая звезда. А сверх того, железной волей и беспокойной энергией. Но не дала достойного поля деятельности. Раевский мучился этим и презирал всех, кто удачно устраивал свои судьбишки среди мещанского благополучия имений, должностей и наград.

Но по-настоящему сильно он ненавидел другой сорт счастливцев. Тех, кто нашёл приложение для предприимчивой натуры. Кто работал много и много получал — пожалований или шишек — неважно. Жил, а не предвкушал жизнь. Среди последних его начальник Воронцов занимал особое место. Александр не выносил его постоянного превосходства. Высокомерный, всего добившийся, вернее всё от рождения получивший на золотой ложке. Слов нет, граф умел работать. Под его рукой дела шли уверенно и жёстко. Раевский знал, как деспотичен и требователен этот на вид любезный человек. Но все остальные словно ослепли: считали его рыцарем, чего и в помине не было! Одно воспитание, которым у нас, слава Богу, ещё можно пустить пыль в глаза. Под внешним лоском крылась подловатая сущность аристократа, привычно не замечавшего тех, кто ниже него. Любовавшегося только своим отражением в глазах окружающих и принимавшего их льстивый хор как должное.

А ему, Раевскому, из-за бедности и безвестности трудно было пробиться и показать, на что он способен. Мир, где по-настоящему благородный человек — лишний, подлежит разрушению. Эту истину Александр понял не сразу, а только встретив множество таких же неприкаянных молодых людей. Не успевших за войну войти в когорту счастливцев-генералов. Их главной чертой было метущееся недовольство. Они кончили воевать кто капитаном, кто ниже, и ожидали новых больших дел. Дух вольности, разлитый над Европой после штурма Бастилии, и задушенный Бонапартом, снова давал о себе знать. В Италии, Испании, Греции... Александр со скрытым ликованием ждал, когда хаос вновь завертит короны и престолы. Сколько безвестных до того героев взметнула наверх Французская революция! Иные достигли власти, иные покрыли себя славой. И почти все потеряли голову. Но они жили в полном смысле слова. Их чувства, омытые кровью, воскресли, снова став яркими и свежими. А именно этой остроты не хватало Раевскому, раньше времени состарившемуся в ожидании звёздного часа.

Единственной его серьёзной слабостью была Лиза. Она делала Александра уязвимым. К ней он неизменно возвращался. Вечная буря в пустоте утомляет душу. А где и восполнить силы, как не в любви преданного существа? Он нигде так не отпускает своё вечно сжатое в кулак сердце, как у ног мадемуазель Браницкой. По-своему Раевский любил кузину и дорожил ею. Только возле неё он забывал холодную язвительность и лелеял усталое обожание, которым, как ему теперь казалось, была окружена девушка с его стороны.

То, что Лиза на него сердится, Александр понял ещё зимой, но был уверен, что она никогда не решится выйти замуж, предав их взаимное чувство. Его контакты с карбонариями замерли, потом снова восстановились, и после отставки полковник намеревался ехать прямиком в Неаполь, где огоньки недовольства уже начинали потихоньку разгораться. Раньше ему казалось, что он не может взять Лизу с собой. Теперь увезти её было единственным выходом.

Известие о сватовстве Воронцова Раевский сначала не принял всерьёз. Был убеждён, что невеста откажет. Но Лиза промолчала. Её мать пребывала в восторге от блестящей партии и считала дело решённым. Сама же Лиза как воды в рот набрала. Лишь кивала и не отвечала на вопросы. Александр слишком хорошо знал её, чтобы не понять: она ещё ничего не решила. Внутри её шла немая война. За графа говорило многое. Против — только сильное и давнее чувство к кузену. До встречи с ней в Париже Раевский поручился бы за победу последнего. Но сейчас Лиза внушала ему опасения внезапным упрямством. За Браницкой и раньше ухаживали, но по первому свистку она снова, как собачка, бежала к ноге хозяина.

Теперь вдруг явились несговорчивость, колкость и главное — чужие суждения. Вероятно, графские. Воронцов успел задурить барышне голову! Ему всегда удавалось подавлять окружающих. Рядом с ним просто не мог существовать другой, независимый человек. Его посягательство на Лизу было и неожиданно, и оскорбительно, и коварно, потому что сопротивляться жениху с таким состоянием не смогла бы ни одна матушка. И, конечно, Александра Васильевна за хвост ухватила удачу, как жар-птицу. Но последнее слово, Раевский знал, оставалось за Лизой.

Против обыкновения сидеть и холодно выжидать, как она поступит, Александр решил вмешаться. Прежде ему доставляло удовольствие издалека наблюдать её Внутреннюю борьбу и сознавать степень своей власти. Она сама отвергала других кавалеров. Теперь полковник почувствовал, что его позиции заколебались. Лиза выбирала.

Кузен попытался вызвать её на откровенность. Но девушка всё время уклонялась от разговора. Наконец он прямо заявил, что взбешён её поведением. Это не произвело должного впечатления.

— Вы отказались от меня, — спокойно возразила она. — Зачем же теперь мешаете?

— Быть может, я всего-навсего хотел проверить ваши чувства, — обронил Александр.

— У вас было много случаев сделать это прежде, — пожала плечами Лиза. — Одиннадцать лет — немалый срок для доказательства самой верной любви.

— И куда же она исчезла? — полковник насмешливо надломил бровь.

— Никуда, — честно призналась Лиза. — Но я считаю, что каждый человек наделён от рождения свободой воли. Как бы сильно я ни любила вас, Саша, я хочу иметь семью. А вам это, как вы много раз говорили, не по сердцу.

— И вы предпочитаете настоящему чувству золотую клетку? Без любви? Без привязанности?

— Я думаю. — Остановила его девушка. — И не надо мне мешать. Его сиятельство хороший человек, добрый, умный...

— И богатый, — язвительно подсказал Раевский.

— Ах, оставьте! — ему наконец удалось вывести Лизу из себя, и она вспылила. — Я сама богата. Деньги, как вы понимаете, роли не играют. Я готова была выйти замуж за человека бедного. Но вы сказали своё слово. Дайте мне сказать своё.

Они стояли в той самой гостиной, где мадемуазель Браницкая и Михаил Семёнович разбирались с его документами по продажам. Ползали на четвереньках по плану, смеялись, пили чай. Какое хорошее было время! Ну почему рядом с чужим человеком ей так спокойно? А рядом с Раевским, которого она любит всей душой, так больно, тяжело, унизительно? Со стены на них смотрел портрет светлейшего князя. Сегодня он имел строгий вид и прямо-таки сверлил Александра своим единственным глазом. «Вот и дядя против него», — с раздражением подумала Лиза.

— Я смогла бы быть графу верной и добродетельной женой, иметь детей и любить их, — вслух произнесла она. — Оставьте меня, Саша. Не мучайте.

— Не мучить? — сардонически рассмеялся он — Это как, скажите на милость, когда вы сами меня мучаете? Да знаете ли вы хотя бы, что за человек этот Воронцов? Что за наглая скотина? Он растопчет вас, Лиза. Сломает своей волей. Он не примет ни верности, ни добродетельности, а потребует всю душу целиком. Это сухой, чёрствый, самовлюблённый эгоист, привыкший купаться во всеобщем обожании. Он стал героем только случайно. Потому что при Краоне сыну графа Строганова оторвало ядром голову. Отец не смог вести бой, и Воронцов принял команду.

— Не нахожу в этом ничего предосудительного, — пожала плечами Лиза. — Для солдат, наверное, хорошо, что кто-то проявил решимость и заменил командующего. А то бы все погибли.

— Но он не имел на это права! Командование переходило непосредственно к Блюхеру. А Воронцов — выскочка. Если бы Жуковский не написал «Певца во стане русских воинов», никто бы и не знал, что граф вывез с Бородина раненых в своё имение!

— Думаю, важны люди, а не ода, — серьёзно возразила Лиза.

— Но эти Воронцовы всегда умели выставиться напоказ! Его благородство внешнее. Ради славы.

— Вы очень испорченный человек, Саша, — девушка покачала головой. — Напоказ не напоказ. Люди же были спасены.

— А деньги? Деньги, которые он широким жестом заплатил за весь корпус? Он даже не понимает, что подобная щедрость унизительна для людей с честью. Очнитесь, Лиза! Здесь всё фальшивое! Всё ради похвалы.

— Боюсь, вы судите по себе, — отстранённо проговорила девушка. — Да и какое вам дело до того, кто будет моим мужем? Ведь вы сами не хотели меня взять, когда я умоляла о разрешении сопровождать вас в Италию.

— Я горько раскаиваюсь в этом, — почти со стоном проговорил Раевский. — Я был неправ, отвергая ваше чувство и полагая, что любовь и борьба за свободу несовместимы. Я уезжаю в Неаполь. Лиза, едемте со мной. Теперь уже поздно просить благословения вашей матушки. Да она и не даст. Обвенчаемся в дороге. И будем счастливы. Там, в горах, среди храброго, свободолюбивого народа, а не в стране рабов.

Девушка в ужасе отстранилась от него.

— Но помолвка объявлена. Сразу после приезда графа из Лондона. Весь город знает о свадьбе. Я дала слово.

Раевский не позволил ей говорить.

— Что может значить слово, вырванное без любви? Вообразите только: ночь, лагерь повстанцев, костры, я держу вас на руках, оберегаю от опасностей. И мы любим друг друга. На воле, вдали от всех этих раутов, светских сплетен, плац-парадов...

— А моя мать? — спросила Лиза с замиранием в голосе. — Что ей делать? Куда идти? Я не могу её бросить.

— Ваша мать несметно богата. Найдётся кому за ней присматривать.

Лиза молчала несколько мгновений.

— Как вы жестоки и самолюбивы, — наконец проговорила она.

Но Александр поднёс палец к её губам.

— Ничего сейчас не говорите. Просто обещайте подумать. И... послушать своего сердца.

Он ушёл, оставив Лизу в крайней горести. Она не знала, что ей делать. Уже было оговорено приданое, разосланы приглашения, шилось платье. Герцог Веллингтон дал согласие играть роль посажёного отца, так как старый граф очень болен. А главное — она не может обмануть Михаила Семёновича. В каком он окажется положении?

И зачем приехал Александр? Растравил душу! Без него ей казалось, что она может взять сердце в кулак и с чистой совестью сказать перед алтарём: «да». Ей нравился граф. Она знала, что им будет хорошо вместе. Когда-то мать сказала Лизе, как можно проверить: любишь мужчину или нет. Нужно понять, хочешь ли ты от него ребёнка. Тогда она хотела детей от Александра. Теперь знала, что лучшим отцом был бы для них Михаил. Так, может, подумать не о себе, а о детях? Что их ожидает у родителей-беглецов? Очень романтично любить друг друга на лоне ночи. Но как рожать и воспитывать без бабушки? Ведь любовь возможна и в браке. Она уверена, что постепенно сумеет привыкнуть и привязаться к графу. Только бы Раевский уехал. Исчез из её жизни. «Пусть уходит, уходит!» — твердила Лиза, прижав ладони к щекам. И понимала, что её сердце побежит вслед за ним, полное отчаяния.

В это самое время Браницких визитировал Бенкендорф. Он вернулся в Париж с очередным поручением для герцога Ришелье и вскоре уезжал обратно, не успев даже поприсутствовать на свадьбе друга. О чём горько сокрушался и так трогательно просил прощения, что хотелось его расцеловать.

Он привёз Михаилу окончательное решение государя. Александр Павлович не подписал отставку Воронцова, но разрешил бессрочный отпуск.

— Твоё фрондёрство произвело впечатление в свете, — сообщил другу Шурка. — Множество толков. Одни за тебя горой. Другие крайне осуждают.

— А ты? — Михаилу важен был его ответ. Бенкендорф подёргал себя за правый ус, покусал губу, а потом решился:

— Нужно быть тобой, чтобы так подчёркнуто блюсти свою честь. Возможно, у меня бы не хватило мужества разом отказаться от двадцати лет службы и швырнуть государю в физиономию свои награды. Правильно ты поступил или нет, время покажет. Но я с тобой, что бы ни случилось.

Они обнялись.

— Если бы ты только знал, как я рад за вас с Лизой. Познакомим жён, они у нас ангелы.

Михаил помрачнел. Подготовка к свадьбе шла своим чередом, однако что-то его всё-таки смущало. Лиза не выказывала особой радости. А Воронцов не мог пренебречь настроением невесты. Возможно, он и не мил ей? Тогда зачем они всё это затеяли?

— Слушай, Христофорыч, поговорил бы ты с ней, — вдруг сказал граф. — Барышни такие деликатные создания. Никогда нельзя поручиться, что у них на уме. Вдруг она совсем не хочет за меня замуж и мы совершаем ошибку? Я уверен, с тобой она будет откровенна.

У Шурки глаза на лоб полезли. Он всей душой был убеждён, что Михаил и Лиза созданы друг для друга. И так решительно стал втолковывать это Воронцову, что тот почти поверил. Однако, приехав в Сент-Оноре и засвидетельствовав Александре Васильевне почтение, Бенкендорф настоял на том, чтобы переговорить с Лизой наедине.

— Душенька, я мог бы быть шафером на твоей свадьбе, если бы не уезжал, — обратился он к ней. — Скажи ты мне на милость, что происходит? Вы с графом оба сами не свои.

Девушка кормила голубей на открытой балюстраде дома. Её рука с пшеном замерла в воздухе. Потом зерно посыпалось на каменные плитки, и она начала всхлипывать, размазывая пыльной ладонью слёзы по щекам. Бенкендорфу ничего не оставалось делать, как обнять её.

— Лиза, не нужно. Фу, какие глупости. Все невесты ревут и все потом довольны. Я знаю Мишу, он тебя никогда не обидит. Не бойся так.

Бенкендорф всё истолковывал в привычном смысле: девица дрожит от самой мысли о близости с чужим человеком. Он даже не догадывался, какая бездна разверзалась в её душе. От его искренней жалости и непонимания Лизе стало ещё хуже, и она, уткнувшись носом ему в плечо, рассказала всё. Коротко, сбивчиво, заливаясь слезами и употребляя выражения вроде: «мой долг» или «сердцу не прикажешь». Ей казалось, что сказанное должно потрясти Шурку и оттолкнуть от неё. Такой гадкой и преступной она себя чувствовала. Но Христофоров сын воспринял происходящее по-житейски просто. Была нужда тужить о каком-то, ей-богу, козле?

— Шурочка, что же мне теперь делать? — всхлипывала Лиза, прижимаясь лицом к его уже мокрой форме.

— Да что делать-то, душа моя? — он держал её очень осторожно, не позволяя себе ни малейшего лишнего движения. — Выходить замуж за достойного человека, рожать детей, быть счастливой. Выброси глупости из головы. А Раевского тебе больше видеть незачем.

— Но ты ничего не расскажешь графу? — встрепенулась она.

— Ни слова, — заверил её Бенкендорф. Ещё не хватало сбивать Мишку с толку! Сейчас же решит из благородных соображений вернуть невесте кольцо. Сломают себе жизнь, два дурака! В отличие от влюблённых, он прекрасно понимал, кто тут кому пара и у кого с кем на самом деле роман. А этому Раевскому он руки-то поотрывает! Ишь удумал — свезти невесту из-под венца! Да и Лиза ли ему нужна? Нужен скандал и публичное унижение графа. Неудачник-адъютант хочет отомстить начальнику. Только и всего.

— Он тебя завезёт и бросит, — строго сказал Бенкендорф Лизе. — Порядочные люди такого девице не предлагают. Не будет у тебя с ним никакого венчания. Один позор. Забудь про него. Это плохой человек.

Шурка умел удивительно просто расставить все по своим местам. Под его сиплый голос Лиза начала успокаиваться и наконец перестала плакать.

— Ну, будет, будет, — он вытер ей слёзы своим платком. — Ступай, готовься к свадьбе и выброси из головы лишнее.

Чёрт возьми! Как не вовремя он уезжал! Бенкендорф вовсе не был уверен, что его друзья сами справятся со сложившейся ситуацией, и ждал бед. Именно поэтому он посетил Раевского на квартире в Гро-Шене, которую тот занимал сначала как казённую, а накануне вывода войск стал снимать сам. Дорогой Бенкендорф мысленно поздравил Воронцова с тем, что его бывший адъютант не поселился на правах родственника в Сент-Оноре. Маячь он постоянно перед глазами Лизы, и ещё неизвестно, как бы она поступила. Проницательный Христофоров сын не знал, что это не было желанием самого Александра. Старая графиня решительно воспротивилась воссоединению племянника и племянниц под одним кровом, прямо заявив:

— Лиза нынче невеста, и пребывание молодого мужчины в моём доме может быть истолковано превратно. Побережём её честь.

Говоря это, Браницкая строго поглядывала на полковника, будто читала его мысли.

На улице Гро-Шене Раевский занимал три комнаты и принял незваного гостя в пристойного вида кабинете, где, судя по запаху, принято было курить. Бенкендорф представился, поблагодарил за разрешение сесть и начал беседу весьма вежливо:

— У меня до вас дело, Александр Николаевич. Оно не терпит отлагательства. И не может быть оглашено в свете. Даёте ли вы мне слово благородного человека, что всё останется между нами?

— Чем могу служить? — никакого слова Раевский давать не собирался.

— Речь идёт о старинных друзьях моей семьи, — проговорил Бенкендорф. Он не отказался бы закурить, но хозяин не предлагал. — А вернее, о Елизавете Ксаверьевне Браницкой.

Александр напрягся.

— Не понимаю, что связывает вас с моими родными, и почему вы считаете себя вправе заступаться за молодую графиню? — процедил он.

Это была проговорка. Гость ещё не изложил сути дела. Но, видно, полковник ожидал, что Лизу будут защищать от него.

— Вы хорошо себе представляете моё положение? — напрямую спросил Бенкендорф. — Даю вам один день, чтобы вы убрались из города и более не тревожили дом Браницких.

— Что?! — возмущению Александра не было предела. — Как вы смеете?

Он успокоился усилием воли, и Бенкендорф оценил умение собеседника взять себя в руки. Значит, этот человек холоден и весьма опасен у барьера.

— Вы не имеете права мне приказывать, — с расстановкой произнёс Раевский. — Я получил отставку и являюсь лицом партикулярным. Живу там, где хочу. Никто не может мне запретить...

— Слушай ты, партикулярное лицо, — гость навис над столом. — Мне известно, что ты написал донос на графа. Стоит об этом узнать вашим корпусным офицерам, которые ещё ошиваются в Париже, и ты получишь такой список вызовов, что рано или поздно один из них загонит тебя в гроб.

— Не пугает, — отрезал Раевский.

— А прослыть подлецом в кругу товарищей?

Александр молчал.

— Кроме того, я знаю, куда вы направляетесь из Парижа. Желаю счастья в компании бунтовщиков. Но если вы задержитесь хоть на час, я сообщу монсеньору Ришелье, что карбонарии вербуют сторонников во Франции. Вас вышлют под конвоем в Россию и уже вряд ли куда выпустят дальше Калуги.

Последняя угроза не была пустой. И Раевский это понимал. Мягко говоря, правительство короля Луи не поощряло вольнодумства. Многие старые аристократы-эмигранты, вернувшиеся домой, утверждали, что до революции во Франции дышалось легче, чем теперь.

Молодой полковник надолго замолчал.

— Что вам за дело до Браницких? — наконец проговорил он.

Бенкендорф не ответил. Прищурившись, он холодно смотрел на собеседника и ждал. Раевский вынужден был дать слово покинуть Париж нынче же вечером. Что и исполнил. Подозрительный Христофорыч не слишком полагался на его обещания. Но что делать? Ему самому подпирал срок ехать. На следующее утро он отбыл через Мобеж в Антверпен, где сел на русский корабль, державший курс на Кронштадт. Бенкендорф чувствовал, что Раевский его обманет, и ничего не мог поделать. Александр же, выехав через заставу Этуаль, добрался до гостиницы в Лоншане, провёл там трое суток и возвратился в Париж. Он очень рисковал или, во всяком случае, считал, что рискует, ибо не знал, сообщил ли незваный гость о нём французским властям. Но особняк в Сент-Оноре, где полным ходом шли приготовления к свадьбе, притягивал его как магнит.

Список приданого составлял сорок страниц. Чтобы ознакомиться с ним, Воронцову потребовалось полдня. Там имелись образа, дарохранительницы, бриллиантовые уборы, сервизы, зеркала, люстры, кровати, шкафы, сундуки, платья, бельё, скатерти, подсвечники... Можно было въезжать в пустой замок, развешивать по стенам гобелены, расставлять мебель и жить. За Лизой отдавали три тысячи душ, деревни, три винокуренных завода, но главное — имение Круглое. Старая графиня умела делать сюрпризы.

Прочитав всё это, граф был смущён и несколько шокирован. Приехав в дом будущей тёщи, Михаил Семёнович попытался обсудить с ней размеры приданого. Но Александра Васильевна потрясла его ещё больше, сказав, что список взят ею пункт в пункт с опубликованного в газетах перечня вещей, которые были даны за великой княжной Анной Павловной, выходившей замуж в Голландию.

— Вы полагаете, граф, моя дочь чем-то хуже? — осведомилась Браницкая.

Воронцов поспешил заверить её, что Лиза во всём превосходит даже девиц императорской крови. Графиня удовлетворённо кивала, и портрет светлейшего князя смотрел со стены с какой-то весёлой усмешкой.

— Ступайте, побеседуйте с ней, — милостиво разрешила мать. — Чай, жениху с невестой есть о чём слово перемолвить.

Михаил не был в этом уверен. В последнее время Лиза постоянно ускользала от него. Но решительно объясниться следовало. Он нашёл её на веранде первого этажа. В том самом месте, где она когда-то вручила ему забытую шляпу и документы. Девушка вышивала. Удивительно спокойное, умиротворяющее занятие. Как раз такое, какое подходило для её мятущейся души.

— Сударыня, — граф поцеловал ей руку. — Надеюсь, вас не обеспокоил мой приезд?

Лиза вскинула на него укоризненный взгляд.

— Зачем вы так? Я вам всегда рада.

— В таком случае. — Воронцов внутренне подобрался, — нам нужно поговорить. Ведь вы так и не сказали мне твёрдо, хотите ли стать моей женой. То, что этого хочет ваша матушка и я, вряд ли достаточно.

Лиза вспыхнула.

— Михаил Семёнович...

— Михаил, — настойчиво поправил он.

Она ещё больше смутилась.

— Как вы думаете, ваше сиятельство, когда люди женятся, они должны что-то чувствовать друг к другу?

Трудный вопрос. Нерешённый для него самого.

— А мы ведь с вами даже ни разу не поцеловались, — с лёгкой укоризной произнесла барышня.

Нашла беду! Под венцом и поцелуются.

— Извольте, — вслух сказал граф. — Я готов.

Девушка опустила шитьё и поднялась. Она доставала ему только до груди, поэтому Воронцов низко наклонил голову. Он поцеловал её сначала очень осторожно. Но, почувствовав, что Лиза готова к большему, сделал всё, как положено. Александр целовался по-другому, и Браницкая была слегка озадачена. Но в целом не почувствовала ничего неприятного. Михаил же понял, что она целуется не впервые, и сомнения, покинувшие было его сердце, всколыхнулись с новой силой.

— Так что? — спросил он с сухой усмешкой. — Я вам не противен?

Лиза покачала головой.

— Нет... Михаил, я смогла бы стать вашей женой.

— А перед свадьбой вы ни о чём не хотите мне сказать? — чуть высокомерно осведомился он.

— О чём? — не поняла девушка. В душе она сжалась. Неужели Бенкендорф всё разболтал своему другу? Нет, он не мог. Он желает ей только добра. — Что я должна рассказать?

— Ничего так ничего, — граф быстро отвернулся. — Простите мою настойчивость. Я ведь женюсь первый раз и тоже не знаю, о чём жених и невеста говорят перед свадьбой.

Он наплёл ещё кучу каких-то глупостей и удалился, совершенно сбив Лизу с толку. Сам же мучился мыслью о возможном опыте избранницы. Она, без сомнения, его возбуждала. И будь девушка по-настоящему искушённой, то почувствовала бы его желание. Этого не произошло. С другой стороны, его очевидным образом с кем-то сравнивали. Словно распробовали поцелуй на вкус. Было ли сравнение в пользу графа, неизвестно. И это внутренне бесило Воронцова, который действительно привык во всём брать верх.

Уезжая, Шурка какими-то эвфемизмами попытался предупредить друга, но только нагнал ещё больше туману.

— Смотри за ней в оба, — твердил Бенкендорф. — Сумеешь поставить под венец, будет тебе верна до гроба. Упустишь, пеняй на себя. Сведут со двора, как цыгане кобылу.

— Это результат твоего разговора? — болезненно усмехнулся граф.

— Да, если хочешь. А большего тебе сказать не могу. Дал слово. Но только помни: глаз да глаз.

— Так не должно быть, — вздохнул Михаил. — Приневолить её я не могу. Как решит, так и будет.

— Ну, гляди, — бросил Шурка. — Останешься при накрытых столах, да без невесты. Много тут бродит волков по овечьи кости.

Можно, было успокоиться после таких намёков? Святой бы потерял терпение. Михаил уже раскаивался, что затеял дело с женитьбой. Он не знал, с какой стороны угрожает опасность. Но догадывался о Раевском, Однако последний, по слухам, покинул Париж. Мало-помалу граф оставил тревоги на его счёт, видя все беды в колебаниях Лизы.

Между тем соперник сказал своё последнее слово, к счастью, оставшееся тайной для Воронцова. За день до свадьбы он приехал в Сент-Оноре проститься перед отправкой в Италию.

— Я не стану присутствовать на вашем венчании, сударыня, — заявил он Лизе после обеда, когда вся семья разбрелась и Александра Васильевна ушла к себе наверх соснуть часок-другой. — У меня нет сил это выдержать.

— А у меня есть силы? — воскликнула девушка. — Зачем вы вообще приезжали? Чтобы причинить мне боль? Я уже начала привыкать к графу. Находить радость в общении с ним. Потом являетесь вы и заставляете меня переживать всё снова. Умоляю, оставьте меня в покое!

— Лиза. — Раевский опустился перед ней на колени, — уедемте вместе. Я увезу вас. Мы будем счастливы.

— Как вы можете говорить такое после всего, что сделали со мной? — Девушка оттолкнула его руки и залилась слезами. — Завтра венчание. Вы хотите, чтобы я поступила низко? Опозорила доверившегося мне человека?

— Да, да, да! — почти закричал на неё Александр. — Я этого хочу! И вы тоже! Хотеть быть счастливым — разве это предосудительно?

— Даже ценой несчастья других людей?

— Что нам до других? — возмутился Раевский. — Есть только мы с вами, и больше никого. Остальной мир не имеет значения.

— У меня иной взгляд, — сухо сказала Лиза. — Я не могу просто выбросить из головы и мать, и обязательства. Так порядочные люди не поступают.

— Хорошо. — Александр встал, глядя на неё в упор. — Сегодня ночью моя карета будет ждать вас на углу улицы под фонарём, в двух домах отсюда. Если вы решите переменить своё мнение и быть счастливой, приходите. Клянусь, вас уже у меня никто не отнимет. Если нет, то это наш последний разговор.

— Нет. — Лиза зажала уши руками и быстро-быстро замотала головой. Она услышала, как хлопнула дверь за Раевским. Слёзы сами текли у неё из глаз. На часах пробило два. Скоро должна была прийти портниха для последней примерки. Ах, она ничего не знала! Это платье, эта свадьба, этот Александр! Зачем?

Весь день голова у Лизы была, как у угорелой кошки. В чаду. Вечером девушка забилась в свою комнату, и оттуда до родных не долетало ни звука. Она представления не имела, где встретит рассвет! В церкви рядом с графом или в почтовой карете в объятиях Раевского. Лиза проклинала свою трусость. Вот — любовь. То, о чём мечталось годами. Её герой, её Ловелас, её Вертер. Увозит невесту из скучной, полной обязанностей жизни туда, где будут только они вдвоём... ну и ещё какие-то повстанцы, только добавлявшие картине романтичности.

Она так сильно хотела Александра, что минутами была уверена: едва дом погрузится в сон, её никто не удержит. В следующую секунду Лизе представлялся весь ужас положения. Мать, граф, гости. Воронцов спрашивал её несколько раз, готова ли она? Можно было отказать. Но мадемуазель Браницкая подтвердила согласие. Её не неволили. Как можно теперь так поступить? Завтра будет уже всё равно. Не догонят ни стыд, не проклятья. Страсть сделает слепой и бесчувственной к укорам совести. А здесь, что будет твориться здесь? Это убьёт мать. Александра Васильевна не переживёт позора. Бедный Михаил останется один расхлёбывать насмешки...

Наконец, измучившись, девушка решила по обыкновению помолиться. Взяла псалтырь и открыла вечернее правило. Слова не шли на ум. Лиза постоянно отвлекалась и с трудом возвращала глаза к странице. Но постепенно привычный ритм подчинил её мысли. От монотонного ли чтения, от усталости ли, Браницкая начала успокаиваться. А почему, собственно, она должна всем жертвовать? Предавать графа? Сводить в могилу мать? Потому что Александр так хочет? Воронцов ничем её не обидел. Она не причинит ему страданий. Да и ради кого? Человека, который столько лет унижал и отвергал её?

Ночь захватила дом в Сент-Оноре и несла его на чёрных крыльях. Пробило двенадцать, час, два. Лиза поняла, что уже никуда не пойдёт, даже попрощаться. И в этот момент внизу у дверей что-то тяжело стукнуло. Девушка встрепенулась, отложила молитвослов и выскользнула на лестницу. В передней слабо светился фонарь с цветными стёклами. У дверей орудовала ключница Агафья, матушкина любимица. Она с натугой закрывала задвижку и запирала на все зайки.

— Агафья, ты что? — окликнула её барышня. По русской привычке в доме не слишком стереглись воров: полон особняк собак и прислуги.

— Вы не спите, Лизавета Ксавереьевна? — удивилась ключница. — Чуть было про обычай не забыли. Слава Богу, маменька вспомнила.

— Какой обычай? — не поняла Лиза.

— Да двери с окнами перед свадьбой запирать, чтобы, значит, счастье не выскочило. — Агафья осклабилась. — А вы, небось, все косточки изворочали? Никак не уймётся сердечко, красавица вы наша! Ну, да так невестам от века положено. Перед венчанием до зорьки глаз не смыкать. А матушка ваша настрого приказала дверь запереть и ключ ей под подушку доставить.

Хитрая баба засеменила прочь из передней. Лиза села на верхнюю ступеньку и взялась рукой за витой столбик перил. Ей хотелось смеяться и плакать. Да если б она вздумала бежать, её не удержали бы ни двери, ни ставни. Но она решила иначе.

Михаил лежал на спине, смотрел в темноту и улыбался. По его лицу блуждало выражение полного превосходства. Хотелось даже показать язык кому-то неведомому, кто в последнее время мучил его и вводил в соблазн, внушая самые нелепые опасения. Его невеста не сбежала и оказалась девицей. А сам он не сплоховал в нужный момент. Всё прошло достойно и, кажется, даже не слишком испугало Лизу. Что, без сомнения, важно, поскольку, говорят, некоторые жёны всю жизнь не могут простить мужьям первой ночи. Граф скосил глаза на супругу. Она спала, свернувшись калачиком, на самом краешке кровати. Такая маленькая и хрупкая, что становилось её жаль. Лиза ещё не привыкла ни с кем делить постель. Он и сам не знал, каково будет постоянно находить у себя под боком другого человека. Ну да разберутся.

Воронцов вспомнил, как сегодня ехал за невестой. В полном трепете и скрежете зубовном. Сказать, что ему самому хотелось сбежать, было бы ничего не сказать. Он мечтал сейчас оказаться на другом континенте. Подальше от собственной свадьбы и могущих проистечь неприятностей. Но Михаил взял себя в руки и вместе с целой кавалькадой шаферов оказался в Сент-Оноре. Где его ждала полная неизвестность.

Нервозность дошла до того, что, когда подали одеваться в великолепный, специально сшитый к свадьбе фрак, он вдруг переменил решение и потребовал парадный мундир. В нём генерал чувствовал себя увереннее. В блеске звёзд, золотого шитья и лент он выглядел очень эффектно. Хоть и решил вести себя как штатский человек, не получилось. Лиза была несколько удивлена, но не показала виду. Граф нравился ей и в форме, и без формы, и, как вскоре обнаружилось, совсем-совсем без формы. Однако пока они оба этого не знали.

Воронцов поднялся по лестнице в покои второго этажа, и кузины Раевские с визгом прыснули от двери, которую поставлены были охранять. За ней скрывали от его глаз невесту. Створки распахнулись, будущему зятю навстречу вышла Александра Васильевна, а за её спиной в глубине светлой гостиной поднялась со стула Лиза. У неё было растерянное, вспугнутое лицо, бледное, с красными припухшими веками. Михаил понял, что девушка не спала, и почему-то устыдился, будто толкал её на плаху. Старая графиня взяла со стола заранее приготовленные иконы. Триптих: Спаситель, Казанская Божья Матерь и Николай Чудотворец. Михаил и Лиза встали на колени. Как по команде все смолкли. Александра Васильевна перекрестила и благословила молодых.

Потом поехали в церковь. Каждый в своей карете. А вернулись уже вместе. За трое суток до свадьбы в этом же храме мадемуазель Браницкая прочитала на русском Символ Веры и перешла в православие. Тогда на обряде присутствовали только члены семьи, даже Михаила не пустили. Теперь он сам был её семьёй, что казалось нелепым. Всё венчание Лиза вздрагивала и норовила уронить то кольцо, то свечу. Но Воронцов вовремя подхватывал и то и другое, не позволяя сбыться ни одной дурной примете. Наконец их спросили, имеют ли они честное и благонепринуждённое желание вступить в брак. Оба по очереди ответили: «Имам, честный отче». После чего назад дороги не было. Лиза чуть ли не с облегчением подняла на графа глаза. И тут Михаил с запоздалым раскаянием понял, что невеста вовсе не хотела сбежать, а хотела, чтобы её удержали. Но он, вместо этого предоставил ей право решать самой. Может, так к лучшему? По крайней мере, ей не в чем его упрекнуть.

Тонкая длинная фата скрывала лицо девушки, в положенное время граф поднял её и поцеловал жену в жалко задрожавший рот. Очень благопристойно, едва коснувшись губами.

После церкви поехали в его особняк на улице Шуазель, где всё уже было готово для бала и званого ужина. Более трёхсот человек гостей. Венчайся они месяцем раньше, до вывода корпуса, собралось бы вдвое больше. Посажёным отцом, как и обещал, был Веллингтон. Он поместился возле Александры Васильевны и весь вечер любезничал с ней, хоть та и не понимала ни слова по-английски. Время от времени герцог повторял заученную фразу: «У вас товарь, у нас кьюпец», чем смешил старуху до слёз.

На Лизе было умопомрачительное белое платье, о красоте и цене которого говорили шёпотом. В списке приданого оно именовалось «блондовое на атласе, шитое жемчугом с разрезными рукавами» и шло сразу после 30 пар дамских туфель. Михаил в этом ничего не понимал, но выглядела невеста великолепно. Её наряд был так плотно унизан белыми горошинами, что то один, то другой камень срывался в тарелку.

Наконец им пришло время покидать гостей. Дальше распоряжаться пиром оставалась тёща. Она не ударила в грязь лицом и уже через пару часов вежливо разогнала гостей. Молодые в это время удалились в правое крыло дома, куда хотя и долетал шум праздника, но, приглушённый расстоянием, не тревожил их. Горничные раздели Лизу в смежной со спальней гардеробной, и Михаил знаком отослал слуг. Он затеплил две свечи в дальнем углу, чтобы в полумраке девушка чувствовала себя спокойнее. Их слабый свет да ещё лампадка у киота — остальная комната была погружена в темноту.

— Возможно, вы устали, сударыня? — ласково обратился граф к жене. — В таком случае, я не буду настаивать.

— Нет, — твёрдо отозвалась Лиза. — Я готова исполнить долг. Только можно я останусь в рубашке?

Он не возражал. Не позволил себе ничего лишнего и проявил чудеса сдержанности. Для Лизы на первый раз и этого хватило. Она мужественно вытерпела до конца, потом отползла на краешек кровати и свернулась там клубочком.

— Сударыня, я вас не обидел? — с некоторым сомнением спросил Михаил.

— Нет, — она встрепенулась. — Нисколько.

— Тогда не благоволите ли вы лечь немного поближе?

Лиза не без опаски вернулась и устроилась у него под боком. Михаил положил её голову себе на плечо, а руку взял в свою. Она тихо дышала в темноте, а потом повернула к нему лицо и коснулась губами его щеки.

— Как вы думаете, гости ушли?

— Судя по тишине, ваша матушка уже их спровадила.

— Это хорошо, — протянула молодая графиня. — Не хочу сейчас никого. Так спокойно с вами.

Засыпая, Лиза на мгновение представила рядом с собой Александра, жалобно шмыгнула носом, а потом с усилием стиснула зубы и приказала себе: «Никогда». Никогда больше не думать о нём. Возле неё другой человек, ему она поклялась в верности и сделает всё, чтобы полюбить его.

