Хождение за три моря

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга — художественная интерпретация широко известных путевых заметок русского путешественника Афанасия Никитина о его «хожении за три моря» в Индию (1468—1474). Концепцию романа следует предварительно объяснить, иначе он может быть воспринят как вольное толкование первоисточника, а такой задачи автор перед собой не ставил, предпочитая придерживаться фактов, хотя художественные средства допускают известный вымысел. И вполне оправданно, ибо в нашем сознании сущее и фантастическое столь причудливо переплетаются, что порой невозможно определить, что является реальностью, а что плодом воображения. Обычно этот вопрос решается на уровне убедительности. И тогда мы вновь сталкиваемся с извечной проблемой: что есть ИСТИНА?

Художнику, пишущему на историческую тему, мало, например, установить в средневековой культуре факт веры в волхвов, леших, русалок, домовых и др. — «Прислаша немцы к Иоанну (Ивану Грозному. — А. С.) лютого волхва, нарицаемого Елисей, и бысть ему любим, понеже русские люди прелестены (доверчивы. — А. С.) и падки на волхование», — он должен создать образа кудесника и тех, кого называют нечистой силой. Хотя бы потому, что они, а также события, связанные с ними, были органичным элементом тогдашней жизни. Строго говоря, суеверия возникали не на пустом месте и вряд ли долго продержались бы в сознании поколений, если бы их просто выдумали.

Знакомство с хрестоматийными записками Афанасия Никитина вызвало у меня много вопросов, на которые я, к сожалению, не нашёл убедительных ответов ни у самого путешественника, ни у комментаторов его записок. Несомненно, что столь долгое и далёкое странствие человека Руси XV века — событие непросто уникальное, а скорей загадочное, его и сейчас совершить — дело не простое, надо обладать избытком авантюризма и самонадеянности. А пять веков назад одинокому скитальцу пребывать много лет среди племён воинственных, беспокойных, с чуждыми нравами и обычаями, фанатичной нетерпимостью к иноверцам — впятеро труднее. Но тогда почему Афанасий Никитин решился на столь отчаянный шаг? Только ли ради торгового интереса? У двух десятков спутников Афанасия подобный интерес тоже присутствовал, но желающих составить компанию предприимчивому земляку не нашлось. Отсюда естественно вытекает вопрос: был ли Афанасий Никитин только лишь купцом?

О том, что этот вопрос вполне закономерен, свидетельствуют факты. Путешественник побывал не просто в Индии, а именно в южном Декане (обширное плоскогорье в центре Индостана), бывшем в то время самой «горячей точкой» Азии. За право владения Деканом практически беспрерывно вели войны тамошние государства Бахмани, Виджаянагар, Гуджарат, Орисса, Мальва. И путешественник не мог об этом не знать. Но не только не изменил маршрут, а почти два года провёл в исламском государстве бахманидов, даже сопровождал мусульманское войско в походе против индуистского Виджаянагара, причём, как видно из записок, явно не с целью наживы, а из любопытства. Зачем он лез в самую гущу событий, если при этом никаких коммерческих выгод не приобретал?

Мало того, при своём возвращении на Русь Афанасий Никитин вновь избирает путь через ещё одну «горячую точку» Азии — восточную окраину Армянского нагорья, за обладание которым не на жизнь, а насмерть сражались войска шаха Персии Узуна Хасана и османского султана Мехмеда II. Путешественник даже побывал в ставке шаха Персии. Полезно ли это было простому купцу, если в дальнейшем ему пришлось проезжать через земли, захваченные турками-османами, и те, заподозрив в нём разведчика Узуна, едва не лишили Афанасия жизни. Не проще ли было ему избрать, допустим, маршрут возвращения через Багдад на Иерусалим (см. карту), где он наверняка мог встретить русских паломников. Но, примечательно, об Иерусалиме он даже не вспоминает, хотя несколько раз упоминает Мекку и другие центры паломничества мусульман, индуистов, буддистов. Почему?

Возникают вопросы и по бытовой стороне странствия. Например, Никитин сообщает о том, что имел дорожную грамоту не только от тверского великого князя Михаила, но и от московского государя Ивана III. Подобное уважительное внимание к простому купцу весьма нехарактерно и может быть истолковано как свидетельство «двойного гражданства», что не было распространено в тогдашней Руси, и, следовательно, одно из гражданств мнимое. Но если Афанасий Никитин заявляет о себе как о тверском купце, то какое?

Ещё более многозначительно то обстоятельство, что для отплытия на юг Афанасий присоединился к шемаханскому послу в Москве Хасан-беку, отбывающему к себе на родину — в Ширван (Шемаха — столица Ширвана). И именно этот посольский караван, состоящий всего из двух судов — посольского и купеческого, — оказался ограблен, когда суда проплывали мимо Астрахани. Причём в роли грабителя выступил сам астраханский султан Касим со своей ордой.

Если в этом сообщении нет преувеличения, то надо признать случай беспрецедентным. Грабежи случались всегда, но не на таком «высоком уровне». Не в правилах властителя царского ранга грабить и убивать проезжих купцов, да ещё из-за столь скудной добычи. Существуют границы, через которые даже тираническое своеволие власти переступить не решается, например, унизиться до роли простого разбойника. Обычно правители заинтересованы в прямо противоположном — в присутствии хотя бы видимости порядка на подопечной территории, всяческом поощрении торговли и в сборе пошлин — источнике доходов куда более весомом и надёжном. Попрать своё султанское достоинство элементарным разбоем для Касима, помимо всего прочего, означало подорвать к себе доверие со стороны соседей-правителей. Не говоря уж о Москве, откуда Касим часто получал щедрые подарки. Урвать рубль, чтобы потерять сто? Если подобный инцидент на самом деле имел место, то смело можно предположить, что под видом примитивного грабежа скрывалось нечто гораздо более серьёзное. Но что?

При знакомстве с путевыми записками (они прямым текстом даны в романе) бросается в глаза, что между абзацами текста слишком большие временные, пространственные, а порой логические промежутки. О многом сказано мимоходом, бегло. Подобный уровень записок можно было бы объяснить творческими, интеллектуальными возможностями самого автора, если бы в хрестоматийном тексте порой не появлялись исключительные по красоте художественные картинки, характеризующие как раз большие художественные возможности Афанасия Никитина. В частности, сцена нападения татар на посольский караван. Подобное противоречие означает одно из двух: либо путешественник по неведомым нам причинам предпочёл о многом сообщать именно вскользь, либо писал так, чтобы его текст допускал двойное толкование, но не вызвал бы подозрений. Его ведь обыскивали неоднократно. Те же контрразведчики османского султана. Они наверняка читали и его «тетрати». При дворах султанов были люди, сведущие и в русском языке. Какое из предположений соответствует действительности?

Возникшее у читателя записок ощущение авторской недоговорённости к концу текста не только не ослабевает, но, наоборот, усиливается, ибо в заключение Афанасий приводит ошеломляющую концовку — перечисляет все эпитеты Аллаха на арабском языке, приведённые в сурах Корана. Это тем более кажется странным, потому что особых симпатий путешественник к мусульманам не питал: «Мне залгали псы-бесермены...» Зачем же он это сделал?

Как известно из летописных данных, Афанасий Никитин умер по дороге домой, не доезжая Смоленска. Его смерть столь же загадочна, как и само путешествие. Свою рукопись он закончил в крымском городе Кафе, прибыв туда в середине ноября 1474 года. Отправился он из Крыма скорее всего не в зиму, а весной, и несомненно был здоров. Путешественник был закалён невзгодами и полон жизненных сил. В его «тетратях» нет и намёка на недомогание. Что же случилось с ним за какой-то месяц?

Из ответов на эти и другие вопросы разворачивается сквозная приключенческая интрига романа. Прочитав его, вы узнаете, кем был на самом деле Афанасий Никитин.

И не только. Роман «Хождение за три моря» многоплановый. Наряду с описанием полного смертельных опасностей странствия, в нём показан процесс «собирательства земли Русской» в единое централизованное государство, даны образы Ивана III, его сподвижников, изображены быт, обычаи, характеры людей не только средневековой Руси, но и тогдашней Индии.