Михаил думал о том, что вскоре нужно везти жену в Лондон. А после того как отец манкировал свадьбой да ещё не пустил сестру, делать этого совсем не хотелось. По-хорошему следовало бы пригласить с собой Александру Васильевну для знакомства с родными. Что только ещё более осложнит ситуацию. Как быть, он не знал, и заснул, оставив решение до утра.

Что чувствовал в эту ночь Раевский, уносясь в почтовой карете к южной границе Франции, так и осталось тайной.

Глава 7

БРАТЬЯ

Сентябрь 1818 года. Польша

Император Александр Павлович никогда не забывал причинённого зла. На возвратном пути в Россию он посетил Варшаву. Как обычно, пересекая земли нового королевства, государь облачился в польский мундир с орденом Белого орла и через Мокотовскую заставу торжественно проследовал в столицу. Здесь его ждали приёмы и увеселения, от которых, признаться, он изрядно устал в Аахене, Париже и Гааге...

Особенно же неприятным было появление депутации от литовских провинций во главе с несносным стариком князем Огиньским. Тот напоминал о давнем обещании прирастить к Польше Волынь и Подолию. Что оказалось крайне несвоевременно — в самой России умы вскипали от одного неосторожного слова на сей счёт. Пришлось говорить о высоком и делать многозначительные намёки на будущее. То есть просить повременить. Чем все остались недовольны. Раздражение росло, и через пару дней государь покинул Лазенковский дворец, направляясь в Пулавы — имение своего друга князя Адама Чарторыйского. Им следовало объясниться. С собой его величество взял только лейб-медика Велие и адъютанта Соломку. Свидетели в данном случае были излишни.

Дорога заняла менее суток. Император дремал. Он всё больше уставал и с каждым днём всё чаще проявлял признаки нервного истощения — вспышки раздражительности, беспричинную тоску, а иногда не свойственную прежде ярость. Это пугало доктора. Будь перед ним Константин Павлович — несдержанный и сентиментальный, как отец. — Велие ничему бы не удивлялся. Но мягкий и прекрасно воспитанный государь — дело иное. Неужели и в нём под спудом внешней благожелательности дремало исступление Павла? Искра безумия, стоившая жизни уже двум хозяевам русского трона? Только манёвры действовали на Александра успокаивающе. Парады и разводы на плацу, как ничто другое, ритмизируют реальность и задают чёткий ход времени. В отличие от дорог.

Последние три года превратились для царя в бесконечное странствие — с конгресса на конгресс, из Вены в Берлин, Петербург, Варшаву... Его партнёры, противники и возможные друзья были неуступчивы, капризны и себялюбивы. Он, как нянька, носился по Европе, пеленая новорождённое дитя Священного союза сотнями подписанных соглашений. Минутами казалось — это нужно ему одному. Но Александр гнал от себя злую мысль. Пройдёт время, и ему скажут спасибо. Немцы и австрийцы не пожелали отделить по жалкому куску польских земель, чтобы исправить несправедливость, совершенную предками. Между тем спокойствие Польши — один из залогов тишины в Европе. Оставить её так — разорённой, разделённой и бесправной — значит превратить в очаг постоянного недовольства. Где бы ни вспыхнула революция, поляки немедленно примкнут к ней, озаботив союзников бунтами в тылу. Никто этого не понимает. Слепцы!

Но трижды слепцы сами поляки, требуя всего сразу! В политике надобно уметь ждать. И быть благодарным. Подобные добродетели не согласовывались с характером нации. Крикливые и буйные, как дети, ляхи хотели и свобод, и независимости, и потерянных земель немедленно. А сами только всё портили, при каждом удобном случае кусая Россию. Александр никогда не испытывал к Польше ненависти. Напротив, питал чувство горячего стыда за те несчастья, которые принесла соседям его бабка Екатерина. Конституция 3 марта и восстания Костюшко вызывали в нём волну искренней симпатии, особенно укрепившуюся под влиянием Адама Чарторыйского.

В юности они были друзьями. Даже больше — братьями. В какой-то момент им довелось даже разделить одну женщину — императрицу Елизавету. Молодой государь не хотел, чтобы жена своей ревнивой кротостью мешала ему ощущать полноту жизни. И сам свёл её с другом. От Адама она родила девочку, которая вскоре умерла. Сейчас Александр Павлович мог бы считаться отцом ребёнка своего главного политического оппонента. Такие прихотливые узоры иногда выплетает судьба.

Отчего в мире невозможна идеальная дружба? Грубые грани реальности рвут её в клочья. После восшествия на престол началась утомительная работа. Государственные дела тянули императора в одну сторону, душа — в другую. Адам настаивал на восстановлении Польши. Но для этого пришлось бы ссориться с австрийцами и пруссаками. А немцы — союзники против Наполеона. Александр сделал выбор. Адам отошёл в тень. Без объяснений. Даже без официальной отставки.

Грозный 1812 год окончательно разъединил их. Когда началась война, в Варшаве собрался сейм под председательством старого князя Чарторыйского, призвавший всех поляков взяться за оружие и вместе с французами идти на векового врага. 22 июня, в самый день нападения Наполеона, Адам писал бывшему другу: «Имя Польши произнесено! Оно излетело из уст моего отца. Спасение родины имеет для меня священное значение. Не желая участвовать в войне, я еду на воды в Богемию». В тот момент император так нуждался в поддержке! Когда принесли письмо от бывшего друга, он едва не выхватил его из рук адъютанта...

Полгода спустя неприятель был разгромлен и покатился в обратном направлении. Адам осмелился вновь взяться за перо. Два его письма Александр бросил в огонь, не распечатав. Третье вскрыл. «В минуту, когда мой народ ожидает мести завоевателя, — писал Чарторыйский, — протяните ему руку помощи! Предложите добровольно го, за что поляки боролись и проливали кровь. Я ручаюсь, Государь, Вас ожидает чудо! Результат превзойдёт самые смелые мечты. Вы будете удивлены и тронуты изъявлениями любви и преданности, которые получите от вчерашних врагов. Храбрая и пылкая нация окажется у Ваших ног».

«Месть — чувство мне незнакомое, — отвечал император. — Моим войскам отдан приказ обращаться с Вашими соотечественниками как с братьями. Но то, как польская армия вела себя у нас: мародёрство в Смоленске и Москве, опустошение страны — возобновили былую ненависть. Если по окончании этих страшных событий я смогу вновь оказаться в кругу Вашей семьи, это доставит мне неописуемое наслаждение. Ваш сердцем и душой.

Александр».

Последние слова звучали издёвкой. Но государь писал их искренне. Чарторыйские, отдельно от политики, были милейшими людьми. Впрочем, как и все поляки отдельно от Польши. Оппозицию он ещё простил бы. Но сговор с англичанами выглядел полным ребячеством.

Александр Павлович прибыл в Пулавы без предупреждения. Ранним утром, когда весь замок ещё спал. Его приезд вызвал переполох. Тревога на лицах домочадцев князя Адама не могла изгладиться в течение всего дня, несмотря на любезное обращение и самые добрые слова гостя. Государь прекрасно провёл время, наслаждаясь обществом Чарторыйских и беседуя с ними о чём угодно, кроме польских дел. После ужина он подал бывшему министру знак остаться с ним наедине, и вся фамилия покинула их в гостиной у камина.

— Дорогой друг, — мягко сказал Александр, извлекая из портфеля лист бумаги и протягивая его Адаму через стол. — Мне кажется, что ваше здоровье вновь пошатнулось. Думаю, воды Карлсбада пойдут вам на пользу. А климат вашей родины, напротив, будет только вреден.

Мертвенная бледность покрыла лицо бывшего дипломата. Он держал в руках собственное письмо, ржавые пятна на котором красноречиво свидетельствовали о судьбе посыльного. Князь никогда не был храбрецом. Скорее умником. Но сейчас ум не подсказывал ему выхода.

— Вы выгоняете меня из собственного дома? — с кривой усмешкой проронил он.

Император смотрел на Чарторыйского ласковыми, без тени гнева глазами.

— Вы забываете, что теперь это мой дом.

Варшава

Великий князь Константин Павлович был от природы человеком буйным. Мог и убить. Поэтому офицеры его полков поневоле обращались с ним весьма смело. Зазеваешься, а тебе под горячую руку снесут голову. Тут не до политеса. Нынче утром цесаревич наорал в строю на поручика Кошкуля за оторвавшуюся пуговицу и даже замахнулся палашом. Тот отбил удар и рявкнул в ответ:

— Охолоньте, ваше высочество!

Константин, слова худого не говоря, ушёл, облился водой из ведра, а вернувшись, извинился перед Кошкулем. Приятного, конечно, мало. Однако ко всему привыкаешь. И к взбалмошному братцу императора тоже.

Поляки думали иначе. Их логика ускользала от понимания. Порой не удавалось догадаться, что в следующий раз разозлит или заденет эту публику. Константин Павлович мог согласиться, что новым подданным не нравится его внешность. Копия императора Павла, только выше и шире в кости. Он и на портретах-то выглядел уродом. А в жизни того хуже. Круглые выпученные глаза, нависающие надбровные дуги с клочковатыми рыжими бровями, вздёрнутый, глубоко утопленный нос, так что ото лба до подбородка можно было провести ладонью, не задев за кончик. Великий князь годился детей пугать. Не то, что трепетных поляков.

Характером его высочество тоже удался в папашу. А это не добавляло любви окружающих. Много кричал, поминутно впадал в ярость, потом бурно каялся и пытался загладить вину, обрушив на перепуганных людей поток благодеяний. Нехорошо. Однако не до такой степени, чтобы представлять цесаревича уж совсем злодеем. Порывы сострадания не чужды были его дремучей душе.

Особенно с тех пор, как на него влияла нежная Жаннета Грудзинская. Девица самых возвышенных правил, не подпускавшая великого князя к себе и не позволявшая ему отбежать слишком далеко. Она недавно окончила французский пансион эмигрантки мадам Воше и дебютировала в свете с оглушительным успехом, которым сама тяготилась. На её выбор были лучшие женихи. Впрочем, Константин всех распугал. Такое сокровище нельзя отдавать на сторону. Не всякая женщина способна разглядеть доброе, изнывающее от одиночества сердце в груди чудовища.

Словом, уже месяца два цесаревич твёрдо намеревался жениться. Только пока не знал, как. Его первый брак с принцессой Юлианой Генриеттой Кобургской до сих пор не был расторгнут. Хотя сама принцесса, в православии Анна Фёдоровна, сбежала от мужа в 1801 году куда глаза глядят. И возвращаться отказывалась. Да, он бил жену. Потому что дура. Но вообразить нечто подобное в отношении Жаннеты — и помыслить нельзя!

Иногда мадемуазель Грудзинская приезжала в коляске на Саксонскую площадь и останавливалась против Брюлевского дворца, чтобы издалека наблюдать за манёврами. А на самом деле посмотреть на него. Константин это знал, и каждый день, выходя на плац, сначала искал глазами открытый экипаж дамы сердца, где она восседала в окружении тётушек и компаньонок, а уж потом переводил взгляд на выстроившееся каре. Нет, ну какая ещё барышня стала бы им любоваться?

Но сегодня Грудзинской не было. И это изрядно испортило великому князю настроение. Он подозревал, что девушке запрещает катания её духовник французский аббат Малерб, ещё в пансионе имевший на воспитанниц большое влияние. Жаннета религиозна. И тверда в принципах. Но что же ему-то делать? Он хочет её видеть! Сейчас, немедленно и каждый день. До скончания времён.

Раздражение против аббата породило в Константине Павловиче особую придирчивость. Он фурией пронёсся мимо выстроившихся на плацу солдат. Сверлил глазами каждого офицера. Наорал на двух барабанщиков, уклонившихся в сторону последнего рядового на левом фланге на целых полкорпуса. А дальше начался общий разнос. Которого, видит Бог, сам великий князь совсем не хотел. Его не устраивало решительно всё! Особенно же тот факт, что некоторые офицеры совершенно не умеют сами исполнять тех команд, которые отдают рядовым! А это позор, господа! Да-с, полный позор!

К сказанному Константин Павлович присовокупил грубые ругательства, смысл которых был отлично понятен полякам, несмотря ни на какие языковые барьеры. А затем потребовал, чтобы двое из особенно разозливших его офицеров 3-го пехотного полка встали в строй и промаршировали подле рядовых. Что названные господа и сделали, без признаков видимого недовольства. Пока они чеканили шаг, цесаревич поутих и после второго круга по площади сделал обоим знак занять свои места.

Инцидент казался исчерпанным. Но после учений офицерское собрание 3-го полка заявило, что остальные не могут служить вместе с двумя провинившимися, потому что считают их разжалованными. Никогда ещё в польском войске не было случая, чтобы благородного шляхтича ставили в строй наравне с рядовым и командовали им, как быдлом! К этому моменту великий князь уже ушёл. А оставшиеся на месте генералы побоялись сообщить ему о происшествии. Вечером того же дня спокойное течение полкового штоса на квартире у генерала Красинского было прервано явлением гневного капитана Виличко, который обратился к собравшимся отцам-командирам с пламенной речью.

— Вольно вам думать только о себе, Панове! — сказал он. — Не заботиться ни о нашей чести, ни о своей! Вам дела нет до бед Отечества! Вы так же малодушны с русскими, как были с французами! Что ж, сидите! Я сам пойду к великому князю, передам ему решение моего полка и потребую извинений! Если бы вы были честными людьми и патриотами, то давно сделали бы это!

Генерал Красинский, повидавший на своём веку три конфедерации, Костюшку, Суворова, Наполеона и считавший, что Константин Павлович стоит их всех вместе взятых, решил арестовать Виличко подальше от греха. Капитан был посажен под домашний арест. Впрочем, не лишён обеда и возможности видеться с товарищами. Что оказалось ошибкой. Офицеры собрались у Виличко на квартире и поклялись умереть за честь родины, если с ними и впредь будут обращаться подобным образом.

В последующие три дня застрелились два брата поручики Трембинские, повесился капитан Герман и вскрыл себе вены ротмистр Бржезинский. А за ними настал час Виличко, который оставил на столе предсмертное письмо зажигательного содержания: «Ваше Высочество! Если бы я последовал первому движению моего сердца, то мы сошли бы в могилу вместе! Но так как ни один поляк не запятнал ещё себя преступлением против членов императорской семьи, то я оставил эту мысль, чтобы не сделать мою родину ещё несчастнее. Я считаю долгом предупредить Вас, чтобы вы не доводили моих соотечественников до отчаяния. Четверо моих товарищей уже лишили себя жизни. Я иду за ними. Многие ещё последуют моему примеру. Увы, лишь так мы можем протестовать».

Письмо мигом сделалось известно в столице. И к числу самоубийц присоединилось несколько студентов. В это время великий князь уезжал в Штутгарт, чтобы повидаться с императрицей-матерью, гостившей там у родных. По возвращении он нашёл, что все от него нечто скрывают, но не смог добиться толку. Вечером у графини Потоцкой был бал, куда цесаревич явился в тайной надежде увидеть мадемуазель Грудзинскую. Дело было почти в шляпе. В Штутгарте он уговорил мать уговорить брата уговорить принцессу Кобургскую на развод.

Каково же было его удивление, когда Жаннета — этот голубь кротости — воззрилась на него с гадливостью и негодованием.

— Я не стану с вами танцевать, ваше высочество! — из её глаз едва не полились слёзы. — Как вы вообще можете думать о танцах, когда люди из-за вас убивают себя?! Вы чудовище!

С последним Константин не спорил. И всё же какие люди?

— Кто убивает? Зачем? — опешил он.

— Ах, — воскликнула Жаннета, — вам ничего не сказали! Я так и знала! Вы, при вашем чувствительном сердце, не могли бы допустить подобное!

Дальше события развивались столь же стремительно, как и в день конфликта. Великий князь кинулся в полк. Чуть не с кулаками набросился на генерала Красинского. Потребовал выстроить 3-й пехотный и публично принёс извинения офицерскому собранию. Оставшиеся в живых господа командиры уже не так сильно, как в первые дни, горели желанием пустить себе пулю в лоб и с облегчением признали инцидент «небывшим».

Казалось, всё улеглось. Но на следующий день прапорщик Шуцкий — один из тех, кого великий князь принудил встать в строй, — вдруг заявил, что для его личной чести мало извинений. Он требует у цесаревича сатисфакции. Шуцкого до приезда Константина Павловича в полк посадили под арест. Решив, что ему отказано в удовлетворении, он тоже попытался повеситься, предварительно крикнув в окно: «Иду за своими товарищами!» Нетрудно догадаться, что его вынули быстрее, чем шёлковый галстук успел затянуться роковым образом.

Явившийся к шапочному разбору великий князь мог только развести руками:

— Делать нечего, будем стреляться.

Но у Шуцкого горлом шла кровь. Константин Павлович одолжил ему своего доктора.

— Я явился сюда, чтобы исполнить ваше желание. Смотрите на меня не как на брата вашего монарха, а как на дворянина, который сожалеет об оскорблении, нанесённом равному.

Тронутый его благородством Шуцкий, а с ним и остальные офицеры начали уговаривать цесаревича отказаться от дуэли.

— Ну, если вы все так просите, тогда обнимемся, — сказал Константин Павлович.

И случившееся уже окончательно было предано забвению.

Тем же вечером его высочество, объявив родным Грудзинской, что разводится, и, получив разрешение прогуляться с ней в коляске, спросил свою избранницу:

— Жаннета, я так и не понял, зачем эти люди стрелялись?

Девушка глубоко вздохнула.

— Я вижу, вы учите наш язык. Он вам легко даётся.

Константин самодовольно улыбнулся.

— Но чтобы понять нас, надо думать по-польски. Стать немножечко поляком.

— Так научите меня, — цесаревич закрыл глаза.

Это был очень романтический момент. Но Жаннета имела самые твёрдые намерения выйти замуж. Поэтому коляска поехала дальше под ковшом Большой Медведицы. А Константин Павлович до венца так и не получил ни одного поцелуя.

Вильно

«Я рождён для страданий», — эта мысль в голове у великого князя Николая Павловича была совершенно чужой. Но что делать? Если вы всю ночь читали Шиллера, то под утро начнёте выражаться трагически. Вообще-то Никс не любил немецких романтиков, всей этой «бури и натиска» в пустом стакане. А любил сэра Вальтера Скотта про рыцарей и не сэра Фенимора Купера про индейцев. Страдать он тоже не любил. Была нужда!

Но вот нужда явилась. Одиночество делает человека несчастным. Эта мысль, в отличие от первой, была своей собственной. Не то чтобы раньше великий князь не знал такой простой истины. Однако теперь прочувствовал применительно к себе. И именно из неё родилось убеждение в том, что его удел — скорбь земная. Смириться с этим было трудно. Ибо Николай Павлович во всех обстоятельствах предпочитал действие и питал твёрдую уверенность, что для улучшения чего-либо нужно предпринимать шаги. Какие и в какую сторону — другой вопрос. Но сидеть сложа руки — худшее из возможного.

Однако ничего другого не оставалось. Поскольку от него — действуй они или лей слёзы в сторонке — мало что зависело. Более года назад судьба царевича круто изменилась. Тогда казалось, к счастью. Его женили. Передали в управление лейб-гвардии Сапёрный батальон. Навсегда избавили от Ламздорфа. И... разлучили с братом Михаилом. У каждого появилась своя жизнь. Сейчас Николай пребывал в Вильно в качестве генерал-инспектора по инженерной части. А Рыжий торчал в Петербурге. И явно бездельничал!

Никс и подумать не мог, что разлука с братом вызовет у него такое беспокойство. Ощущение собственной неполноты. Как будто тебе не хватает руки или ноги. Выходило — он вообще не мог жить без Мишки. Сколько себя помнил, они были вдвоём. В других обстоятельствах люди с такими разными характерами не имели шанса подружиться. Но у них никого не было, кроме друг друга. Нет, Николай любил старших братьев, мать, сестёр. Но любить и быть близким — разные вещи.

Когда великому князю исполнилось четыре года, ему подарили деревянное ружьё, которым он немедленно дал Рыжему по лбу. Младший вечно канючил и раздражал его тем, что терял игрушки. А потом в их жизнь пришёл Ламздорф. И тихий, цветущий мир Павловска превратился в ад. Братьев вечно одёргивали, всё запрещали и так орали на них, что Мишка со страху надувал в штаны. Они вместе убегали подальше в парк, прятались всякий раз в другом месте — ибо их убежища раскрывали, — там заучивали вдолбёжку урок и с кружащимися от испуга головами представали перед строгим воспитателем.

Каждый сопротивлялся по-своему. Рыжий сползал под парту и сидел там часами, пока наставник не выходил из классной комнаты. А Никс грубил, дрался ногами, кусался и получал по пальцам розгами. При этом он был свято уверен, что защищает младшего.

— Я не знаю, что делать с вашим сыном, мадам, — повторял воспитатель вдовствующей императрице. — Всякое действие рождает в нём агрессивное, жестокое противодействие.

И вот борьба со Ламздорфом, долгие годы представлявшая целью жизни, закончилась. Злодей исчез. Мир распахнулся на все четыре стороны и оказался наполнен людьми разными, вовсе не злыми, с которыми Никс не знал, как обращаться. Они не орали на него, как воспитатель, но и не слушались, как брат. А ими надлежало командовать. Что не обязательно заключало в себе крик и побои. Ужас происходящего Николай Павлович осознал не сразу. А лишь когда понял, что окружающие смотрят на него как на стихийное бедствие, бич Божий. Между тем он изо всех сил старался вести себя... сообразно полученному воспитанию.

Освоиться с новым положением могла бы помочь жена. Но... у Никса, как всегда, вышло пальцем в небо. Всех достоинств своей супруги он не знал и узнавать не собирался. С него довольно главного. Того, о чём шептался весь двор. Поначалу дела шли хорошо. Очаровательная девушка. Они познакомились в Берлине. С ней царевичу нетрудно было держать себя по-рыцарски. Впервые в жизни он испытывал к кому-то, кроме Мишки, нежные, покровительственные чувства. Она приехала в Россию, безропотно приняла православие, лишь бы быть с ним. На следующий день после венчания, сияя, как новый гривенник, великий князь повёз жену кататься в открытой двуколке по Петербургу. Им все кланялись, и они улыбались и кивали встречным, бесстыдно выставляя напоказ молодость, счастье, богатство...

Принцесса забеременела почти сразу. Как-то во время литургии в Павловске ей сделалось дурно. Никс вскинул жену на руки и вынес на воздух. На том месте, где она упала, остались лепестки белого шиповника от приколотого к поясу букета. Все находили, что это очень романтично. Если учесть, что ни у первого, ни у второго брата законных детей не было, то будущий ребёнок третьего вызывал семейное благоговение. Едва ли не религиозный трепет. На четвёртом месяце у Шарлотты начали отекать ноги. Однажды на веранду, где она отдыхала, вошёл государь, чтобы пожелать невестке доброго утра. Молодая женщина дремала, и Александр поцеловал её опухшую щиколотку. У простодушной дурочки не хватило ума скрыть произошедшее. Ей всё казалось смешным! А уже к вечеру из куртуазной выходки императора придворные сплетники раздули целый скандал.

Как водится, муж узнал обо всём последним. Из страха публичного бесчестья он был готов промолчать. Но люди так любят чужие дрязги! До определённого момента внешние приличия соблюдались. Кто бы мог подумать, что травлю начнёт тишайшая супруга императора Елизавета, которой, казалось, годами дела нет до шалостей мужа. И вдруг этот кусок мороженой рыбы почёл себя оскорблённым. На маскараде, где принцесса Шарлотта, ныне Александра Фёдоровна, явилась в костюме индийского царевича Лалы Рук из поэмы Жуковского, Елизавета предстала в белом подвенечном платье с привязанной к животу подушкой. Тем самым она бросала вызов мужу, якобы обесчестившему невестку. В тот момент Николаю показалось, что его снова выпороли.

На следующее утро он уехал в Вильно. Но кто сказал, что здесь можно спрятаться? Напротив. Именно тут царевич очутился на виду. И самое худшее — с первого же дня не поладил с подчинёнными. Ему мнилось, что все всё знают. Что смеются и будут задевать. А потому он сам набросился на вверенный полк. Лучшая защита — нападение. Великий князь решил запугать офицеров, пока никто рта не успел открыть. Это ему удалось. Его возненавидели. Ежедневные учения и многочасовые манёвры, которые он устраивал при полной выкладке, измотали людей. Добро, царевич хочет угробить себя. Другие тут при чём?

Тягостная муштра увенчалась смотром лейб-егерского полка: Двухчасового марша Никсу показалось мало, и под конец он решил ещё хорошенько погонять служивых вместе с господами офицерами. Ясное дело, народ трусил не шибко. Это взбесило великого князя. Он сел верхом и поскакал рядом, осыпая бегущих бранью:

— Быстрее! Быстрее! Свиньи! Кому говорят! Я вас в бараний рог согну!

В какой-то момент он почувствовал, что не владеет собой. Что гнев, пришедший из ниоткуда, буквально выворачивает его наизнанку. Что худших врагов, чем эти запыхавшиеся, недружно выполнявшие команды люди, у него нет. Он бы поубивал их на месте!

— Твари! Мерзавцы! Сучье племя! — белая полоса появилась у него перед глазами, и Николай ощутил почти физическую потребность немедленно сорвать на ком-то ярость. Выплеснуть её не только словами. Великий князь выхватил палаш и плашмя замахнулся им бежавшего позади всех капитана Норова. «Этот Норов, я его, сволочь, знаю!!!»

В следующий момент Никс опустил руку. Не на Норова. Себе на колено, прикрытое отворотом сапога. Досталось и лошади. От внезапного удара она встала на дыбы. Но великий князь удержался. Секунду побелевшими, ничего не видящими глазами он смотрел прямо перед собой, потом развернул коня и поскакал к казармам, бросив смотр. Под предводительством командира батальона Толмачева измученные егеря дошагали положенное. А потом заявили, что требуют у обидчика сатисфакции для Норова.

Отыскать великого князя сейчас не представлялось возможным. Он унёсся незнамо куда, и редкий человек в полку не пожелал бы свернуть ему шею. В расстроенных чувствах Николай проскакал мимо конюшен, вольта, строящейся казармы, миновал пустырь, форсировал вброд ручей, распугав прачек. И наконец остановился у какого-то сенника. Где без сил сполз с лошади, бросил поводья и, едва зайдя за дверь, повалился на сухую траву. Происходившее с ним не имело никакого отношения к раскаянию. Да, он поступил скверно. Но не это сейчас вогнало великого князя в трепет. В конце концов, если человеку с детства говорить: «Ты болван и скотина», — он научится поступать соответствующе.

Но Никс никогда не считал себя сумасшедшим. Способным в исступлении не отдавать себе отчёта в собственных действиях. Эту тайну он знал о братьях. Об обоих. Хотя у Александра подобное случалось крайне редко. Но именно он — ангел во плоти — открыл Николаю глаза на ужас семейного недуга. Страшное узнавание потрясло великого князя. В Петербурге в четырнадцатом году на набережной он стоял у золотой кареты, в которой сидели вдовствующая императрица и великая княгиня Анна Павловна. Мать с сестрой болтали. А царевич потихоньку лущил семечки в воду. У него всегда были дурные манеры.

Наконец впереди гвардейской дивизии показался император. Он скакал на соловом коне, держал в руке обнажённую шпагу, которую уже готовился опустить, поравнявшись с каретой. Им нельзя было не любоваться, столько изящества и благородства было во всём его облике. Как вдруг почти перед самой лошадью государя через улицу метнулся мужик, держа на голове лоток с пирожками. Зачем дураку понадобилось перебегать дорогу, бог весть. И конечно, полицейским стоило его вздуть. Но Николай никак не ожидал, что брат даст лошади шпоры и бросится на бегущего с поднятым клинком. От августейшей расправы лоточника спасли только стражи порядка, выхватившие палки и принявшиеся дубасить невежу по загривку.

В тот момент Николай не поверил своим глазам. Он испытал сильнейший стыд. Именно такой, какой сегодня могли испытывать те, кто наблюдал за ним со стороны. «Мы все отравлены. И его величество, и Константин, и я, и может быть, даже Мишка». Последнее почему-то показалось совсем уж непереносимым. Николай разрыдался. Без слез. Одним горлом.

За стеной сарая послышался стук копыт и чей-то знакомый голос окликнул:

— Ваше высочество! Вы здесь?

Щурясь на свет, царевич вышел. Возле сенника топталась лошадь. На ней сидел начальник штаба гвардии Бенкендорф, неизвестно откуда взявшийся в Вильно.

— Я здесь проездом, — немедленно отозвался тот, как будто умел читать мысли. — Я всё видел. Офицерское собрание лейб-егерского полка требует, чтобы вы дали Норову сатисфакцию. У вас нет ни одной причины, по которой вы могли бы отказаться.

— Они свиньи! — упрямо бросил великий князь. — Я их проучу.

Александр Христофорович спешился.

— Прекрасно, — произнёс он с некоторым вызовом. — Вы что же, будете стреляться?

— Нет, — огрызнулся Николай. — Я не стану дуэлировать.

Бенкендорф склонил голову набок, рассматривая великого князя. Боится? Считает ниже своего достоинства? По хмурому лицу Николая трудно было сказать.

— Почему?

Тот опустил голову и с нарочитой грубостью процедил:

— Я верующий.

Александр Христофорович взялся ладонью за лоб. Мало того, что у великого князя чудовищный характер, он ещё отягощает себе жизнь религиозными запретами.

— И как это сочетается? — осведомился генерал, имея в виду сегодняшнюю выходку.

— Никак, — буркнул великий князь. — У меня ничего не получается. Вообще.

Он махнул рукой и вернулся в сарай, где снова сел на сено и уронил голову на скрещённые руки.

— Надо им, пусть стреляют. Я не буду.

Бенкендорф вошёл вслед за ним и тоже сел рядом.

— Не стоит, ваше высочество. Мы с Паскевичем всё это как-нибудь замнём. Этот Норов...

— Он хороший офицер, — слабо отозвался великий князь. — И он не мог бежать. У него тяжёлое ранение в грудь. Он задыхается.

«Так какого ж ляда вы его...» — Бенкендорф не успел задать вопроса.

Николай поднял голову и уставился на генерала немигающим взглядом.

— Я хочу знать, — его голос прозвучал требовательно и сухо. — Что в восемьсот первом году произошло с той женщиной? Все молчат.

По лицу Александра Христофоровича мелькнула тень, и он отрицательно покачал головой.

— Такие вещи... Спросите лучше у вашей матушки.

— Они не хотят говорить.

Бенкендорф не знал, куда деваться. Великий князь не сводил с него упрямого, тяжеловатого уже для юноши взгляда. Начальнику штаба гвардии вдруг пришло в голову, что этот умеет приказывать. Может, и не стоит от него скрывать?

— Вы спрашиваете из-за своего сегодняшнего поступка?

— Да, — с обидой выдохнул Николай.

— Хорошо. — Александр Христофорович кивнул. — Вы знаете, почему от вашего брата ушла жена?

Великий князь кивнул.

— Кажется, он был груб с ней.

— Он её бил. Очень сильно. Вечерние платья с открытыми рукавами. Она всегда носила шаль. Однажды Анна Фёдоровна ставила подсвечник на рояль. Шаль соскользнула. Вы можете посмотреть сейчас себе на колено, по которому ударили палашом, чтобы понять, что это были за синяки. В восемьсот первом году я служил флигель-адъютантом. Однажды утром я шёл на дежурство. Проходил через сад и наткнулся на труп в фонтане. Это оказалась француженка Араджо, поздно возвращавшаяся мимо дворца. Его величество объявил розыск и обещал примерно наказать виновного. Убийцу не нашли.

— Это всё? — переспросил Николай. — Это мог быть кто угодно. Почему подумали на Константина? Потому что он бил жену?

Бенкендорф предпринял над собой последнее усилие.

— Потому что фонтан был как раз под окнами покоев вашего брата, где он предыдущим вечером буянил с компанией друзей. Они перепились и бог знает что творили. И...

— И?

— И потому что подобное до того произошло только однажды. Но, к счастью, не закончилось смертью девицы.

Об этом Николай ничего не знал.

— Мой брат?..

— Нет. Ваш батюшка. Молодая графиня Чернышева. Ныне Плещеева. Ей запрещено показываться при дворе.

Вот теперь Александр Христофорович сказал всё. И был убеждён, что навсегда потерял расположение великого князя. Не всякий переживёт подобные откровения о своей семье.

— Да-а, — протянул Николай. — Нас вязать надо и держать под караулом. А эти дети, — он кивнул в сторону далёкого плаца, — предлагают стреляться.

Царевич произносил слова с нарочитой издёвкой, но Бенкендорф видел, что парня трясёт.

— Зачем вам всё это понадобилось? — упрекнул он. — При чём здесь вы?

Николай помедлил.

— Я хочу знать... на что способен, если... вот так не владею собой...

— Полезное знание, — вздохнул Бенкендорф. Он поддержал великого князя за локоть, когда тот вставал. — Поедемте, ваше высочество. Ещё с дуэлью разбираться. Да, — генерал сдержанно улыбнулся, — целью моего приезда были вовсе не сии откровения. Я намеревался сообщить вам о прибытии вашей супруги Александры Фёдоровны.

Николай вздрогнул от неожиданности. Ещё не хватало!

Спутники сели на коней и в подавленном молчании достигли Вильно.

Первое, что сделал великий князь по возвращении, это не позволил жене распаковать вещи в генерал-губернаторском доме, где та уже угнездилась.

— Сударыня, я видеть вас не желаю, — отрезал он. — Возвращайтесь в Петербург незамедлительно.

— Но, Николя, я добирайся очень долх и хотяй гаварить, ну, ми могли б, если ти болше не тах золь...

Она уже и русский начала учить! Вот горе-то!

— Уезжайте, — замотал он головой. — Я не тах золь, но, кажется, опасен. И могу причинить вам какую-нибудь беду.

— Ви болны? — догадалась молодая женщина. — Я сталь ухаживат за вам. Я совсем не плёхой тётка. Я сделяй глупство. Но я хочу быт с вам. И я хочу, чтобы ви мне прощевали.

Ну что тут делать?

— Оставайтесь, — с отчаянием бросил великий князь. — Сами напросились. Пеняйте на себя!

Глава 8

«ДОБРЫЕ РОДСТВЕННИКИ»

Париж

Александра Васильевна Браницкая сама вывела зятя из затруднения. На следующий день после свадьбы она позвала его к себе и выразила желание, чтобы молодые как можно скорее отбыли в Англию.

— Да и мне, старой, домой пора, — продолжала она. — Зажилась, вишь, в Париже-то. Все дела сделала. Надо и честь знать.

Михаил попытался было позвать тёщу с собой. Положение обязывало. Но графиня остановила его жестом.

— Миша, — она гораздо раньше начала так называть его, чем жена, — поймите и меня тоже. Ваш батюшка немного думал о приличиях, когда не пожелал приехать. Я всем сердцем хочу, чтобы моя девочка благополучно вошла в ваш дом. Если она поедет одна, то, быть может, граф Семён Романович скорее смягчится, и у неё будет случай завоевать его доверие. Если же приеду я, то из неприязни ко мне он станет задевать Лизу, перенося на неё нашу старую вражду. Так что я лучше домой. Лиза сумеет расположить к себе даже Кощея Бессмертного. Ваш же батюшка, хоть и педант, имеет доброе сердце.

Воронцов был благодарен старухе за эти слова. Чудесная у него тёща. И чего отец так взъелся на семейство Браницких?

Поняв его мысли, Александра Васильевна кивнула на портрет светлейшего князя.

— До того как выйти замуж за графа Семёна, ваша матушка принимала ухаживания моего дяди. Я ничем не хочу омрачить её память, но, поймите, перед этим человеком невозможно было устоять. Так что нежелание вашего отца иметь с нами дело и понятно, и простительно. Поезжайте с Богом. И положитесь на Лизу, она всё поправит.

Уилтон-хаус. Англия

Чай со сливками, так называемый «low tea», бывший посол привык пить в 11 часов утра. Его подавали на низеньких китайских столиках, поставленных против окна-эркера, из которого была хорошо видна дорога через парк. Бронзовая муза, трубившая в горн на коньке крыши, осеняла крыльями луга, гранитный мост через речку Нэддер, а в отдалении триумфальную арку с конной фигурой Марка Аврелия. Густая зелень на фоне серого неба отсвечивала холодными осенними тонами.

Никакой регулярности, абсолютная естественность и простота были девизом пейзажного сада Пемброков, к которому Семён Романович тоже приложил руку. Это требовало больших знаний и большого упорства — создать иллюзию нетронутой природы, незаметно расчистить нужные перспективы, подсадить где ели, где боярышник с тёмной листвой, где клён и остролист. В Англии натуру не насиловали, а воспитывали, будь то человек или дерево. Ко всему следовало подобрать подход и, действуя твёрдо, но осторожно, пестовать растение нужной формы.

Именно так граф относился и к своим детям. Бог знает, почему они вышли такими разыми? Давало себя знать и фамильное упрямство, и тот факт, что дочь навсегда осталась возле отца, а Михаил вырвался и бежал в Россию. Иным словом Семён Романович не мог назвать поведение сына. Едва император Павел отошёл в мир иной, юноша потребовал отъезда на службу. Он спешил в неизвестность, полный восторгов и самых радужных надежд. Громкие победы прошлого царствования многим вскружили головы. Миша хотел славы в овеянной славой стране. Напрасно посол предостерегал сына от иллюзий: «Держава, в которую ты направляешься, ничем не похожа на ту, где привык жить. Сейчас, после гибели тирана, её обитатели прославляют свою свободу под скипетром государя кроткого, терпеливого и обращённого душой ко благу. Однако на самом деле они несвободны. Истинная свобода заключена в Законе, равном для всех сословий. В конституции и праве выбирать правителей. Такой свободой наслаждаются пока лишь британцы».

Михаил не внял. Он заранее восхищался ни разу не виденной родиной и обожал её со всей страстью идеалиста. Что стало с его мальчиком за двадцать лет? Во всяком случае, он растерял львиную долю иллюзий. Устал. И уже понимал Россию лучше, чем сам посол. В его чувстве появилось много горечи. Кажется, теперь он любил её по-настоящему — с болью и ожесточением. Но почему-то без стыда, свойственного отцу. Право на это ему давали война, пережитые страдания и слава, а также превосходство русских в тех случаях, когда нужно умирать. Самого Семёна Романовича подобные вещи не убеждали. Каждый народ должен заботиться, в первую очередь, об улучшении жизни. Так же как и каждый человек. Если бы Михаил женился на англичанке, сердце старого графа было бы спокойно. А теперь...

Катя, соболезновавшая всем и вся, уговаривала отца смириться:

— Элиза Браницкая — ангел, и государыни писали нам...

— Ангел, ангел, — передразнил Семён Романович. — Наш Миша сам ангел! Это ей повезло!

Дочь как будто не слышала его. Она, не отрываясь, смотрела в окно, где по аллее к крыльцу подъезжал экипаж. Карета остановилась. Из неё на землю спрыгнул Михаил, а потом подал руку и высадил молоденькую даму в сером дорожном костюме и такой же шляпке с голубой вуалью.

— Папа, они приехали, — проронила Катя, но старый граф уже и сам всё видел.

Он сощурил глаза, и в его лице заранее появилось нечто презрительно-гордое, точно он был вице-королём Америки, а к нему в гости пожаловал вождь краснокожих дикарей с супругой. Между тем Михаил уже поднимался на ступеньки и вёл незнакомку так бережно, что становилось ясно: всякая попытка оскорбить её обернётся семейным разрывом. Что касается юного существа, которое едва ли не через силу влёк за собой брат, то оно выглядело испуганным и безобидным.

Бывший посол даже слегка смутился. Он представлял себе вторую Александру Васильевну. Рослую, дюжую, румяную, с громким смехом и манерами деревенской скотницы. К его же дверям шла невысокая хрупкая особа, черноволосая, узколицая и большеглазая, с трогательной манерой всё время бросать на Михаила короткие взгляды исподтишка, будто проверяя по его реакции: то ли она делает, то ли говорит? Невестка явно боялась, но старалась в угоду мужу держаться молодцом. Семён Романович глянул на Катю и заметил, что та сдержанно улыбается.

Молодые вошли в дом, встреченные многочисленной прислугой, и старый граф сделал дочери знак идти принимать гостей.

— Я сейчас, облачусь должным образом.

Уж, конечно, выйти к невестке в шлафроке бывший посол не мог.

Леди Пемброк подавила усмешку, кивнула отцу и поспешила скликать детей встречать дядю. Действие абсолютно излишнее, потому что, когда она появилась в холле, старший, Сидней, уже висел у Михаила на шее, Мэри вцепилась в ноги, а Кэт барабанила кулачками в живот. Диана и Бетт, девицы взрослые, церемонно раскланивались и приседали возле гостьи, задавая ей по-французски положенные вопросы о погоде, трудностях дороги и утомительном плавании. Жестом приказав им оставить леди Воронцову в покое, Катя протянула ей руки и троекратно расцеловала.

— Голубушка, вы не можете себе представить, как мы ждали вашего приезда.

— Михаил Семёнович говорил, что вы очень добры, — пролепетала гостья — Ради Бога, ваш батюшка очень строг?

Катя рассмеялась.

— Наш батюшка, как и все старики, то чудит, то буянит. Но, поверьте, у него добрая душа.

От неё не ускользнуло, что молодая графиня всё ещё называет мужа по имени-отчеству и, вероятно, робеет его. Что глупо, если учесть мягкость Михаила. Тем не менее с ней следовало подружиться, ибо подобная манера была лучше, чем открытое стремление помыкать супругом, столь частое у русских барышень.

Тут явился сам Семён Романович, в мундире, со скромно алевшей анненской лентой. Он был сух, торжественен и чуть старомоден. Глубокий поклон. Поцелуй руки.

— Я счастлив познакомиться с вами, сударыня.

Лиза, казалось, вот-вот зажмурится, как будто старый граф — огнедышащий змей, вознамерившийся поживиться на обед прекрасной принцессой.

— Я также глубоко польщена возможностью видеть ваше сиятельство, — скороговоркой произнесла она. А потом вдруг добавила: — Батюшка.

Семён Романович открыл было рот, но посчитал неприличным поправлять её и только проговорил:

— Ну-с, посмотрим, что из этого выйдет.

На сей глубокомысленной фразе все пошли в Комнату Двойного Куба, служившую гостиной, а слуги уже разгружали и вносили в дом саквояжи, сундуки и коробки — багаж путешественников.

После позднего, по английской моде, обеда, где Лиза в основном молчала, а говорил Михаил, новая родственница одарила всех собравшихся гостинцами. Старый граф получил золотой крест с финифтяными образами, фарфоровый с позолотой чернильный прибор, на крышке которого резвились купидоны с собачками, а также шесть дюжин батистовых сорочек с кисейными манжетами. Лорд и леди Пемброк — серебряный кофейный прибор, к которому прилагался стол из синего стекла с бронзовыми ножками и шесть пикейных скатертей с богатой каймой. Дети — каждый по две пары тёплых полусапожек с выпушкой из иркутских соболей и подбоем из беличьих спинок. Кроме девиц, которых ожидали пелерины из якутской чёрной лисы и по серебряной пудренице с эмальерками в крышках.

Изящно, дорого, но скромно, чтобы нельзя было сказать, что гостья выставляет своё состояние напоказ. И тут всех удивил Семён Романович. Он поднялся, вышел в кабинет и вернулся оттуда с узкой чёрной коробочкой в бархатном футляре. Когда старый граф приподнял крышку, невестка увидела изысканное изумрудное колье.

— Сударыня, — проговорил посол, — я всегда хотел, чтобы мой сын нашёл семейное счастье, и давно купил эту безделушку для его избранницы. Порадуйте старика, примерьте в качестве скромного ответного подарка.

Лиза покраснела, и было видно, что ей до чрезвычайности нравятся камни, а ещё больше она рада, что о ней вспомнили. Так верительные грамоты были вручены. Вечером, когда супруги Пемброк остались одни, Георг сказал жене:

— Кажется, она милая девушка.

Катя пожевала губами и расколола косу.

— Там будет видно. В России говорят: в тихом омуте черти водятся. Ты заметил, как батюшка мигом присмирел?

На следующее утро старый граф вооружился секатором, надел фартук, видавшую виды шляпу с широкими полями и отправился в сад вырезать сухие ветки шиповника. Эта работа всегда успокаивала. Он любил возню с землёй. Сам насыпал грядки, привизг яблони, прокладывал дорожки. У всех Воронцовых была лёгкая рука. Княгиня Дашкова создала у себя в имении Троицком первый русский ландшафтный парк. Что касается Миши, то он ещё в детстве мог воткнуть палку в землю, и она давала корни. Над ним смеялись, говорили: если он забудет лопату во дворе, та прорастёт.

Итак, Семён Романович намеревался отдохнуть душой среди щебета просыпавшихся птиц и неяркого солнца. Каково же было его удивление, когда возле одной из крайних клумб он заметил невестку, сидевшую на корточках и деловито ковырявшую совком землю. Она мурлыкала себе под нос песенку, никого не замечая и явно наслаждаясь тем, что можно безнаказанно измазать руки, передник и туфли жирным чернозёмом.

— Доброе утро, сударыня, — озадаченно сказал старый граф.

Лиза вздрогнула, вскочила и воззрилась на него глазами вспугнутой лани, готовой в любую секунду пуститься наутёк.

— Мне разрешила леди Пемброк, — пролепетала она, заранее защищаясь от упрёков в самоуправстве, — посадить маргаритки. Ведь здесь растут маргаритки? Климат позволяет?

— Сколько угодно, — процедил граф. — Особенности островного климата в том, что он чересчур влажен. Для человеческого организма это не всегда хорошо. А для садоводства — чудесно. Поэтому в Англии люди издавна отдыхают, ухаживая за растениями.

— У нас в Белой Церкви огромный сад, — сообщила Лиза и, не дав старику опомниться, вывалила на него гору сведений о самых экзотических цветах, которые выращивались у неё дома в оранжерее и грунте.

— И как долго вы можете держать померанцевые деревья на улице? — поинтересовался Семён Романович.

— Четыре месяца. Но если октябрь тёплый, то следует оставлять их до заморозков, чтобы корневая система укреплялась и они постепенно привыкали к холоду.

— Четыре месяца, — протянул старый граф. — Благодатный край. У вас, должно быть, мягкие зимы?

— Нет, совсем нет, — покачала головой Лиза. — Иной раз вымерзают вишни.

— А вы укладываете к корням мешки с золой? — деловито осведомился Семён Романович.

— Нет, — удивилась Лиза. — Зачем?

— Так как же вы хотите, чтобы вишни не мёрзли? — поддразнил её граф.

— У нас шесть тысяч деревьев, — возразила невестка. — На всё золы не напасёшься.

— Идёмте со мной, — милостиво разрешил старик. — Я покажу вам, как спасал этой зимой розовые кусты от сырости. А под Белой Церковью я воевал в 1773 году, под командой самого Румянцева. И тогда, клянусь честью, сударыня, там вообще не было ни одного дерева. Степь да степь.

Вместе они прошли мимо длинной оранжереи с пламеневшими в злато-розовом рассвете стёклами и скрылись из глаз. Михаил стоял у окна, глядя им вслед и довольно ухмыляясь. Любо-дорого было посмотреть, как Лиза берёт его родителя в оборот. Позволяет себя учить, наставлять, а сама потихоньку захватывает стариковскую душу в плен.

Поздняя осень 1818 года. Гора Нола. Окрестности Неаполя

Раевский стоял на тропинке, ведущей к вершине горы. Здешняя растительность — бук, орешник и сосны — густо покрывала склоны. Лишь со скальных залысин внизу были видны зубчатые стены двух крепостишек — Нолы и Авеллино. А совсем вдалеке — винная от закатного солнца полоска моря. Чудесный край. Здесь можно было спрятаться от всего мира. Вести жизнь свободную и дикую. В полном согласии с собой.

Так поступили отпрыски лучших семейств древней Авзонии, удалившись в жалкие хижины и по примеру святого Теобальда назвавшись «угольщиками». Александр готовился вступить в их братство. Он прошёл положенный срок испытания, разъезжая по Европе с пакетами невидимых эмиссаров, передавая неизвестным «братьям» сведения и грузы, о которых не имел ни малейшего понятия. Сегодня мастера посчитали возможным приоткрыть перед неофитом завесу тайны. Что проку? Полковник знал: общество политическое. Его цель — свержение деспотизма. А в Италии дело, Греции или Латинских Америках — не важно. Где-то надо начинать.

Ритуал посвящения — почти бутафорский — не интересовал Раевского. Но коль скоро люди придают этой фанаберии значение, он готов уважить их закон. Хотя глупо стоять с мешком на голове перед хижиной углежогов в лесном урочище и подыхать со смеху. Однако ради настоящего дела полковник был готов потерпеть даже масонские глупости. Он долго колебался: стоит ли примыкать к тайному обществу? Порывать прежние связи? Становиться безымянным и бездомным бродягой? Но... предательство Лизы отсекло его прежнюю жизнь, как бритвой.

Убежище на вершине горы Нола, куда привёз неофита граф Мочениго, по-итальянски называлось Baracca. Множество таких «хижин» составляли республику, а обитатели одной — семью или «венту». Они именовали себя boni cugini — «добрые родственники». Иных связей «угольщики» не допускали. Правила приёма были почти оскорбительны. Мало того, что кандидата, как куль, заворачивали в мешковину, ему ещё и надевали на шею верёвку, конец которой держал в руке мастер-проводник. Для Раевского таковым был Мочениго — человек лёгкий, весёлый, колесивший по Европе от Швейцарии до Греции и завербовавший пылкого русского ещё в Париже. Их прежнее общение уверило Александра, что граф с заметным цинизмом относится к мистическим ритуалам. Каково же было удивление полковника, когда, прибыв в карете к дикому подножию Нолы, Мочениго потребовал точнейшего исполнения устава! Ему предстояло вести неофита, как бычка на верёвочке, от подошвы горы к вершине, босиком и с завязанными глазами. Предложение Раевского прогуляться по тропе в сапогах и лишь на подходе к баракке переодеться кающимся грешником, было с негодованием отвергнуто.

— Вы должны понять, что всё происходящее имеет прямой смысл, — сказал граф. — Никакого маскарада. Вы Телец, которого влекут на заклание. И вы согласились исполнять эту роль.

Такой педантизм покоробил Александра, тем более что по пути он единожды рассадил себе пальцы на ногах о шишки и сучья. Наконец спутники добрались до вершины. Мочениго трижды топнул перед дверью хижины и провозгласил:

— Добрые родственники! Мне нужна помощь!

Глухой голос изнутри отвечал:

— Братья, на улице один из нас! Ему нужна помощь. Не принёс ли он полена, чтобы подбросить его в костёр?

Тут Раевский с неудовольствием осознал, что его именуют «поленом». И хотя сгореть на костре революции весьма почётно, всё-таки он рассчитывал на роль кочегара.

— Куда ты идёшь, достойный мастер? — снова послышались из-за двери традиционные вопросы.

— В камеру чести, чтобы усмирить страсти, подчинить волю, разорвать привязанности с миром и познать учение угольщиков, — отвечал Мочениго.

— Кого ты привёл с собой?

— Заблудившегося в лесу.

— Чего он хочет?

— Стать добрым родственником.

— Веди его.

После этой тирады мастер-проводник и кандидат в мешке ступили под своды баракки. Сквозь мелкие дырочки между нитями мешковины Александр кое-как мог различить её внутренность. Благо свет во многих местах просекал соломенную крышу. Это была бревенчатая халупа с земляным полом. В ней стояло несколько чурбанов, на которых восседали надзиратели, председательствующий, оратор и секретарь. «Всё, как у масонов, только невыразимо бедно», — подумал Раевский. На низком столе стояли две свечи, распятие и горшок с тлеющими углями. Над головой висело изображение святого Теобальда. Мастера закрывали лица капюшонами, ученики сидели вдоль стен с обнажёнными головами. Все были в одежде из мешковины, подпоясанной верёвками.

Неофиту поднесли деревянную плошку, наполненную солёной морской водой и именовавшуюся «чашей забвения». Пить пришлось через мешок, отчего влага, попадавшая на губы, была ещё противнее. Но и без того у Александра чуть не сморщился язык. Ему показалось, что гортань пылает огнём, словно из неё вырвали кусок плоти. В следующую минуту запылала кожа на груди. Председатель щипцами вынул из горшка горячий уголь, поднял мешковину и прижал свой инквизиторский инструмент к тому месту, где у кандидата стучало сердце.

— Отныне вы не сможете спокойно видеть несправедливость! — провозгласил мастер. — Этот уголь, знак нашего братства, постоянно будет напоминать вам о боли, которую испытывают несчастные, проклятые, голодные и угнетённые.

Не издав ни звука, Раевский встал на колени и начал читать клятву карбонариев. Он неплохо знал итальянский, и ему не составило труда её заучить.

— Клянусь во имя будущего торжества Справедливости свято хранить тайну угольщиков. Не предавать её ни бумаге, ни полотну, ни камню, ни дереву. Ни даже слову, излетающему из уст человеческих. Клянусь всеми силами помогать добрым родственникам. По первому зову поднимать оружие против тирании. Являться туда, куда укажут мастера. И исполнять то, что от меня потребуют. Во имя распятия, означающего крестную казнь царей. Во имя тернового венца, которым будут украшены их головы. Во имя верёвки, которую привяжут к виселице. Во имя гвоздей, которые вобьют им в руки и ноги. Я клянусь в верности угольщикам. И если нарушу сказанное, пусть братья вырвут мне сердце. Пусть кости мои пережгут на известь и развеют по ветру. Пусть имя моё станет символом предательства. Да будет так.

После произнесения клятвы с неофита, наконец, сняли мешок. Все находившиеся в хижине встали на колени, вытащили кинжалы и упёрли их друг другу в грудь, образовав смертоносный круг. Отныне Раевский становился одним из них, и, получив из рук председателя нож, присоединился к впечатляющему представлению. Низкими хриплыми голосами угольщики запели на латыни гимн — сколько мог судить Александр, переделку церковного, — в котором клялись посвятить себя делу Свободы, Равенства и Братства.

Уилтон-хаус. Англия

Плоды хитрой дамской политики не замедлили явиться. За обеденным столом посол несколько раз назвал невестку «Лизанька». Он охотно объяснял ей, как, что и почему едят англичане. Зачем утром ещё в постели горячий чай — при здешней сырости первое средство от простуды. Для чего заварку надо наливать в сливки, а не наоборот. И что овсянка куда вкуснее с сухой земляникой. Всё это Лиза слушала, удивлялась и весело поглядывала на мужа: мол, не горюй, поладим и с батюшкой.

Она всё ещё смущалась его. Но разбуженная руками Михаила страстность порой проявлялась самым неожиданным образом. То молодая женщина прогибала спину и мурлыкала от удовольствия. То вздрагивала и замирала, будто прислушиваясь к чему-то, происходившему глубоко внутри. Лиза знала только то, чему научил её муж. Их уроки были весьма скромны. Граф считал, что матери его будущих детей лучше не догадываться о том, как ведут себя люди, одержимые страстью. Однако в глубине души он хотел от Лизы большего... Впрочем, в Англии она не могла расслабиться. Постоянное внимание его родни не позволяло новобрачным сосредоточиться на самих себе.

Как ни странно, склонить в свою пользу бывшего посла оказалось легче, чем леди Пемброк. Катя насквозь видела все женские уловки Лизы и по-сестрински ревновала Михаила. Зато графине удалось завоевать любовь детей. Теперь они то «сеяли просо» в гостиной, то кидались во дворе с разбегу на сцепленные руки братьев и сестёр с криком: «Ой, вы цепи нерушимые!» Леди Пемброк оставалось только молча взирать на ухищрения невестки, всё понимая, но ничего не предпринимая, поскольку семейный мир был и её целью.

Случай, окончательно примиривший Катю с женой брата, произошёл в Бате, на взморье, куда Воронцовы отправились недели через две после приезда Михаила. Маленькая Джорджия упала в фонтан в центральном парке, где чинно прогуливалось семейство. Взрослые шли сзади. А впереди бежали только Диана и Бетт за руки со своей очаровательной тёткой. Пока нянька кричала и .звала полицию, Лиза, нимало не смущаясь, подвернула юбки и вытащила годовалую крошку из воды. Хотя никакой угрозы жизни ребёнка не было, Катя оценила готовность, с которой графиня, позабыв о парижских туфлях и кружевах, полезла в фонтан.

Конец осени и зиму молодые провели в Англии. Когда они покидали Уилтон-хаус, бывший посол уже и не называл невестку иначе, как «наша Лиза». «Она много выигрывает от близкого знакомства с ней, — писал он друзьям в Россию. — Ума не приложу, как меня угораздило так опростоволоситься со свадьбой!» Всё же он не нашёл в себе сил извиниться. Лиза ничего подобного и не требовала. Графиня печалилась расставанию с добрыми людьми, радовалась, что они с Михаилом наконец останутся вдвоём.

Италию для продолжения путешествия выбрали вместе. Стояли на балконе, смотрели на дождь. Пелена тумана укрывала луга и речку. Влажный воздух щемил грудь. Михаил глубоко вдохнул и вдруг зашёлся кашлем. Лиза вздрогнула, повернула к нему голову.

— Простыл?

— Нет, всё в порядке, — он притянул её к себе и коснулся губами волос. — Здесь всегда так.

Граф уж и забыл, что по британской сырости у него закладывает горло. Правда, на этот раз он почувствовал мгновенную режущую боль в груди, которая сразу пропала. Во время службы в Молдавии Воронцов подцепил лихорадку. Впрочем, как и вся армия. Люди умирали от чёрной гнили в лёгких, а не от вражеских пуль. Его долго выхаживали и даже дали отпуск, чтобы он наконец решил: возвращается в строй или едет на кладбище. Благодаря хине, джину и молодому организму граф выжил. Однако коварство болезни состояло в том, что её нельзя было вылечить до конца — только загнать внутрь. С завидной периодичностью она возвращалась.

— Очень хочется солнца, — сказал Михаил.

— Поедем в Италию. — Лиза подтолкнула мужа к двери с балкона.

Стылый воздух царил под сводами гостиной. В Англии не топили с утра, что крайне не нравилось молодой женщине. Сгорбившись, граф уселся у холодного камина и уставился перед собой. Лиза принесла и накинула ему на плечи сюртук. Потом попыталась раздуть огонь.

— Не надо, — муж повыше вздёрнул плечи. — Не принято.

Графиня только раздражённо дёрнула головой.

— Я сказал: не надо. Нас не поймут.

Лиза повернулась к нему, взяла в свои ладони его руки и начала растирать каждый палец.

— Поедем. Нам пора. Мы давно гостим.

Он согласно кивнул. Рим, Милан, Неаполь, Венеция и обязательно развалины Помпей, о которых теперь все говорят. Маршрут можно уточнить и даже поменять. Главное — солнце. Михаила смущал другой вопрос. Русские всегда путешествовали со множеством слуг. В Англии предпочитали одинокие поездки. Граф ценил последние. Он устал быть на виду. Почти двадцать лет назад Воронцов без сопровождения явился из Лондона в Петербург к дяде-канцлеру, и когда постучал в двери особняка, привратник не хотел его пускать... Сейчас он не знал, решится ли Лиза на вояж вдвоём.

— Мы достаточно богаты, чтобы в любой момент нанять слуг, если почувствуем неудобство, — храбро заявила графиня.

Через три дня Воронцовы простились с роднёй мужа и отправились в Дувр, чтобы там сесть на корабль до Неаполя.

Ранняя весна 1819 года. Окрестности Неаполя

Утренний воздух чуть щекотал гортань. В горах на рассвете холодновато от густой буковой тени. Лишь к полудню солнце начинает шпарить так, что просекает кроны вековых великанов. Накануне прошёл дождь, бурая листва под ногами набрякла и пахла прелью. Комья грязи налипали на сапоги. Спускаться со склона было тяжело, и несколько угольщиков растянулись по пути, рискуя покалечить оружие. Чего делать не следовало. Их задача состояла в том, чтобы залечь за камнями вдоль дороги, карауля чёрную полицейскую карету, следовавшую из крепости Авеллино в Неаполь.

Пустынная местность как нельзя более подходила для налёта. Правда, экипаж сопровождала охрана из шести карабинеров. Двое впереди, двое сзади, и по одному у каждой двери. На узкой дороге последним придётся оставить свои места и чуть отстать. Это облегчит их отстрел. Кучность — великое дело! Но чтобы добраться до пассажира, придётся попотеть.

Первое же серьёзное поручение запечатлело имя Раевского на деревянных скрижалях карбонариев. Он привык командовать, имел боевой опыт и тяготился положением ученика. Вовсе не желание подчиняться нелепым ритуалам привело полковника в круг политических заговорщиков! Его отношения с Мочениго после посвящения испортились. Чтобы посбивать с новичка спесь, граф предложил мастерам проверить русского в деле. Тем более что за покушение на министра полиции князя Каносу никто не брался. Два предыдущих сорвались. А итальянцы, несмотря на отчаянную храбрость, не способны долго долбить в одну точку.

Александр предложил следующий план:

— Несколько наших укрываются в кустах вдоль дороги и берут на себя охрану. Я тем временем ложусь на пути кареты и изображаю ограбленного путешественника. Экипаж остановится. Произойдёт заминка, во время которой вы перестреляете карабинеров с близкого расстояния. И мы завладеем каретой.

— Не всё так просто, — рассмеялся Мочениго. — Мы имели случай убедиться, что в стенки экипажа вделаны металлические листы. Их не удастся прострелить. Дверь плотно запирается. На окна при необходимости опускают железные ставни. Даже если мы убьём охрану, Каноса окажется посреди дороги, как в несгораемом шкафу.

— А может, его в нём и поджарить? — предложил кто-то.

— Было бы славно, но карета такая тяжёлая, что её не поднять вверх по склону. А если скинуть в пропасть, то кто поручится, что этот негодяй не останется жив?

К Каносе карбонарии имели особые счёты. Он предал старых товарищей. Это его сердце должно быть вырвано, кости сожжены, а имя стать символом бесчестья! Два года назад угольщики провели чистку своих рядов. Всех, кто использовал организацию в личных целях, выгнали. Среди них оказался и князь Каноса. После возвращения на неаполитанский престол короля-австрияка Фердинанда I он получил должность министра полиции и напомнил о себе бывшим «родственникам». Выпустил из тюрем бандитов, сформировал из них отряды и начал наносить быстрые, точные удары по горным убежищам мятежников, расположение которых было ему хорошо известно.

— Меня подберут и, возможно, положат в карету, — заявил Раевский. — Там я смогу разделаться с ним.

— Неужели вы думаете, что князь так глуп? — пожал плечами Мочениго.

— Нет, — парировал полковник. — Я думаю, что вы нерешительны.

На том и разошлись. Никто не мешал Александру попробовать. Ему позволили взять с собой шестерых стрелков. Но смотрели как на покойника.

— В любом случае, прощайте, мой недалёкий друг, — подтрунивал Мочениго. — Оказавшись один в центре заварухи, вы будете убиты либо карабинерами, либо своими.

Раевский молчал. Слушая графа, он понимал, почему Италия до сих пор раздробленная и зависимая страна. Или петь и ходить с верёвкой на шее, или делать дело. По слухам, карбонариев до 300 тысяч человек. Этого хватило бы, чтоб вылить воду из «итальянского сапога»!

Карета приближалась. Её чёрные лаковые бока сверкали на солнце. Тёмно-синяя форма карабинеров была прекрасной мишенью. Их красные плюмажи трепетали на ветру. От напряжения у Александра взмокла спина, и он сквозь рубашку ощущал, как ему в кожу впиваются острые камни дороги. Ещё немного. Ещё минуты две, и его заметят. Несчастный, избитый путник, весь в крови — «добрые родственники» постарались, синяки и ссадины настоящие. У Раевского не было ни лошади, ни поклажи, ни сапог. Между тем остатки тонкой батистовой сорочки, светлая кожа лица и рук свидетельствовали, что он не простой крестьянин. Попробуй не остановиться!

Скакавший впереди офицер поднял перчатку. Кучер придержал лошадей. Те заплясали на месте. Из экипажа раздался недовольный окрик: князь Каноса желал следовать дальше. Пока начальник конвоя отрывисто рапортовал о непредвиденном препятствии, двое карабинеров спешились и подбежали к пострадавшему. Тот едва слышно мычал. Один из солдат развинтил фляжку и капнул в рот Раевскому несколько капель рому. Александр открыл глаза. Его подхватили под руки и понесли к карете. Возле экипажа произошла заминка. Александр надеялся, что начальник полиции сжалится над ним и позволит уложить его внутри. Но князь Каноса отличался каменным сердцем. Его тревожное лицо мелькнуло в окошке, чёрные крысиные глазки полоснули Раевского подозрительным взглядом, а потом послышался голос, приказывавший карабинерам посадить ограбленного позади одного из них.

Такой оборот полковника не устраивал. Он изобразил куль и несколько раз благополучно съехал с крупа лошади. Начальник конвоя предложил поместить несчастного возле кучера. Это была удача. Раевского подняли на козлы. Он успел заметить за спиной у возницы длинное узкое окошко, похожее на щель, через которую седок отдавал приказания. Сквозь неё был виден кусочек кареты, тёмный редингот и белая накрахмаленная рубашка князя.

Кавалькада уже намеревалась тронуться, когда Александр громко вскрикнул, будто от боли, чем подал сообщникам знак. Из-за кустов и камней у дороги грянули выстрелы. Испуганные лошади шарахнулись в стороны. Кучер хотел было погонять, но Раевский сшиб его с козел. У него не было с собой оружия. Полуголому израненному путнику некуда спрятать пистолет. Но через несколько минут пальбы у кареты остались лежать четверо карабинеров, а двое скатились вниз в овраг, где рисковали сломать шею. У убитых Александр разжился штуцером. Он не спеша скусил патрон, вернулся на козлы, мелькнул и тут же уклонился от окна. Раздался выстрел.

Белое облачко вылетело через щель. Полковник сунул туда ствол, повертел им, примериваясь, и хладнокровно спустил курок. Он не сомневался, что попал. Экипаж слегка покачнулся, когда тело сползло на пол.

К карете уже спешили «добрые родственники». Подозрительный князь Каноса успел-таки перед нападением опустить стальные шторы. Поэтому каждый попытался разглядеть, что смог, через кучерскую щель. Все они уверяли, что ездок лежит, скособочившись, его белая рубашка залита кровью, а глаза неподвижно уставились в потолок. Сам Александр смотреть не стал. Покойников он не видел!

Карету открыть не удалось. Как ни трясли ручки, как ни шатали тяжёлое сооружение, как ни ругались и ни отвешивали друг другу тумаков. Наконец решили отправить экипаж прямиком в город. В качестве приятного сюрприза королю Фердинанду. Один из карбонариев достал из кармана ленточки трёх цветов — голубую, красную и чёрную — символ братства. Привязал их к дверце. Потом насмерть перепуганному, но живому кучеру велели сесть на козлы и гнать лошадей без оглядки.

Глава 9

СЕМЕЙНЫЕ PАДОСТИ

Март 1819 года. Италия

В конце марта Воронцовы достигли Неаполя, осмотрели город и оттуда отправились в Помпеи. Горластый погонщик предложил им двуколку, запряжённую мулами, и наобещал с три короба: пояснения по дороге, настоящий итальянский обед в одной из прибрежных деревень и даже ночёвку в чистой гостинице, потому что за сутки они не успеют вернуться назад.

Простодушная Лиза легко покупалась на посулы. Михаил был не так доверчив. Он собрался в поездку весьма основательно, как если бы им с женой пришлось самим заботиться о хлебе насущном и спать на лоне природы. Помимо денег, граф взял оружие: отличные саксонские пистолеты, турецкий нож-бебут с двойным лезвием, раскрывавшимся уже внутри тела, и свой старый кавказский трофей — кинжал из дамасского булата, захваченный в Закатальском ущелье. На его лезвии золотом был выгравирован стих из Корана. Потом Михаилу перевели. Сура называлась «Слон», и новый хозяин так поименовал своё приобретение.

Солнце светило в макушку. Мулы вяло перебирали ногами. Через полдня такой езды Воронцов рассчитал проводника, тем более что «настоящий итальянский» обед в прибрежной деревеньке ограничился плохо проваренным рисом с виноградом. Граф предпочёл бы мясо с красным вином. А Лиза — на худой конец сыр. Взяв дело в свои руки, Михаил нанял в селении двух верховых лошадей и одну для поклажи. Сам оседлал и навьючил их. Причём первую пару, расхваливаемую хозяином, забраковал. Потом помог жене сесть верхом, пожелал владельцу мулов проваливать подобру-поздорову и тронулся в путь.

Лиза была сбита с толку его поведением. Она плохо понимала по-итальянски и во всём полагалась на мужа. Поднявшись по дороге чуть выше, Михаил сделал привал в сосновой роще на склоне холма. Толстенные пинии с медово-рыжими стволами, плотно переплетёнными ветками и длинными, как вязальные спицы, иголками давали много тени. Воронцов быстро собрал сучья, развёл костёр и обжарил, вернее, опалил копчёный окорок, захваченный из города. Лиза разложила на земле скатерть, бросила возле неё ковровые подушки, набитые тростником — жёсткие и потому пригодные для сидения — и вынула остальную провизию. Деревенские лепёшки, зелень, козий сыр. Муж раскупорил бутылку кьянти и заставил молодую женщину выпить стакан для поддержания сил. Лизу сморило, и жару они переждали под смолистой зеленью пиний, вдыхая запах разогретого дерева.

— А ты точно знаешь, куда ехать? — с сомнением осведомилась графиня.

— Не бойся. Я в детстве компас проглотил.

На лице жены отразился ужас. Все его шутки она принимала за чистую монету. Зато граф отметил, что Лиза наконец перешла с ним на «ты». Великое достижение! Ибо большинство супругов в свете так до конца жизни и остаются по-французски вежливы друг с другом и на «вы».

Пересидев пекло, путешественники решили двинуться дальше. Михаил отправился вверх по склону по известной надобности. Лиза собирала скатерть и упаковывала съестное, как вдруг прямо на неё из-за деревьев вышли два колоритных субъекта. Один маленький, толстый и чёрный, как таракан, с усами щёткой и грязной тряпицей, повязанной на голову наподобие косынки. Это сочетание грозного разбойничьего вида с совершенно женской деталью туалета насмешило Лизу, как если бы незнакомец напялил кружевной чепчик и взял в зубы кинжал. Второй — длинный, флегматичный, с лицом в крупных оспинах — смотрел тяжело и неподвижно. Оба были одеты в ветхие обноски, которые, казалось, удерживались на теле только широкими кожаными поясами.

При виде графини толстый выпустил из рук охапку сучьев и, издав неопределённый звук, обменялся с товарищем понимающим взглядом. Неясно, что их больше заинтересовало — женщина или лошади с поклажей. Во всяком случае, они не собирались упускать ни того, ни другого. Чёрный вынул нож. От страха у Лизы перехватило дыханье. В этот момент Михаил показался на склоне. Он быстро спускался, скользя сапогами по осыпи, и больше смотрел под ноги, чем вперёд. Появление чужаков оказалось для него полной неожиданностью. Граф всплеснул руками, и женщина испугалась, что муж упадёт. Дальше всё произошло быстрее, чем она могла уследить глазами. Михаил оттолкнулся от земли, пересёк расстояние, отделявшее его от нападавших, сбил толстяка с ног, заломив ему руку за спину и мигом выкрутив нож. А потом ударил поверженного локтем в основание черепа. Раздался неприятный хруст, как если бы кто-то разгрыз куриную кость. Подавшийся к ним длинный не успел помочь товарищу. Граф, даже не взглянув на него, вскинул руку с ножом вверх. И второй разбойник напоролся на щербатое, грязное лезвие.

— Не смотрите сюда, мадам, — бросил Михаил, вставая и стряхивая землю с ладоней.

Потом оттащил убитых к ближайшей расщелине и спихнул вниз. По недалёкому звуку шлепка графиня поняла, что тела упали не так уж глубоко.

— Я напугал тебя? — спросил Воронцов, возвращаясь.

Она вцепилась ему в руку.

— Господи, Миша! Ты? Напугал? Они же могли...

— Ничего они не могли, — отрезал муж. — За кого ты меня принимаешь?

Он взял лошадей под уздцы и повёл вниз к дороге. Там помог жене сесть, сам вскочил в седло и галопом погнал вперёд. Версты через полторы граф позволил Лизе остановиться.

— Кто эти люди? — с усилием выговорила она.

— Не знаю, — он пожал плечами. — Может быть, разбойники. Может быть, друзья нашего погонщика из деревни. А может, карбонарии. Говорят, они прячутся в старых угольных шахтах. У меня есть для тебя одна вещица. — Воронцов порылся в сумках и вытащил дамский дорожный пистолет-терцероль с крошечным лезвием, прикреплённым к дулу наподобие штыка. — В следующий раз, перед тем как уйти, я его заряжу. А ты запомни: пальцем нажимать сюда. Дуло отворачивать от себя и наставлять на противника. Бояться тут нечего.

Лиза заверила его, что не боится.

К вечеру путешественники добрались до Помпей. У самого въезда им встретился пансионер Академии художеств Яков Яненко, копировавший мраморную герму. Он страшно обрадовался, услышав русскую речь, и тут же навязался соотечественникам в провожатые. По его словам, итальянцы были ужасными крохоборами, обдиравшими чужеземцев без малейшего сострадания.

— Мне пришлось продать почти весь багаж, — жаловался он. — Но кисти и краски, прошу покорно. Они казённые, даже заложить не могу.

— Где бы здесь можно было остановиться на ночлег? — осведомился граф.

— Да где угодно, — художник широко развёл руками. — Я живу в развалинах терм. Есть театр. В любой дом заходи на постой. Римляне оставили их в полном порядке. Кое-где на столах даже стоят миски.