В романе автор выдвигает свою версию, объясняющую, почему то, что мы называем татарским игом, затянулось на столь долгий срок, до 1480 г. Он приходит к выводу, что оно, иго, для московских князей было злом лишь отчасти. Как в своё время Хазария явилась щитом, прикрывшим славян от мусульманского нашествия, а после Русь закрыла собой западноевропейские страны от монголов, так пришло время и самим монголам послужить заслоном Руси от внезапных вторжений. Вспомним хотя бы поход Тимур-Ленга в конце XIV века на север. Предвидеть своё будущее и при выгодных обстоятельствах избавиться от зависимости (носившей уже чисто номинальный характер) Москва могла лишь после тщательного изучения военных возможностей и направленности интересов не только ближних народов, но, что стало особенно важным, и дальних, особенно южных, о которых на Руси тогда имели весьма смутное, приблизительное представление, но опыта неожиданных, губительных по последствиям нашествий имели предостаточно. Отсутствие стратегической информации было смерти подобно.

Только после кропотливого изучения Иваном III и его единомышленниками записок Афанасия Никитина судьба Руси смогла круто измениться.

В заключение стоит привести слова индийского писателя Ходжи Ахмад Аббаса («Правда», 10 февраля 1960 г.):

«При колонизаторах в наших университетах юношеству внушали, что Индию для Европы открыл португалец Васко да Гама. Он якобы первым описал Индию. Но это же историческая ложь! Ваш соотечественник был у нас на тридцать лет раньше... он открывал дорогу дружбы, он писал как сын великого народа о другом великом народе. Афанасий Никитин относился к народу Индии не только с интересом и уважением».

Анатолий Соловьёв

20 июля 1997 года

ВОЛХВ И ЛЕШИЙ

Волхвы не боятся могучих владык,

И княжеский дар им не нужен;

Правдив и свободен их вещий язык

И с волей небесною дружен.

А. С. Пушкин

о осеннему лесу брёл бурый медведь. Тяжёлая поступь его была бесшумна, а взгляд насторожен и зорок, — так скрадывают крупного зверя, вепря или лося. Ни одна валежина не хрустнула под широкими лапами, ни одна веточка не качнулась, когда он проскальзывал в густых зарослях мелкого осинника, словно осторожная оленуха. На взгорках медведь поднимался по весь рост, оглядывая местность, усиленно втягивал влажным носом холодеющий воздух. И тогда становилось видно, насколько он велик и могуч, с бочкообразным туловищем, буграми мышц, перекатывающимися по шерстистым покатым плечам. Большая лобастая голова надёжно покоилась на массивной шее. Огромные лапы с когтями в треть аршина способны в мгновение ока переломить хребет старому секачу.

Запахи, разлитые в сыром воздухе, были обычны: нежные ароматы дозревающей рябины, молодых грибов, опавшей листвы, увядающей хвои; от реки тянуло промозглостью, из осинника — густой прелью. Но появился ещё один запах, незнакомый и настолько слабый из-за удалённости, что Бурый не мог понять, от кого или от чего он исходил, и это беспокоило гиганта; он грузно поворачивался на месте, вновь и вновь втягивал воздух, прислушивался, пока не определил, что непривычное зловоние доносится от клюквенных болот и принадлежит живому существу, и это существо, как подсказала хозяину леса память, ещё не встречалось ему. Он грозно оскалился, обнажая желтоватые клыки; ворча, вздыбил на мощном загривке шерсть и неуклюжей рысью двинулся в сторону болот. Неуклюжесть его была обманчива. Такой вроде бы неспешной трусцой он доводил до изнеможения легконогого оленя. В кустах орешника послышался шум, — это бросились прочь наблюдавшие за властелином здешних мест три серых волка. Но медведь пронёсся мимо, не обратив на них ни малейшего внимания. Теперь он не осторожничал, грузно перемахивал через стволы упавших деревьев, грудью пробивал прогалину в зарослях лещинника, ломал с треском молодой подрост. Тревожно закричала сорока, перелетая вслед с дерева на дерево, к ней присоединилась другая. Всё живое в лесу пугливо замерло, стремясь попять, отчего так заторопился Бурый. Хрустели кусты, трещали сучья. Медведь раскалял свою ярость в беге, зная, что при встрече с незнакомцем она наполнит его таранной мощью.

Он отстаивал свои владения в нескольких схватках. Последняя произошла неделю назад. Тогда самоуверенный чужак-сородич переплыл реку, поднялся по высокому береговому откосу на луг, где Бурый увлечённо раскапывал кротовью нору. Ветер дул в сторону реки, и Бурый до последнего мгновения ни о чём не подозревал. Чужак оказался неопытным и торопливым, сразу кинулся в бой, даже не рассмотрев памятных меток, которые хозяин владений обычно оставляет на деревьях в виде длинных борозд, — свидетельство его мощи и права на территорию. Самонадеянность погубила соперника, не помогла и внезапность. Чужак насел на Бурого и попытался перегрызть ему загривок. Но от первой же затрещины гиганта откатился в сторону. Рассвирепевший хозяин всплыл на дыбы. Только тогда сородич осознал, с кем имеет дело, и в ужасе пустился наутёк к спасительной реке. Бурый догнал чужака, свернул ему шею и разорвал в клочья уже бездыханное тело.

...Он мчался к обширным клюквенным болотам, не разбирая дороги, прежним размашистым галопом, за ним неслись стрекотухи-сороки, за сороками следовали любопытные волки, почувствовав что-то неладное. Странный запах становился отчётливее, будоражил память животных до самой её праглубины. Первыми забеспокоились волки, когда в стороне от них по широкой лощине от болот пронеслось с тревожным хрюканьем и визгом стадо свиней и улепётывали громадные секачи: несколько тёмных глыб, подобно катящимся валунам, прокладывали в кустарнике дорогу обезумевшему стаду. Обычно бесстрашные самцы прикрывали отступление, а тут было наоборот. Волки остановились, усиленно нюхая воздух, собрались в кружок, уставились мерцающими глазами на вожака — самого старшего из них. Тот улёгся на землю, положил голову на лапы и, задумчиво мигая, углубился в воспоминания. Так он пролежал довольно долго. Вдруг в волнении вскочил, фыркнул, потряс головой, как бы избавляясь от наваждения, и, уставя морду в небо, глухо провыл. Молодых волков охватил ужас, они впервые услышали от мудрого вожака нечто такое, из чего следовало, что им нужно бежать без оглядки подальше от болот. Что они и сделали. И больше в эти места они никогда не возвращались.

Бурый продолжал мчаться вперёд, не пытаясь скрыть своего приближения к странному существу, хоть ещё и не видел его. Могучему хозяину леса не о чем было тревожиться, — в здешних местах не было зверя, равного ему по силе и свирепости. Лишь матёрые вепри порой решались помериться с ним силой, что всегда оканчивалось для них печально. По-осеннему низкое и тусклое закатное солнце неслось вслед за ним, мелькая сквозь редкую пожелтевшую листву. По-прежнему стрекотали сороки, оповещая окрестности о ярости властелина. Уронив впопыхах шишку, юркнула в дупло белка. Проворно скрылся между корней хорёк. Замер в кустах большеглазый олень, но как только грузное чудовище пронеслось мимо, олень стремительными скачками метнулся в противоположную сторону.

Медведь спустился в низину, заросшую нетронутой травой, отсюда было уже недалеко до клюквенной пустоши. И здесь его столь сильно опахнуло чуждым зловонием, что он оторопел. До сих пор от него убегали, а тут, наоборот, странное существо грозно шло навстречу. В этом было что-то настораживающее. Бурый попытался остановиться. Но его скорость оказалась велика, тридцатипудовое тело пропахало в траве чёрную борозду, медведь перекувырнулся через голову и замер, по-собачьи усевшись на заду. Незнакомый запах пробудил у зверя древнюю память. Она подсказала, что его далёкие пращуры уже встречались с этим созданием и боялись его. Бурый ещё ничего не понял, но древний страх уже овладел им, властно требуя единственного — бегства. Вздыбленный загривок зверя медленно опал. Бурый нерешительно заворчал. Он был властелином, всегда отстаивал свои права в битвах, но сейчас его ярость почему-то исчезла, а страх усиливался по мере того, как непостижимый запах надвигался на него. Им вдруг овладел ужас. Бурый почувствовал себя слабым и беспомощным, как в детстве, когда терял из виду мать-медведицу. Он заскулил, топчась на месте, ему захотелось визжать и метаться. Нечто подобное он испытывал, когда приближался к избушке длиннобородого старика-отшельника, жившего на поляне возле ручья. Вдруг острый слух зверя уловил отдалённый перестук тележных колёс, пронзительное поскрипывание плохо смазанной оси, невнятный говор людей. Справа по лесной дороге к болоту ехала телега, сопровождаемая всадниками. И когда в той стороне испуганно заржала, почувствовав опасность, лошадь, панически забилась в оглоблях, усиливающийся ужас смял привычки и гордость хозяина леса. Бурый не выдержал и пустился наутёк.