— Мы предпочитаем на открытом воздухе, — сказала Лиза. Ей показалось кощунственным тревожить тишину жилищ, в которых разом в один день погибли тысячи людей.

Воронцов кивнул. Он щедро поделился с голодным пансионером провизией и взял с того слово завтра разыскать их, чтобы показать город. Взобравшись на одну из обрушившихся стен, граф огляделся окрест и выбрал место для «лагеря»: в ближайшем атриуме у бассейна, забитого сухой землёй. Пока он рассёдлывал лошадей, треножил их, возился с сумками, Лиза прогулялась в руины дома, чтобы хоть что-то осмотреть до темноты. Её удивлённый возглас заставил Михаила бросить седло.

В квадратной комнате перед прекрасно сохранившимися фресками молодая графиня застыла, как соляной столп. Шедевр древнего живописца представлял собой нечто вроде пособия для юных жриц Венеры. И Михаил должен был признать, что за прошедшие столетия мало что изменилось. Скосив глаза на супругу, он вспыхнул, схватил её за руку и поволок вон. А на улице как следует выбранил, чтобы не разгуливала где попало.

Его упрёки вывели молодую женщину из столбняка.

— Но ведь ты... всё это знаешь! — с укором воскликнула она.

— Лиза! — граф взвыл, как будто ему на ногу наступила полковая лошадь. — Я бы тебя попросил...

Не в силах произнести больше ни слова, он спешным шагом покинул атриум, оставив супругу в полной растерянности. Некоторое время Михаил бродил в одиночестве по руинам, сбивая палкой головки ирисов и произнося в пространство речи о дамском целомудрии. Графиня же сидела в темноте, укутавшись шотландским пледом, и думала: кто учит её добродетели? Человек, убивший сегодня двоих? Наконец она замёрзла и начала поскуливать. По этому звуку её и нашёл муж.

— Давай помиримся, — взмолилась Лиза. — Я же не нарочно!

— Простите меня, мадам. Я был несдержан.

Граф присел на корточки и смахнул со щеки жены блестевшую под луной паутинку. Потом достал фляжку джина, и они вдвоём быстро опростали её, полные взаимного раскаяния. Легли на циновках, некоторое время смотрели на звёзды, наконец потянулись друг к другу, желая согреться. В эту ночь Михаил впервые любил жену так, как ему хотелось. А Лиза была с ним горяча и настойчива, чего не случалось прежде.

Наутро в оправдание своих действий граф сказал:

— Я был пьян. Куда вы смотрели, сударыня?

— Я тоже, — рассмеялась она. И повисла у него на шее. — Разве плохо? Ну, скажи, плохо?

В Помпеях путешественники провели ещё сутки и на следующий день, до жары, двинулись в обратный путь. Спустившись в рыбачий посёлок под городом, Воронцов продал лошадей и нанял яхту, которая и доставила их с Лизой обратно в Неаполь. На прощание граф отвёл Яненко в сторону и вручил молодому художнику «гонорар за показ древностей». Менее всего Михаил хотел, чтобы парень принял деньги как подачку. Но, увидев, сколько ему дают, пансионер чуть не разрыдался и бежал за четой путешественников до порта, умоляя взять назад хотя бы половину.

— Послушайте, Яша, — с укоризной сказала ему графиня. — Мы богаты, а вам нужно. Соотечественники должны помогать друг другу.

— Если бы все так думали!

У пристани они расстались, и юноша ещё долго махал им рукой с берега.

Павловск. Окрестности Петербурга

Вдовствующая императрица Мария Фёдоровна не любила носить тёмные, траурные платья. Особенно дома, в Павловске. Этот дворец — место её истинного счастья — она получила в собственность по завещанию супруга, бедного государя Павла Петровича. Было время — она любила его. Было — ненавидела. Но всегда жалела. Лишь здесь, в милом жёлтом доме на взгорье, похожем на помещичью усадьбу, они некогда составляли единое целое. Здесь росли младшие дети. Здесь Мария Фёдоровна была хозяйкой. А Пауль — отцом семейства.

Императрица избегала холодной мрачной Гатчины. Громадного замка, способного проглотить до пятисот человек челяди и несколько тысяч солдат и офицеров — военную игрушку мужа. Свист флейт и бой барабанов на плацу. Крики, отрывистые приказы, горны и почасовые выстрелы из пушек. Всё это было ей чуждо. Иное дело зелёные перины павловских лугов, светлые дубравы, тихая, как хрусталь, река. Тут Мария Фёдоровна пряталась от зла, приносимого в её жизнь высоким положением супруга, а потом старшего сына.

Впрочем, государыня была не робкого десятка. И созерцательности в её натуре хватало ровно на мизинчик. Как и покойная свекровь, она вставала рано, часов около шести. Обливалась холодной водой. Пила крепкий кофе. Работала с бумагами. Свои дела почтенная дама вела сама. Управление имениями, вклады в банки, доходы с уральских заводов и сибирских рудников... Потом наскоро завтракала и принималась за дела чужие. А именно: богоугодные заведения, больницы, приюты, училища для девиц — всё, что в бюджете проходило по графе «Ведомство императрицы Марии» и на что она умела-таки выбить деньги из государя.

Вся первая половина дня уходила на поездки. Вторая, наступавши довольно поздно — около пяти, отдавалась рисованию. Мария Фёдоровна писала пейзажи, натюрморты, сама гравировала, лепила и вырезала камеи с профилями детей. Последнее умение ей тоже как будто досталось от свекрови. Даже удивительно, когда люди живут долго бок о бок, то кровь перестаёт иметь значение. Таланты могут быть завещаны, так же как драгоценности.

Отношения Марии Фёдоровны и покойной Екатерины не были тёплыми. Невестка не могла простить государыне-бабке, что та забрала у неё старших сыновей — Александра и Константина. В конце концов, мальчики выросли чужими отцу, и это привело к трагедии. Кроме того, деятельная натура великой княгини билась в узком мирке малого двора. Ей негде было развернуться. Но и восшествие на престол Павла не распахнуло окон золотой клетки — у мужа были иные женщины, прихоти которых он исполнял и советов которых слушался.

Неожиданное горе — смерть Пауля — резко изменило судьбу императрицы. Замкнутая и холодная супруга Александра не смогла занять главенствующего положения при дворе. Спряталась. Ушла в тень. А Мария Фёдоровна, с её деятельной натурой, любовью к праздникам, пышным выходам и участию в делах света, оказалась пупом земли. Её донимали прошениями, жаловались, взывали о помощи, просто ставили в известность. Ибо знали, что вдовствующая императрица командует окружающими, как жена дивизионного генерала, к которой офицеры потихоньку бегают занять целковый, спросить совета о приданом невесты и вызнать о возможном производстве в новый чин.

Так Мария Фёдоровна превратилась во всероссийскую «Матушку», и эта роль шла ей как нельзя больше. Высокая, статная, белокурая, она благодаря полноте, до зрелых лет сохраняла свежесть лица. Подданным нравилось и то, что многими повадками государыня копировала покойную свекровь. С тем отличием, что её репутация оставалась чиста, как лист гербовой бумаги.

Сегодня у императрицы был назначен выезд в Смольный институт. Там девицы давали показательную оперу «Земира и Азор». Не слишком-то хотелось тащиться по жаре, но не огорчать же пансионерок, их наставниц и родителей. А кроме того, надо поддерживать своё реноме. Мария Фёдоровна надеялась вернуться в Павловск ещё до пяти и «маленько помалевать на закате», как она выражалась.

Три чашечки кофе и гренки с мармеладом составили её завтрак. Солнце рисовало тёплые узоры на дубовом полу. Жаль покидать уютное гнёздышко! Так бы и разнежилась кошкой на подоконнике. Как вдруг явившийся дворецкий доложил, что прибывший из столицы великий князь Николай Павлович просит разрешения посетить мать.

— Как некстати, — государыня взглянула на часы с пальметками.

Нет, она всегда рада видеть сына. Но всему своё время. Через полчаса ей выезжать.

Между тем Николя, который вообще не умел ждать, вошёл прямо за дворецким и ввалился в столовую, наступая слуге на пятки. Мария Фёдоровна знаком приказала ему подойти, протянула руку для поцелуя и в ответ коснулась губами лба. Волосы царевича пахли солнцем и пылью. Значит, он по дороге снял шляпу и скакал с непокрытой головой. Её величество укоризненно подняла на сына глаза. Двадцать второй год, а всё как мальчик!

Чтобы понять, что ваш ребёнок растёт, его надо ненадолго оторвать от себя. За то время, пока великий князь был р Вильно, он существенно возмужал. «Семейная жизнь всегда идёт на пользу, — с удовлетворением констатировала Мария Фёдоровна. — Женишь парня, и куда только деваются прыщи, нервозность и голодный блеск в глазах? А он становится видным малым. Даже красивее старшего. Что только делать с его характером?»

— Матушка, уделите мне немного вашего внимания. — Николай снова поклонился и скользнул глазами по столу.

«Он не завтракал, — угадала Мария Фёдоровна. — Или хочет мармелада. Здоровый лоб, а всё любит сладкое».

— У вашего высочества есть десять минут, — отчеканила она. — Я еду в Смольный. Меня ждут. Опоздание будет бестактностью.

На его лице отразилась досада.

— Я не заслуживаю получасового разговора?

— Что за тон вы себе позволяете? — вдовствующая императрица поднялась. — Разрешите напомнить вам, что вы приехали без предупреждения. Крайне не вовремя. У каждого из нас есть обязанности, и я...

— Маман, наш отец был сумасшедшим? — выпалил Николай, цепко впившись ей в лицо глазами.

— Ох. — Мария Фёдоровна не ожидала такого вопроса. Чашка в её руке дрогнула. Кофе испачкал льняную скатерть. Теперь пятна не вывести! — Почему вы... Да что за глупости, Николя?

Он болезненно повёл шеей.

— Ответьте, мадам. Кажется, это не займёт десяти минут.

Вдовствующая императрица молчала. Она смотрела в окно, где к крыльцу уже подали карету. Муха, залетевшая в комнату, с гудением билась о стекло. По лицу матери Николай понял, что одним ударом разбил её черепаховый панцирь, и теперь почти раскаивался в этом.

— Кто вам сказал? — глухо спросила женщина.

— Разве это тайна? — вздохнул великий князь. — То, что о нём говорят, правда?

Мария Фёдоровна пожевала губами, стараясь этим энергичным движением вернуть своему лицу привычное выражение спокойной властности. У неё ничего не получилось.

— Не всё. Но правда. — Она цедила слова, как набавляют мелочь за покупку. — Что именно вас интересует?

Николай помедлил. Он не знал, как сказать. Но, собравшись с силами, решился:

— Приступы гнева... У него были часты?

Мария Фёдоровна откинулась на спинку стула и внимательно вгляделась в лицо сына.

— Да, случалось, — кивнула она. — Только к вам, Николя, это не имеет никакого отношения.

— То есть? — не понял великий князь.

— Вы впали в ярость? — пожилая дама скорее утверждала, чем спрашивала. — Поколотили кого-нибудь из подчинённых и решили оправдать себя фамильным недугом? — В её голосе послышался укор. — Между тем это элементарная распущенность, свойственная вашему нраву. Ничего более.

— Но братья...

— Ваши братья одно. Вы — другое.

— Объяснитесь. — Николай не желал довольствоваться недоговорённостями.

Мария Фёдоровна вздохнула, перешла на диван и похлопала ладонью рядом с собой.

— Я расскажу вам одну историю, после которой вы не зададите ни единого вопроса.

Сбитый с толку великий князь кивнул.

— Жила на свете одна знатная госпожа, чей муж страдал нервным расстройством. Когда она заметила, что у её старших детей проявляется нечто похожее, она испугалась. Ей пришло в голову пойти к лейб-медику и спросить, как можно избежать душевного заболевания у последующих малышей. Врач не смог её утешить. «Мадам, — сказал он, — вам придётся выбирать между верностью мужу и здоровьем детей. Иного выхода нет». После долгих страданий она решилась последовать совету. Вот и всё.

Смысл сказанного ещё не вполне дошёл до великого князя.

— Вы можете не опасаться за свою голову, мой мальчик, — снисходительно улыбнулась вдовствующая императрица. — Только за свою кровь.

Николай подавленно молчал.

— А... а этот человек... — попытался спросить он.

— Его уже нет с нами. — Мария Фёдоровна встала, показывая, что не намерена продолжать разговор.

«Всё это очень странно, — думал царевич. — Кто поверит, что у неё был любовник? Наша матушка — храм добродетели». С этими мыслями он проводил вдовствующую императрицу до кареты, закрыл за ней дверцу, а сам вернулся в столовую, где обер-шенк, прекрасно знавший вкусы третьего из сыновей своей госпожи, уже поставил на стол целое блюдо пирожных с кремом, цукатами и взбитыми сливками.

Венеция

Воронцовы вплыли в Венецию ранним утром. Граф инстинктивно не доверял этому городу. Здесь умерла его мать, когда отец служил послом в Светлейшей Республике. Возможно, он предпочёл бы вовсе миновать прекрасную Серениссиму. Но Лиза мечтала увидеть карнавал.

Все ставни были плотно закрыты. На верхних, пустующих этажах их не отворяли с прошлого века. Коричневато-свинцовая вода пахла гнилью и тиной. Она бестрепетно покоилась в каменных ложах каналов. То там, то здесь на её глади взгляд цеплялся за плывущую гирлянду, маску или шелуху от грецких орехов. Граф вынул записную книжку, покопался в ней и велел гондольеру править к палаццо Мастелли на канале Каннареджо напротив площади Кампо деи Мори. Там сдавали комнаты знатным постояльцам. По словам опрошенных ещё в Англии путешественников, это было тихое и весьма пристойное место.

Палаццо оказалось маленьким. Со львами и верблюдами на каменном фасаде. Его стены снизу чуть не до половины первого этажа были покрыты зелёной плесенью, а под бьющей о них волной колыхались бороды водорослей. Воронцовы наняли второй этаж. Их удивило, что камины оказались только в двух комнатах, и те вместо тепла дышали сыростью. Остальные помещения обогревались с помощью переносных жаровен. Причём дрова стоили дороже, чем жильё. Лиза потребовала от хозяина, чтобы сегодня же дом был согрет. Но, несмотря на старания прислуги, сырой стылый воздух стоял под высокими потолками, не колеблясь даже от дыма. В результате в первую же ночь Михаил разразился надсадным кашлем. Графиня встала с постели, чтобы подать ему воды, и с ужасом обнаружила, что муж горит.

Была ли это лихорадка? Или хворь, спалившая в чахоточном огне мать Воронцова? Сказать трудно. К рассвету граф уже метался в бреду, и Лиза не успевала менять ему рубашки, что в сырой, холодной постели не приносило никакого облегчения. Утром она послала за доктором. Эскулап едва говорил по-французски. Как считал Михаил, к счастью. Он-то сквозь жар слышал обрывки разговора и места себе не находил от досады. Напугает женщину. Что она станет делать? Одна в чужом городе.

Отчаявшись понять итальянца и сердясь на него за грязные ногти, графиня спустилась вниз к хозяину гостиницы и за особую плату попросила послать мальчика на поиски врача-немца.

— Allemand docteur! — терпеливо повторяла она, пока не втолковала, чего хочет.

Черномазый пострелёнок убежал на улицу с запиской в кулаке. Немец явился только к полудню, когда Михаилу стало ещё хуже. Это был маленький, чистенький старичок в чёрном старомодном сюртуке до колен и с высоким стоячим воротником, почти закрывавшим ему щёки. Он долго осматривал больного, слушал грудь и спину, качал головой, морщил лоб. Потом выписал длинный рецепт настоек из трав, которые унимали кашель. Что же касается жара, то ничего, кроме собственного организма, помочь пациенту не могло.

— Уксусный компресс на ноги временно оттянет горячку, — посоветовал он графине. — В остальном положитесь на Бога.

Когда Лиза ненадолго вышла из спальни, чтобы распорядиться насчёт покупок и послать мальчика в аптеку при монастыре Сант-Аполлония, куда настоятельно советовал обратиться врач, старик склонился над изголовьем Михаила и очень отчётливо произнёс:

— Молодой человек, у меня нет оснований пугать вашу жену. Но вам я скажу правду. У вас чахотка в начальной стадии. Кто-нибудь из вашей родни умер от этой болезни?

Воронцов с усилием кивнул:

— Мать.

— Скверно, — немец покачал головой. — Твёрдо запомните то, что сейчас услышите. Вам строжайше противопоказаны холод и сырость. Выбирайте тёплый климат. А кроме того, чрезмерная циркуляция жидкостей в организме вас убьёт: надо пить как можно меньше. Вы будете жить, если соблюдёте эти два условия. Уезжайте из Венеции.

Лиза вошла, и доктор смолк.

— У вас чудесная жена, — сказал он Михаилу на прощание. — Не прошло и получаса, а у неё уже готовы первые отвары.

Воронцов слышал его с трудом, сквозь плотную плёнку жара. Он был счастлив, когда немец ушёл и к его раскалённому лбу вернулось мокрое, холодное полотенце Лизы.

Лихорадка продолжалась ещё двое суток и исчезла так же внезапно, как и появилась. Однажды утром граф открыл глаза и понял, что веки больше не горят. Они всё ещё были опухшими и поднимались с трудом. Михаил не без усилия скосил глаза на Лизу. Она дремала в кресле, уронив голову на грудь. Её лицо было измученным, кожа желтовато-бледной. Муж даже не застонал, а едва пошевелил губами, но графиня вздрогнула. Тут же потянулась за питьём и машинально положила ему руку на лоб. Но, не почувствовав под ладонью жара, воззрилась на больного с испугом.

— Думаешь, я уже похолодел? — слабо рассмеялся он.

— Миша, — она заплакала. — Миша, пожалуйста...

Что «пожалуйста» и к чему вдруг слёзы, граф понял сам. Протянул руку, поманил к себе, и когда Лиза склонилась, погладил её по спутанным волосам. Милая, глупая, такая хорошая, его собственная жена. Ещё бы не любить испуганную дурёху, которая считает своим долгом плакать над ним по ночам.

Через неделю, как только к графу возвратились силы, Воронцовы покинули гостиницу. Лиза настаивала на том, чтобы совсем уехать из Венеции. Но Михаил заявил, что можно осмотреть окрестные городки — тёплые и солнечные. А когда приблизится время карнавала, вернуться на несколько дней. Нельзя же пропускать такое зрелище!

Они отправились к северу от наполовину высохшей По. В иных местах экипаж мог пересечь её, не замочив колёс, хотя провожатые уверяли, что бывают годы, когда река очень многоводна. На противоположной стороне начиналась равнина Венето, тянувшаяся до предгорий Альп. Им приглянулась прелестная вилла Эмо рядом с горой Монте-Берико. Сад, фонтан, грот и пронизанные светом комнаты — всё, что надо для счастья. Здесь Михаил окончательно пошёл на поправку.

Манёвры в Красном Селе удались на славу. Государь был доволен. А это главное. Ещё в среду, накануне, Николай разнервничался и наговорил жене колкостей. Её высочество пропустила их мимо ушей. Когда надо, она отлично притворялась, что не понимает по-русски. Чёрта с два! Её учил сам Жуковский, и Александра Фёдоровна орудовала новым языком хоть и неправильно, но шустро. Впрочем, обоих устраивало, что в сердцах муж переходил на родной диалект. Если ему надо было сообщить ей нечто важное, он говорил по-немецки. А простую болтовню знаменовал волшебный язык Корнеля и Расина.

Вчера Микс извёлся. И Шарлотта сердилась из-за этого на императора. Сколько можно мучить людей? Почему даже родной брат должен жить от плаца до плаца? Ужасаясь самой мысли об оке государевом? Как понять, отчего такой тонкий, просвещённый и любезный монарх, едва ступив на брусчатку перед казармой, превращался в тирана? Впрочем, оба старших брата принцессы — сыновья прусского короля — отличались теми же наклонностями. Как-то летом, в непереносимую жару, наблюдая в Сан-Суси, как они с наслаждением кувыркаются на плацу, её мать королева Луиза призналась, что не понимает мужчин: «Шли бы, что ли, на речку, рыбу удить». Сейчас Шарлотта испытывала те же ощущения.

Что касается чувств самого великого князя, то они вечно пребывали в смятении. Николай смертельно боялся опозориться со своей бригадой, состоявшей из Измайловского и Егерского полков. Дьявол, эти люди не могли выучить элементарные команды! Их тупость не поддавалась описанию! Кажется, он сделал всё, что мог. Загонял подчинённых до полусмерти, и его опять ненавидели. А проку чуть! Честно говоря, комедия со смотрами начинала утомлять самого царевича. Да, он любил находиться во фрунте. Но не 24 часа в сутки!

Утром её высочество отправилась молиться. Она страдала, когда муж бывал неспокоен. Им порой удавалось провести вечер тихо. Иногда вдвоём. Иногда у Марии Фёдоровны с Мишелем. Читали Купера, матушка рисовала углём на больших белых листах. Никс тоже умел, но стеснялся показать ей. Александра вышивала или просила послушать, как заучила наизусть поэму Жуковского. Если речь шла о привидениях, Николай приходил в восторг. Ему нравились «Людмила» и «Лесной царь» — жутковатые, полные средневекового трепета. Мария Фёдоровна крестилась и говорила, что нынче мода пошла писать всё про утопленников да про удавленников. Ничего героического.

Но больше всего Шарлотта любила, когда они с супругом изредка оставались совсем одни. Первое время оба испытывали неловкость. О чём говорить? Что делать? Но, попривыкнув друг к другу, поняли: можно ничего не говорить и ничего не делать. Просто сидеть рядом. Уж и этого довольно. Как-то раз молодая дама открыла, что муж отменно рисует. Он набросал карандашом на обороте книжки её профильный портрет.

— У maman большие способности, — словно извиняясь, сообщил великий князь. — Подозревали, будто и у нас. Заставляли копировать картины в Эрмитаже.

— Но ведь очень красиво, — поразилась принцесса. — Почему вы бросили?

Никс замолчал. Как ей сказать, что у него были вечно распухшие пальцы от битья линейкой?

— Я этого не люблю, — отрезал он. — Тоже мне занятие для мужчины!

В другой раз после её долгих уговоров показать, как он умеет играть на музыкальных инструментах, его высочество принёс барабан.

— Вы должны знать, мадам, — сказал он назидательно, — что умею я и на рояле, и на флейте. А люблю вот эту штуку. Выбирайте.

Она храбро решила пожертвовать ушами, ради его удовольствия. Никс оценил. И сыграл кантату ре-минор Баха — самую тихую из известных ему мелодий, — слабо ударяя палочками по тугой навощённой коже.

— Не обязательно оглашать окрестную ночь сигналом тревоги, — со смехом заключил великий князь, откладывая инструмент.

Александра была уже на шестом месяце, и звук барабана растревожил малыша. Тот начал толкаться, выпирая не то локтями, не то коленями.

— Мальчик, — констатировал Никс. — Солдатское племя.

В этот вечер он впервые был нежен с ней не сам по себе, а именно в связи с ребёнком. После болезненного скандала муж сомневался в своём отцовстве. Однако он ни разу не обмолвился об угнетавших его чувствах. Им обоим пришлось пережить случившееся молча. А когда сын родился, Николай от счастья рыдал громче младенца. Великой княжной же овладело странное чувство: она смотрела на ребёнка и думала, что этот маленький, жалкий комочек человеческой плоти когда-нибудь станет императором, и от него будут зависеть жизни миллионов людей. Вместо гордости Шарлотта испытала безграничную тоску. Ей захотелось похитить малыша и бежать куда-нибудь...

К полудню манёвры кончилось. Августейший брат остался доволен и выразил его высочеству особливую благодарность.

— Мы сегодня обедаем с его величеством, — бросил Александре муж, когда она появилась на пороге его гардеробной, спросить, как всё прошло. — Он намерен сказать нам нечто важное. Кроме нас, никого не будет.

Его слова заинтриговали великую княгиню, но царевич сам ничего не знал, добиться от него толку не удалось.

— Может, он хочет сделать меня генеральным инспектором всей армии? Или выгнать Волконского из-за трений с Аракчеевым и передать мне Главный штаб? — предположил Николай. — Последнее будет ужасно. Я хороший сапёр. Но единственное, что могу сделать с Главным штабом, — это взорвать его.

— Зачем бы ему тогда понадобилось моё присутствие? — Шарлотта покачала головой. — Армейские назначения вы могли бы обсудить и без меня.

— Ума не приложу, — великий князь уже шёл к зеркалу, где парикмахер с щипцами готовился сначала завить, а потом взбить ему кок. Романтический беспорядок в причёске на фоне строгих мундиров — единственная вольность, которую терпела военная мода. — Константин твёрдо намерен развестись и жениться в Польше на какой-то оборванке. Может быть, речь пойдёт об этом? Но почему не при матушке?

Шарлотте показалось, что муж прав.

— Наверное, государь намерен отправить вас в Варшаву вместо брата. Тот своим скандальным романом подорвал к себе доверие...

Никс бросил на неё снисходительный взгляд.

— Константин и не такое творил, однако августейшее доверие при нём. Я ничего не знаю, мадам. Распорядитесь накрывать.

Во время манёвров великокняжеская чета жила на небольшой даче близ Дудергофской горы. Милое, уединённое местечко, дикая природа и отсутствие лишних глаз. Это был почти свой дом, где Шарлотта могла почувствовать себя хозяйкой. Днём она сидела в палатке мужа, а когда у него выпадало свободное время, они верхом гуляли по окрестностям с целями, далёкими от невинности. Известие о том, что император обедает у них, повергло молодую даму в смятение. Но пришлось поторопиться. Его величество прибыл через час.

С помощью горничных приведя себя в порядок, великая княгиня встретилась с мужем на лестнице и об руку проследовала в столовую. Государь уже ждал. Александре Фёдоровне бросилось в глаза, как устало он выглядит. Вечные дороги сжирали его годы. В сорок два император тянул к пятидесяти. Располнел и ссутулился. Было нечто трогательное в его извиняющейся, мягкой улыбке, в том, как он склонял голову набок, прислушиваясь к словам собеседника. Даже в глухоте, с возрастом проявлявшейся сильнее. В юности на манёврах в Гатчине недалеко от него разорвало пушку. С тех пор одно ухо Александра Павловича потеряло слух.

Шарлотте сделалось нестерпимо жаль государя. Этот человек причинил ей боль. Этот человек любил их с мужем.

Стол был сервирован на три куверта.

— Дорогие. — Александр Павлович торжественно взял брата и невестку за руки. — Я долго думал о необходимости того, что сейчас скажу. Решение моё твёрдое. Примите его как данность.

После таких слов оба переглянулись, заинтригованные ещё больше.

— В Варшаве я беседовал с Константином. Он решительно умоляет позволить ему новый брак...

«Что я тебе говорила? Дело в Константине», — великая княгиня бросила на мужа быстрый взгляд. «Что я тебе говорил!» — было его немым ответом.

— Поскольку избранница нашего брата — особа не королевской крови, — продолжал государь, — согласно законодательству, введённому нашим отцом, он теряет право на наследование престола.

«А вот это нам даже в голову не пришло». — Николай взял под столом руку жены, и Шарлотта почувствовала, что его пальцы стали мокрыми. Они думали об одном и том же. Вернее, боялись думать.

— Тем более что будущая жена нашего брата желает сохранить католическое вероисповедание...

Ноздри великой княгини возмущённо затрепетали. Ей, дочери прусского короля, не позволили остаться лютеранкой, ибо в России все жёны великих князей — православные. А какая-то польская побирушка из собачьей глуши настаивает сразу и на свадьбе, и на латинстве!

— Огромное счастье, — между тем говорил Александр Павлович, беря невестку за другую руку, — что твоя супруга, Николя, проявила ангельскую кротость и сменила веру. Ведь ещё ни одна из наших цариц не была чужого исповедания. Народ бы этого не принял.

— Государь, вы говорите непонятные вещи, — произнёс великий князь. — Я теряюсь в догадках.

— Мы с Константином всё обсудили, и оба считаем, что рождение у вас наследника — благословение Божие. Ни у меня, ни у него нет детей. Некогда, очень давно, мы, хоть и помимо воли, приняли участие в страшном грехе. Господь покарал нас. Но Его милость была настолько велика, что вас с Михаилом проклятие не коснулось. Вы продолжите наш род. Константин никогда не хотел занимать престол. И ныне решился подписать все формальные бумаги об отказе от наследования. Я смотрю на вас, Николя, как на свою опору. Вам и хочу передать корону. Это должно случиться гораздо раньше, чем вы полагаете. Ещё при моей жизни. Я намерен венчать вас на царство и удалиться от мира. Я смертельно устал.

Шарлотта услышала, как тяжело дышит муж, подняла на него глаза и увидела, что тот готов разрыдаться.

— Как вы можете говорить об отречении? — через силу выговорил Николай. — Вам едва за сорок. В Европе почти все монархи старше вас. И никому в голову не приходит...

— То-то и плохо, что не приходит. — Александр Павлович взял брата за плечо. — А недурно было бы некоторым потесниться. — Он ободряюще улыбнулся. — Я знал, что растрогаю вас. Не плачьте. Всё свершится не так скоро. Может быть, в течение десяти лет. Я дам вам время подготовиться.

— Но Константин...

— О нём не беспокойтесь. Он всё решил.

Вероятно, такой разговор следовало затевать на сытый желудок. Потому что после услышанного великий князь с женой куска проглотить не могли. Что же до государя, то он в течение всей трапезы старался утешить и взбодрить их. После его ухода супруги остались наедине. Шарлотта снова взяла мужа за руку.

— Быть может, теперь, когда его величество сказал, что у него нет детей, вы наконец поверите...

— А быть может, всё дело в вас и вашем ребёнке? — с неожиданным холодом отозвался Николай. — Мой брат любит выставлять меня дураком. Посмотрим, что из этого получится.

Венеция

Солнце приходило на второй этаж раньше, чем на первый. Оно било в правое окно спальни, не защищённое плющом. Тогда как слева на галерее ещё царили блаженная тень и дремота. Михаил, привыкший вставать рано, нарочно ложился справа, отодвигая соню и лентяйку Лизу как можно дальше от лучей. Она пробуждалась, когда муж уже успевал умыться и прогуляться пешком по окрестностям, сходить на рынок и принести корзинку фруктов. Ставил ей на кровать глубокую глиняную миску с персиками или виноградом, садился напротив и наблюдал, как жена набивает рот тугими продолговатыми ягодами, а сок течёт у неё по подбородку. Потом начинал вытирать ей рот салфеткой или слизывать сладкую кровь плодов. Губы у Лизы были тёмными и липкими, так что поцелуй становился неизбежен.

Извозившись с ног до головы, они вместе шли умываться. Лиза зачерпывала разогретую воду из кадки целыми горстями, лила мужу на грудь и охотно подставляла свои плечи под его мокрые руки. Брызганье занимало их не меньше, чем поедание фруктов. И заканчивалось обычно тем же — возвращением в постель. Теперь Михаил нёс жену на руках и ухмылялся, глядя на неё сверху вниз.

Так они прожили три недели, изредка выезжая посмотреть то Верону, то Падую, то просто прокатиться в двуколке. Обратно в Венецию Воронцовы вернулись лишь накануне карнавала. Лиза раз десять предлагала не ехать, опасаясь за здоровье мужа. И раз десять он отказывал, понимая, как ей хочется увидеть настоящее чудо света — праздник масок на воде. На этот раз они наняли палаццо Моретта. Вернее, пять комнат на втором этаже. И вот здесь-то за пару дней до праздника им нанёс визит проезжавший через Серениссиму Раевский. Его приход не был приятен ни одному из супругов. И оба блестяще это скрыли. Во всяком случае, поначалу.

На правах родственника Александр явился к ним в дом. Он понимал, что в присутствии Лизы граф не осмелится выставить его или даже упомянуть об их прощальном разговоре. Благопристойность будет соблюдена. Раевский говорил себе, что хочет посмотреть, какова графиня после свадьбы, и насладиться её прекрасно маскируемым несчастьем. На самом деле ноги сами понесли его к мраморным ступеням Моретта, едва только он услышал: Воронцовы здесь. Это произошло до такой степени против воли, что Александр был противен сам себе.

За последние месяцы он сильно изменился. Отпустил баки, как у лорда Байрона. И тёмные кудри до плеч, которые ему чрезвычайно шли. Расстался с формой, носил мягкий редингот и, как подобает революционеру, чёрный шёлковый галстук, небрежно повязанный большим узлом под самым подбородком. Через плечо у него был перекинут клетчатый шотландский плед-скатка, в меру пыльный и пахнущий дымом от ночёвок в горах. А безупречно белая накрахмаленная рубашка была перетянута в поясе широким кожаным ремнём с кармашками для патронов.

Кузен имел вид настоящего вольного стрелка. В отличие от Бенкендорфа, граф не знал, что Раевский примкнул к карбонариям, и смотрел на его выходки как на фрондёрство. Однако вынужден был терпеть ради жены. Которая повела себя уж совсем странно. Сначала она оставалась вместе с мужчинами, принуждённо улыбалась и разливала чай, слушая рассказы Александра об Италии, полные многозначительных умолчаний. Ведь он как-никак перешёл в лагерь бунтарей, о чём кричало все его одеяние, пока язык готовился быть вырванным из гортани за одно лишнее слово.

Раевский сидел напротив графской четы и от души забавлялся произведённым впечатлением. Он их смущал, был явно не к месту и приписывал такую реакцию своей откровенной политической браваде. Хвалил образ правления в федеративной республике Великая Колумбия, решимость испанских колоний поддержать революцию в метрополии и тут же отложиться. Называл короля Фердинанда дураком. Михаил крепился. Лиза то опускала глаза в пол, то отчаянно кусала губы и, казалось, вот-вот прыснет со смеху. Её не занимали политические разговоры. Она поглядывала на кузена и не могла взять в толк, чем восхищалась в нём совсем недавно? На её взгляд, Александр нёс чушь.

На фразе гостя:

«Полагаю, скоро Италия покажет Европе пример истинной вольности...» — Лиза вскочила с места и, на бегу уронив мимолётное извинение, бросилась из комнаты. В коридоре она едва успела добежать до лестницы, где её скрутил пароксизм. Присев на корточки и вцепившись руками в деревянные перила, она сотрясалась всем телом до рези в животе. Графиня не сразу поняла, что плачет. Что у неё истерика: слёзы, хохот и икота одновременно. Тут женщина ощутила, что к горлу подкатывает тошнота. Она поспешила спуститься в каменный внутренний дворик, добежала до керамического желоба, отводившего дождевую воду в канал, и её вывернуло наизнанку. Одним чаем и размокшим крошевом печенья. Она сидела, согнувшись, вытирала губы пальцами и не понимала, чем отравилась. Потом у неё заломил низ живота, и Лиза вспомнила, что задержка составляет уже более трёх недель. Над этим стоило задуматься.

Умывшись из колодца в центре двора, графиня не стала возвращаться к мужчинам. Взяла на первом этаже свою шляпку, мантилью и выскользнула на улицу. У неё на бумажке был записан адрес доктора Штольца, того самого немца, который лечил Михаила. Лиза храбро наняла гондолу на пристани и отправилась на его поиски. Её визит к врачу занял полтора часа. Вернулась женщина уже после обеда, когда Раевский давно ушёл, а муж потерял терпение.

— Сударыня, — встретил он её весьма недружелюбно, — разве я обязан развлекать вашего кузена? Тем более отчитываться перед ним, куда подевалась моя жена? Вы выставили меня в нелепом положении!

Против ожидания Лиза ничуть не смутилась и даже как бы пропустила упрёки мимо ушей. Она села у стола и начала мизинцем вращать блюдечко вокруг своей оси. При этом по её лицу блуждала такая светлая улыбка, какую муж видел только в минуты особого удовольствия.

— Я ездила к доктору Штольцу, — сказала она.

— Одна? — поразился Михаил.

— Не перебивай меня! — отчего-то взвилась графиня. — Так вот, он сказал, что мы можем путешествовать ещё месяца четыре, ничего не опасаясь. Потом нужно поосторожнее выбирать кареты. А к декабрю я должна быть уже в России.

— Почему? — Воронцов сегодня решительно не понимал жену.

— Да потому, что рожать я собираюсь дома у мамы, ваша недогадливость! — Лиза просияла и снова ушла в себя, сосредоточившись на каком-то неведомом ему внутреннем блаженстве. — И умоляю, Миша, без назиданий. Мой кузен выбрал крайне неудачное время для визита.

Смысл сказанного не сразу дошёл до графа, и молодой женщине пришлось дважды повторить: «У нас будет ребёнок», — прежде чем муж уместил в голове эту мысль. От недоверия он перешёл к радости, а потом к панике, полагая, что они с женой могут и не доехать до России.

— Всё это не так скоро, — устало вздохнула Лиза. — Я пойду прилягу. Ты не находишь, что Александр поглупел? Все вокруг заняты делом, а он в игрушки играет.