Он так и не узнал, от кого убегает, его древняя память не хранила образов, сберегла лишь неодолимый спасительный страх, столь властно объявший зверя, что он, ошеломлённый, мчался назад не менее проворно, чем к болоту. Могучий хищник удирал подобно слабосильному зайцу.

Остановился он, оказавшись далеко от клюквенной пустоши. Робко поднявшись на задние лапы, принюхался. Страшного запаха не было. Его не преследовали. На всякий случай он вскарабкался на огромный выворотень сваленного бурей тополя, придерживаясь лапой за соседнее дерево, вгляделся, вслушался. Лес казался тихим и безжизненным. Страх Бурого улёгся. Он приободрился, уверенность вернулась к нему. Он слез с выворотня и обнаружил, что это место ему знакомо. Ещё в прошлое посещение приметил он здесь толстую валежину, в которой должны завестись жирные белые личинки — его любимое лакомство. Но тогда он был сыт, а сейчас испытывал голод. Гигант содрал когтистой лапой прелую кору с гниющего дерева, довольно мотнул головой, увидев под ней бесчисленные ходы насекомых, пронизавшие ствол, когтями вырвал кусок гнили, одним ударом раздробил его, лёг на брюхо и принялся жадно пожирать вялых червей. Когда он поднялся, от тополя оставались лишь корневище, ветки и мелкая щепа.

Пронёсся по лесу порыв холодного северного ветра, предвещавшего снегопады, приближение которых Бурый чувствовал задолго до появления низких брюхатых туч, серой пеленой окутывающих небо. Заныло сломанное когда-то ребро. Скоро приспеет зима, нужно устраивать тёплую лёжку. Медведь обошёл огромный выворотень-корневище поваленного тополя, заглянул в яму под ним, заполненную пожухлым бурьяном, и остался доволен. Яма была глубокая, выворотень прикрывал её от зимних ветров; если траву умять, а поверх ямы набросать веток, чтобы на них позже лёг толстый пласт снега, тогда берлога будет тёплой.

Неподалёку был сухой бугор, тянувшийся до берега реки. Поднявшись на него, Бурый увидел под сосной большой муравейник, присел возле кучи, сунул в тёплую податливую глубину хвоинок лапу, подождал, вытащил её, сплошь облепленную крупными рыжими муравьями, жадно слизал их, причмокивая, ощущая в пищеводе слабое щекотание. Так он проделал несколько раз и наконец, сытый, довольный, улёгся на бугре головой к клюквенной пустоши.

Солнце уже опустилось за дальние увалы, стало вечереть. От реки поползли рваные клочья тумана, свиваясь клубами, принимая причудливые очертания. Неслышно скользя между деревьев бесконечной вереницей белых бесплотных фигур, они, густея, уплотнялись, на глазах превращаясь в стройные гибкие тела девушек, и вот уже хоровод русалок закружился на поляне, прощаясь с летом, печальные голоса тихо запели грустную песню, словно зашелестела листва. Но на осине ветки обнажены, а песня раздавалась, и белый хоровод медленно плыл над поляной, и призрачными тенями мелькали русалки, едва не задевая хозяина леса. Сытый медведь видел их сквозь дрёму, он относился к ним добродушно, как к совершенно неопасным созданиям, знал, что стоит ему рыкнуть или махнуть лапой, как девушки пугливо исчезнут. Но ему было лень двигаться, да они и не мешали ему, он не любил лишь кикимор, этих зелёных неопрятных старушек, живущих на болоте, за их сварливый нрав и пронзительные вороньи голоса. И тут до слуха Бурого опять донеслось знакомое пронзительное поскрипывание тележной оси, потом послышался отдалённый говор людей. Он поднял голову, понюхал, уловил запах оружия, вызывавший у него величайшее отвращение. Просёлочная дорога, по которой ехали люди, вела не на болото, а, не доходя до пустоши, вливалась в большой тракт, ведущий в город. Сейчас обоз приближался к поляне возле ручья, на которой стояла избушка отшельника. Медведь гневно заворчал, пережитое недавно унижение требовало возмездия. Хоть в его обиде люди были не виноваты, он встал и направился к дороге.

— Тпру-у! Туточки следок! — произнёс в темноте голос. — Огню ба, ино не углядим!

Сухопарый мужик в новом озяме[1], подпоясанном кушаком, в вяленой шляпе, в ступнях[2] с аккуратными оборками[3] слез с телеги, нерешительно потоптался, опасливо озираясь, готовый в случае чего проворно заскочить на облучок. Но лошади стояли спокойно, и это мужика ободрило. Он шагнул было к краю песчаной дороги, остановился, нерешительно повторил:

— Огня ба...

Вдоль обочины чернели кусты и невысокие деревья. К телеге подъехали два всадника в старинных епанчах[4] поверх кольчуг, в шлемах с еловцами[5], под плащами оттопыривались сабли, у каждого за спиной лук с натянутой тетивой, справа у седла тул, полный стрел, с кармашком для запасных тетив. Оружие и непринуждённая посадка выдавали бывалых воинов. Один слегка насмешливо спросил у мужика:

— Што, Степанушка, боязно?

— Дак лешай же, Афошошка. В кои веки появился в нашем гае[6], деды не упомнят, — оправдываясь, произнёс тот и перекрестился. — Чудишшо! Не к ночи будь помянут. Такой страх на крестьян навёл! Теперь бабы боятся за хворостом пойтить. Детишки по избам сидят. А тута ещё следок третьего дня увидели. Большуш-шай! Поболе медвежьего.

Первый всадник велел своему спутнику:

— Вздуй-ка, Митрий, огня. Леший где-то поблизости. Лошади не зря беспокоились.

В руках второго воина оказался смолистый факел, он высек кресалом огонь. Факел вспыхнул, озарил часть лесной дороги, тёмные кусты по обочинам. Воины слезли с лошадей и, держа их в поводьях, подошли к Степану. В сыром воздухе глухо прозвучал голос Афанасия:

— Ну-тко, покажь дивью[7] метку.

Мужик вновь перекрестился, подвёл служивых к краю дороги. Возле кустов была неглубокая песчаная выемка, образованная тележными колёсами. Поперёк неё отчётливо виднелся хорошо сохранившийся след огромной босой ступни, вдавившей землю едва не на три вершка. Там, где были пальцы, вмятина оказалась более глубока и как бы разбрызгана. След вёл в кусты. Тот, кто оставил его, шагнув, перенёс тяжесть тела на правую ногу. След был столь огромен, что в нём свободно умещались два сапога. Лица воинов стали серьёзны. Лошади всхрапнули, прижали уши, попятились. Факел трещал, разбрызгивая искры.

— Можа, кто сшутил? — неуверенно предположил Митрий.

Афанасий покачал головой. За дорогой рос молодой дубок, ствол его, в руку толщиной, на высоте почти двух саженей был сломан, вершина уныло свисала, белея свежим надломом. Чтобы так искорёжить дубок, надо обладать силой сверхъестественной.

— Давно он появился? — спросил Афанасий у Степана, которого за сухопарость звали Козьи-Ноги.

— Ден пять альбо шесть, на той седмице.

— А следы ещё есть?