С этими словами графиня удалилась, а Михаил остался в недоумении. Кто эти «все», занятые делом? Уж не они ли с Лизой? Он подошёл к столу, машинально допил холодный чай из чужой чашки и побрёл вслед за женой в спальню, потому что не мог сейчас оставаться один. При этом в его мозгу крепко засела мысль, что супруга намеревается подарить ему наследника чуть ли не нынче вечером.

Глава 10

«РЕВОЛЮЦИЯ ГЛОБУСА»

Новгородская губерния

Тройка застыла перед флагштоком, и стоявший в ней седоусый фельдфебель громко обругал смотрителя, нерасторопно кинувшегося к шлагбауму.

— Ужо тебя граф взгреет, Ипатыч! С вечера, что ли, зенки залил? Не видишь, кто едет?!

Начальник станции, чиновник не ниже двенадцатого класса — действительно сонный, со спитой рожей, в засаленном сюртуке и некоем подобии колпака, подвязанного на лбу ленточкой, самолично ринулся поднимать полосатую орясину.

— Дык, Яков Гаврилыч, не видать издаля, что ты собственной персоной валишь! — сипел он. — Грешник, не разглядел! Не изволь графу докладывать... А я тебе бражки нацежу. Трёхведёрный штоф поспел. Истинно, ржаной скус, с гречишным семенем... Яков Гаврилыч, ну вот те крест, не по злобе!

— Ну тебя, — отвечал фельдфебель, разглаживая усы. — Как учует его сиятельство, что от меня твоей сивухой за версту несёт, сейчас велит в холодную. Он этого не любит. Пропущай скорей. Сам знашь, какое наше дело. Поспел — молодец. А промешкал — полный П...Ц.

Тут фельдфебель сморгнул, глянув на седоков. Всё же господа были в чинах немалых. И хоть везли их в Грузино, чисто на погибель, выражаться «по матушке» при старших офицерах было не с руки. Однако их милости сидели, точно пыльным мешком стукнутые. Нахохлившись и едва ли не прижавшись друг к другу. Один невысокий, широкоплечий, смуглый, на манер цыгана. Сразу видать, не наш. Другой — рябой, длинный, как слега, — русский. Оба штабные, но не Главного штаба — без золотого канта на воротнике и обшлагах. У того, что повыше, на правом плече адъютантские аксельбанты. Сукно мундиров лёгкое, не по здешней погоде. На левом рукаве нашиты запылённые белые лоскутки. Что за птицы? Из каких краёв пожаловали? Почему переведены служить в поселения? У иных седоков всю подноготную за дорогу выведаешь. Под весёлый разговор проскачешь двести вёрст — глазом не моргнёшь. Но эти, казалось, отгорожены от всего света. Молчали. Не подступиться.

Гаврилыч изредка поглядывал на них и сдержанно крякал в кулак. Стало быть, отлетались, соколы. Будет вас ястреб бить да клевать. Пока ни единого пёрышка не останется.

Как все из поселений — солдаты ли, офицеры ли, чиновники, без разницы — фельдфебель Яков Протопопов остро ощущал границу меж «своими» и «вольными». Теми, кто гулял, в ус не дул где-то в остальной части империи, за шлагбаумами и рогатками, знать не зная о том, каково оно в линиях. Расторопный, точный в исполнении, ещё в Гатчине превзошедший фрунтовую науку, Протопопов слыл любимцем Аракчеева. И трепетал своего графа, аки лист бури. Какие бы чины ни носили его попутчики, какими бы орденами ни погромыхивали и послужными списками ни шуршали, он, старый пёс, смотрел на них высокомерно и жалостливо, как на неразумных детей. Ибо видел такое, чего этим молодцам в страшном сне не приснится. Хоть бы и прошагали они от Тарутина до Парижа.

— Ваши высокоблагородия, — обратился Протопопов к седокам несколько фамильярно, — гляньте-ка на флагшток. Штандарт его сиятельства приспущен. Значит, нынче он принимать не изволит.

Чёрный поморщился, как если бы разворачивавшиеся по обеим сторонами дороги картины царапали его по глазам наждачной бумагой.

— Что же нам, любезнейший, поворачивать обратно в Питер?

Это был бы выход. Седоки уже подозревали, что, въехав на территорию поселений, они нескоро смогут их покинуть. Если вообще смогут. Потому-то и не хотела белая кость служить в линиях, что оттуда именным указом запрещено было выходить в отставку. Разве свезут тебя вперёд ногами. Или же в железах в Шлиссельбург. Переводам в другие места офицеры не подлежали. Могли, конечно, по болезни уволиться. Но коли выздоравливали и снова просились на службу, то возвращались обратно в линии — никуда больше. Их строжайше запрещено было брать в армию или на статские должности. Точно клеймо ложилось на лоб человека, ещё вчера такого же, как все.

О неразглашении увиденного давали подписку. Для посторонних поселения были закрыты. Реестры отъезжающих из столицы в сторону Новгорода государь просматривал сам. Сам же и визировал разрешение. За Чудовом начиналась другая земля, как бы выключенная из остальной империи. Не поднадзорная губернаторам, не проницаемая для судебного и полицейского начальства. Простой человек, едучи путём-дорогою, натыкался на вешки, знаменовавшие границы царства Кощея Бессмертного, и скорёхонько сворачивал в сторону. Не ровен час, вылетит из-за леса шестиглавый змей и утащит в линии...

На этот раз в когти Горыныча попались Казначеев и Фабр, о чём узнали только в Петербурге, куда явились после вывода корпуса в Россию. Бывший командующий имел от императора разрешение проводить полки через Германию, что и сделал, не оставшись ни в Берлине, ни в Дрездене. А доехал до самой границы и, чем ближе подходили его вчерашние товарищи к Польше, тем мрачнее становился граф. Да и у самих возвращавшихся щемило сердце: как-то ещё их встретят на родине? Встретили без радости. Уже в Вильно многие получили назначения к новым местам. А дивизии начали дробить, как горох, рассыпая между первой и второй армиями. Иных же командировали на Кавказ, поминутно повторяя, что таких избалованных частей дома отродясь не видели.

К счастью, сия гнусность творилась не на глазах Воронцова. Он от границы поворотил назад в Париж. И, по здравом размышлении, ему из всех выпала самая завидная доля — под венец и в отпуск. Они же... огребли полной жменей. Целый список штаб- и обер-офицеров был отозван в Петербург, где по высочайшему повелению каждым заткнули свою дырку, весьма далеко друг от друга. Казначеев и Фабр были до смерти рады, что по чистой случайности попали вместе. Однако оплакивали свою участь, ибо фраза: «Поступить в распоряжение графа Аракчеева» — звучала как реквием. Недаром острослов Арсений Закревский окрестил ордера о переводе из армии в поселения «похоронками».

— Слушай, было бы хуже, если бы нас отправили в Сибирь охранять рудники, — пытался утешить товарища Саша.

— Откуда ты знаешь, что хуже? — язвительно уточнял Фабр.

Теперь кибитка застыла перед пустым флагштоком.

— Эй, старина, — окликнул Казначеев фельдфебеля. — Что ж нам, сутки здесь куковать, пока граф возобновит аудиенции?

Насмешливый тон новичка не понравился аракчеевскому любимцу.

— Бывает, что и сутками ждут, — буркнул он. — Птицы поважнее вашего! Ну да нам нынче флаг не указ. Ежели бы вы ехали от двора по частной надобности... А тут дело казённое. Задержки в службе их сиятельство не потерпит.

Тряпица штандарта замоталась за палку, и лишь когда путешественники проезжали мимо, ветер раздул её, словно для того, чтобы продемонстрировать, чьи владения они пересекают. Герб Аракчеева — пышный, как любой новодел, — привлёк внимание Фабра не двуглавым императорским орлом в верхнем поле. А тем, что вместо обычных львов или единорогов по бокам стояли два гренадера с ружьями. Застыв навытяжку, они не поддерживали, а как бы конвоировали щит. Алекс немедленно поделился своими наблюдениями с Казначеевым, и оба сдержанно фыркнули, проникаясь мрачноватым юмором здешних мест.

Грузино располагалось всего верстах в двадцати от Чудова. Однако ощущение было такое, словно гости переехали границу между двумя державами, ни в чём не схожими, но по иронии судьбы населёнными одним и тем же народом. Побывав здесь, министр внутренних дел граф Кочубей назвал увиденное «революцией глобуса». Миновав шлагбаум, он из варварства попал в цивилизацию. Буквально от станции начиналась широкая шоссейная дорога, по которой кибитка следовала без малейшей тряски. Глянув вниз, Фабр убедился, что под колёсами стелется дощатая мостовая, которая при въезде в само Грузино сменилась брусчаткой.

Дерево полагалось лишь для просёлочных дорог и то на время, пока поселяне не разбогатели. В линиях господа офицеры имели честь наблюдать каменные тротуары, сточные желоба и фонари по обеим сторонам улиц. А в палисадниках — астры, георгины и флоксы вместо подсолнухов и крапивы. Народ находился в поле, и деревни оставались пустынными, за исключением часовых при въезде и выезде за околицу. Последние стояли в полосатых будках и окидывали проезжающих недоверчивыми взглядами, но, узнав Протопопова, вытягивались в струну, отдавали честь и пропускали без малейшей заминки.

— Это ещё что! — фельдфебель подбоченился, явно довольный произведённым эффектом. — Сейчас глянете, как жируют графские крестьяне. Их сиятельство учредил для них особливые ссуды в банке — дома починять, мосты править. И определил на это доходы с вырубки леса и продажи сена на заливных лугах.

Вскоре по правую руку от Волхова замелькали черепичные крыши, и путешественники вкатили в одну из графских деревень. Высокие рубленые дома на подклетах поразили их застеклёнными окнами. В первый момент Казначеев не понял, что его смутило в этих широких зерцалах, снопами ловивших свет. Но, приглядевшись, издал удивлённый возглас.

Окна отражали улицу, не пропуская взгляд внутрь домов.

— А... а зачем у вас зеркала в рамы вставляют? — удивился ездок.

— Дык на что чужому человеку тудыть пялиться? — в свою очередь не понял фельдфебель.

— Как же люди по ту сторону видят? — недоумевал адъютант.

— А заволоки на что? — пожал плечами Протопопов. — Дело привычное. Вот бабы, стервы, те ножами, бывает, скребут с обратной стороны. Только добро портят. Так едешь, вроде всё в порядке. А в иной дом зайдёшь — окно, как решето, солнце в дырки бьёт. Руки таким выдирать надо.

Фабр и Казначеев переглянулись.

— Сколько в Грузине крестьян? — поинтересовался бывший начальник штаба.

— До трёх тысяч душ считают, — отозвался Гаврилыч. — Богатейшее место.

Гостям пришлось в этом убедиться своими глазами. Но сначала бравый фельдфебель совершил тягчайшее правонарушение.

— Здесь маленько крюк срежем, — сказал он, поворачивая коней с дороги на просёлок.

Через берёзовую рощу кибитка ненадолго снова въехала в линии, земли которых вклинивались с севера во владения графа. Видно, делать это запрещалось, и Протопопов тревожно поводил головой из стороны в сторону.

— Их сиятельство любит прямые дороги, — пояснил он. — Но тут-то короче будет. Вы уж, благодетели, молчите, что мы чуток с шоссе съехали.

Оба седока согласно кивнули фельдфебелю: мол, никому ни слова. Задницы тоже не казённые, и за дорогу от столицы превратились в отбивные. Так что сокращение пытки хоть на час сильно украшало жизнь. Вступив в преступный сговор с новичками, Потопопов приметно потеплел к ним. И когда сразу за рощей замаячило старое пепелище, не отказался дать пояснения:

— Село тут было. Высоцкое. Как стали, значит, забривать крестьян в военные поселяне, те в бега. Долго кругаля по лесам давали. Потом возвернулись. К бабам с робятишками. Урожай собрали честь по чести. Отжили зиму. А по весне всё село попалили и ушли куда глаза глядят. Думали графа остановить. Не тут-то было. У самой литовской границы их спымали. Привели назад. Для острастки прогнали по разу через четыреста пар розог. Бабам по сотне, чтобы мужей не мутили. И определили всех в линии. Там, конечно, и дома дали, и скотину. Чё людям надо? Не пойму.

Рассказ произвёл на Фабра с Казначеевым тяжкое впечатление. В корпусе они привыкли, что наказание в сорок ударов считалось строгим, назначалось за серьёзную вину вроде дезертирства и проводилось только в присутствии полкового врача, останавливавшего экзекуцию, чуть только несчастный терял сознание. Но здешний народец явно не баловали.

Судя по высоте молоденьких берёз, поднимавшихся над чёрной прогалиной, как свечи, пожар случился года два назад.

— Чё приуныли? — усмехнулся Гаврилыч. — Ещё и не такие дела тут при начале поселений были. Слышали, как деревня Естьяны в Хвалынской волости двенадцать дней стояла?

Спутники удручённо помотали головами.

— Во-о, — протянул фельдфебель. — Ничего-то там у вас не знают. Точно за стеной живёте! На север вёрст пятьдесят отсюда будет. Приехал губернатор с указом о записи мужиков в поселяне. Привёз на разживу тысячу рублей от государя. Те денег не взяли. А шалопай тамошний Фомка Немочай возьми да и гаркни их превосходительству: «Почитай свою бумажку моей бабе в хлеву!» С того и пошло. Затворился народ в деревне и отбивался от солдат. Время летнее, запасов в домах мало. Съели даже солому с квасных гнёзд. Уж на исходе второй недели ноги перестали таскать, тут их и повязали, голубчиков.

Показавшиеся вдалеке шпили графского дома прервали откровения Протопопова. Ввиду резиденции своего грозного господина фельдфебель подобрался и стал донельзя официален.

— Вы, господа хорошие, — предупредил он, — с их сиятельством не вздумайте спорить. Ни к чему это. Своего не добьётесь. А рассердить можете. У него дюже ретивые на воде без хлеба в срубе сидят.

Фабр фыркнул. Хотел бы он посмотреть, как его, полковника и кавалера, посадят в сруб! Но Гаврилыч только покачал головой, молодо-зелено, и бросил на прощание:

— Чем скорее вас отпустят к месту службы, тем лучше. Помяните моё слово.

Между тем прекрасный вид, открывавшийся при въезде в усадьбу, ничуть не предвещал беды. Грузино располагалось на высоком берегу Волхова и смотрело на реку с косогора, как корабль, готовый отплыть в бурное море. Привольные дубравы шумели вокруг него, широко и шумно дыша на ветру зелёной листвой. Двухэтажное каменное здание с куполом-ротондой располагалось саженях в 150 от роскошного собора, слишком, быть может, большого и помпезного для частной резиденции. Но если вспомнить, что Грузино служило своего рода столицей новгородских поселений и в его церкви молился не один граф, а весь многочисленный штат канцелярии, офицеры и множество гостей — всё становилось на свои места.

В соблюдении традиций Аракчеев был весьма строг. Посты шли без послаблений. Службы в деревнях и на линиях велись полным чином, часа по три, так что и дюжие гренадеры лишались чувств. Казначеев поначалу гадал, отчего вдруг взрослому мужику — не бабе на сносях — становится в храме дурно? Пока сам, умотавшись раз с понтонными мостами на Волхове, не попал на доклад в Грузино и после трёх бессонных суток не очутился на обедне. Видя, как он бледен, инженерный поручик фон Брадке сказал ему шёпотом: «Обопритесь на меня. Граф обморочных не любит. Глядите, вон его шпион Морковников стоит с книжечкой». И действительно, за колонной маячил тип, заносивший свинцовым карандашом в блокнот, все ли с той же готовностью пришли к Богу, с какой представали перед очами самого Аракчеева.

Для ленивых был учреждён штраф за уклонение от исповеди и причастия — офицерам 10 рублей, нижним чинам 50 копеек, за детей родители вносили по 25 медяков. Вменял ли граф священникам в обязанность доносительство? Вполне возможно. Во всяком случае, народ в храме не откровенничал. Иных же батюшки сами останавливали знаком руки: полно, милый, зайди-ка ты ко мне на досуге, когда никого не будет...

Впрочем, в первый приезд в Грузино новичкам ещё неведомо было то возбуждённое нервное отвращение, которое позднее вызывала сама мысль о графской резиденции. Дом показался им маловат для такого крупного вельможи. Но всё объяснялось просто — флигеля для гостей или «номера», как их тут называли, были расположены на некотором расстоянии от жилища, где хозяин предпочитал пребывать в одиночестве. Возле ворот приезжих встретил полицеймейстер — обыкновеннейший, в синем мундире, с бляхой, с саблей на боку — явление совершенно непримечательное на питерских улицах, но здесь сбивавшее с толку. Он проводил вновь прибывших в заранее определённые «нумера», предупредив, что граф ожидает их завтра к двенадцати.

Было около пяти вечера. Фабру и Казначееву подали чаю без сахара и по кусочку хлеба в ладошку величиной.

— Они издеваются? — взревел Саша, проглотив «просвирку». — Я жрать хочу.

Более спокойный Алекс решил действовать дипломатически. Он разыскал слугу и обратился к нему со следующими увещеваниями:

— Ах ты, прохвост! Зачем украл весь хлеб? Ужо тебе будет, когда мы пожалуемся графу!

Детина побледнел, затрясся, кинулся постояльцам в ноги и, заикаясь, стал уверять, что порции хлеба в доме каждому определяет сам хозяин. А как сейчас их сиятельство уехал в линии и до ночи не ожидается, то и не у кого спросить, можно ли надбавить гостям хоть по горбушке.

— Да нешто я взял бы... — повторял он. — Разве я себе злодей? Кто осмелится? При наших-то порядках?

В довершение ко всему он принёс постояльцам четыре куска: свой, сестры, матери и тётки, работавших в доме. От чего Фабр и Казначеев немедленно отказались, заявив, что они не лишились чести — забирать хлеб у слуг.

Ужина не последовало. Голодные и злые господа офицеры вышли погулять. Прекрасный вид, открывавшийся с высокого берега реки на всё имение, теперь подействовал на них угнетающе. Дома для гостей составляли целую улицу, за ней простирался обширный парк с руинами, увитыми плющом, беседками и храмами размышлений. Внизу у каменной пристани на Волхове стояла настоящая флотилия лодок, шлюпов и прогулочных катеров во главе с яхтой «Благодетель», построенной Аракчеевым специально для государя в Англии и снабжённой флотским экипажем. Над ней и сейчас бился императорский штандарт.

На другой день Фабр и Казначеев повлеклись к новому начальнику на поклон. Войдя в широкий и светлый холл, они сообщили дежурившему у дверей адъютанту свои фамилии. Он отыскал их в списке и отправился доложить. Пока молодой человек ходил, гости озирались по сторонам. Им бросилось в глаза, что внизу у широкой белой лестницы топчется штаб-офицер с землисто-серым лицом. По всей видимости, он чувствовал себя неважно и не решался штурмовать крутые ступени. Наконец со вздохом полез вверх, но, не пройдя до первого пролёта, покачнулся. Саша подоспел, подхватив незнакомца, прежде чем тот грянулся на пол. В этот момент явившийся на вершине лестницы адъютант крикнул вниз:

— Львов, его сиятельство велел тебе передать, что если ты сию минуту не будешь у него с бумагами, он прикажет заключить тебя в каземат.

Штаб-офицер побледнел ещё больше, едва смог процедить Казначееву: «Благодарю!» А затем с таким проворством взлетел наверх, точно у него отросли крылья.

— Да что же вы делаете? — возмутился Фабр. — Этот человек болен. От такого напряжения ему станет только хуже.

— Вы полагаете, в каземате ему полегчает? — спросил адъютант, спускаясь вниз.

— Так вы не шутите? — изумился Казначеев.

Адъютант вытаращил на них глаза.

— Кто же такими вещами шутит, господа? Побойтесь Бога. Я бы и сам ему помог, если бы не имел строжайшего запрещения. Граф не любит, когда ссылаются на личные обстоятельства. А служба стоит. Намедни капитан наш из линий опоздал с приездом по вызову на три часа. У него жена померла. Хоронили. Стоял на коленях, слезами обливался, просил прощения за задержку. «Какое мне дело до твоей бабы?» Весь сказ. Свезли его под арест. Если кто болен, на второй же день записка от графа: «Вы скучаете», — и новое приказание. Попробуй не встать. Вы не удивляйтесь, господа, если заметите странности в поведении: здесь у всех нервические припадки.

Обнадёжив гостей этой картиной, адъютант повёл их наверх, где в следующей за вестибюлем комнате сидел за бумагами злополучный Львов. Он без особой приязни глянул на вновь прибывших, видимо, стыдясь своей слабости, и кивнул на дверь:

— Его сиятельство велел вам войти.

Сделав шаг за порог, Фабр и Казначеев попали в нарядную гостиную с шёлковыми палевыми обоями в цветах, с видами Италии на стенах и с чудными мраморными головками Гудона, изображавшими не то детей, не то херувимов. Граф сидел в кресле и был облачен в зелёный артиллерийский сюртук. Его лицо сразу приковывало к себе. Хотя в комнате находились ещё люди, вошедшие точно не видели никого, впившись глазами в грозного своего «хозяина». Это определение мигом пришло обоим в голову и было при всей своей оскорбительности донельзя точно. Их продали. Подарили. Проиграли. Приписали к ведомству Аракчеева, как крепостных к заводам. Ужасный смысл произошедшего стал очевиден при первом же взгляде на графа.

— А вот и мои «carbonari» пожаловали, — сказал он, растянув губы в подобии улыбки, отчего его физиономия стала ещё более безобразной.

Тот факт, что их уже заранее считают вольнодумцами, не порадовал офицеров. Между тем Аракчеев пока только шутил. И напряжённое внимание, с каким гости уставились ему в рот, польстило графу.

Их сиятельство был отменно некрасив. Со стороны казалось, что, собирая его, Бог использовал какие-то лишние детали, оставшиеся от других людей и совершенно не подходившие друг другу. Высокая, костистая фигура с сутулыми плечами и длинными, сильными руками совершенно не соответствовала тощей мальчишеской шее, по которой можно было изучать анатомию жил. Мощный, нависающий лоб свидетельствовал о недюжинном уме, тогда как само лицо — простоватое, с широким, чуть на сторону носом и глубоко вдавленными глазами — не являло миру ничего примечательного. По первому впечатлению это был честный служака, недалёкий, но ревностный и готовый расшибиться в лепёшку, лишь бы исполнить высочайшую волю. В двенадцатом году из уст в уста передавали слова Аракчеева: «Что мне до России? Был бы государь цел». Такую преданность любят.

Но ощущение простодушия исчезало, чуть только граф начинал говорить. Всё его лицо приходило в движение — точно каждое слово давалось с трудом и, произнося фразы, он делал нечто противоестественное. Подбородок сморщивался и судорожно подрагивал, а мясистые, оттопыренные уши тряслись. В его ужимках было что-то обезьянье. А во взгляде, каким начальник окинул вновь прибывших, сквозило столько бесстыдного любопытства, что оба почувствовали себя голыми.

— Добро пожаловать, голубчики, — их сиятельство широким жестом указал на пустой угол. — Погодите маленько. Мы тут с господами выборными закончим.

Действительно, посреди гостиной стояло двенадцать мужиков в зипунах и лаптях, с котомками за плечами и шапками, которые они комкали в руках, переминаясь с ноги на ногу. Казначеева и Фабра удивило, что им не предложили сесть. Не выказывая недовольства, офицеры встали у стены, а граф проводил их внимательным взглядом: не оперлись ли его гости о шёлк обоев, застыв в расслабленных, неуставных позах. Обнаружив, что оба впали в столбняк почти навытяжку, он успокоился и вновь повернулся к крестьянам.

— Так вот, благодетели мои, — произнёс Аракчеев, как-то особенно ёрничая и не только голосом, но и всеми движениями подчёркивая иронию подобного обращения. — Государь прислал мне указ учредить у вас поселения. На вашу волю отдаёт он записаться в них или выехать с пожитками. Но ввиду печальной участи Могилёвских жителей, сдаётся мне, что вы скорее согласитесь остаться?

В тот момент ни Фабр, ни Казначеев не знали о судьбе могилёвцев. А там целая волость, восемь тысяч человек, была переселена в Херсонскую губернию, чтобы освободить место для линий. В дороге кто помер, кто ударился в бега, кто спился. На юг добралось не более сотни разорённых, вконец измученных людей, которых не знали куда деть, пока они не разбрелись нищенствовать. Говорят, услышав о случившемся, император плакал. А под Могилёв прибыл батальон егерей, давно отвыкших от хлебопашества, брошенных без руководства, инвентаря и снабжения. Они долго бедствовали, побирались по соседним деревням, а потом и вовсе канули в леса...

Мужики, в отличие от вновь прибывших, как видно, были о прежних делах наслышаны. Поэтому от выезда в тёплые края решительно отказались. Но вот в вопросе о поселениях повели себя по-разному. Одиннадцать тяжело повздыхали, перекрестились и встали на колени, тем самым выражая смирение перед царской волей. Двенадцатый же — плюгавый, с бабьим лицом и ухватками старообрядческого начётчика — вдруг забился в исступлении, повалился на пол и стал выкрикивать бессвязные пророчества:

— Ой, мочи моей нет! Видел я во сне Пресвятую Богородицу с покровом! А по земле ползли на нас тысячи железных людей с крючьями. И стали нас теми крючьями рвать. А она, сердешная, покровом нас закрыла! Пошли мы Богу молиться. И Бог разогнал тех находников, как тьму!

У Фабра и Казначеева мурашки побежали по спинам. На резкий звон графского колокольчика прибежали два дюжих охранника и выволокли кликушу вон. Было слышно, как он витийствовал на лестнице и во дворе, пока его не запихнули в повозку и та тотчас не тронулась с места. Куда? Известное дело. В Грузино были и свои подвалы. Граф не стеснялся использовать для тюремных нужд ближайшие монастыри. А в особо важных случаях кибитки неслись до самого Шлиссельбурга. Как позднее узнали гости, их сиятельство любил «сюрпризные» аресты.

— Ну что ж, — молвил Аракчеев, обращаясь к остальным крестьянам. — Значит, мы договорились.

После чего кивнул генералу Маевскому, и тот без церемоний указал выборным на дверь. Когда они вышли, в гостиной остались только граф, приятного вида дама в зелёном берете с лентами, сидевшая на диване, и молодой архимандрит с худым, измождённым лицом, ходивший из угла в угол мимо окон.

Обернувшись к ним, его сиятельство как ни в чём не бывало возобновил прерванный разговор и представил вновь прибывших:

— Полковник Фабр, полковник Казначеев. Из оккупационного корпуса, — последние слова он произнёс с заметным неодобрением, словно офицеры прибыли к нему штрафниками на исправительные работы. Представлять же своих гостей новым подчинённым граф посчитал излишним. Много чести.

Дама вскинула на офицеров испуганный взгляд, словно они были заморскими зверями. У неё было миловидное, кроткое лицо, такое нежное и такое доброе, что становилось непонятно, как она затесалась в компанию фанатика и изувера.

— Я была знакома с графом Воронцовым, — произнесла она мягким, берущим за душу голосом. — Десять лёг назад. В бытность мою невестой генерала Каменского, царствие ему небесное. — Женщина перекрестилась. — Михаил Семёнович показался мне человеком очень честным. Не знаю, правда ли всё, что нынче говорят...

Теперь стало ясно, что перед ними Анна Алексеевна Орлова, всё своё состояние тратившая на благотворительность и восстановившая Юрьевский монастырь под Новгородом. А это, стало быть, рядом с ней сам Фотий — настоятель. Офицеры переглянулись. О нём болтали разное. Одни считали святым, самое меньшее — подвижником. Другие — ханжой и лицемером, выманивающим у доверчивой графини деньги. Но все сходились на том, что владыка очень строг. На вид ему можно было дать лет двадцать восемь, но изнурённое лицо аскета, впалые щёки и пронзительный взгляд больших тёмных глаз делали его старше.

— Мне кажется, слухи о неполадках у графа Воронцова сильно преувеличены, — робко сказала Орлова. — Не правда ли, господа?

Только Казначеев и Фабр хотели благодарно закивать, как раздался сухой и вместе с тем вкрадчивый голос архимандрита:

— Анна, Анна, приятная внешность обманчива. Не так ли в душу к нам стучится лукавый?

— Да уж, — буркнул Аракчеев. — Предоставьте, ваше сиятельство, военным людям судить о достоинствах боевой единицы.

«Ты же, скотина, корпуса в глаза не видел!» — возмутился про себя Фабр.

— А правда, что ваш командующий — член Библейского общества? — настоятель уставился на офицеров глазами-угольями, точно собирался испепелить их на месте.

Бывший заместитель начальника штаба пожал плечами.

— Мне сие неизвестно, я латинского исповедания.

Искры неведомого пламени вспыхнули и погасли в глазах Фотия. Фабр потерял для него интерес. Душу эмигранта невозможно было ни спасти, ни поджарить ещё на этом свете. Он обернулся к Казначееву, всем видом требуя ответа на заданный вопрос.

Адъютанту нестерпимо захотелось поскрести в затылке.

— Не могу знать, — проговорил он. — Помнится, мы заказывали экземпляры Нового Завета в русском переводе. Кажется, в Библейском обществе.

— А зачем вам понадобилось Евангелие на русском? — осведомился Фотий. — Разве славянского мало?

— Так люди не понимают. — Саша удивился нарочитой недогадливости. И у кого? У владыки крупнейшего монастыря, где каждый день толпы паломников даже не пытаются прочитать надписи на иконах.

— А может, и рано им понимать? — настаивал Фотий. — Уронив важность Священного Писания общей доступностью, породим расколы и ереси через недобросовестных толкователей.

— Не могу знать. — Казначееву хотелось провалиться сквозь землю. — Нам для ланкастерских школ надо было. Мы печатали свои книги. Стихи Ломоносова, Державина. Сказки. Граф решил, нужно что-то душеполезное. Чему бы рядовые доверяли.

— Доверилась Ева змию, — констатировал Фотий и замолчал, как бы предоставляя слово Аракчееву.

— Значит, ваши люди уже не разумели церковной службы? — осведомился граф. — Тот лишь забывает свой язык, кто отрёкся от отечества. Можно ли в здравом рассудке сказать, что «иже еси на небесех» — славянский, а «сущий на небесах» — русский?

— Не могу знать, — в третий раз повторил адъютант.

Аракчеев минуту смотрел в рябое, непроницаемое лицо Саши. Затем удовлетворённо кивнул.

— Это хорошо, что по кругу своих понятий вы не стараетесь встать на уровень начальствующих лиц. И сколько же этой ереси заказал ваш командующий?

— Триста экземпляров.

— Триста! — Аракчеев, Фотий и Анна Орлова многозначительно переглянулись. Им казалось слишком много. А в Мобеже не хватило на все школы. Воронцов решил дополнить заказ и радовался, что теперь министерство не будет придираться, по каким книгам учат людей. Что может быть надёжнее Библии?

— Милые мои гости, — хозяин обращался к графине и настоятелю. — Вынужден на время вас покинуть. Ступайте отдохните. А вас, господа, прошу в кабинет. Пора о деле слово молвить.

Фабр и Казначеев прошествовали за ним через анфиладу комнат. Внутреннее убранство дома поражало роскошью. Обитель Аракчеева была, как склад, забита трофейными гобеленами, сервизами, картинами и мебелью из Германии, Италии и Франции. Кабинет графа являл исключительный порядок. Нигде ни пылинки. Плоскости столов, стёкла шкафов и позолота резных украшений на бюро сияли отполированные и вычищенные до блеска. Кресла, конторки и пюпитры словно призваны были напоминать о тревожном времени Павла. Это была строгая и воинственная мебель с консолями в виде шпаг. Красное дерево с позолоченными орнаментами в виде стрел, щитов и шлемов. Сотни выдвижных ящичков, замков и пружинок. При первом же взгляде становилось ясно, что всё это отлично действует, щёлкает и закрывается с ружейным лязгом.

— Ну-с, господа, — граф вновь не предложил гостям сесть. — Для меня ваше назначение такая же неожиданность, как и для вас. Мне нужны люди деловые, выносливые и привычные к строжайшей дисциплине, что, полагаю, в заграничном корпусе не поощрялось...

Казначеев и Фабр уже уяснили, что их при всяком удобном случае будут попрекать службой во Франции.

— Так вот, — продолжал Аракчеев, садясь за изогнутый стол-бобрик и извлекая на свет Божий какие-то бумаги, видимо, имевшие отношение к прибывшим. — Ваши послужные списки весьма почтенны. В деле покажете, что тут правда, а что ради красного словца и похвалы...

— Смею заметить, ваше высокопревосходительство, — не сдержался Фабр, — то, что вы держите в руках, прошло через Главный штаб и засвидетельствовано мнением уважаемых людей. Князя Петра Михайловича Волконского...

— Вот-вот, — с некой горечью констатировал Аракчеев. — Беда, братец, в том, что я сих людей не уважаю. И пригодными к службе не считаю. А развращённость ваших нравов доказывается хотя бы тем, что вы осмелились возвысить голос без моего разрешения.

Алекс подавился готовыми сорваться словами. Действительно, он грубо нарушил субординацию, к чему привык в Мобеже. Воронцов всегда позволял говорить с собой.

— Что ж, господин полковник, — усмехнулся Аракчеев. — Дело в следующем. Вы с вашим товарищем будете откомандированы к Ладоге. Определять линии построек, приготовлять луга и пастбища для новых поселенцев, наводить где надо мосты и править дороги. Для чего получите каждый по четыре пехотных батальона.

По вытянувшимся лицам гостей граф понял, что сельские труды им незнакомы.

— Имеете нечто возразить? — он гаденько захихикал, отчего его подбородок собрался гармошкой.

— Ваше сиятельство, — не выдержал Казначеев. — Мы штабные офицеры. Нами болота никогда не осушали. Если мы построим мост, он рухнет. Будучи употреблены при составлении бумаг и в сфере администрации, мы принесём больше пользы...

Последняя фраза взбесила графа. Он грозно воздвигся над столом и опёрся на кулаки.

— Позвольте мне самому судить, что полезно, что нет. И где употреблять каждого из подчинённых! Я не привык выслушивать отговорки. Не знаю, как у вас там, а здесь всякий, кто увиливает от службы, лишается чинов. Угодно вам взять четыре батальона и командовать ими при осушении почвы — берите.

Угодно быть разжалованным в рядовые и уже в этом звании заниматься тем же самым — милости прошу. Если же построенный вами мост не то что рухнет — даст трещину, когда по нему промарширует кирасирский полк, имейте в виду: я буду оч-чень удивлён.

Сказав всё это, граф несколько минут наслаждался произведённым впечатлением. А потом буднично глянул на часы и, сменив гнев на милость, заявил:

— Уже сервирован обед. Окажите честь. Присоединитесь к моим домашним.

Потрясённые сменой его настроений, Фабр и Казначеев выказали полную готовность следовать к столу. Тем более что со вчерашнего дня у них маковой росинки во рту не было. Чуть только Аракчеев покинул кабинет, с него мигом слетел официальный тон, и он обратился в любезнейшего помещика. Такие перепады скорее пугали, чем обнадёживали, ибо никогда нельзя было наверняка знать, какова будет реакция его сиятельства на самые простые слова и действия. В этом граф блестяще подражал своему благодетелю императору Павлу. Но если несчастный государь и правда страдал душевным расстройством, то Аракчеев лишь разыгрывал «слабые нервы», чтобы держать окружающих в постоянном напряжении. Сбитые с толку люди легче поддаются на провокации. Особенно если сам провокатор сохраняет трезвость и холодный ум.

Казначеева с Фабром удивило, что столовая располагалась в подвальном этаже бельведера, где был уже накрыт стол человек на тридцать. Кроме домашних его сиятельства, присутствовали несколько гренадер собственного Аракчеевского полка — по одному унтер-офицеру и рядовому от каждой роты. Для них устанавливалась очерёдность, и в особые дни граф призывал их к себе «откушать», чего несчастные страшились хуже земляных работ.

За столом, помимо хозяина, собрались доктор Миллер, медик графа, и молоденький семёновский поручик, которого вошедшим представили как Михаила Шумского, флигель-адъютанта государя. А когда все расселись, вошла высокая дебелая дама, одетая изысканно, но просто. На вид ей казалось лет 35. Она сразу обращала на себя внимание цыганскими чертами лица, тёмной, оливковой кожей и чёрными огненными глазами.

— А вот мой дорогой друг и домоправительница Настасья Фёдоровна, — провозгласил граф, усаживая женщину подле себя.

Присутствующие повскакали, отвешивая ей поклоны. А те, кто был впервые, с любопытством воззрились на знаменитую госпожу Минкину, двадцать лет в обход законной жены олицетворявшую семейный очаг грозного Аракчеева. Должно быть, в первой молодости экономка и была хороша, но уже миновала тот возраст, когда юность разглаживает пороки на челе. Жёсткость и сластолюбие читались в очерке её рта. Когда супруги долго живут вместе, у них появляется общее выражение лиц. Именно такое было у графа и его домоправительницы. Свет не видел более дружной пары!

— Отведайте, гости дорогие, чем Бог послал, — провозгласила Настасья Фёдоровна, и обед начался.

Лакей в ливрее, обшитой басонами с аракчеевским гербом, пошёл вкруг стола с подносом, на котором стоял графин водки и крошечная, не более напёрстка, рюмка синего стекла. Сначала поднесли его светлости. Потом гостям по старшинству чинов и наконец гренадерам. При этом Фабр не понимал, почему бы каждому не поставить к прибору по рюмке. Уморительно было смотреть, как здоровенные гренадеры неловко брали шкалик, боясь раздавить его в грубых ладонях, как дрожащею рукою наливали в него из графина, как с пожеланием здоровья шефу полка опрокидывали себе в рот несколько капель и удивлённо посматривали друг на друга, не успев почуять вкуса.

Потом все помолились на передний угол и приступили к очень скромному обеду. Подавали щи с кислой капустой, пироги с говядиной, перловую кашу и по стакану кислейшего белого вина. Сверх того господам офицерам добавили по два вида паштета, а хозяину, экономке и молодому поручику верчёные заячьи почки. Фабр не без интереса разглядывал флигель-адъютанта. Тот был чёрен и смугл, как госпожа Минкина, но имел предобрейшую физиономию. Его манеры казались бы приятны, если бы он поминутно не норовил завладеть графином водки и опростать его весь. Граф и Настасья Фёдоровна тревожно переглядывались, несколько раз одёргивали юношу и наконец велели убрать зелье от греха подальше.

Парень надулся и заявил, что это моветон — не оставлять на столе спиртного. Но граф окоротил его:

— Нынче молодые люди требуют к себе уважения не по чину. В корпусах все вежливости да нежности. «Вы» да «вас». А в наше время, бывало, отдуют в субботу правого и виноватого и тогда уж отпустят домой. Зато и учились хорошо, и годились на всякий род службы. Не делили, кто инженер, кто сапёр, кто артиллерист. Стыдно было не уметь! А вы на что годитесь?

Последний камень был брошен в огород новичков. И те едва не поперхнулись куском. Фабр опустил глаза в тарелку. Казначеев же исподлобья сверлил глазами хлебные порции. Они были не больше, чем вчера, и каждому полагалось по одному куску. За неимением пищи обед быстро закончился. Гренадеры выстроились в две шеренги и хором провозгласили:

— Благодарим покорнейше, ваше сиятельство, за хлеб, за соль!

Аракчеев поклонился им со словами:

— Чем богаты, тем и рады. Спасибо, ребята, что не забыли меня, старика.

Тут явился опять лакей с подносом, на котором лежали какие-то бумажные свёртки, похожие на колбаски. Их роздали унтер-офицерам и рядовым. После чего те удалились, чеканя шаг.

— Я желаю, чтобы вы выехали незамедлительно, — обратился граф к Фабру и Казначееву. — Присоединяйтесь к моим гренадерам. Они довезут вас до деревни Палички за полторы версты отсюда. Там возьмёте по моему ордеру экипаж и причитающиеся вам подорожные. О багаже не беспокойтесь, он уже отправлен.

Последнее известие удивило гостей. Было исключительно неприятно, что кто-то чужой собирал их вещи. Но, кажется, граф даже не догадывался о подобных неудобствах. Догнав гренадер и сообщив им волю начальника, новички проследовали вместе с ними до подводы. Им предложили по-простому сесть в телегу, а сами солдаты двинулись пешком. Выехав из имения, гренадеры шагали до ближайшей рощицы, где остановились и стали вынимать из телеги походную форму, а обратно складывать парадную — мундиры, краги, портупеи и кивера в чехлах. Потом старые служаки, давно смекнувшие, что к чему на графских обедах, развязали узелки с хлебом. И молодое дурачье, не озаботившееся запастись хотя бы сухарями, накинулось на чёрствые горбушки, как на сдобы.

— Берите, ваши высокоблагородия, — предложил один унтер. — Небось животы сводит.

Фабр с Казначеевым с благодарностью приняли солдатский хлеб, а потом поинтересовались, чем граф оделил гренадер в дорогу. Тех тоже сжирало любопытство.

— Гляньте, гляньте, — с усмешкой бросил тот же унтер. — Право, потеха!

Молодые солдаты живо размотали «колбаски». На траву посыпались медяки. У каждого было по пяти пятаков.

— Годится на баню, свечку и мыльную верёвку, — невесело пошутил один солдатик. — А может, и на рюмочку.

— Отслужи молебен Царице Небесной, что вынесла тебя целым и невредимым, — одёрнул его унтер. — Ну, все налюбовались? Поехали до дому. Беда, если опоздаем к вечерней перекличке.

Глава 11

КАРНАВАЛ

Венеция

Люди женятся для того, чтобы иметь детей. Но, привыкнув, они начинают ценить общество друг друга и с испугом думать, как изменится жизнь с появлением третьего. Графа мучили сомнения, как долго они с Лизой смогут любить друг друга и когда следует остановиться? Молодая женщина об этом не знала, врач ей ничего не сказал, Александра Васильевна была далеко, и супруги после всестороннего обсуждения вопроса решили, что пока беспокоиться рано, пусть всё идёт как идёт. Тем более что шло весело.

Близился карнавал. Город расцветал на глазах, пряча грязные углы и отслоившуюся ноздреватую штукатурку под цветочные гирлянды, а гнилую воду — под дробящиеся ночные огни, пёстрым плащом покрывавшие каналы. Старая столица дожей дышала праздником, словно ради него и жила остальное время. Она дремала целый год и просыпалась только на десять дней перед Великим постом, чтобы явить миру былое великолепие хозяйки Адриатики.

Сначала Воронцов вообще не хотел заказывать себе костюм. Но потом, уступив уговорам жены, выбрал пурпурную патрицианскую тогу и белую льняную тунику с золотой вышивкой по подолу. Лиза облачилась в венецианское платье XVI века с «бродячим декольте», как бы ненароком обнажавшим то одно, то другое плечо. И только волосы оставила, как прежде, потому что боялась показаться нелепой. Оба надели белые маски — уродливые, на взгляд Михаила, и, как ему показалось, разом отделившие их друг от друга. Он словно потерял жену за деревянной клювастой личиной. Лизе же всё было внове и всё нравилось, как ребёнку перед Рождеством.

От палаццо Моретта Воронцовы на гондоле отправились к мосту Риальто на Большом канале и какое-то время наблюдали общий пёстрый хаос на воде. Потом у Лизы стала кружиться голова от качки, и Михаил попросил отвезти их к какому-нибудь мосту, с которого хорошо наблюдать за карнавальными процессиями. Гондольер заверил, что деревянный Понте дельи Скальцы — рукой подать — и с него виден весь город как на ладони. Врал, конечно. Но мост и правда давал хороший обзор, пассажиры остались довольны. Если бы не толпа, готовая сбросить за перила зазевавшегося, цены бы этому мосту не было!

Воронцовы были мигом притиснуты к бортику. Кто-то кричал и бил в барабан. Яркая вереница бабочек с картонными крыльями и проволочными усами продралась сквозь целый строй римских легионеров, оставляя на их нагрудниках мучную пыльцу.

— Смотрите! Смотрите! Вон лодка дожа! — закричал кто-то над ухом Михаила. Граф на минуту отвлёкся, глядя вниз, где по каналу плыла золотая ладья с крылатым львом на флаге.

— Да нет же! Это комедианты! — раздался другой возглас справа. — Тот толстый изображает дожа. Вон у него ключи!

Лиза не понимала ни слова и была более внимательна, а муж реагировал на каждый вскрик и поминутно отвлекался. В самом начале толчеи он взял жену за руку. Её влажные от волнения пальцы несколько раз выскальзывали из его ладони, но Михаил снова находил их и в наказание за беспечность сжимал так крепко, что графиня вскрикивала, но не жаловалась.

Разодетая толпа паяцев в маленьких лодочках следовала за резной золотой гондолой дожа. Они дудели в картонные дудки, размахивали гирляндами бумажных цветов и бесстыдно обнимали друг друга, демонстрируя кто обнажённую грудь, кто ляжку. Карнавал не знает приличий. Человеку иногда нужно побыть свиньёй. Граф этого не любил и повернулся к жене, чтобы отвлечь её внимание от голозадых шутов. И в этот момент он ощутил, что его рука пуста. Пальцы сжались, хватая воздух. Потом ещё и ещё раз. Воронцов вертел головой, отыскивая чёрные кудри Лизы среди целого моря громадных шляп, чёрных старомодных треуголок, венков из шёлковых роз. Тщетно. Графиня была невелика ростом, и её плотной стеной закрывали чужие плечи и спины. Потерять её было всё равно, что потерять ребёнка. Сомнут, затопчут.

Михаилом овладела паника. На мгновение ему показалось, что он наконец нашёл руку жены. Сжал. И услышал гневный возглас по-итальянски:

— Какого чёрта? Маска! Держи свои лапы при себе!

Женщина, которую он обидел, называла его наглецом, ублюдком и искателем лёгких развлечений. Видит Бог, граф никогда бы не позарился на такую упитанную коротышку. Дамочка лет сорока истерично визжала и влепила бы ему пощёчину, если бы достала. Что при его росте было не так-то просто. Тогда скандалистка вцепилась графу в сенаторскую тогу и изо всех сил дёрнула на себя, отчего медные фибулы, удерживавшие плащ на плечах, отскочили в разные стороны.

— Злодей! Насильник! — кричала она.

Было очевидно, кто на кого нападает. А шум и драка — лишь способ познакомиться. При желании Воронцов умел быть жёстким. Даже грубым. Он перехватил в воздухе её руку за запястье и с силой оттолкнул от себя.

— Проклятье! Вот невежа! — взвыла дама, отлетев сажени на три в толпу.

Не дожидаясь, пока она опомнится, граф ринулся прочь, расталкивая людей и крича:

— Лиза! Лиза!

Ни единого возгласа в ответ он не услышал. Галдели все, и при таком шуме мудрено было различить голос жены. Но Михаил почему-то чувствовал, что поблизости её нет. Он с трудом спустился с моста и попал в столь же плотный водоворот людей на набережной. Здесь он обнаружил, что с пояса у него срезали кошелёк. Видно, горластая тётка не зря отвлекала его внимание. Поминутно графа кто-то притирал к каменному бортику, пихал локтями под рёбра и наступал на ноги.

— Лиза! Лиза! — в какой-то момент Воронцов понял, что не слышит собственного голоса.

Где-то справа мелькнуло зелёное бархатное платье с жёлтыми полосками на рукавах. Он кинулся туда, увидел женщину в цветущем огнями полумраке, показавшуюся ему Лизой. Маленькая, черноволосая. Впрочем, тут все не блондинки. Граф догнал её, схватил за руку, начал что-то кричать. Дама только смеялась, не отвечая на его упрёки и, кажется, не понимая их. В отчаянии он сорвал с неё маску и увидел молоденькое хорошенькое личико — совсем чужое. Бросив раскрашенную деревяшку под ноги, Михаил кинулся по набережной. Вдогонку ему звучал обиженный голос:

— Синьор! Синьор! Куда же вы? Вы сломали мою маску!

Его окружали хороводы плясунов, отталкивали в стороны парады и шествия. Вновь попытались обчистить двое воришек в толпе, но, наткнувшись на верёвочки от похищенного до них кошелька, с досадой больно прошлись кастетом по рёбрам — ходи с деньгами! И тут же растворились в общей сумятице. Граф даже не пытался их догнать. Его сейчас волновала только Лиза. В голове теснились страшные картины. Город, набитый разряженным сбродом в масках, был смертельно опасен для всякого зазевавшегося. Молодая женщина, одна, не понимает ни слова по-итальянски — лёгкая жертва любой шайки, орудующей в толпе. А их сейчас тысячи. Что такое Венеция — гнусная дыра на Адриатике. Отсюда, как и с берегов Испании, до сих пор воруют людей, переправляя за море — в Турцию и Египет. Будет счастьем, если Лизу украли ради выкупа. Тогда он отдаст всё. Но с ней могло произойти худшее. Разве мало здесь подонков, не думающих только о... Труп найдут в одном из каналов через много дней после карнавала. Если найдут.

Один на один со стихией танцующего города граф был абсолютно бессилен. Он попытался продраться к ратуше и найти полицию. Лодочник охотно отвёз его к длинному розовато-рыжему зданию Фаббрике Нуове с длинной аркадой. Но на дверях висел замок — стражи порядка тоже плясали где-то на площади Санта-Маргерита или, разряженные петухами, разъезжали по каналам.

Вдруг Воронцов почувствовал у своего живота холодное лезвие. Опустил глаза и увидел грязного черноусого коротышку, державшего кинжал.

— Синьор что-то потерял?

Секунду Воронцов колебался, а потом решил прибегнуть к незаконным методам.

— Да, — ответил он по-итальянски. — Потерял. И если вы и ваши товарищи, — граф уже различил в толпе несколько наглых, ухмыляющихся рож, — поможете мне найти пропажу, я обещаю богатое вознаграждение. Я русский.

Последние слова решили дело. Как видно, здесь не догадывались, что на свете есть бедные русские. Так часто и привычно соотечественники Михаила сорили деньгами.

— Сколько?

— Каждому по двести.

Воры исчезли, оставив графа напротив Дворца дожей и договорившись найти его через час-полтора. Ожидание в бездействии было худшим из всего. Наконец чернявый коротышка появился у ступеней с наигранно унылым лицом.

— Вы ничего не узнали? — в отчаянии воскликнул граф.

— Нет, отчего же? — покачал головой тот. — Женщину, которую вы описали, увезли люди из вентов. На гондоле в сторону залива. Сейчас она находится на вилле Сан-Серволо к югу отсюда. Это охраняемый особняк, и вам туда не пробраться. Добрый совет, синьор: бросьте это дело. Если карбонарии взялись за вашу жену, вам её не вернуть. Только зря сломаете шею.

Воронцов гневно хмыкнул.

— Если я повышу ставку, вы поможете мне проникнуть в дом? — высокомерно осведомился он.

— Нет, — чернявый помотал головой. — Мы не связываемся с карбонариями. Бережём свои глотки. Эти люди слон на ветер не бросают. Сказали, убьют Каносу, и убили. К тому неё мы хотим с ними одного и того же. Так что, простите, синьор, им о вас всё известно, и они приняли свои меры.

Сквозь толпу к говорившим уже пробирались трое стражей порядка. Когда не надо, они являлись с безукоризненной точностью.

— Не пытайтесь сопротивляться, синьор, — шепнул чернявый. — Этим тоже платят «угольщики». Вас арестуют на сутки, потом выпустят. Где тогда будет женщина, неизвестно.

С этими словами он полоснул себя по предплечью кинжалом, бросил лезвие на плитки набережной и заверещал от боли:

— Режут! Благородные сеньоры! Режут среди карнавала!

Окровавленной рукой вор схватил Воронцова за тогу, но тот оттолкнул от себя негодяя и пустился наутёк через толпу. Полицейские следом. Эти увальни годились только на то, чтобы шайка чумазых пострелят раскручивала их, как шар, в разные стороны. От них граф непременно ускользнул бы, но у вентов в толпе имелось, как видно, немало добровольных помощников. Ему подставили ногу, и он грянулся оземь, а сверху навалились люди. Ощущение было такое, будто его под собой погребла кавалерийская лошадь. Прежде чем Михаил успел выдохнуть, ему заломили и скрутили руки. И уже в таком виде передали неспешно приближавшейся полиции. Один из стражей порядка держал в руке кинжал как вещественное доказательство не совершенных графом преступлений.

— До окончания карнавала вы будете задержаны, — сказал ему сержант. — А там разберёмся. Ступайте впереди меня и не вздумайте бежать.

Михаил злобно ухмыльнулся. Нет, он не вздумает бежать. Пока его не выведут из этой толпы, где, кажется, каждый второй служит карбонариям. А там он сам разберётся с этими боровами. Лишь бы попасть в тихое местечко. Нельзя позволить посадить себя под замок. Иначе он не поможет Лизе. Где она будет завтра? Бог весть.

Пока шёл, граф успокоился и взял себя в руки. Лиза жива. Не похищена на турецкие галеры и не зарезана где-нибудь под мостом. Это внушало надежду. Но что от неё надо итальянским заговорщикам?

Полицейские посадили арестованного в лодку и мимо праздника повезли куда-то по каналу. Вскоре их гондола свернула в боковое ответвление, где было не так шумно. Центр города притягивал публику, как сияющий огнями шар. Золотое сердце Серениссимы пульсировало уже позади. Снова запах гнили и тины ударил в лицо Михаилу. Он подождал ещё немного, пока вокруг воцарится темнота, нарушаемая лишь светом большого фонаря на носу полицейской лодки. Арестант сидел между двумя стражами, но это не имело значения.

Улучив момент, Воронцов резко ударил их локтями в бока, вскочил на ноги и, с силой качнув гондолу, черпнул бортом воды. Судёнышко перевернулось, и все четверо оказались в канале. Михаил поплыл, полагаясь только на свои ноги. Это не так уж трудно, если вытянуться в струну и шевелить ступнями, как ластами тюленя. Сзади он слышал крики, барахтанье, проклятья. Полицейские старались выловить друг друга. С лодкой им пришлось проститься. В кромешной тьме они не видели беглеца, да и не могли его поймать. Им стоило позаботиться о себе.

Граф ещё некоторое время плыл параллельно каменной стене канала в надежде встретить пристань, мостки, лестницу — какой угодно спуск к воде. Взобраться на него без рук было трудно. Но ещё труднее держаться на воде, не имея возможности даже зацепиться пальцами за плитки облицовки. Наконец Михаил заметил нечто вроде парапета. Толкнулся об него — высоко. Ещё и ещё раз. С восьмой попытки ему удалось в буквальном смысле выброситься на камни. При этом граф почувствовал себя морским котиком из французского зверинца, который выпрыгивает из воды за мячом. Он больно ударился руками, рассадил костяшки пальцев. Но был жив. И свободен.

Карнавал шумел где-то далеко. Полежав несколько минут, Воронцов собрался с силами и встал. Хорошо, что его связали, а не надели наручники. Возле первого же дома он саданул ногой по ветхой двери — заперто. Ещё раз, только сильнее. Здесь не Германия — в нищенских лачугах двери из ящиков. А то и плетёные. Иной раз тростниковые циновки заменяли занавески над входом. Брать всё равно нечего.

В кромешной темноте Михаил шагнул внутрь. Наступил на спящего. Кому карнавал, а кому праздновать нечего. Не терпящим возражений голосом гость потребовал света и нож. Люди завозились. Через минуту слабый масляный огонёк коптилки осветил грязное чрево жилища. Испуганная женщина жалась к столу. Из углов, как крысята, на незнакомца таращились человек пять детей. Разного возраста и цвета. Арапчата, белобрысые немчики, горбоносые евреи. Очевидно, мать была уличной. Ей бы самое время зарабатывать на карнавале, но молодость и красота в такой сырости сгнивают рано.

Воронцов протянул вперёд связанные руки и кивком показал на них. Женщина взяла со стола ржавый хозяйственный нож, покрутила его в ладони, как бы раздумывая, стоит ли помогать незваному гостю или лучше пырнуть его в живот. Её взгляд был прикован к пальцам графа. Четыре крупных золотых перстня. Он надел их специально, по настоянию Лизы, чтобы больше походить на патриция.

Михаил проследил за глазами проститутки и резко мотнул головой.

— Дёрнешься, убью, — пригрозил он.

Женщина вздохнула и покорно принялась перепиливать верёвку на его запястьях. Как только она справилась с работой, граф знаком приказал ей положить нож, отойти от стола и затушить огонь. Комната вновь погрузилась в темноту. Воронцов сделал несколько шагов и, уже оказавшись за порогом, стянул с пальца один из перстней. Драгоценность со стуком упала в тёмный провал двери.

Теперь нужно было как-то добраться до дома, переодеться, взять оружие и искать проклятую виллу Сан-Серволо. Граф чувствовал, что силы вот-вот оставят его. Уже брезжил рассвет. Крики из центра города становились всё глуше. В сером предутреннем тумане он брёл по набережной, плохо соображая, куда именно идти. Ему повезло, на воде покачивалась отцепившаяся лодка с одним веслом. Он вплавь достиг её, отбуксировал к пристани и уже оттуда забрался внутрь. Приноровившись управлять стоя и гребя то справа, то слева, Воронцов направил лодку сквозь туман, чувствуя себя Хароном на Стиксе. Часа через полтора он достиг палаццо Моретта, совершенно вымотанный и задубевший в мокрой одежде.

Уже издалека Михаил заметил на ступеньках сгорбленную фигурку, кутавшуюся в плащ. Как тень, выскользнувшая из Аида, она не знала, что делать на солнце, среди живых. Удар носа лодки о камень пристани заставил её вздрогнуть и поднять голову. Граф не вскрикнул только потому, что заранее знал: это Лиза. Он не спас и не защитил её. Она вернулась сама. По её смертельно усталому грязному лицу текли слёзы, на запястьях были синяки, нижняя губа припухла.

«Я убью их. Каждого», — гнев искривил Михаилу рот.

— Нам надо уезжать, — устало сказала жена.

Граф с трудом поднял её на руки и понёс в дом.

У обоих не было сил на расспросы. И оба боялись их. Воронцов осторожно положил Лизу на кровать, но не посмел прикоснуться к её плащу в страхе перед тем, что может там увидеть.

— Уходи, — выдавила она.

И он ушёл. Повалился в соседней комнате на диван и впился зубами в тыльную сторону ладони.

Лиза никогда не рассказывала мужу о том, что с ней произошло. На мосту её пальцы выскользнули из его ладони, и при следующем колебании толпы молодую графиню оттёрло от спутника.

— Михаил! — крикнула она, но Воронцов её не услышал. Слишком громко гремели литавры и дудели трубы на ладье дожа.

— Миша!

Уже несколько рядов голов отделяли её от мужа.

— Миша! Да пустите же вы!

Её не понимали и всё дальше оттирали к спуску с моста. И тут графиню схватили за руку и резко дёрнули назад. Она вскрикнула от неожиданности, но уже в следующую секунду ей зажали рот под раструбом маски.

— Тихо, — произнёс на ухо голос по-русски. В тот момент она его не узнала. Маски сильно искажали тембр. — Не бойтесь, вам не причинят вреда.

Человек крепко держал Лизу за локоть и подталкивал вниз. Она сделала отчаянное усилие, пытаясь вырваться, но её только ещё крепче стиснули с обоих боков и повлекли вниз к каменной пристани, возле которой качалась лодка. Трем взрослым мужчинам не составило большого труда увести одну женщину. Крепко держа графиню за запястья, её насильно усадили на деревянную скамью. В отчаянии она вскинула голову, ища глазами мужа. И увидела, как Михаил, уже обнаружив её пропажу, мечется по мосту. Лиза вцепилась зубами в ладонь, зажимавшую ей рот. Похититель с бранью отдёрнул руку. Женщина успела закричать:

— Миша!

Её голос сорвался. Чугунная ладонь ударила Лизу по лицу, припечатав губы к зубам с такой силой, что она почувствовала во рту вкус крови.

— Молчать! — рявкнул над ухом смутно знакомый голос. — Подчиняйтесь, и вам ничего не грозит.

Лодка прошла мимо Дворца дожей в окружении сотен сияющих и поющих гондол. Никому не было дела до её пассажиров. Со стороны казалось, что они разыгрывают спектакль под названием «Похищение». Многие им аплодировали. На соседних лодках изображали, то лавку аптекаря с травами и медицинскими ступками, то застенок инквизиции с толстым палачом в маске и страшной шипастой клеткой в форме человеческого тела.

Лиза и вообразить не могла, кто захватил её в плен. Лодка выскользнула из каналов на морской простор и двинулась к югу лагуны. На ней поставили парус, и ночной ветер туго ударил в плотный холст, раздувая его, как кожу на барабане. Едва оживлённое побережье осталось позади, разбойники перестали зажимать жертве рот, предоставив ей возможность кричать вволю.

— Кто вы? Чего хотите? Ну, отзовитесь же! Отвечайте!

Её по-прежнему крепко держали за запястья, потому что время от времени она начинала отчаянно вырываться. Но не произносили ни слова в ответ, хотя Лиза обращалась к ним то по-французски, то по-русски — один из негодяев знал её родной язык.

Наконец она устала и сникла. Сидела сгорбившись, сжавшись и больше не донимала похитителей. Лодка плыла вдоль песчаной намывной косы. Вскоре по правому борту замаячил берег, заросший кипарисами. Судёнышко причалило в виду тёмной громады какой-то виллы с колоннами и широким квадратным фасадом, на ковре которого светилось всего несколько окон. Графиню со всеми предосторожностями проводили туда, отвели на второй этаж и оставили в полутёмном зале с тлеющим камином.

Сначала она никого не заметила, но по ощущениям могла бы поклясться, что не одна. Портьеры не шевелились. Мгла по углам оставалась неподвижной. Однако Лиза чувствовала, что за ней наблюдают, а потому застыла на месте. От окна отлепилась фигура высокого мужчины.

— Вот и вы, сударыня, — сказал он, облокотившись на спинку кресла. — Прекрасная дама в замке благородного разбойника. Нам позавидовал бы сам Шиллер. Кстати, вы прокусили мне руку, что свидетельствует о вашей страстности. Вряд ли увечный супруг в силах её удовлетворить.

— Александр? — не поверила Лиза.

— А вы ещё смеялись надо мной, дорогая, — с нескрываемым отвращением бросил он. — Полагаете, я занят пустяками? Слышали про убийство князя Каносы? Это только начало. Можете не сомневаться, когда займётся общий пожар, Россия не останется в стороне.

— Александр, вас повесят, — всё ещё потрясённая встречей, проговорила молодая женщина.

Короткий смешок был ей ответом.

— Когда в Петербурге якобинский конвент будет слушать дела бывшей аристократии, а вашего мужа-генерала отправят на гильотину, вы вспомните мои слова. И пожалеете, что выбрали кумира вчерашнего дня, не позаботившись о дне завтрашнем.

— Я вас не понимаю, — резко оборвала его Лиза. — Немедленно верните меня домой. Низко удерживать даму против её воли.

— Против воли? — Раевский обошёл кресло и схватил графиню за руку. — Думаю, вы всю жизнь мечтали именно об этом. И в роли похитителя представляли меня.

С последним Лиза спорить не стала.

— В Париже вы испугались. И погубили свою жизнь. Теперь я решил действовать сам. Что бы вы сейчас ни говорили, я вижу вас насквозь. Вы в восторге от того, что происходит.

Лиза вспыхнула.

— Кто дал вам право?

Раевский только ещё крепче стиснул её руку.

— Зачем дамы приезжают к отверженным изгоям? За тем, чего не дают им мужья.

Графиня ощутила на своей щеке горячее дыхание и попыталась отвернуться.

— Я знаю вас, как свои руки, — шептал Раевский. — Вы всегда хотели этого. Потому и сбежали из гостиной, когда я пришёл навестить вас. Не могли перенести моего присутствия. Боялись, как бы муж не заметил вашего возбуждения. Он не пара вам, Лиза. Только я могу сделать вас счастливой.

Молодая женщина уклонилась от поцелуя и упёрлась ему руками в грудь.

— Вы уже подарили мне одиннадцать лет счастья! Остальное время я решила провести без вас. Да отпустите же!

Ей становилось трудно дышать. Кожа на лице горела. Как видно, кузен не принимал её сопротивление всерьёз и ждал, что она вот-вот расслабится в его объятиях.

— Ты сама не знаешь, как любишь меня, — шептал Александр. — Вспомни, я всегда угадывал твои желания.

— Оставьте меня! — собрав все силы, Лиза оттолкнула его. — Я чужая жена! Я живу с другим человеком, мне хорошо с ним!

Это была последняя капля. Раевский ударил графиню ладонью в лицо.

— Дрянь! — волна негодования захлестнула его. — Надо же, какая дрянь! Ей хорошо!

Он толкнул женщину в грудь, так что она упала в кресло. А потом несколько раз наотмашь ударил по щекам.

— Хорошо? Тебе хорошо? А так?

У Лизы из носа закапала кровь.

— Я покажу тебе, что такое хорошо, — бросил Раевский, нависая над ней. — И если после этого ты всё ещё захочешь уйти к своему старому дураку, я не буду тебя удерживать.

Он схватил ворот платья и с треском рванул на себя.

— Не надо! Александр! Пусти! Пожалуйста! Я беременна!

Он её не слышал. Задрал подол, растянул ноги, как лягушонку, и слил свою ненависть.

Потом откинулся, встал. Лиза, зажмурив глаза, всё ещё всхлипывала.

— Хорошо? — насмешливо осведомился Раевский. И сам же утвердительно кивнул. — Хорошо.

Гнев уже схлынул с него, и через несколько минут он почти пожалел о сделанном. Но упрямая обида заставляла его внутренне одобрять себя. Полковник скосил глаза в сторону кресла. Лиза, поскуливая, оправляла платье. Почувствовав, что на неё смотрят, она шарахнулась назад, вжалась в спинку, но потом собралась с силами и выпрямилась.

— Теперь я могу идти? Надеюсь, ты не рассчитывал, что после случившегося я захочу остаться?

Вообще-то именно на это он и рассчитывал. Не рассчитывал только на насилие. Но она сама вывела его из себя. Пусть теперь убирается.

— Убирайся, — выплюнул он. — Когда человек не умеет ценить добро, его ничем не проймёшь!

В полном одиночестве Лиза спустилась на первый этаж. Увидела на кресле возле двери плащ из мешковины, взяла его, ни у кого не спрашивая, и побрела через парк к морю. На пристани графиня заметила лодку, а в ней дремавшего рыбака. Вероятно, он по утрам привозил на виллу свежую рыбу.

Знаками объяснив ему, куда ей надо, и посулив денег, Лиза наняла его до города, а там уже показала пальцем, как плыть. Поднялась к себе в комнаты, вернулась, расплатилась и села на ступеньки перед гостиницей ждать мужа. Ей было горько оттого, что один мужчина, которого она любила, поступил с ней так жестоко. А второй не спас. Впервые в жизни Лиза чувствовала полное, абсолютное одиночество.

Приезд Михаила не взволновал её. Окинув мужа взглядом, графиня поняла, что и ему досталось. Вероятно, он искал её и попал в какую-то передрягу... Но теперь это не имело значения.

Пролежав час на диване лицом вниз и устав жалеть себя, Воронцов встал. Он сам согрел воды, налил медную ванну с розовым маслом, положил на дно шёлковую простыню. Принёс Лизу из спальни. Сам раздел и вымыл её, постоянно придерживая рукой, как ребёнка. Она молчала, только глубоко вздыхала и первое время уклонялась от его рук. Потом заплакала и, наоборот, потянулась к нему. Он обнял её, мокрую, целовал в глаза и гладил по голове. Всё молча. Затем вытер и отнёс обратно в кровать, надел чистую, пахнущую лавандой сорочку, накрыл двумя одеялами и сел рядом, держа за руку.

Через четверть часа её робкие всхлипывания перешли в ровное дыхание. Лиза заснула. Она спала недолго. Может быть, часа два. Открыла глаза, обрадовалась, увидев Михаила, не поняла, почему у него такое хмурое, осунувшееся лицо. Потянулась и от боли сразу всё вспомнила.

Он не дал ей снова заплакать. Поднял на руки, носил по комнате, качал как маленькую. Пел какую-то глупую колыбельную песенку по-английски, которую, помнится, Катя пела своим детям. Лизе стало тепло, постепенно она успокоилась.

— Ты разведёшься со мной?

— Я тебя люблю.

— Но ты не можешь быть уверен...

— Я тебя люблю.

Она знала все его ответы. И позволила ему напоить себя горячим красным вином. Согласилась пригласить доктора Штольца. Во время визита врача вела себя послушно, хотя дрожала всем телом.

Осмотрев её, немец оставил графиню в спальне и вызвал Михаила в другую комнату.

— Прямой угрозы плоду нет, её жизни тоже. Но она перенесла шок. Будьте с ней как можно более терпеливее. Всё наладится. — Доктор протёр лысину. — И уезжайте, наконец, из Венеции, это несчастный для вас город.

Воронцов заплатил врачу и приказал собирать вещи. Но у него было ещё одно дело, без которого он не мог покинуть Серениссиму. Вечером, уложив жену и дождавшись, пока она заснёт, Михаил поцеловал её согнутый кулачок, откинутый на подушку.

Потом поднялся к себе, переоделся, взял своего дамасского Слона и ушёл, никому ничего не сказав. Вернулся он только под утро. Долго мылся. Сжёг свою одежду, так же как накануне платье Лизы. А кавказский кинжал среди оружия мужа графиня увидела только несколько лет спустя. Воронцов так и не решился с ним расстаться, хотя элементарная предосторожность требовала выбросить клинок в залив.

Не владея языком, Лиза не прочитала в венецианских газетах новость: на вилле Сан-Серволо было обнаружено шесть трупов. Двое из охраны. Ещё двое отдыхавших в караулке. И трое в разных комнатах второго этажа. Михаил не стал разбираться, кто именно, беспокоить жену расспросами. Все — люди из вентов. Пусть понимают, с кем связались. Мнят себя кумирами ворья и хозяевами полиции! Если такая дрянь заведётся в России, он их собственными руками перевешает.

Венецианские власти почли случившееся внутренним разбирательством карбонариев и не стали вмешиваться. Лиза кое о чём догадывалась, но не проронила ни слова. Сам же Михаил так и не узнал о роли Раевского, который накануне был отозван по делам «добрых родственников» в Милан.

Глава 12

ЛОШАДИНЫЙ СПАС

Лето 1819 года. Новгородская губерния

Над деревней Мшага вился дым из доброй сотни труб. От Ладоги до неё была неделя дороги, но Фабр не поленился проделать этот путь, поскольку получил письмо от поручика фон Брадке, с которым сблизился за последнее время. Тот писал, что Казначеев много пьёт, и советовал полковнику навестить друга — вразумить и поддержать. Житьё в линиях кого хочешь доведёт до штофа. А может, и дальше.

Самому Алексу тоже приходилось несладко. Но он не позволял себе опускаться. Просёлок крутил возле рощи, потом выгребал на поле и по косогору устремлялся к церкви. Старенькой и немного покосившейся. Было видно, что её ещё не поновляли. Внимание Фабра привлекла группа людей в отдалении. За бровкой дороги они копали канаву, а возле лежало нечто длинное, зашитое в дерюгу. Ясное дело, труп. Отчего-то его хоронили не на кладбище.

Проехав чуть вперёд, полковник знаком остановил кучера и пригляделся. Один из копавших показался ему знакомым. Это был седой унтер в гренадерской форме. Он уже положил лопату и достал из ранца книжку. При ближайшем рассмотрении — Библию. Она-то ещё больше взволновала Алекса. Это было памятное издание, купленное графом для ланкастерских школ в Мобеже. Теперь Фабр узнал старика. Егорыч. Кучер командующего. Что бы ему тут делать?

Велев править прямо к яме, полковник соскочил с коляски, не доехав немного, и пошёл навстречу старому служаке. Тот напряжённо вытянулся. Было видно, что лишних глаз здесь не ждали и начальству были не рады.

— Не признал меня, Егорыч? — окликнул унтера Алекс.

— Александр Антонович? — неуверенно отозвался тот. А через минуту: — Господин полковник! Ваше высокоблагородие! Радость-то какая! — И уже своим: — Не бойсь, ребята. Не графские.

— Как ты здесь? Старинушка, — удивился Фабр. — Неужто тебя в отставку не пустили?

Егорыч развёл руками.

— Мне-то идти некуда. Я, дурак, возьми да скажи об этом в канцелярии. А они меня и приписали к поселениям. Сулили кренделя небесные, дескать, там старому солдату и место. Дом, пригляд. А оно вон как вышло.

— Наших тут много?

— Да почитай рот шесть отсыпали этому ироду в лапы.

Фабр скосил глаза на труп.

— Вы никак кого хороните?

— Так точно. — Егорыч безнадёжно махнул рукой. — Повесился тут один. Фузелёрной роты рядовой Севастьянов. А сперва супружница его померла, Алёна. Я у них жил.

— От чего ж она преставилась? — спросил Алекс, уже предчувствуя очередную слёзную историю, которые тут случались по пять раз на дню.

— Известно от чего, — угрюмо молвил унтер. — Брюхатая ходила. А её в палки. Правда, не приметно ещё было. Она фельдфебелю и говорит: не бей меня, голубчик, я с дитём. А он ей: все вы тут прикидываетесь, чтобы от работы отлынивать. Вот и не сдюжила. Муж узнал, ополоумел и повесился. Шестеро детей. Вот горюшко.

Егорыч сделал знак товарищам, и они стали опускать тело в яму.

— Я-то с ними с первого дня. Насортировали нас в хоромину — муж, жена, ихние дети, да ещё сирот полковых дали и меня вроде как дедом определили. Вот мы и жили. Не обижали старика. А к нам ещё на постой солдат ставили. При такой куче народу бабе разве управиться? Чтоб и чисто было, и щи с наваром два пальца, как по артикулу. Она, сердешная, только утром печку выбелила, пошла масло взбивать. А дети, что с них взять, ладошками по печке шлёп-шлёп, а потом по полу — в следы играли. Тут как на грех обход линии. Увидали, что у нас делается, и сейчас бабу к ответу. Это что ж у тебя, такая-сякая, за погром? Моей вины много. Я задремал. — Егорыч перекрестился. — Эх, с кем-то теперь поселят? Не все кругом добрые люди.