— Мы ладом не зрели. Ежли такого головотяпа[8] ветренеть, куды живот денешь, ась? Мужики бают, у него не зрак, а молонья, глянет — слепоту враз наведёт. И дух от него чижолый. Пятого дня собаки больно выли, в избы просились. Наш поп всю веску[9] ладаном окурил, тое и спасло. Лешак только двух псов уволок, крыльца разломал, под кои те схолонились. Собаки были Васьки Косого да Ивана Губатого. Оне и осерчали. Вилы ухватили да вслед побежали. Куды! От псов и лопотья[10] не осталось! Васька бает, лешак на клюквенну болоту наладился, ягод-то ноне страсть, сладка и дожжевата.

— А ране чудище являлось? — спросил молодой Дмитрий.

— Не-е, даже старики не упомнят. Один дед, правда, в веске есть, сказывают, на Куликовом поле ещё с татаровями Мамая бился, так он видел его в младости. Не приведи, бает, Бог, до чего страшенный, как копна большая аль стог.

— Неуж столь велик? — не поверил Дмитрий.

— Дедок сказывал, его и стрела не берёт.

— А как же с ним сладить?

— Заговор надо знать. Дед его забыл. Бают, заговор колдун знает, што возле ручья живёт...

Степан не успел договорить. Тревожно заржала лошадь, запряжённая в телегу, ударила копытами о передок, рванулась. Степан кинулся к подводе, схватил лошадь за уздцы, повис на них. Попятились и захрапели жеребцы Афанасия и Дмитрия. Справа от дороги затрещали кусты. Афанасий, успокаивающе похлопывая своего коня, подошёл к телеге, взял из неё запасной факел, зажёг от факела Дмитрия, очертил пылающий крест. Из лесной чащи раздался недовольный медвежий рёв.

— Ну, это не див, — спокойно заметил Афанасий. — С медведкой не впервой встречаться.

Лошадь Степана билась, норовя вывернуться из сбруи и ускакать. Степан изо всех сил держал её. Дмитрию пришлось помогать. Привычные к опасности жеребцы вели себя спокойнее, лишь дрожь пробегала по их атласным шкурам. Медведь оборвал рёв.

— Сядем в сёдла да ускачем! — крикнул Дмитрий своему спутнику. — Тут до деревни недалеко!

— Не можно, друже, — ласково сказал Афанасий. — Степану тогда несдобровать, медведь телегу догонит. Ништо, отобьёмся! Стой, Орлик!

Где-то далеко выли собаки. Зверь молчал, видимо выжидая. Но шагах в тридцати от дороги кусты слабо шевелились. Афанасий привязал своего Орлика к задку повозки, вынул из неё рогатину с крепким, окольцованным бронзой искепищем, привычно потрогал жало стальной насадки, скинул епанчу. В свете факела еловец на его шлеме казался медно-красным и блестел. Лицо воина было сурово-сдержанно. Лошадь Степана постепенно успокоилась. Дмитрий тоже привязал своего жеребца рядом с Орликом и, сбросив плащ, встал рядом с другом. В том месте, где притаился хищник, послышался глухой рык. Треснула ветка, оторванная от дерева. Лошади запрядали ушами.

— Пужает! — сказал Степан. — Хочет, штоб мы от следа лешака отошли, тоды нападёт! Господи милостивый!

Перекрестившись, Афанасий решительно сказал:

— Двум смертям не бывать, одной не миновать! Стойте здесь, браты!

Он шагнул к кустам.

— Куды? — испуганно крикнул Степан. — Задерёт!

Но воин уже скрылся в зарослях, освещая факелом путь. Дмитрий бросился следом. Под тяжёлыми сапогами затрещал валежник. Степан только крякнул, пробормотал, крестясь:

— Господи, помози рабу своему Афанасию! Не дай ему пропасть!

Шуршание кустов удалялось. В той стороне стал разгораться огонь, — видимо, воины подожгли сухостоину. Пламя вспыхнуло и забушевало, поднимаясь выше. Светло стало и на дороге. Лошади тревожно топотали. Глаза Орлика были желты, как у сатаны. Степан продолжал креститься и бормотать молитву: «Отче наш, иже еси на небесех... Господи, спаси и сохрани...» — не забывая прислушиваться. Огненный столб взметнулся выше ближних деревьев, сухостоина горела ярко, словно гигантский светоч. Послышался певучий звук спущенной тетивы. Ещё один. Взревел медведь. Опять затрещало. «Да святится имя твоё, да будет воля твоя... Господи милостивый!..» Филин где-то ухнул. Раздался разбойничий свист. Сонно вскрикнула птица. Вдруг всё смолкло. Опять зашумели раздвигаемые кусты. Степан проворно вынул из телеги топор, поудобнее перехватил длинную рукоять. На дорогу вывалились Афанасий и Дмитрий, оба весёлые, возбуждённые. Орлик призывно заржал. В руках Афанасия была окровавленная рогатина.

— Сбёг, головотяп, раненой! — объявил Митрий Степану. — Наши стрелы унёс, сотона! Большушой, что лошадь! Так и прыскнул в отступ! Бабр[11]!

Афанасий пучком травы тщательно протёр рогатину, спросил, далеко ли до Твери.

— О полдень будем, — отозвался Козьи-Ноги. — Стало быть, убёг матёрой? Слава те, Господи! Летось у меня тёлку задрал, озорник! — Он бросил в телегу топор.

— А до ручья далеко? Где колдун живёт.

— Не-е, близенько. Тебе зачем? Он волхв лютой.

— А это мы поглядим! Леший-то случаем не его подельник?

Степан только поморгал и молча дёрнул плечами.

Люди не казались Бурому опасными врагами — слишком хилы и осторожны, — он боялся лишь стрел. И вот пришлось отступить перед низкорослыми увёртливыми существами. Зверь тяжело ступал на раненую переднюю лапу, распространяя вокруг запах палёной шерсти. За ним тянулся кровавый след. Древко стрелы в плече он перегрыз. Вторая глубоко вонзилась в спину повыше крестца, Бурый не мог её достать, она торчала почти на аршин, цеплялась за кусты. Раны пекло. Медведь скулил, подбирая лохматый зад, когда спину пронзала огненная боль, в бешенстве бросался на чёрные деревья, грыз их, ломал молодь, вывернул с корнем пень, но боль не проходила, наоборот, усиливалась. Подгоняемый ею, он спустился к реке, вошёл в холодную воду, погрузившись по шею. Холод облегчил страдания, боль унялась. Промчались по берегу зайцы, испуганно прыснули в кусты. И тотчас появилась юркая лиса, направилась к кустам, в которых скрылись зайцы, и вдруг замерла. Ветер донёс до неё запах Бурого. Она поискала глазами хозяина леса, насторожила уши, но тут же успокоилась, поняв, что властелину сейчас не до неё, злорадно тявкнула и скрылась. Бойкая куница пробежала по стволу сосны, занятая поисками беличьего гнезда. Пролетел филин, тяжело махая крылами, держа в когтях визжащую крысу. В лесу шла привычная ночная жизнь. Медведь вспомнил, что у оленей скоро начнётся гон, самцы будут призывно кричать, биться с соперниками. Прошлой осенью Бурый задрал двух оленей, сцепившихся рогами так, что они не могли друг от друга освободиться и, утомлённые, опустились на колени. В таком жалком положении медведь и настиг их. Он наедался мяса впрок, сытый, спал возле туш, охраняя добычу от росомах, волков, воронов. Несколько дней жизнь была лёгкой и приятной. Бурый почувствовал голод, выбрался из реки, встряхнулся по-собачьи. Боль пробудилась, но слабее. Одно воспоминание потянуло за собой другое. Тогда, съев оленей[12], он направился на клюквенную пустошь, чтобы очистить желудок ягодой перед тем, как залечь на спячку. И вот, пробираясь в кустах, он увидел возле избушки отшельника раненого медведя-двухлетку и склонившегося над ним старика. Двухлеток вёл себя смирно, изредка поднимал голову и лизал своему врачевателю руки, тот обрабатывал его раны и что-то ласково говорил. Бурый долго наблюдал за ними из кустов. Раненый медведь был чужаком, но у Бурого не возникло желания напасть на них. Слишком необычен показался старик в белой длинной рубахе, покрытый седыми ковыльными волосами, босой, с тёмными руками и глубоко запавшими сверкающими глазами. Огромные босые ступни отшельника своей чернотой не отличались от чёрной земли, на которую опирались, они словно вросли в неё. Старик поглядывал на кусты, за которыми схоронился Бурый, и от его льдинистого взгляда владыка леса чувствовал себя слабым и беспомощным, им овладел страх, и он поспешил убраться.

Раненый гигант, прихрамывая, шёл по лесу. Уже рассвело, туман опустился на землю, увлажнив пожухлые травы. Цвикали синицы. На сосне смежила мерцающие глаза сова, под веткой виднелась шерсть и мелкие косточки — остатки её ночных трапез. Здесь, на сухом взгорке, хвоя лежала толстым пластом. Бурый улёгся под сосной, по-стариковски покряхтывая. Во сне он постанывал и скулил.

Проснулся Бурый от ноющей боли в плече и в спине. Обе раны воспалились, вздулись. Медведь с трудом мог наступить на лапу. Спина потеряла подвижность. Бурый опять попытался достать древко стрелы, но огненная боль не дала этого сделать. Он охнул и лёг на прежнее место.

Он оставался под сосной два дня. На третий с трудом поднялся и поплёлся к избушке отшельника.

Волхвы не могут жить среди людей, хотя рождаются от простых смертных, волховство — редкий и мучительный дар, это тяжкий крест, требующий отрешённости от земных забот, величайшей сосредоточенности и неустанного служения матери-земле. Все знания волхва — от земли, он умеет вызывать её духов и властвует над ними. Но сначала он должен их покорить, ибо слабых волхвов навь[13] убивает.

Когда-то всё было едино — земля, небо, лес, люди, зверьё. И всё было Богом. Чтобы срубить дерево, надо было ему помолиться и спросить разрешение у леса, и он охотно разрешал, ибо за смертью одного следовало рождение других: лес любил обновляться. То же и с живностью. Звери плодились, и пропитание волков не приносило ущерба зайцам, лосям, оленям. Живность была бездумна, но именно бездумие позволяло соблюдать закон земли: бери ровно столько, чтобы употребить с пользой. За излишества духи земли наказывали строго. Да и солнце палило и молнии поражали преступивших закон. Потому поклонялись и солнцу, оно тоже было — закон. Случалось, мать-земля гневалась на ослушников, и тогда происходили землетрясения, мор, пыльные тучи закрывали небо. Но отчаяние, чад родных трогало её, а за жалостью шла любовь, а за любовью новая гармония.

Когда всё изменилось? После того, как мать-земля из сострадания дала людям разум, ибо они были самые слабые из чад её. Обретши разум, люди возомнили себя могущественными, стали изобретать оружие и чуждые остальным правила, среди которых возвысилось одно — право сильного. Оно обрекало на вседозволенность. Гармония оказалась нарушена.

Тогда-то среди людей и появились волхвы.

Они рождаются в годину несчастий и особенно остро осознают, что мать-землю надо беречь и жалеть.

Он слышал, как растёт трава, как стонет, изнывая от жажды, дерево, заклинаниями мог вызвать тучу, лечил птиц, зверей, мог отвести людям глаза, напустить на них морок. Но деревень вокруг его леса становилось всё больше, ибо страсть к размножению у людей неистребима, а они умели защищаться, умели брать, ничего не отдавая взамен, заботились лишь о себе.

Волхв был гневен на людей. Он творил то, что подсказывала ему Высшая Воля. Надо вылечить — вылечит, надо убить — убьёт. Он ни суров ни добр, ибо он — ведун.

Сейчас старик чувствовал своё бессилие.

Обычно тучи плывут в то место, куда зовёт их мать-земля. Но люди жгли лес, осушали болота, распахивали пашни там, где должно плодиться зверьё. И с ними не было сладу. А тучам ли метаться но небу?

Стали редки русалки и водяные — хранители вод. Попрятались кикиморы болотные. Леший раньше умел нагонять страх, кружил путников по чащобам, хохотал, свистел по-разбойничьи, ухал. Но духов земли перестали бояться и давно уже не приносят им жертвы, и духи зачахли. Люди ныне поклоняются чуждому Богу.

Вчера над лесом пролетела всего лишь одна ведьма.

Колдуны исчезают. За ними охотятся, их преследуют всем миром, жгут на кострах. Они якобы знаются с нечистым, наводят на добрых мирян порчу. Но разве навь нечиста?

Церковь волховства не признает. Волхву чужда церковь. Для него нет ни креста, ни Христа. Иисус обратился с поучениями к людям, чего делать не следовало, его сила ушла в проповеди, зёрна же в душе нельзя отделить от плевел. Живя заёмной истиной, простой смертный утрачивает всетворящую истину, пытается согреться негреющим светом. Язычество ныне презирают. А ведь в нём больше пользы, чем в любой другой вере, если уж мы питаемся плодами земными, то земле и должны молиться. Если солнце нас согревает, то оно — наилучший бог среди богов.

Потому отшельник и одинок.

Он кормил лосёнка молоком, когда в ельнике показался тот, кого в народе зовут лешим. Огромный, покрытый седоватой шерстью, с мускулистыми, свисающими ниже колен руками, он тяжело, но бесшумно ступал массивными ногами, и каждый его шаг был в сажень. Перед стариком леший не таился, но и не вышел к нему, остановился возле дерева, нелюдимо бросил взгляд из-за покатого плеча. В запавших глазах лесного духа, прикрытых кустистой шерстью, пряталась желя[14]. Когда-то его боялись безмерно. Любой зверь, даже хищник, в панике бежал от него прочь, ни один человек не смел войти в лес, не принеся духу жертвы, не поклявшись, что явился в лес с чистыми помыслами. Теперь всё было в прошлом. Лешие стали редки. Как и волхвы. Ибо ни тот ни другой ничего не могут изменить. Не стало в них нужды.

Лосёнок беспокойно завозился, пролил молоко. Его мать убили люди. Старик отставил глиняный кувшинчик, улыбнулся лесному духу. Тот что-то глухо проворчал, на его тёмном лице мелькнуло нечто похожее на сочувствие. Они понимали друг друга. Пролетела над поляной стая чёрных ворон и в панике метнулась прочь заполошно каркая. Одинокий великан заторопился в чащу и скрылся среди молодых елей. До старика донёсся запах мокрой заклёклой[15] овчины.

Лешие появляются на свет нечасто. Рождение их необычно. Любовная страсть должна возникнуть между богатырём-мужчиной и медведицей, после чего отец погибает от разрыва сердца, а у медведицы появляется необычный малыш. Повзрослев, выродок может обрести себе подругу, только схожую с ним. По рождение двух малышей противоположного пола ещё более редко, а потому леший почти всегда одинок. Он становится лесным духом, потому что вне леса он погибает. Одинокий скиталец ненавидит медведей, ибо, не зная отца, считает свою мать-медведицу виновницей своего уродства и одиночества. Провожая глазами нелюдимого великана, старик подумал, сколь много люди потеряли, перестав понимать естественный ход вещей, отвыкнув от него. Церковь много способствовала, чтобы отвратить людей от поклонения тому, что их окружает, принудив верить в то, чего быть не может, а то, что есть, объявив сатанинскими измышлениями. Волхв многое может изменить, но люди не идут к нему, боятся.

Насытившийся лосёнок улёгся возле старика, блаженно жмурясь, греясь на солнце, но тут же вскочил, голенастый, большеголовый, резво потопал к пасущимся возле ручья оленям, там в высокой траве прыгали оленята-сеголетки. Теперь веселья им прибавится.

Старик опустил тёмную старческую ладонь в прожилках взбухших вен на лесную подстилку, разгрёб се, захватил чёрного жирного перегноя, поднёс к носу. Ударил в вывороченные ноздри запах сырой прели, молодых трав, земли. Она знает — и человек знает. Наоборот не бывает. Всему на земле своя мера. Царю — своя, воину — своя, мужику — своя. Царь правит, воин защищает, мужик сеет. А волхв меру ведает.

Э-эх! — хрустнули кости, встал отшельник, стекла между пальцами чёрными струйками землица. Прошелестел по верхушкам берёз ветерок, качнул редкую листву, ближние деревья словно подтянулись — встал Хозяин.

А он, погруженный в свои мысли, поднял замысловато гнутую клюку, ступил по траве раз-другой — и пропал. Его земля несёт, куда ему потребно, в мгновение ока. Лишь неясная тень мелькнула между берёзок, да совсем уж не ко времени озадаченно ухнул филин.