Он снова извлёк Библию.

— Тут я вот подумал, хоть Севастьянов и удавленник, нехорошо, чтобы по нему совсем молитв при погребении не читали. Дай, думаю, побубню маленько. Остальные грамоте совсем не разумеют.

— Ты не тужи, Егорыч, — сказал Фабр, тоже крестясь. — Я попробую тебя в свой батальон выписать. Может, и получится.

— Дай вам Бог здоровья, Александр Антонович, — унтер низко поклонился. — А про графа нашего чего слыхать?

— Слышал, что женился. Живёт в бессрочном отпуске. На службу пока не зовут.

Старик повздыхал.

— Плохо такому человеку без дела пропадать. А жена-то хоть хорошая?

— Вроде тихая, — молвил Фабр. — А там кто их знает. Все они одним миром мазаны.

— Это верно, — согласился унтер. — Ну, дай ему Бог счастья. Никто нас больше так беречь не будет.

На сём разговор закончился, и полковник поехал своей дорогой. Им овладели меланхолические чувства, к которым примешивалась тревога. Натянули вожжи — дальше некуда, и не боятся, что конь порвёт. Дрянное дело!

Бунтовать деревня Мшага начала с пустяка. А дальше — раззудись плечо! Пошла плясать вся Медведская волость, разливая огонь до самого Новгорода. Никто из начальства не мог и предположить, какой кровью обернутся простые бабьи слёзы. Однако же ещё Карамзин предупреждал: и крестьянки любить умеют. Не послушались старика.

Смотр новгородских поселений в начале сентября государю отменно приглянулся. Погода была ветреная, однако все экзерциции кантонисты, сиречь поселяне, исполняли с достойной удивления точностью. Его императорское величество даже сказал сопровождавшему его начальнику штаба гвардии:

— Взгляните, любезный Александр Христофорович! Многим полкам должно быть стыдно встать рядом с этими крестьянами.

Но так как Бенкендорф изволил отозваться на сие замечание маловразумительным бухтением и самой кислой миной, то государь с досадой отвернулся от него.

— Нынче господа офицеры из благородных много о себе думают, — тут же успел с угодливой репликой любимец Аракчеева генерал Клейнмихель. — В поселениях производство идёт за усердие с самых нижних чинов. Отсюда рвение к службе.

«Отсюда редкая подлость и холопские привычки даже у полковников», — в душе огрызнулся Бенкендорф. Но, естественно, промолчал. Увиденное впечатляло. Таганрогский уланский полк Бугской дивизии являл чудеса фрунтовой выучки. Даже лошади не сбивались с шага. Что уж говорить о людях.

Но пока ехали до места, примечали иное. Между деревнями Боженской и Мшагой государю в ноги кинулась целая депутация крестьян, умолявших снять с их плеч такую напасть, как поселения.

— А веруете ли вы, мужички, в Бога? — осведомился царь.

— Веруем, ваше величество, — нестройным хором отвечали те и для пущей убедительности перекрестились.

— А подчиняетесь ли вы мне как своему государю? — опять спросил Александр.

— Подчиняемся, — уныло отозвались крестьяне, уже чуя, к чему идёт дело.

— Так ступайте домой и знайте, что не Аракчеев, а я, ваш законный император, брею вас в поселяне. Такое время пришло.

Отчего-то последняя фраза возымела на мужиков магическое действие, и они отвалили от кареты, повторяя меж собой: «Стало быть, так надо».

Однако просители донимали Александра I по всей дороге. Сей феномен был достоин внимания, поскольку подавать жалобы строжайше запрещалось, и незадолго до поездки в Бугской дивизии был раскрыт заговор: тридцать человек поселян под водительством Егора Павлова составили петицию, которую намеревались вручить государю в собственные руки, когда тот изволит проезжать мимо. В последнюю минуту солдат выдали. Жалобщиков предали военному суду, прогнали сквозь строй, а Павлова лишили Георгиевской медали за Бородино — в прошлом надёжного щита от телесных наказаний.

На фоне этих докучных выходок сами манёвры императора развлекли и порадовали. Однако и при их завершении случилась досадная оплошность. Из толпы народа, издаля глазевшего на государя, вдруг вырвались три девки, проворно миновали оцепление гренадер и, как подбитые камнем голубицы, ринулись к ногам императора.

Александр Павлович уже ставил сапог на ступеньку коляски, но наглые пейзанки повисли на фалдах его мундира и довольно чувствительно стали тянуть обратно.

— Царь-батюшка, не вели казнить, вели слово молвить! — Видать, они только в сказках и слышали, как надо обращаться к императору.

Царь натянуто улыбнулся и пообещал выслушать их, ежели те перестанут драть его мундир. Поселянки мигом смирились, разжали руки и, не вставая с колен, поведали о своих девичьих несчастьях. Всех троих, не спросясь согласия, поверстали замуж за солдат. А замужество в поселениях никого не прельщало. Самая бойкая — Устинья Фролова — без заминки расписала царю бабью долю:

— Не пойми чья жена: не то мужняя, не то фельдфебеля. За всяко бьют. Увидят таракана в чугунке — десять палок, робяты пол запачкают, кады мать в хлеву — двадцать. Лес на дома ставят сырой, по углам течи. Опять баба ложися под розги — пошто печь не умела топить?

Несколько смущённый упорным нежеланием девок венчаться в поселениях, государь увещевал их такой речью:

— Да вы, вижу, красавицы, ленивы. Разве дело — тараканы в чугунке?

— Так ведь, царь-государь, и не дело, кады унтеры домы с утрева до сумерек запирают зимой на ключ и хозяв не пущают, штоб снегу с грязью не нанесть. Робяты, сидя в хлеву, болеют.

Самая речистая из всех, Устинья поведала о главном сраме.

— Известно, ежели секут, так ведь и не только секут. Как унтерову колу на голый зад не вздыбиться?

Эта живописная картина привела Александра Павловича в крайнее смущение. А девки не понимали, отчего это государь от самых простых вещей пошёл красными пятнами, и гнули своё.

— Кто не желает замуж, тех граф сдаёт в рабочий дом в Новгороде. Сущая Голгофа. Войдёшь честной, выйдешь — живот титьки подпирает. Спаси нас, твоё величество, от этого ирода! И от бабы его Настасьи, вот те крест, она ведьма!

Стоявший в отдалении Бенкендорф давился смехом. Пейзанки резали правду-матку. А государь изо всех сил пытался от неё ускользнуть — прямота и грубость народного бытия вызывала в нём раздражение. Неужели нельзя облечь всё сказанное в пристойные выражения и изложить с благородной стыдливостью? Нет, они на рожон лезли, требуя, чтобы царь возился в их грязи!

Не зная, как и отвязаться, Александр наконец вскочил в экипаж, кинул жалобщицам:

— Будет! Я велю разобраться, — и сделал кучеру знак поскорее ехать вперёд.

Казалось, поле боя оставили за собой девки. Устинья подбоченилась и, победно глянув на самого Аракчеева, павой прошествовала к толпившемуся народу, где её встретили как царь-девицу. Всякий норовил пожать руку, ущипнуть, хлопнуть по плечу или расцеловать храбрую поселянку.

— Что ж ты, дура, об нас ничего не сказала? — упрекнул её один уланский рядовой, проходя мимо. — Ведь мы тоже терпим.

— Государь как зачнёт разбираться, и до вас дело дойдёт, — снисходительно бросила девка в полной уверенности, что теперь всё будет хорошо.

Надобно сказать, что её мнение разделяли многие. А потому на следующий день арест и отвоз ретивой жалобщицы в неизвестном направлении изрядно взбудоражил умы.

Сперва народ решил не строиться возле связей — так именовались в поселениях дома. Вместо выхода на полевые работы, люди сбились в кучу посреди улицы и ну требовать правды о судьбе своей защитницы. Особливо надрывались бабы. Взбаламученные их верещанием, и мужики стали подтягивать. И тут уж имя Устиньи потонуло в общем гомоне, а наверх всплыли иные выкрики:

— Не хотим поселений! Не станем служить Аракчееву! Почему государь нас бросил? Убьём Аракчеева, и поселения отменят!

Весьма опасные заблуждения. Ибо император ещё на прошлом смотру изволил молвить графу, что поселения будут, «даже если ему придётся вымостить трупами дорогу от Петербурга до Чугуева». Ах, кабы он знал, он что та дорога уже раз десять вымощена!

А потом понеслась душа в рай. Уланы, ещё вчера так точно исполнявшие пред царскими очами сложнейшие экзерциции, присоединились к мужикам, в домах у которых жили, и стали выталкивать им на расправу офицеров. Сами убивать брезговали. Чувствовали себя иной костью. А вот крестьяне — хоть в форме, хоть без — что с них, дикарей, взять? Пошла потеха. Войска в ней поначалу не участвовали. Только смотрели.

Но и помощи от них ждать было бесполезно. В кавалерийских частях есть поверье, будто раз в жизни у любой лошади бывает праздник — зовётся он «лошадиный спас», — когда скотина припоминает людям все обиды, нанесённые ей с рождения. Тут уж достаётся от копыт и правому, и виноватому. Чёрное конское торжество отмечали сегодня всадники. Сколько усов вырвано, сколько пощёчин роздано, сколько палок всыпано — припомнили и вернули сторицей. Не разбирая добрых и злых, честных и ворье, мягких и изуверов. Справедливости ради надо признать, что графские инструкции заметно сглаживали эту разницу.

Казначеев со своим батальоном находился после смотра в Мшаге и пил горькую. Эта дурная наклонность укоренилась в нём недавно. Ровнёхонько после того, как он навёл мосты на Волхове и из четырёх вверенных единиц сформировал одну. Пережить такие потери в мирное время было немыслимо. Но хуже всего — его не только не привлекли к суду, а, напротив, граф изъявил особое удовольствие рвением нового подчинённого. Оскорбительны и страшны показались Саше эти похвалы. Не смирялась душа с собственной подлостью. Могла лишь забыться на время, оглушённая полуведёрным штофом водки. Но потом снова начинала болеть.

Под пьяную руку Казначеев становился буен и в таком виде поругался с Фабром, приехавшим его увещевать. Алекс должен был признать, что друг за прошедшие месяцы опустился, реагируя на происходящее по-русски зло и безобразно.

— Ты кем хочешь стать? Клейнмихелем? — Фабр не пожалел для сослуживца крепких слов. — Чтобы тебя проклинали?

— Не виноват я, не виноват, — сипел Казначеев, упираясь лбом в грязный стол. — Кто в болоте потонул, кого гадюки покусали. Нельзя здесь ни сеять, ни пахать. Земля из-под ног уходит. Кто такие приказы раздаёт, тому надо гвоздь в голову забить.

Фабр вовремя закрыл ему рот ладонью, потому что в избу вошёл поручик Рябинин и, глянув на полковника с презрительным недоверием, побрёл вглубь хоромины на лавку.

— Да что ты мне рот затыкаешь? — взбеленился Саша. — Убирайся вон! Тебя только не хватало!

Ему было стыдно, что человек, которого он любил и уважал — единственный, кто остался рядом и помнил дни общего счастья, — видел его теперь в таком состоянии. И чем сильнее Казначеев мучился, тем больше ненавидел Фабра. Чистоплюй хренов! В конце концов он вытолкал Алекса взашей. Достойный конец оккупационной дружбы!

Фабр уехал с тяжёлым сердцем. А через три дня заварилась буча. И его самого — ровного, не склонного наказывать и унижать нижние чины — эти самые «нижние» головой выдали бунтовщикам. Рядовые фузелёрной роты остановили коляску у деревни Боженской и, без всякого сопротивления сопровождавших полковника пятерых пехотинцев, выпихнули офицера на дорогу.

— Всё, погулял, твоё скородь! — гаркнул на него один из мятежников. Его товарищи были уже в расстёгнутых мундирах и со снятыми ремнями, что неоспоримо свидетельствовало об их отказе от повиновения. — Щас мы тя на ближайшей осине...

Однако между ними вышел спор, стоит ли кончать полковника тут или отвесть в деревню: пусть все полюбуются. Решено было развлечь товарищей. Там и фонарь найдётся. Фабр вспомнил знаменитый роялистский анекдот. В 1789 году толпа парижан захватила на улице одного шевалье без трёхцветной кокарды. Признав в нём врага, народ решил вздёрнуть несчастного на фонаре, но у того хватило духу осведомиться: «Вы полагаете, вам станет от этого светлее?» Шутка полюбилась, и шевалье отпустили. Он погиб потом, кажется, в Вандее... «От чего ушёл, к тому и вернулся», — сказал себе Алекс.

Его пешком погнали через поле к Боженской, где все улицы были запружены людьми. Полосатые будки у въезда снесены. Часовые либо разбежались, либо присоединились к бунтовщикам. Быстрая, подвижная, как ртуть, толпа угловато ударялась то в заборы, то в стены домов. Стёкла были перебиты, фонари выворочены. Над улицами летал пух из перин. Под ногами валялись вытащенные из офицерских домов и брошенные вещи. Одну барышню насиловали прямо на рояле, неизвестно как вытолкнув инструмент во двор. Он встал косо на картофельных грядках, несчастная охала и съезжала, вызывая хохот собравшихся. Никто ей не сочувствовал, даже женщины.

Фабра поволокли дальше. Со всех сторон напирали бока, спины, животы. Люди срывали с груди красные, жёлтые и чёрные ярлычки, делившие их на «старательных», «средних» и «лентяев». Сегодня начальству не на кого было опереться. К петлястой речке спускались огороды, земля здесь была рыхлая, и тут-то Фабр до конца осознал свою участь. Его не собирались вешать. Офицеров, по доброй традиции, закапывали головами вниз. Сопротивляться было бесполезно. Алекс утешил себя тем, что удушье — не самая страшная смерть, а, судя по скабрёзным романам де Сада, приносит жертве даже некоторое наслаждение.

Однако картины, разворачивавшиеся перед глазами, заставляли думать, что разухабистый маркиз не знал, что писал. Люди, зарываемые кверху ногами, дёргались долго, брыкали воздух и явно не испытывали под землёй сладострастного экстаза. Впереди у плетёной изгороди толкалась куча зевак. Возбуждённый шум их голосов почти заглушал крики жертвы. В какой-то момент они сгрудились над ней, а потом отхлынули назад. Тут Фабр увидел на земле четвертованное тело, руки и ноги которого были растащены и гуляли по толпе, как трофеи. Некоторое время безобразный обрубок ещё жил, поскольку голову ему оставили как бы в насмешку. Прищурившись, Алекс узнал генерала фон Фрикена, командовавшего аракчеевским гренадерским полком. Именно с его солдатами новички когда-то выехали из Грузина.

В следующую секунду Фабр ощутил сильный толчок в спину и понял, что его волокут к яме. Он поднял глаза и на самом её краю увидел Казначеева. В белой рубашке, без мундира, с подбитым глазом, расквашенным в лепёшку носом, но в кои-то веки трезвого.

— Алекс!

Бывший адъютант ринулся к нему. Но был сбит с ног и тут же получил несколько раз по рёбрам. Из рук у него выпала лопата, и Фабр понял, что яму заставили копать самих арестантов.

— Саша! — он попытался добраться до друга.

Но тому уже связали запястья и спихнули под отвал. Мгновение — и сверху посыпались комья земли. Ноги извивавшегося, как червяк, полковника крепко держал кто-то из крестьян. Он ставил четыре пятака на то, что его «сердешный» продержится дольше, чем у товарища — эва длинный какой! Следующим был сам Фабр. Он глазом не успел моргнуть, как двое мужиков довольно ловко ухватили его под локти. Потом небо разом поменялось с травой местами, и, протащив коренастого француза головой по насыпи, бунтовщики сунули жертву в яму. Алекс понял, что в рот и нос ему набивается земля. Что чем больше он кричит, тем больше её становится. Успел обозвать де Сада козлом. Думал завалиться на сторону, но сбоку от него уже втыкали, как морковь, следующего бедолагу.

В какую-то минуту свет померк окончательно. И хотя тело ещё отчаянно билось, выворачиваясь и надсаживая лёгкие, готовые вот-вот разорваться, алые видения заскользили перед ослепшими глазами Фабра. Бессвязные, как в жару, они тем не менее заключали в себе белые стены Мюзе, его голубые крыши, золотую от солнца липовую аллею и старика в чёрном сюртуке, который, опираясь на тросточку, скорым шагом спешил навстречу внуку. Мальчик бежал с другой стороны, от пруда, и знал, что сейчас врежется деду в живот. Но когда между ними оставалось не больше ярда, Фабр с ужасом понял, что руки, ноги и туловище старика сгибаются, как пластилиновые. В них не было костей.

— Прости, прости! Я не нашёл тебя! — закричал Алекс.

И в этот момент его резко рванули вверх, обдирая кожу лица Сухими комьями земли.

Что творилось на насыпи и под ней? Какие-то люди бегали и кричали. Кто-то удирал через огуречные гряды к реке. И там падал, настигнутый пулями. Слышалась трескотня выстрелов, сизый дым сносило ветром. Солдаты в артиллерийской форме выдёргивали из земли пострадавших. Другие цепью шли по деревне, держа ружья с примкнутыми штыками наперевес. Должно быть, подоспели верные войска, решил Фабр. Он увидел Казначеева, который мотал головой из стороны в сторону и тряс пальцем в ухе, как будто туда попала вода. Лицо у него было чёрным, как у негра, не только от земли, но и от прихлынувшей крови. Мало-помалу оно принимало естественный цвет, а взгляд становился осмысленным. У самого Алекса страшно чесались глаза.

Заметив друг друга, злополучные товарищи начали сползаться, наконец обнялись и привалились плечами друг к дружке, чтобы не упасть. В это время откуда ни возьмись явился вездесущий Егорыч, который ринулся к своим, как нянька к детям.

— Вот они! Живы, мои голубчики! — причитал старик. — Слава Богу, насилу поспели! Это ведь нашего корпуса четыре роты. Пионерная, артиллеристы, две пехотные и драгуны. В Новых Естьянах стояли. Я привёл. Поспешать надо, ваши высокородия. Еле мы пробрались. Везде, слышь ты, полыхает. О верных войсках известий нет. В лес бы и кружным путём выходить на главную квартиру в Новгород. Али в Грузино. Куда доберёмся. Мать честная! — Егорыч обвёл глазами огород, густо утыканный отбрыкавшимися офицерскими ногами. — Всяко видал. — Он крепко приложился по матушке. — Пошли, пошли, болезные. Нечего рассиживаться. Нас, чай, немного.

Вместе со спасителями горсть спасённых отступила в лес. Благо был он густой, непролазный, болотистый и еловый. Так что не приходилось опасаться погони. Народный гнев широко гуляет на равнине. Среди уцелевших оказался маленького роста поручик фон Брадке и тучный генерал Маевский. Оба люди достойные.

— Ваше счастье, — строго сказал им Егорыч, повеселев и расправив плечи, — что за компанию попались. Мы ради своих сюда притопали. Их знаем за людей. А случись они в безопасном месте, ещё бы семь раз подумали соваться в такое пекло.

— Не стращай, отец, — попросил его Саша. — И так натерпелись. Вы помогли. Будет случай, и вам помогут.

— Да-а, — передразнил унтер. — Помогут они, жди! Только и знают Аракчеева трястись. Ирода, прости Господи! И его змеюку Настьку-душегубицу.

Старик плюнул под ноги и побрёл вперёд, где перестраивались на походный манер драгуны.

Три дня роты пробирались по лесу. На четвёртый выбрели к дороге на Чудово. Здесь и встретились с двумя полками улан — Волынским и Литовским, чьи белые султаны хорошо были видны за версту. Пристав к верным частям, роты дошли до Грузина и, оставив там спасённых, двинулись дальше наводить порядок. Бунт был подавлен недели за полторы. Его итог оказался печален: более ста генералов и офицеров оказались замучены, их имущество разграблено, жёны пошли по рукам. Несколько деревень — ненавистные связи и линии — сожжены дотла. Две тысячи человек — арестованы, 313 — преданы суду, 275 — признаны виновными и приговорены к лишению живота. Милосердный граф зачеркнул приговор и вписал: «Наказать шпицрутенами каждого через тысячу человек по двенадцать раз». Это ли была не насмешка?

Экзекуция началась на рассвете в виду построившихся полков. Вывели первых сорок человек. Из них лишь трое просили пощады и немедленно, для примера, были помилованы перед строем. Остальные же тридцать семь с равнодушно-озлобленным видом вступили на «зелёную улицу», до конца которой никто не дошёл своими ногами. Тех, кто падал, привязывали к ружьям и волокли под градом ударов, и так двенадцать раз в оба конца.

После чего по мановению графской перчатки наказание остановили. Страшный пример должен был подействовать на оставшихся отрезвляюще.

— Каетесь ли вы, дети? — вопросил их Аракчеев. — Государь милостив.

И когда получил предложение засунуть царёву милость в зад, вновь махнул перчаткой.

Ничего этого Казначеев и Фабр не видели. Поскольку с первого дня прибытия в Грузино сидели в холодной. Граф крепко подозревал их в изменническом заговоре.

— Стало быть, вас рядовые спасли? — допытывался он, призвав чудом избегнувших смерти офицеров к себе в кабинет.

— Стало быть, так. — Фабр отвечал ему холодно и резко, ибо никакой вины за собой не знал, а вечно глотать начальственное хамство ему надоело.

Аракчеев склонил толстую голову набок и осведомился с иезуитским прищуром:

— А почему солдатня пощадила именно вас двоих? Тогда как другие честные офицеры...

— Да потому, что это наши роты, из оккупационного корпуса! — Казначеев перебил его сиятельство, что свидетельствовало о крайнем возбуждении и открытом пренебрежении субординацией. — Сколько можно нас допрашивать? Мы ни в чём не виноваты. Из всех ваших войск в поселениях не взбунтовались только части, вернувшиеся из Франции. Такова истинная цена их дисциплины! Остальные же, как только почуяли слабину, стали рвать офицеров. Вам некем внутри поселений давить бунт, верные части — все армейские.

— Молчать! — загремел граф. — Как смеете? Кто вы таковы, чтобы разговаривать в подобном тоне?! — он задохнулся от гнева. — Не иначе вы состояли с мятежниками в сговоре!

— Вы сами, граф, первый возмутитель общественного спокойствия, — бросил Фабр. — Если бы не ваши зверства, ничего бы не случилось.

За такие слова можно было не то что в холодную, в Шлиссельбург загреметь. И хотя остальные спасённые офицеры, присутствовавшие при разговоре, в душе были согласны с Алексом, никто не осмелился рта раскрыть.

Граф указал Казначееву и Фабру на дверь. Следуя за движением его перста, они вышли из кабинета и на пороге были задержаны полицеймейстером. Без сопротивления друзья спустились за ним во двор, где наряд гренадер повлёк их прочь от великолепного дворца и церкви, по гостевой улице и липовой аллее к пруду. Там арестантов посадили в ялик и повезли мимо очаровательного павильона Мелиссино на глади вод. Об этом укромном местечке говорили, будто стены его украшены эротическими шедеврами Рубенса. Вход туда был строго воспрещён. Как Саша ни силился рассмотреть хоть что-нибудь сквозь стёкла, с расстояния ему это не удалось.

«Холодная» находилась на дальнем краю парка и представляла собой длинный сруб, разделённый внутри на казематы с земляным полом. Графских «карбонариев» хотели было разделить, но Фабр вовремя сунул фельдфебелю рубль — сам удивился, как деньги не выпали в яму, — и друзей запихнули вместе. Усталые офицеры поискали хотя бы подобия сена, но, не найдя его, растянулись на земле. Говорить не хотелось. Соседние с ними клети казались пустыми. Во всяком случае, из-за стен не раздавалось ни шороха. Только к вечеру замки в «холодную» снова залязгали, послышались крики, шум, чьё-то пьяное, бессвязное бормотание, и в смежный каземат зашвырнули товарища по несчастью. Он какое-то время бушевал, колотился о стены, сыпал проклятьями, а потом затих.

Казначеев подошёл к рубленой перегородке между клетями и привстал на цыпочки. Из экономии переборка не доходила до потолка — так по камерам лучше распространялся свет из единственного оконца, а зимой шёл тёплый воздух от одинокой печи в дальнем конце сруба. Всё, что Саше удалось рассмотреть в полусумраке, — скрючившаяся фигура на полу. Сосед не подавал признаков жизни, и только исходившие от него винные пары крепко шибали в нос.

— Послал Бог пьянчугу, — констатировал полковник и отошёл от стены. — Как думаешь, нас разжалуют?

— В солдаты. И прогонят сквозь строй. — Алекс всегда был склонен к мрачной иронии.

— Шутишь?

— Не надейся.

Они снова замолчали и дремали, прислонившись друг к другу до рассвета. Утренняя сырость, приходившая по земле, разбудила и, видимо, отчасти протрезвила их соседа.

— Пить дайте, сволочи! — он забарабанил кулаками в дверь. — Нутро горит!

Сначала ему не ответили. Но парень утроил усилия, пытаясь разбудить часового угрозой:

— Я графу пожалуюсь!

Как ни комична была такая фраза в устах арестанта, именно она возымела действия.

— Мишенька, голубчик, опять буянишь? — часовой вступил под своды «холодной» с крынкой молока в руках. А ещё через несколько минут необычному заключённому принесли завтрак. Запах каши с мясом и свежего ржаного хлеба распространился через щели в стенах. У соседей подвело пустые желудки.

— Господа, — услышали они голос и разом задрали головы.

Лохматый арестант маячил в дырке под потолком. Он держал в руках чугунок и пытался протиснуть его через верх переборки.

— Возьмите. Вас кормить не будут. А мне не надо. Крошки не могу в рот взять после вчерашнего. Только пить хочу.

Казначеев с благодарностью принял чугунок и ложку. Фабр разломил хлеб. Лицо юноши показалось им знакомым. Смуглый, чернявый, только физиономия опухла от пьянства, как подушка, и глаза заплыли.

— Мы встречались? — осведомился Алекс.

— Я Шумский, — отозвался парень. — Разве вы меня не знаете?

— Теперь, кажется, припоминаю. — Фабр поклонился. — Нас представили друг другу на обеде. Несколько месяцев назад.

Молодой человек пожал плечами.

— Может быть. Я никого не помню. Голова не держит. Я запойный.

— Кажется, вы флигель-адъютант государя? — изумился Саша.

— Что толку? — с надрывом вздохнул Шумский и сполз по стене обратно в камеру. Оттуда продолжал разговор. — Крест такой.

— Это, батенька, не крест, а распущенность, — не выдержал Фабр. — Каждый человек должен иметь силу воли...

— Я не человек, — с вызовом отозвался новый знакомый. — Я — наказание Божье. Единственный гвоздь в заднице у графа. — И после некоторого молчания пояснил: — Сын я его. И её, окаянной, сын. Пусть мучаются. Не могу про их жестокости слышать. Не могу сознавать, что они меня выродили. Я иной раз, когда допьюсь, всех этих людей вижу. Почему они приходят ко мне, а не к ним?

Арестантам сделалось жаль соседа.

— Никто не властен в матери и отце, — попытался утешить его Саша. — Может быть, вам стоит отсюда уехать? Совсем. Не служить в России. Отправиться за границу, где никто ничего не знает...

— Я вот читал в одной швейцарской газете, — продолжал Шумский, — что будто бы есть люди, которым отшибло память. Они приезжают в чужой город, ничего о себе не знают, даже имени. И начинают жить сызнова. Я бы об этом Бога молил.

В это время снова залязгал засов. А потом в «холодной» послышались нетвёрдые шаги, и Фабр с Казначеевым вжались в угол, потому что узнали голос графа. Но только теперь он звучал тускло и невыразительно.

— Опять ты меня позоришь, сколько можно твоё буйство терпеть? Уже и государь тебя не хочет обратно принять. Христом Богом прошу, Михаил, возьмись за ум.

— А я вас, батюшка, Христом Богом прошу: покайтесь. Ведь вы намедни чуть не триста человек запороли. А они опять ко мне придут и станут рассказывать, каково подыхать-то под палками. Я могу вам всё описать. На двенадцатом ударе лопается кожа. По мясу терпеть легче. Но на тридцатом оно начинает отслаиваться с костей. А когда бьют по костям, то внутри человека такой звон, до самых кончиков пальцев. Кости, они ведь полые, как дудки.

— Замолчи! Ты не в своём уме.

— Должно быть, так. Но молчать не стану. Уговорите матушку покаяться. Она с девками очень дурно поступает. Они мне всё показывали. Нельзя прислуге бритвой грудь резать и косы огнём палить.

— Ты сумасшедший пьяница! Не желаю тебя слушать. Завтра же выгоню за ворота.

— Выгоните, батюшка, выгоните. Не то я у вас под окном повешусь. Погублю душу, но и вам покоя не дам.

Не сказав больше ни слова, Аракчеев двинулся в обратный путь. Шаг его был неровен и по-стариковски тяжёл. Заноза, которую он нёс в сердце, не вызывала к нему сочувствия. Беспутство сына, вместо того чтобы вразумлять, кажется, только ещё больше злобило графа.

Оба офицера, сидя в углу, подавленно молчали.

— Помнишь, Саша, как раньше жили? — шёпотом протянул Фабр. — Михаил Семёнович сам был человек, и возле него все — люди.

Казначеев положил Алексу длинную руку на плечо и горестно вздохнул:

— Где-то теперь наш граф?

Глава 13

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Декабрь 1819 года. Петербург

Воронцов уже на стену лез от безделья. И как люди живут, не служа? Ещё год такой лени, и он станет ни на что не годен. Неужели во всей империи для него нет занятия?! Страна в руинах, города — головешки, дороги — лучше не ездить. Чиновники — только мух в чернильницах разводят. А ему, именно ему отказано в высочайшем благоволении. Бог с ним, с благоволением! Но дайте хоть что-нибудь делать!

Он уже попадал в опалу и знал, чем пахнет императорская перчатка. Ничего. Пережил. В 1807-м в корпусе Беннигсена Михаил двигался к Варшаве. 14 декабря дрались у реки Наревы, по пояс в снегу. Потом уже в мае при Гутштате, двое суток кряду. Но перевес остался на стороне французов. В том, что войска не одержали решительных побед, Беннигсен обвинил одного из генералов — Сакена, который ни ухом, ни рылом не был причастен к провалу операции. Тем не менее Сакена арестовали и предали суду. Все понимали, что нашли козла отпущения.

Двенадцать генералов подписали приговор. Один настырный полковник Воронцов составил особое мнение, в котором утверждал, что Сакен не виноват. Михаилу, как самому бестолковому, негласно передали: государь не намерен сейчас смещать Беннигсена и хочет замять дело, сосредоточив недовольство света на фигуре поменьше. А то Воронцов без глаз! Ни братом, ни сватом ему Сакен не был, но дело в принципе. Граф подал рапорт на августейшее имя. Александр Павлович только улыбнулся и назначил более высокую судейскую коллегию, куда упрямые полковники не входили. Она-то и отправила Сакена в отставку. Пять лет тот влачил в Петербурге жалкое существование, нуждаясь даже в хлебе. В двенадцатом году, когда вдруг понадобились все, ему разрешили вернуться на службу. Сакен показал себя блестяще и получил Андреевскую ленту. Дело против него было прекращено, государь принёс извинения. В этот момент Беннигсена как раз задвигали в угол, и очень к месту оказался честный генерал, пострадавший от его коварных происков.

Что же касается Воронцова, то перед ним никто и не думал извиняться, хотя было за что. После отпуска по болезни Михаил в сентябре 1809 года не был возвращён в гвардию. Его назначили командиром Нарвского пехотного полка. Это была увесистая пощёчина, потому что нарвцы опозорились под Аустерлицем, потеряв знамёна — страшное преступление против боевого духа. Воронцов смолчал: государева служба, идёт, куда приказывают. Но офицерам при первой встрече сказал:

— Лучше бы вы, ребята, потеряли штаны. Меньше сраму. Теперь на вас всякая мразь, не нюхавшая пороху, может пальцем показывать.

О горестности своего положения нарвцы и так знали. Половинное жалованье, попрёки при каждом случае. Народ ходил унылый и злой. Воронцов начал с того, что запретил мордобой нижних чинов, а офицерам приказом объявил, что «ставит честь и храбрость выше всего», скоро война в Молдавии, есть шанс вернуть утерянное достоинство.

— Отличная речь, — сказал ему Шурка, когда они сидели вдвоём в маленькой кофейне на Невском.

— Хочешь знать, что я действительно думаю? — мрачно отозвался Михаил. — Тряпка, даже весьма почтенная, дешевле солдатской жизни. Полк хороший. Никто не удосужился разобраться, из какой передряги они вылезли. Неужели трудно было подойти по-человечески?

— Ну, с такими понятиями ты дисциплину вообще угробишь, — возразил Бенкендорф.

— Спорим, с такими понятиями мы в Молдавии добудем Георгиевские знамёна?

— Ага, — хмыкнул Христофорыч. — И золотые трубы.

Шурка проиграл. Отправляясь из столицы, Нарвский чуть не лишился половины офицеров — издержавшись на скудных выплатах, они не могли ни купить необходимую обмундировку, ни оставить семьям денег. Граф обеспечил их на свои и выдал жёнам пансион. Над ними продолжали смеяться до самого Дуная. А там 22 мая десятого года нарвцы со злости смели крепость Базарджик — громкое дело. Полком против десятитысячного гарнизона. Ничего, сдались турки. Правда, для начала Михаил угостил их как следует артиллерией и только потом повёл людей на штурм. Офицеры получили золотые кресты, солдаты серебряные медали на Георгиевских ленточках, полк — Георгиевские знамёна. Воронцов стал генерал-майором. Так-то, не зарекайся с ним спорить!

Варна, Шумла, Рущук — победы в Дунайской армии сделали его известным. Опала забылась как-то сама собой, засыпанная наградами и новыми производствами. Но тогда у него было дело. Он мог противопоставить неблаговолению государя свою службу. Теперь — только пустоту. Что ему оставалось? Тихие сельские радости?

Впрочем, и последние иногда бывали весьма забавны. В конце осени Воронцовы вернулись домой. Михаил намеревался объехать ближние владения, потратив на это около месяца. Уже встали снега, когда они с Лизой проезжали через одну из своих подмосковных — по Владимирке. Деревня как деревня, только барина встречать вышли одни бабы с ребятишками.

— А где ваши мужички? — осведомился Воронцов, оглядываясь по сторонам.

Тётки горестно заныли: дескать всех война побрала. Между тем дома не выглядели неухоженными, заборы — покосившимися, риги пустыми, да и сами бабы имели исключительно довольный вид.

— А чего дети-то у вас грудные? — с усмешкой осведомился граф. — Война, чай, шесть лет как кончилась.

Крестьянки прикусили языки. В это время один из чернявых малышей вынул палец изо рта и спросил, показывая им на Воронцова:

— Quand at homme quittra nous?[2]

Граф хмыкнул и повернулся к жене. Та перегнулась через бортик саней и ласково обратилась к крестьянкам:

— Не бойтесь, бабочки, барин добрый. Скажите как есть.

Тётки понурились, пошептались между собой и решили-таки звать мужиков. Зрелище было колоритным. Французы в снегах Подмосковья через шесть лет после войны. Остатки Великой армии, брошенные на произвол судьбы. Кто выжил, был подобран сердобольными вдовами, пригрет на печи и остался, не зная, куда идти. У иных не хватало пальцев, у иных руки или ноги, были и безносые, и совсем целые. Они хмуро смотрели на графа.

— Кто у вас старший? — спросил он по-французски.

Вперёд вышел невысокий широкоплечий малый лет тридцати. Судя по роже, провансалец.

— Гренадер его императорского величества третьего Лионского полка Перье Лерон.

— Будем знакомы, — вздохнул граф. — Вас как тут силой удерживают или по доброй воле?

— Все, кто хотел, давно ушли, — мрачно ответил Перье. — А у нас дети. Привыкли мы. Дома, небось, жрать нечего?

— Да нет, — покачал головой Воронцов. — Выправляется помаленьку. Правда, вашего брата много, на всех работы нет, вот и шляются по дорогам шайками.

Провансалец со вздохом кинул взгляд на кучку баб и ребятишек.

— Вот и я говорю, куда деваться?

— Всем, кто пожелает вернуться в отечество, я помогу выехать из России, — сказал Михаил.

Его слова были встречены недовольным молчанием. По всему видно, новые хозяева обзавелись добром и с места двигаться не намеревались.

— Миша, пожалей ты их, — зашептала графиня. — Посмотри, вон бабы скоро в голос заревут. Мало им одних мужей хоронить? Ты ещё и вторых отнимаешь. Думаешь, легко было этих иродов выхаживать?

Воронцов с минуту молчал.

— Ладно, — бросил он. — Оставайтесь. Но с условием: всем венчаться. Дети ваши, так и быть, получат вольную. А за жён устанавливаю цену по пятидесяти рублей, со следующего оброка отдадите.