Велики леса на Руси. А лес — живой. Он полон духов. Но они словно дети — им нужен уход и забота. Если духи сыты, довольны и здоровы, то здоров и лес. Так всегда было. Люди кормились лесом, а лес берегли заботливые духи.

Духов опекали волхвы. Были посредниками между людьми и природой, учили всё живое жить в согласии, да и шалых духов придерживали, чтобы те лиха не творили. Но окрутили князей лукавые греки, с кровью выдрали из народа его обычаи. Забыли люди простую мудрость. Оттого и зверьё лесное стало лютее, недоверчивее.

Грызёт старого кудесника печаль-желя. Многое ему лес открывает, все свои горести выплакивает. А он один-одинёшенек. Волхв не бессмертен. Но он умереть не может, пока не передаст свои знания и заботы кому-то другому.

Шёл старик по лесу, опираясь на клюку, ею же ломал встреченные кляпцы[16], спускал настороженные на крупного зверя самострелы, защёлкивал медвежьи капканы, убирал хворост с замаскированных ям. Из одной помог выбраться свинье. Та, ослабевшая от голода, в знак благодарности лизнула ему руку.

Ошиблась мать-земля, дав человеку разум, ох ошиблась.

Стоит среди леса на поляне дуб-великан, корни в нави, ствол в яви, крона — в прави[17]. Духов дуб. Сколько Лес стоит, столь и дуб. В нём — ступица круга Земли и Неба. Посередь него, говорят, груба от царства небесного до царства подземного, а в той трубе молонья сверкает — то ось мира. Чужому к дубу пути нет: духи морок наведут. Богатырь придёт, силой пробьётся, ничего не увидит — дуб как дуб, только очень старый.

Тени вытянулись, посвежело, кроны берёз — таких красавиц в лесу не вдруг встретишь — нежно зарозовели закатными лучами. Между стволами мелькнуло, стукнуло, и на духову поляну вышел старик — волхв. Задумчиво, делая привычное, двинулся вокруг дуба, держась опушки. Высунулось из лещинника мохнатое лицо лешего, следящего за стариком. А тот всё кружил вокруг дуба, по солнцу кружил. Когда угас последний закатный луч, уселся волхв, кряхтя, между корней лесного великана, опёрся спиной о корявый ствол и замер. Глаза прикрыл. Дуб шептал и поскрипывал. В складках его мощной, замшелой коры шуршала, попискивала лесная мелочь. Незримо текло время, превращая мгновения в тысячелетия. Но вот дрогнули ветки дуба, и волхв открыл глаза. В заливающем всё вокруг лунном серебре, в неестественной тиши замершей на полушаге природы у подножия дуба сидел юноша.

Жернова времени остановились, и родился Зов. Идущий ниоткуда, но наполняющий всё обозримое пространство; вначале тихий, он усиливался, тревожа и будоража тишину, и, повинуясь ему, на поляну тонкими белёсыми струйками полезла из земли навь.

И опять над лесом, возвращаясь с шабаша, пролетела одинокая ведьма.

Утром отшельник проснулся поздно. Ломило кости, отяжелела голова. В слюдяное оконце глядел тусклый день. Туман осел на деревьях, и с веток капало. Старик не стал выходить из натопленного жилья, подбросил в каменную печурку хворосту, зажёг прилепленную к столешнице восковую свечу и сел дописывать наставление тому, кто будет жить в этой избушке после его смерти. Деревянное писало глубоко вдавливалось в бересту, оставляя чёткие прориси.

«А случится кому раненому быть или мёртвому, то иди к дубу, в десяти шагах от него на север, увидишь валун великий и мшистый, под ним бьют два родника — один с живою водой, другой — с мёртвой. Омоешь водой из родников раны — заживут, омоешь тело мёртвого — поднимется бодрым. А если старик той водой лицо сполоснёт — станет юношей...»

Самому отшельнику жить уже не хотелось. Он слишком обременил свою память, и она стала сплошной болью. А такие раны даже живой водой не залечишь.

Вдруг послышался неясный шум, что-то ударилось в наружный угол избушки. Уж не лосёнок ли проголодался? Старик поднялся и вышел на крыльцо. Огромный бурый медведь грузно привалился к брёвнам стены и слабо поскуливал. Медведь был тяжело ранен, сильно припадал на правую переднюю лапу, из спины торчало древко стрелы. У зверя, видимо, начали отниматься ноги, и он уже не мог стоять. Старик узнал Бурого. Озорник, бывало, воровал у него ульи с мёдом. Утащит к ручью и бросит в воду, чтобы пчёлы погибли.

Медведь лёг на землю и с трудом пополз к крыльцу, смиренно тычась мордой в траву, из глаз его текли слёзы. Оказавшись возле старика, он поднял огромную голову и робко лизнул шершавым языком руку отшельника. В его взгляде была мольба.

— Что, шарпальник, нашла коса на камень? — строго спросил тот, поглаживая сухой тёплой ладонью лобастую голову зверя. — Лобище-то тебе не по уму даден. На воинов возмечтал напасть? Ах, глупой! Это не ульи с пасеки воровать. Э-э, милый, да у тебя нос сухой...

Бурый виновато прижал уши, слыша укоризненный голос старца, опять просительно лизнул руку отшельника. Тот ощупал огромную вздувшуюся опухоль на плече зверя, осмотрел стрелу, глубоко вонзившуюся в тело гиганта, покачал головой.

— Придётся тебе потерпеть, озорник.

Гигант в знак согласия закрыл глаза и хрипло вздохнул, чутьём доверяя человеку, у которого такие тёплые руки и ласковый голос. Старик вернулся в избушку, вынес туесок из берёзовой коры, наполненный пахучим мёдом, склянку с мазью, острый нож.

— Свежой, надысь собрал, — сообщил он, ставя туесок перед зверем, холмом возвышавшимся над крыльцом. — Откушай, озорник, медок тебе силы придаст.

Гигант жадно потянулся к густому золотистому яству, зачавкал, жмурясь и довольно пофыркивая.

— То-то, а прошлой осенью хотел омшанник раскатать, бедовой, пришлось тебя попужать. Чай недоволен был?

Бурый, понимая, о чём идёт речь, виновато прижимал уши, дружелюбно проворчал, не переставая чавкать, мол, бурчи, бурчи, только мёд не отнимай.

Телега со скарбом воинов тяжело переваливалась на ухабах, скрипела. Когда скрип становился пронзительным, Степан отпрукивал плотную приземистую лошадку, вынимал из-под сиденья корчажку с дёгтем, помазок, смазывал ось.

— Чудесник тот здесь недалече живе, — равнодушно сообщил он мимоходом. — Который с лешаем знается.

— Кудесник? — удивился Дмитрий. — Ведун, что ли?

— Ведун не ведун, хто их разбере. Народ молыт, старичина колдовство ведае.

— Како унюхали? Местной?

— Не-е, откудось прибрёл. Такой вражина... Все клепцы наши поломал. Злой, сотона, аки обр[18]! Наш поп к нему было наладился, так нехристь и близко подойти к себе не дал. Поп сказывал, будто на стену огняну наткнулся, индо борода затрешшала. Поп начал жило колдуна хрестить и молитву творить, а из жила через трубу столб огнянной вылетел. Поп и побег.

Афанасий спросил, как проехать к кудеснику.

— А вон в той лядине[19] тропочка! — Степан показал. — Суходол перейти, вниз к ручью и спущайтесь. Чуток поболе версты.

— Чародей-то страшной? — полюбопытствовал Дмитрий.

— Не-е, сказывают, кто чул, ни рожек, ни хвоста, обнакновеннай. Тока ходе быстро. На лошади не догонишь. Ежли повидать его хотите, то я вас в веске подожду. — Степан проворно взобрался на облучок, подобрал вожжи. — Веска тут недалече, за погорельным лесом. Н-но! — Он спешно уехал.

Всадники выбрались на тропу. Видно было, что по ней давно не ездили и не ходили, её густо застлал крупный нетронутый подорожник.

Ехать и на самом деле оказалось недалеко. Спустились к ручью, по берегам которого темнел ельник, пересекли суходол, выбрались из кустарника и оказались на полянке. На противоположном краю стояла избушка.

— Глянь-ка, Афонь! — бормотнул быстроглазый Дмитрий. — Старик-то и впрямь колдун!

Возле крыльца избушки лежал громадный бурый медведь, возле него хлопотал седой, заросший волосами старик. Кажется, он обрабатывал раны медведя, который при виде появившихся всадников глухо зарычал. Да уж не тот ли это косолапый, что напал на них ночью? Эта мысль одновременно промелькнула у обоих воинов. Отшельник, выпрямляясь, остро глянул на воинов, досадливо отмахнулся, как бы отстраняя их, дунул: «Ф-фу!»

И вдруг поляна пропала, будто её и вовсе не было, а на её месте оказался тёмный бор. Матёрые ели, обросшие мхом, встали перед всадниками плотной стеной. В глубине бора зловеще ухнул филин. Свет стал сумеречным. Где-то в отдалении завыли волки.

— Што это? — ахнул Дмитрий. — Куды мы попали?

Изумлённый не меньше спутника, Афанасий только плечами пожал. Жеребцы под ними тревожно пятились.

— Вот чудесии тако чудесии! — волновался Дмитрий, крестясь. — Господи, спаси и помилуй! Што это, Афонь?

— Не пришлись мы по сердцу волхву, — задумчиво объяснил Афанасий. — Не схотел с нами видеться. Морок навёл. А медведок-то точно тот, в которого мы стрелы пущали.

— И впрямь, Афонюшка! Я то ж самое помыслил. Дак куды ж всё подевалось? Место совсем незнакомое.

— Не боись, выберемся, — успокоил его спутник, оглядывая окружающие заросли. — Вон, кажись, тропинка.

Вместо ручья текла полноводная река. Впереди между деревьев петляла дорога, на которой виднелась тележная колея. Солнце было совсем в другой стороне, чем раньше. Путники проехали по дороге. Но она скоро упёрлась в густой, нетронутый лещинник. Бор стал темней, гуще, неприветливей.

— Беси нас водют! — тревожно шепнул Дмитрий. — Чур нас, чур! Господи, помоги!

Но вокруг по-прежнему стыла враждебная тишина. Афанасию показалось, что кто-то невидимый следит за ними. Воин тряхнул головой, прогоняя наваждение. Но ощущение пристального изучающего взгляда не исчезло.

— Гей, не печалуйся, друже! — ободрил он заробевшего спутника. — Чур делу не помощь! Конн лучик! нас чуют! Орлик, веди на дорогу!

Жеребец послушно вскинул голову, раздул ноздри, понюхал воздух и вдруг радостно заржал. Ему ответил знакомый зов лошади Степана. Оказывается, дорога проходила левее, не далее чем в двухстах саженях. Воины повернули лошадей туда. Скоро на ней послышалось погромыхивание телеги. Опять заржала лошадь, и послышался сердитый голос Степана:

— Ах ты, волчья сыть, травяной мешок, всё б тобе спотыкаться! Вот отведу на купище[20]!

Афанасий и Дмитрий пустили коней рысью, свернув налево, пробились через орешник и вскоре выехали на знакомую дорогу. В полуверсте за рощей виднелась деревня, тёмные избы с тесовыми крышами разбегались по травянистому холму. Огибая холм, текла река, появляясь из леса. За ней простиралась обширная луговина. Вскоре из-за поворота показалась телега.

— Быстро вы! — удивился Степан, придерживая лошадь. — Тпру-у, лиходельница, ни одной колдобины не пропустишь! Дак што вы? Ай не по нраву пришлись?

— С пути сбились, — скупо объяснил Афанасий.

— Заблудились? Как это? Там же тропка пряменькая!

— Ты вот што, Степан, ехай в деревню и жди нас у старосты, — решил Афанасий. — А мы к твоему чудеснику вдугорядь наладимся. На сей раз без промашки. Оружье мы в возке оставим. Старосте скажи, мол, московские гости от самого великого князя Ивана Васильевича в Новогород путь держат по важному делу. Мол, государевы гонцы. Корм пусть без промедления даст и всё прочее. А мы мигом. Дмитрий, снимай саблю, лук, нож, кинь в телегу!

— Дак, Афонюшка, как без оружья-то... — растерялся Дмитрий.

— А вот так. К тому старику в гости надо с добром ехать!

Его спутник взвыл:

— Ты часом с глузда не съехал? Воин без справы — что бык без рогов! А ежли татя встренем? Мы ж государевы люди!

— Сымай! — В голосе Афанасия прозвучала непреклонность.

Дмитрий, недовольно хмурясь, разоружился. Без привычной сбруи ему было неловко, он невольно ёжился, словно голый на юру. Степан погнал подводу в деревню, недоумённо оглядываясь. Всадники повернули обратно. Дмитрий что-то рассерженно бубнил.

— Старика понять надо, — терпеливо сказал Афанасий. — Ежли он зверьё лечит, то какой же он злой? А мы к нему во всей справе попёрлись. Я слыхал от старых людей, что раньше волхвы лес от всякой напасти берегли, людей учили, мудрость у них была особенная, ведовская. Надобно его послушать.

— Тебе его ведовство зачем?

— А вот зачем. — Афанасий приподнялся на стременах, оглядывая раскинувшиеся вокруг просторы. — Баская[21] земля наша, друже, испокон веку стоит, терпелива, словно мать родная, кормит нас, красотой своей ублажает, пристанище всякой птахе даёт. Вроде как печаловаться нечему! А вот чую я тревогу, Дмитрий! Добром ли мы своей матери родимой платим на заботу её? Татарская конница идёт — землю топчет! Князья между собой ссорятся — опять же земле пагуба. Доколе она терпеть станет? Может, тот кудесник знает?

Дмитрий ошеломлённо уставился на своего спутника. Подобных мыслей Афанасий никогда не высказывал. Вот так лучший проведчик Тайного приказа! Всегда молчаливый, сдержанный, скорей даже угрюмый, не знающий страха могучий боец, выполнявший самые опасные поручения государя, казалось, кремень, а не человек, — и вдруг такое! Дмитрий привычно перекрестился.

— Ты чего глаголешь? Откуда набрался? — пробормотал он. — Грех большой тако рассуждать!

— Почему?

— То божья забота — землю хранить. Не нашего ума дело! Гордыня тебя обуяла!

— Гордыня? — усмехнулся Афанасий. — А мне думается, наоборот. — Он замолчал.

Они увидели знакомую тропку, заросшую подорожником. На этот раз подорожник был примят копытами лошадей. Афанасий весело сказал:

— Ну-ка, Митрий, поведай смешное!

— Смеш-ное? — ещё более поразился его молодой спутник. — К месту ли?

— К месту, к месту, жги!

— Ин, ладно. — Дмитрий почесал щёку, зарастающую рыжеватым кудрявым пушком. — А вот слышь, Васька Ховрин надысь смеховину баял. Жил-был человек, водил дружбу со скрягой. Как-то он молвит скряге: «Уезжаю, друже! Долго не вернусь. Подари-ка мне своё кольцо, буду носить, не снимая с перста. Станет скучно, погляжу на него и тебя вспомню!» «Эге ж, — отозвался скряга. — Ежли тебе в дороге станет скучно, ты лучше на свой пустой перст глянь! Как посмотришь, так сразу вспомнишь, что, дескать, просил я у такого-то кольцо, а он мне не дал!»

Оба рассмеялись молодым здоровым смехом. И сразу как бы повеселело вокруг, из-за туч выглянуло солнце, осветило лес. Вот и ручей. А возле него избушка на поляне. Медведя возле крыльца уже не было. По лужайке носился на высоких ногах лосёнок, взбрыкивая, бодая воздух неокрепшими рожками. На крыльце стоял босой отшельник и пристально смотрел на подъезжающих светлыми кроткими глазами. Мир и покой царили вокруг. Жеребцы шли без опаски, только ушами прядали и хвостами помахивали, отгоняя припозднившихся слепней.

— Будь здрав, отче! — приветствовал старика Афанасий. — Нас не пасись, мы добрые христиане!

— Вижу, — без улыбки отозвался старик. — Потому и позволил вам приблизиться.