Народец зашевелился. Предложение было приемлемое, хотя лучше бы, конечно, барин к ним и вовсе не заезжал. Зато теперь не надо прятаться. И ясно, что будет завтра. Поговорили ещё немного, и Михаил уехал. Сидел в санях, долго молчал, глядел на снег, потом обернулся к Лизе, которой произошедшее казалось забавным.

— Странно всё-таки, — сказал он. — Их мужья погибли, а они, вместо ненависти, жили с французами, лечили их, рожали детей... Это как?

— Не суди, — мигом перестав улыбаться, отозвалась графиня. — Разве тебе чужое счастье глаза колет? Довольно им горя. Хлебнули уже.

— Ты бы могла?

Она покачала головой.

— Никто из нас не знает, что мы можем, чего нет. Год назад я не думала, что выйду замуж. А сейчас не представляю дня без тебя. Ты их помиловал, и Господь с ними.

Воронцов обнял жену за плечи.

— Лиза, ты и вообразить не можешь, сколько в этих снегах я видел голых замерзших людей. И не было жалко. А теперь пожалел.

— Сердце устаёт от ненависти, — она вздохнула и положила голову ему на плечо. — Эти бабы поняли раньше, ты — сейчас. Надо жить.

Граф остался при своём мнении насчёт непатриотичных крестьянок, но наказывать их у него не было желания. Деревня не вымерла, приносит доход, и слава Богу. Мало ли какие ещё несообразности он встретит в своих безразмерных владениях, полтора десятка лет живших без хозяйского глаза. Хорошо, если слонов не развели вместо кур! Не ударились в бега. И не впали в ересь.

Александра Васильевна плавно прохаживалась по зелёной гостиной петербургского дворца зятя, небрежно скользя глазами мимо портретов ненавистных ей когда-то людей. Канцлер Михаил Илларионович. Его жена Анна Карловна, урождённая Скавронская, двоюродная сестра императрицы Елизаветы. Их рано умершая дочь баронесса Строганова — первая любовь графа Семёна. Роман Большой Карман, дед нынешнего владельца. Княгиня Дашкова — первая и последняя женщина-президент Академии наук. Канцлер Александр Романович — злейший враг Потёмкина. Его братец Семён Романович в младые годы. Несчастная Катя Синявина, мать Михаила... Все они когда-то населяли этот дом. А теперь здесь живёт её девочка. И собирается подарить миру нового Воронцова. От этого можно было сойти с ума!

Молодые прибыли в Петербург за месяц до родин Лизы. Задержались дольше намеченного, объезжая имения Михаила, и везти жену на юг граф не решился. Мало ли что? Трясанёт дорогой. Нет, лучше поберечься. Александра Васильевна сама спешила к ним, предупредив письмом, чтобы не рвали душу и оставались на месте, она скоро будет. Лизу очень ободрило присутствие матери. Она ничего не рассказала ей о произошедшем в Венеции, щадя мужа, и старая графиня была уверена, что вояж удался на славу. Одобрила все покупки, надавала кучу советов, наводнила комнаты шелестом раскраиваемого на распашонки батиста, сама вязала крючком кружева и расшивала чепчики.

Лизу не тревожили, давали много спать, говорили тихо, поили тысячелистником против отёков, водили на пешие прогулки в Летний сад и вывозили за город дышать воздухом. Привычный дом наполнился изнутри какой-то новой, непонятной жизнью — вернее, её предвкушением. Он существовал в светлом ожидании завтрашнего дня, когда некто важный, ради кого всё и делалось, закричит и заплачет здесь во всё горло, заставляя остальных то бегать, то ходить на цыпочках.

По настоянию матери молодая графиня ложилась рано, и вечером в гостиной оставались только Александра Васильевна с зятем. Старуха не мешала Воронцову. Не донимала его разговорами о прошлом. Вязала себе или, водрузив на нос очки, читала Святцы. Но сегодня она побывала при дворе у вдовствующей императрицы и вернулась в сдержанном волнении. Чуть только дочь легла, Браницкая сделала Михаилу знак следовать за ней.

— Нам надо поговорить, — сказала она, оставшись с ним наедине под портретами. — Я толковала сегодня с её величеством. Новости любопытны для вас. Граф Ланжерон подал в отставку с поста генерал-губернатора Новороссии и Тавриды. Место вакантно. Мария Фёдоровна считает, что государь не против отдать его вам. Надо только написать прошение.

Михаил болезненно поморщился.

— Но ведь это статская должность. А я вовсе не уволен из армии. Просто в бессрочном отпуске.

— Вы собираетесь пребывать в нём без срока? — насмешливо осведомилась старуха. Всю жизнь проведя подле деловых мужчин, она тотчас угадывала в людях эту складку и была готова заключить пари, что её зять с трудом переносит вынужденное безделье. — Скоро, друг мой, вы взбеситесь и изведёте Лизу хандрой. Довольно. Вам пора служить.

— Но я вовсе не питаю пристрастия к администрации, — возразил Воронцов. — И зачем мне Таврида?

— Там тёплый климат, — нашлась Александра Васильевна. — Как раз го, что вам надо, если вы не хотите по полгода сидеть дома у печки и дышать дымом.

Михаил задумался.

— Но...

— Умоляю, соглашайтесь! — старая графиня сложила руки у груди. — Вы не можете вообразить, что там за беда от чужих рук! Я недавно была в Одессе. Всё запущено. Людям нет ни суда, ни расправы. Разбойники в горах. Контрабанда на побережье. Дороги ужасные. Корабли гниют. Всё, что сделал мой дядя — виноградарство, овцеводство, верфи, фабрики, — в полном упадке. А это цветущий край. Очень богатый. Можете мне поверить, я сколотила там состояние своих детей. Вы утроите богатства вашей семьи. И, в конце концов, — ведь это ваше наследство!

— С какого бока? — враждебно осведомился Воронцов. Ему неприятны были намёки тёщи.

— Послушайте меня, молодой человек, — с достоинством сказала она. — Вы родились в семьсот восемьдесят третьем. Вскоре после того, как ваша матушка рассталась с моим дядей. Он любил её очень, я не знала, как мне это и пережить. Но ей надобно было выходить замуж, а он не мог на ней жениться. Если бы судьба распорядилась иначе, вы носили бы другую фамилию и другое отчество.

Граф уже несколько свыкся с бреднями Александры Васильевны, считавшей своего дядю величайшим из смертных.

— Если вы говорите правду, — холодно сказал он, — то почему светлейший князь не женился на моей матери?

— Да потому что он уже был женат! — воскликнула Браницкая, поражаясь непонятливости зятя.

— На ком? — опешил Михаил.

— А вы не догадываетесь? — Александра Васильевна воздела глада к портрету императрицы Екатерины в рост кисти Левицкого, украшавшему противоположную от камина стену.

«Час от часу не легче! — подумал граф. — Всем старушка хороша. Только любит приврать».

— Вы сомневаетесь, — констатировала Браницкая. — Ничего другого я и не ожидала. Поэтому принесла сюда вот это, — она положила на стол большой плотный лист с золотым обрезом. — Выписка из церковной книги о венчании. Всего их три. Ещё по одной у графа Самойлова и графа Черткова. Они, как и я, присутствовали на церемонии в качестве свидетелей.

Михаил взял бумагу, и через секунду строчки поплыли у него перед глазами от волнения. Имена венчавшихся — Григорий Александров сын Потёмкин и Екатерина Алексеева вдова Романова — говорили сами за себя. Старая графиня забрала документ у него из рук.

— Это вам для того, чтобы верили наперёд моим словам. Я ещё из ума не выжила, — наставительно сказала она. — И для того, чтобы не пытались осудить ни моего дядю, ни свою матушку. Что было, то было.

Воронцов потрясённо молчал. Потом собрался с мыслями.

— Я всё-таки прошу вас, графиня, иметь уважение к моему отцу Семёну Романовичу, — с нажимом проговорил он. — Что бы там ни происходило между моей матерью и светлейшим князем до встречи с батюшкой, я считаю себя его сыном...

— Это как угодно, — вздохнула Александра Васильевна. — Но по прямой ли линии, через Лизу ли, внучатую племянницу князя Потёмкина, вы — наследник Тавриды и отказаться от неё не имеете права.

— Да почему я должен... — вспылил граф.

— Должны, — веско проговорила старуха. Спрятала документ и удалилась к себе. — Подумайте на досуге.

Как водится, граф решил сразу. А думал ещё целую ночь. Если государю угодно отправить его генерал-губернатором на юг, путь подпишет рескрипт. За ним, Михаилом, дело не станет. Но Александру Павловичу, как видно, нужно было, чтобы его просили. Чтобы сам Воронцов сделал первый шаг. Показал, что раскаивается в своей вспыльчивости. Признает ошибки и вперёд будет осмотрительнее.

Самолюбие мешало графу взяться за перо. Но острое желание выйти, наконец из тупика, в который он сам себя загнал, потребовав отставки, заставляло забыть об оскорблённой чести. Смириться. Преклонить колени в немой просьбе: дайте дело. При его деньгах, при такой хорошей жене почему не проводить время в удовольствиях? «Стыдно быть праздным, — стучало у Михаила в голове. — Знатный и богатый человек должен жить так, чтобы другие прощали ему знатность и богатство». Его учили этому с детства, такое вытравить нельзя. Государь поймал Воронцова. И теперь мог улыбаться своей ни к кому не относящейся улыбкой. Коварный ангел!

Утром Михаил написал прошение. Очень ровное, без покаянных соплей и обещаний выслужить благоволение монарха. Есть вакантное место, он готов его занять, угодно ли это императору?

В первую очередь, монарху неугоден был такой тон. Он никогда не любил Воронцова — слишком много о себе мнит. Ярок, твёрд, обожаем сослуживцами. Александр сторонился подобных людей. Они всегда задавали вопросы, требовали исполнения обещанного, жаждали объяснений предпринятых действий и хотели давать советы. Но государь принял бумагу и даже изволил пригласить чету Воронцовых на приём в Зимнем по случаю тезоименитства своей супруги Елизаветы Алексеевны. Праздник был утомительный, с большим выходом, молебном в дворцовой церкви, представлением собравшихся, при котором поздравляющие были допущены к руке, балом и, наконец, поздним ужином. Лизе всё это было ни к чему, но высочайшей аудиенцией не манкируют, и молодая графиня храбро собралась сопровождать мужа. Под свободное платье-шемиз из серебристой парчи она, по совету матери, надела корсет и страшно боялась, как бы, затягивая его, не помяли младенца.

— Ничего, — ободряла её Александра Васильевна, — в наше время и не знали, что такое ходить без фижм, так и рожали затянутыми. Посмотри, какие у тебя крупные братья, никого не удушили.

Лиза кивала и только кусала губы. Михаил был страшно недоволен.

— Может, сказать, что ты нездорова?

— Нет-нет, не стоит вызывать недовольство...

Какое, к чертям, недовольство? Сидела бы дома!

Однако пребывание при дворе ободрило графиню. Она точно вдохнула знакомый воздух, почувствовала себя увереннее, отвечала на поздравления, шутила и смеялась. Лизе шла беременность. Она заметно расцвела, и это отмечали многие.

— Сударыня, вы хорошеете на глазах, — сказал Александр Павлович, поднося её руку к губам и удерживая дольше положенного. — Я всегда ждал вашего замужества, чтобы сделать наше общение более свободным.

Графиня вспыхнула и сама отняла руку, что было верхом невоспитанности. Государь только рассмеялся и подарил ей ласковый взгляд. «Плешивый ловелас!» — возмутился в душе Михаил. Ему и в голову не приходило, что отныне он постоянно будет испытывать ревность. Его скромная застенчивая жена вдруг превратилась в предмет общего интереса, ухаживаний и самого живого внимания мужской половины двора. Пока это было внове, и Лиза поначалу не понимала: что же в ней изменилось? А изменилось главное — она вышла замуж. И теперь волокитство за ней ни к чему не обязывало. Ещё вчера фрейлину Браницкую мало кто замечал. Сегодня у графини Воронцовой появилась стая неотвязных поклонников, самым опасным среди которых был государь.

Он пригласил её на котильон, и Лиза не могла отказаться, хотя танцевать в её положении было делом непростым. Она с блеском справилась с задачей и хотела было поздравить себя, но бросила взгляд на хмурого Михаила и разом сникла. Потом, уже за ужином, Александр Павлович осмелился послать ей фрукты со своего стола, что было совсем уж неуместно, и граф начал очень нехорошо коситься на костяной ножик для разрезания яблок.

— Прекрати строить из себя Отелло, — очень серьёзно потребовала Лиза. — Мы сейчас уйдём, и все неприятности останутся здесь. Сколько я знаю государя, он ветрен и завтра будет волочиться за другой дамой.

Но она ошиблась. Подали кофе со сладким. Это был момент свободного общения, гости ходили между столами и подсаживались где хотели. Воронцова отвлекли. А император, улучив момент, занял место подле графини и взялся развлекать её беседой. Кто ему запретит? Александр Павлович, надо отдать должное, был отменно любезным кавалером и умел очаровывать. Такого блестящего разговора Лиза не слушала давно. Они обменялись впечатлениями о Вене, вспоминали Париж, оба ругали Лондон... Графиня и не заметила, как прониклась к императору доверием и внимала каждому его слову с искренним удовольствием.

— Приятный вечер, не правда ли? — спросил Александр. — Хотелось бы продолжить нашу беседу. Но, увы. Светские условности, против естественного человеческого общения. Я принёс вам одну безделицу.

Государь извлёк из кармана вчетверо сложенный лист, и Лиза увидела, что это прошение её мужа.

— Мне будет приятно, если вы сами подадите мне сию бумагу, скажем, послезавтра часу в четвёртом пополудни в Гатчине у павильона «Поленница», — и, увидев, как по лицу графини расплывается удивление, добавил: — Хорошенько подумайте, действительно ли вы хотите покидать двор и ехать в Одессу? Я ведь могу оставить вас здесь в качестве статс-дамы, а вашему супругу дать назначение.

Лиза покраснела и опустила глаза. При этом её взгляд упал на руки императора — маленькие ладони с выхоленными нежными перстами. Как у девушки, не привыкшей к шитью.

— Думаю, ваше величество понимает, как важно для моего мужа это место, — скороговоркой произнесла графиня. — Умоляю вас, не играйте подобными вещами. Сейчас вы имеете преданного слугу. Не испытывайте его верности.

Император ласково улыбнулся.

— Ну, раз вы так печётесь о судьбе супруга, то приходите за подписью. Я буду ждать.

Прозрачнее некуда. Лист остался у Лизы, и она поспешно засунула его в рукав. Что делать, графиня не знала. Всю дорогу домой Михаил ворчал на неё в карете, но она почти не слышала его. Что значили раздражённые колкости по сравнению с той угрозой, которая надвинулась на них сейчас? Если она не пойдёт, прошение не будет подписано. Если же пойдёт... Об этом лучше не думать. Муж бесится от одного ухаживания за ней. Но он бесится и от безделья. Что ему важнее? Ведь её падение не будет тайной. В этих тяжёлых мыслях Лиза легла спать, а утром встала мрачнее тучи. Обстановку немного разрядил приезд Бенкендорфа. Он ещё ни разу не был у Воронцовых после возвращения в Петербург. Все трое радовались, болтали про Италию, потом мужчины пошли в кабинет беседовать о своём. Наконец часа через два Александр Христофорыч нашёл её в зимнем саду.

— Ты почему как на иголках? — прямо спросил он. — Плохо себя чувствуешь? Боишься рожать? Глупости. Моя тоже тряслась. А выстрелила младенцем как из пушки. Поверь мне, не все женщины переживают адские боли. Главное, у вас с Мишей всё хорошо. Государь подпишет рескрипт, и вы поедете в Одессу — самый тёплый город в мире. Детям там будет хорошо...

Он осёкся, видя, что Лиза стала ещё мрачнее. Она вынула из кармана бумагу и протянула её гостю.

— Вот прошение. Государь его вернул.

Бенкендорф непонимающе боднул головой.

— То есть как? Я только что говорил с Михаилом. Он полон надежд.

— В том-то и дело, — оборвала его Лиза. — Кто-то питает надежды, а кто-то разрушает их. Его величество жаждет получить бумагу из моих рук. Тебе надо объяснять, что это значит?

У Шурки вырвалось короткое немецкое ругательство, смысла которого графиня не поняла, но, судя по тому, как сам Бенкендорф смутился, оно нелестно характеризовало императора.

— Я всё время спрашиваю у тебя, что мне делать, — невесело усмехнулась Лиза. — В прошлый раз ты дал мне прекрасный совет. Но сейчас...

— Подожди. — Бенкендорф остановил её жестом. — Кое-что, а вернее, кое-кто может нам помочь. Знаешь, у членов императорской фамилии к государю много вопросов. И все скользкие. Я попробую кое с кем поговорить.

— Не надо, — испугалась Лиза. — Зачем позориться?

— Слушай меня. — Бенкендорф проигнорировал её протест. — Ступай туда и жди вместе с прошением. Там увидим. Скандал в благородном семействе тем и хорош, что сору из избы не выносят.

Графиня сомневалась, получится ли у неё выскользнуть из дому. Но всё сложилось исключительно легко. Часа в два пополудни она сказала, что хочет подышать воздухом. Михаил в это время ушёл по делам к старому приятелю князю Меншикову (правнуку светлейшего) с которым затеял на паях создавать компанию «поспешных дилижансов», курсировавших между Петербургом и Москвой всего за сутки. Александра же Васильевна изволила после обеда почивать. Поэтому госпожа Воронцова отправилась из дому в сопровождении кучера и двух берейторов — эскорт вполне приличный.

К половине четвёртого были на месте. Её сиятельство оставила экипаж у ворот парка и шагом пошла по дорожкам, по обе стороны от которых уже были намётаны высоченные сугробы. Она хорошо знала расположение маленьких павильонов и вскоре свернула направо. По пути ей никто не встретился. Резиденция была уже пуста, лишь изредка принимая царских гостей — самых избранных и специально приглашённых. В конце длинной липовой аллеи, непривычно голой по зимнему времени, замаячили пёстрые стенки Берёзового домика. Его построила Мария Фёдоровна ещё в бытность великой княгиней, «чтобы вызвать улыбку на устах супруга». Со стороны он выглядел как поленница дров, а внутри скрывал роскошный альков, похожий на садовую беседку, увитую розами. Александру Павловичу домик с успехом заменял Зеркальную галерею Версаля, по которой Людовик XIV уводил в свою спальню приглянувшихся дам.

Дальше Лиза не пошла. Дрожа всем телом, она села на самую крайнюю скамейку и притаилась. Ждать пришлось недолго. Вскоре снег заскрипел под сапогами. К ней приближался кто-то рослый и тяжёлый. Молодая женщина обернулась. Она чаяла увидеть несчастную жену императора, Елизавету Алексеевну или, что вероятнее, его суровую матушку. Но её глазам предстал великий князь Николай Павлович. Мрачный, нахмуренный, в серой сапёрной шинели с пелериной и чёрной треугольной шляпе с плюмажем. Он смерил её долгим взглядом стальных навыкате глаз и отрывисто осведомился:

— Что вам здесь угодно, сударыня?

Лиза поёжилась, но решила не отступать.

— Полагаю, вашему высочеству уже всё известно.

— Полагаете? — с насмешливой враждебностью бросил он. — И каковы же ваши намерения?

— Я не знаю, что мне делать, — честно призналась молодая женщина. — Для моего мужа очень важно вернуться на службу. Он многим пожертвовал для меня, и я хочу видеть его счастливым. Но если он узнает, как было добыто прощение государя, вряд ли его счастье окажется долгим.

Великий князь мял сапогом ком снега, попавшийся ему под ноги.

— И на что же вы решитесь, мадам? — почти с издёвкой поинтересовался он.

Лиза рассердилась.

— А ни на что! — с неожиданным для себя вызовом заявила она. — Поеду домой. И так намёрзлась здесь... Думаю, Михаил легче переживёт нежели бесчестье.

Жёсткий рот Николая поехал на сторону в кривой усмешке.

— Немногие жёны думают также.

— Слишком многие мужья жаждут проводить своих жён сюда, — парировала графиня.

— Вы исключение?

— Вообразите.

Секунду они смотрели друг другу в глаза, потом Николай кивнул каким-то своим потаённым мыслям.

— Давайте бумагу. И ждите меня здесь. Никуда не отлучайтесь.

Он почти выхватил из её рук прошение и размашисто зашагал к «Поленнице». Вся его наряженная, пружинистая фигура так и излучала раздражение.

Великого князя не было долго. Лиза уже и в самом деле начала замерзать. Она вынула руки из муфты, стянула варежки и стала дуть на закоченевшие пальцы. В первый момент, едва только силуэт Николая скрылся в дверях, ей послышались отдалённые голоса. Но потом всё смолкло. Вероятно, собеседники заговорили тише, и за стены уже не доносилось ни звука.

Его высочество отсутствовал каких-то полчаса, но графине они показались вечностью. Наконец он вышел. Медленно побрёл к ней по аллее. Вид у него был понурый и измученный. Будто он только что перетаскал дюжину мешков с камнями. От пружинистой злобы ничего не осталось. На лице была написана тупая усталость. Лиза даже испугалась, что у него ничего не вышло. Но, приблизившись, Николай протянул ей бумагу.

— Вот. Возьмите. Подписано. Завтра будет рескрипт. Поздравляю.

И не дожидаясь разрешения, сел на скамью рядом с ней.

— Не знаю, как вас благодарить, ваше высочество, — пролепетала графиня.

— Не надо, — великий князь мотнул головой. — Не за что. — Потом долго и глубоко вздохнул, снял треуголку, вытер лоб тыльной стороной ладони и повернул к ней измученное молодое лицо с лёгкой рябью веснушек на скулах. — Знаете, почему я вам помог?

— Не смею предположить. — Лиза склонила голову к плечу, внимательно глядя на собеседника.

— Потому что мне очень хотелось посмотреть, как поведёт себя мой брат, когда вместо очаровательной дамы увидит в дверях взбешённого мужа.

— Мужа? — не поняла графиня.

Николай рассмеялся.

— А вы считаете себя единственной, кого сюда пригласили?

— Думаю, что нет.

— Верно думаете, — кивнул он. — А скажите, сударыня, что, на ваш взгляд, должен делать мужчина, узнав о неверности жены?

У Лизы перехватило дыхание. Не приведи Бог давать советы августейшим особам.

— Супруга раскаивается? — осторожно спросила она.

— Более чем...

— А муж любит её?

— Скажем так, почитает.

— Тогда он завоюет её преданность, если проявит великодушие.

Великий князь скептически хмыкнул.

— Вы идеалистка. А ребёнок?

— Чей ребёнок?

— В том-то и вопрос.

Лиза собрала всю свою храбрость.

— Мне кажется, ребёнок не должен страдать. Нужно воспитать его самому. Если, конечно, есть силы привязаться к этому младенцу.

Великий князь улыбнулся.

— Вы славная. Рад был с вами познакомиться. Но помните: теперь в опале у его величества не только ваш муж, но и вы сами.

— Мы переживём, — графиня улыбнулась в ответ. — Будьте счастливы, ваше высочество.

Он остался сидеть на скамейке, сгорбившись и высоко подняв плечи. А Лиза побрела по дорожке прочь от злополучной поленницы. Выйдя из верхнего парка, она нашла свои сани и с глубоким удивлением обнаружила в них Шурку. Он ёрзал от нетерпения.

— Ну как?

— Его высочество был очень добр, — устало проговорила графиня.

— Я так и знал, — возликовал Христофорыч. — У Никса с братом свои счёты. — Он помог Лизе усесться в санях. — Если что, я встретил тебя на катании, и мы слишком долго гуляли. Только и всего.

— Только и всего, — повторила молодая женщина. — Шура, а что он говорил о разгневанном муже, неверности жены, ребёнке? Странно звучит...

Бенкендорф снисходительно глянул на графиню сверху вниз.

— Ты разве не слышала? Об этом только при дворе и сплетничают. — Сани уже скользили по зимней дороге, и генерал запахнул на ногах графини мягкую лисью полсть. — Будешь замерзать, скажи. Закрою ещё шинелью. Ну так вот, о великом князе. Болтают следующее. Прусское королевское семейство приезжало сюда несколько раз, государь ездил к ним в гости. Обожаемые союзники вели душеспасительные беседы, а их глазастая дочка тем временем... Впрочем, кто не был влюблён в нашего императора? Даже Наполеон. Словом, всё состоялось. И как честный человек государь заставил брата жениться. Правда это или нет, но мужчине трудно проглотить подобные толки.

Лиза молчала. Жаль Николая Павловича. И Шарлотту жаль. Может быть, они простят друг друга?

— Не морочь себе голову чужими делами. — Христофорыч угадал ход её мыслей. — У них всё склеится. Никс не злодей. Великая княгиня прехорошенькая. Нарожает ему детей. Главное, чтобы в свете разговоры утихли. А то и хотели бы люди помириться, да их кумушки языками разведут.

Тут он был прав. Лиза устало наклонила голову и остаток дороги продремала у Шуры на плече. Он довёз её в целости и сохранности, одним свои присутствием сняв ненужные вопросы, которые могли случиться к графине у родных.

— Вот, государь передаёт твоё прошение, — заявил Бенкендорф Михаилу, вручая предварительно отобранный у Лизы листок. — Завтра будет подписан рескрипт. Заранее не поздравляю. Мало ли что. Но ты должен знать, на твоём назначении настоял великий князь Николай.

На лице Воронцова отразилось удивление:

— Ему-то что до меня?

— По моей просьбе, — веско подытожил Христофорыч. — А также по просьбе твоей милой жены, которую он помнил ещё во фрейлинах. Так что скоро тебе проставляться, господин наместник.

Александра Васильевна увела дочь отогреваться в спальню, и дальнейшего разговора она не слышала. Лежала на тёплом канапе, обложенная грелками и завёрнутая в пуховое одеяло, вокруг охали горничные, мать сетовала на легкомыслие молодёжи: того и гляди рожать, а ей кататься вздумалось... Бедный-бедный Николя. Бедная принцесса Шарлотта...

31 января спозаранку у Лизы начались схватки, и старая графиня выслала зятя из дому.

— Ступай, голубчик, тебе здесь делать нечего. Только изведёшься от бабьего крика. Дело здоровое. Все рожают, и твоя жёнка сдюжит.

В последнем Михаил был не уверен. Она ведь такая хрупкая, Лиза, такая маленькая. Живот больше её самой.

Но при первых воплях из спальни Воронцов сбежал сам. На части её рвут, что ли? Далеко от дворца он всё-таки не ушёл. Ходил по набережной, мерил шагами гранит, глядел на окна. За одним из них, зашторенным розовыми китайскими занавесками, была их спальня, и там творилось страшное. Доктор, акушерки, а на подступах, как дальний заслон — Александра Васильевна.

Минутами ему казалось, что крики жены долетают на улицу. Но это расходившиеся нервы заставляли графа слышать то, чего не было. Может, ему стоило остаться? Поддержать её? Сколько раз он сидел рядом с ранеными друзьями, пока их кромсали полковые живорезы. Держал за руку, ободрял, многие потом говорили, что с ним легче. Считали чем-то вроде талисмана. «Боже мой, но что же Лиза? Почему так долго? С ней точно что-нибудь не то».

Махнув рукой, Воронцов пошёл к дверям дома. Там оказалось, что он шлялся по морозу не более десяти минут. За это время у жены и воды-то толком не отошли.

— Сударь мой, по первому разу это часов семь будет, — укорила его за нетерпение старая графиня. — Ехал бы ты, что ли, на Невский. К приятелям. Ввечеру возвращайся. Можно и в клубе посидеть, газеты полистать... Дитя на свет Божий толкать — дело долгое.

Граф сник. Семь часов? Инквизиция какая-то! Его жену будут рвать изнутри, а он поедет газеты читать? Походил ещё немного, велел заложить дрожки, убрался подальше от дома. Но вдруг подумал: бывает же, что женщины умирают в родах. Надо, конечно, надеяться на лучшее, но вдруг... А его нет. И как тогда Лиза? Может быть, сию минуту она хочет его видеть. Поворотил с полдороги.

Александра Васильевна уже не знала, что с ним делать.

— Никому ты тут не нужен! — разозлилась она. — Ей-богу, до чего все мужики настырные! Лучше бы в другое время из жён душу не вынимали! Беспокоятся они! Экая важность — баба на сносях! Сиди вот в сторонке тихо, раз не можешь время скоротать.

Воронцов еле сдержался, но уступил. Через несколько минут он понял: старая графиня права. Лиза то начинала кричать, то затихала. Неизвестно, что лучше. Когда она металась в схватках и выла, ему казалось: жена умирает. Когда молчала — уже умерла. Так прошло несколько часов. Он не сдвинулся со стула в передней. Потом, улучив момент, когда тёща ушла за новыми чистыми холстами, быстро взбежал вверх по лестнице, миновал анфиладу залов и застыл перед дверью спальни. Створки были открыты, чтобы дать роженице больше воздуха. Форточки в комнате не растворяли, боясь простудить мокрую от пота женщину. Зато в двух смежных залах их распахнули настежь.

Сквозь дверь Михаил видел спину врача в чёрной атласной жилетке. Мелькала то его лысина, окружённая нимбом серебристых волос, то красные, голые по локоть руки. С трудом графу удалось разглядеть макушку Лизы — её чёрные, разбросанные по подушке локоны, не завитые, спутавшиеся, при каждом вздохе метавшиеся из стороны в сторону. Лица жены он не видел. Да и, откровенно говоря, боялся увидеть. Ему казалось, что она рожает на кровати, но графиня лежала на канапе. Наверное, так удобнее?

Вдруг Лиза хрипло, надсадно закричала и на самой высокой ноте сорвалась в плач.

— Вот так, вот так, голубушка, — послышался одобряющий голос доктора. — Молодец. Гляди какой!

И почти немедленно раздался другой плач. Тоненький, но громкий. Сначала шлепок, а потом голос. Вибрирующий на какой-то непереносимой, оперной чистоте, когда единственное спасение — заткнуть уши.

— Ну что, дождался? — сзади графа по спине похлопала здоровенная лапища Александры Васильевны. — Теперь встал? Иди. Смотри. Девчонка.

— Почему? — не понял Михаил.

— Да уж я слышу, — вздохнула тёща. — Не ругай больно жену. Оба оплошали.

Ему бы и в голову не пришло ругать Лизу за то, что их первенец — не мальчик.

Граф споткнулся о порог и скорее упал, чем вошёл в комнату. Доктор, вытиравший мокрые руки, укоризненно глянул на него.

Акушерки мыли младенца, и от прикосновения воды тот верещал, не переставая. Михаил не знал, куда ему смотреть: то ли на красный надсадный комок крика, то ли на белую, как скатерть, жену. Инстинктивно потянулся к Лизе. У неё было такое усталое лицо, как после их прогулок на Везувий. Только ещё бледнее. Искусанные губы вспухли. Веки полуопущены.

— Дайте посмотреть, — прошептала она.

Ей поднесли ребёнка. Тут уж и Михаил разглядел крошечное чудовище. И это так долго не рожалось? Меньше кошки!

— Девочка, — зачем-то сообщил он Лизе.

Она прищурилась, но никак не могла сосредоточить взгляд.

— Красивая?

— Очень, — соврал граф.

— Пусть будет Катя, в честь твоей сестры.

Жена всегда угадывала, чего ему хочется, и заранее соглашалась с ним.

— Только, пожалуйста, пусть следующая Саша, как моя мама.

Граф усиленно закивал.

— С тобой всё хорошо?

Молодая женщина позволила ему поцеловать себя в губы и требовательно уставилась на младенца. Граф понял, что поцеловать надо и ребёнка. Наклонился и очень неловко чмокнул красное сморщенное существо в зажмуренные глазки. Вой поднялся ещё громче.

— Ступай, — сказала Лиза. — Меня вымоют, дадут поспать, а там приходи.

Ну нет, теперь он собирался пойти в какой-нибудь кабак. Жена жива, ребёнок на месте... Хватит с него нервов, страхов, переживаний. Пусть Шурка и Арсений составят ему компанию, уж он им порасскажет!

Александра Васильевна понимающе смотрела на зятя.

— Иди-иди, погуляй. Она до завтрашнего дня спать будет. А младенцу ты и вовсе ни к чему. С ним кормилица займётся.

Нет, тёща у него — клад. В полном восторге от того, что всё кончилось, Воронцов покинул дом и пропадал часов до трёх ночи. Последний раз так набрались на проводах Шурки из Парижа!

— Не тужи, и у меня девочка, — утешал его Бенкендорф. — Даже лучше. Они ласковые, добрые. Бантики там всякие. Куклы. А у мальчишек будут вечно штаны рваные. Я свою гордую фамилию вовсе не тороплюсь передавать потомкам.

По странному стечению обстоятельств Закревский тоже явил миру дочь. Все трое крупно пролетели. Но вовсе не считали себя в убытке. Свет может думать что хочет, а на их век младенцев хватит.

Проснулся Михаил только к полудню. Всполошился, что Лиза, должно быть, звала его, и с ужасом услышал, что у жены горячка. Она не приходит в себя. Что касается ребёнка, то доктор находит его очень слабеньким и советует крестить как можно скорее. Это был приговор, в который граф не хотел верить. По настоянию тёщи Катеньку крестили дома вечером того же дня. А наутро следующего она уже умерла. Точно захлебнулась собственным криком.

— Как же так? От чего это? — растерянно шептал Михаил.

— Кто ж их знает, — всхлипывала Браницкая. — Я вот шестерых похоронила. Шестерых подняла. Маленькие они, жалкие, вот и мрут.

Как это может быть? Воронцов не понимал. За что им с Лизой такие испытания? Чем они прогневили Бога?

— Не вы первые, не вы последние, — вздыхала старуха. — Господь даст, ещё будут детки.

Нет, он в толк не мог взять, зачем отбирать этого? Что за странная манера, как у святого Иова? Сначала побить всех детей, потом дать новых. А если бедняга любил тех, первых? Нет, конечно, любил и вторых, но первых-то ему кто вернёт?

Воронцов сам рыл могилу вместе с верным Шуркой и Арсением на Александро-Невском кладбище. Сам опустил туда маленький гробик. Единственное, что мог сделать для девочки своими руками. А он-то, дурак, забавлялся мыслью, что сможет сшить на её толстые розовые пятки что-нибудь смешное, с помпонами. Стоял, держал слёзы. Христофорыч, и тот шмыгал носом, не понимая, откуда у друга такая твердокаменная манера скрывать боль.

— Миша, поплачь, так нельзя. Никого же вокруг нет, — потребовал Арсений.

Граф мотнул головой. Священник сказал всё, что положено, покадил над могилой, и они ушли. Дома Воронцова ожидали тяжёлые дни. Двое суток Лиза была в беспамятстве, потом дело пошло на поправку, но ей ещё неделю не говорили о случившемся. Дескать больна, девочку носить к ней нельзя. Наконец Александра Васильевна приняла удар на себя — сообщила дочери правду.

— Ты сейчас к ней не ходи, — запретила она зятю. — Пусть побудет одна.

Граф выждал немного, но потом толкнул дверь рукой и переступил порог.

Лиза сидела в постели. Лицо её было мокрым, глаза и нос красными. Она напоминала девочку, разбившую коленки. Михаил осторожно обогнул кровать и опустился у жены в ногах. Несколько минут Лиза молчала, глядя как бы сквозь него, потом вздохнула с хрипом и протянула вперёд руки. Он немедленно подставил под них шею, и женщина уткнулась лицом ему в грудь. Она плакала и ничего не говорила. Долго-долго. Потом отстранилась и с заиканием выдавила:

— Вдруг у нас больше не будет... И ты разведёшься со мной... Потому что я не смогу...

— Всё у нас будет, — граф снова прижал её голову к своему плечу. — Поедем на юг, там тепло, здоровый климат, море фруктов. Я всё сделаю для тебя. Слышишь?

Лиза ещё всхлипывала и бурно дышала, глотая боль. Наконец притихла и только сопела распухшим носом. Они сидели в пустой спальне, глядя на угол, где хотели поставить колыбель, и ощущали себя сиротами. Граф держал жену за руку, перебирая её исхудавшие, прозрачные пальцы, и повторял, слабо веря самому себе:

— Мы обязательно будем счастливы. Я обещаю.

Примечания

1

Суд (фр.).

2

Когда дядя уедет? (фр.).

Content

Белый ворон

Глава 1 ЗОЛУШКА

Глава 2 НЕМИЛОСТЬ

Глава 3 РАЗРЫВ

Глава 4 МАНЁВРЫ

Глава 5 ПРЕДЛОЖЕНИЕ

Глава 6 СВАДЬБА

Глава 7 БРАТЬЯ

Глава 8 «ДОБРЫЕ РОДСТВЕННИКИ»

Глава 9 СЕМЕЙНЫЕ PАДОСТИ

Глава 10 «РЕВОЛЮЦИЯ ГЛОБУСА»

Глава 11 КАРНАВАЛ

Глава 12 ЛОШАДИНЫЙ СПАС

Глава 13 ВОЗВРАЩЕНИЕ

Примечания