Афанасий и Дмитрий переглянулись, услышав речь отшельника. Она была необычной для слуха, привыкшего к московскому певучему говору, как если бы фряжец излишне правильно произносил знакомые слова. А старик не отводил глаз от Афанасия, словно пытаясь проникнуть в его замыслы. И вдруг лицо его стало приветливым. Так вот какой гость пожаловал к нему! Росту среднего, широкоплечий, статный, толстая шея и крупные руки говорили о богатырской силе, а сдержанно-суровое лицо — о постоянной готовности к схваткам. О, это грозный воин, дело которого рубить, а не размышлять. Но порой на хмурое лицо приезжего наползала задумчивость, и тогда взор его становился потаённым, украдчиво-зорким, что свидетельствовало о мятущейся душе.

Скажи мне, кудесник, любимец богов,

Что сбудется в жизни со мною...

А. С. Пушкин

Волхв обладает даром не только видеть глубинную сущность человека, но и прозреть его будущее.

Отшельник пристально смотрел на старшего воина, и упорный взгляд его проникал сквозь время, силой сосредоточенности раздвигая грядущее, подобно пластам зыбкого тумана, тающего под зраком солнца. Перед внутренним взором старика возникла огромная река, корабли, плывущие по ней; распахнулась степная даль, показались стремительно скачущие по равнине всадники, промелькнули в смутной зыби чужедальние города, улицы, полные смуглых людей в белых одеяниях и тюрбанах; опять синее море и корабли; проплыли высокие горы, дремучие леса, деревья, увитые лианами; и вдруг возникла знакомая поляна духов, странник, устало бредущий к дубу-великану. Видение исчезло.

Но волхв уже знал, зачем воин шёл к дубу.

Перед ним был человек, которого он так долго ждал.

Не знал об этом только сам Афанасий, он лишь ощутил, как от старца вдруг нанесло жутью. Дмитрий вздрогнул и привычно перекрестился. Афанасий под пристальным взглядом кудесника не решился повторить движение своего спутника. Почему — он и сам не понял.

Отшельник облегчённо вздохнул и пригласил гостей в избушку. Те не чинились, привязали лошадей к столбу крыльца, вошли в низкую дверь. Проведчик великого князя Ивана должен знать как можно больше. И везде быть своим, в толпе смердов не выделяться, татарским языком владеть, купцом прикинуться, с вельможей держаться на равных. А вот с кудесником он, недреманное око государя, ещё не встречался.

Жильё отшельника выстроено из крупных брёвен, рубленных «в лапу». Освещает его крохотное слюдяное оконце. Топится не по-чёрному, а очагом из камней, тяга — в каменную же трубу. Лежак с травником, лавка, ларь, кадь, корытце, ведро, чашка с ложкой. На стенах пучки трав, отчего запах в жилье приятный. На столе стопка берестяных «грамотничков» для письма, рядом острое писало. Афанасий как бы случайно скользнул взглядом по верхней берестянке. «А случится кому раненому быть... иди к дубу... увидишь валун великий и мшистый, под ним... два родника — один с живою водой, другой — с мёртвой... старик той водой лицо ополоснёт — станет юношей...» Складно! Надо запомнить.

Гости уселись на лавку. Старик подал им дубовую братину с сытой[22]. Воины отпили, вежливо поблагодарили, утёрлись долонями. Глаза старшого построжали. Волхв понял, что ему сейчас будет учинён допрос.

— Знахарство ведаешь? — спросил Афанасий.

— Ведаю, — улыбнулся старик.

— Лекарствовать гож ли?

— И к этому свычен.

— Вижу, не местный ты, из каких украин будешь?

— От ляхов перебрался. От воителей подале. Лес-то един.

— Лес един, да межи разные. Пошто не в деревне живёшь?

— Привык одиночествовать.

Вмешался Дмитрий, спросил:

— Разве в защите не нуждаешься?

— Лес меня бережёт. Он же и кормит, — сухо ответил старик и добавил: — А зверьё мне не помеха.

— Родичей имеешь?

— Нет. Стар я, сыне.

Афанасий повёл глазами на спутника, и тот умолк, хотя, видно, любопытство его жгло. Несвычно Дмитрию зреть таких отшельников. А видно, что человек особенный. Не смерд, но и не лепший[23]. Кто же он? Афанасий понимал, что ему бы следовало задавать другие вопросы, те, которые и привели проведчика сюда, но привычка брала своё, и он как бы со стороны слышал свой голос, упрямо долдонивший:

— Крещён ли, отче?

— Земле поклоняюсь. Мудрости высшей.

— Разве мудрость господа нашего не наибольшая? — Глаза проведчика построжали.

Ответ старика прозвучал неожиданно, горечь прозвучала в нём.

— Было время, сыне, земля-матушка всех объединяла, ей молились, ей верили, и она детей своих в обиду не давала, ибо мудрость её испокон веков в тысячелетиях устоялась, своя, не заёмная, и боялись люди творить зло, потому что земля вот она, под ногами, она жизнь всему сущему даёт и в неё всяк ложится. Но примет ли она того, кто ей обиду причинил? Ох, придёт время, накопятся в ней обиды, откажет она чадам своим в извечной милости!..

Дмитрий незаметно толкнул Афанасия локтем в бок, но тот не обратил внимания на тычок, слушал отшельника, опустив голову.

— Ты вот спрашиваешь, сыне, мудрость господа нашего разве не наибольшая, а сам своим вопросом уже заранее утверждаешь, мол, другого и быть не может. А ведь до царя далеко, до бога высоко, а землю-матушку ты каждый день зришь! Те, кого ты богом своим считаешь...

И тут Дмитрий властно крикнул:

— Замолчь, старик! Не смей так говорить! — И строго обратился к Афанасию: — Ты как знаешь, а я должон об этом разговоре доложить куда следует. Не можно нам слушать измышления еретические. Это ж чистый стригольник[24]!

Стригольники — еретики, распространившиеся по Руси из Новгорода, смущающие христиан православных тем, что не признавали за церковными служителями права поучать людей, ибо, как говорили они, «сии учителя стяжатели, лихоимцы, блудники суть, ядять и пьют с пьяницами, развратничают с жонками мирскими...» Сия ересь страшна, велено её искоренять всячески. Недавно митрополиту Зосиме из Твери донесли: «Побиша стригольников, еретиков дьякона Никиту и Карпа простьца и третьего человека с ними свергоша с моста утопления для». Афанасий спохватился. Великий князь Иван Васильевич велел настрого выявлять смутьянов и пытать на дыбе, чтобы сие вольномыслие дерзостное не распространилось. Не следовало брать к отшельнику Дмитрия, надо было ехать одному. Досадуя на собственную непредусмотрительность, Афанасий нехотя приступил к обязанностям проведчика, хотя знал, что его спутник вряд ли решится доложить об этом разговоре начальствующему над Тайным приказом князю Семёну Ряполовскому. Воин ещё раз цепко оглядел избу, спросил старика:

— Кто брёвна в стены клал, отче?

— Сам, — кратко ответил тот.

— Брусишь, отче! Тут сила немалая потребна.

— Сам, — сухо повторил отшельник.

— Добро. Поверю. Зачем на нас морок навёл?

— С оружием вы в гости ехали, а у меня другой гость был.

— Что медведя лечил — то ладно, всякий зверь — божья тварь. Но чую, заклинания ты ведаешь, ладно ли это?

— А разве христианские молитвы — не заклинания?

При ответе старика Дмитрий вновь возмутился, хотел что-то сказать, но уже Афанасий толкнул его локтем, мол, молчи и слушай. Отшельник вдруг улыбнулся, произнёс:

— Приедешь ты ко мне, Афанасий, ещё много раз. Но уже один.

В его словах прозвучал, как показалось проведчику, намёк. Он нахмурился.

— Откуда тебе моё имя известно? Грядущее ведаешь?

— Ведаю. И скажу заранее, много тебе предстоит узнать, сыне, многажды меня вспомнишь добром. Сведаешь ты и магометанство, и Буту, и веру индиянскую, с умными людьми познакомишься. Тогда и найдёшь свой путь!

— Бута — это кто?

— Мудрец земной. Жил задолго до Иисуса. Много людей на Востоке в его вере пребывают...

Дмитрий, ерзавший на лавке, вновь перебил отшельника.

— Всё то ложь и наваждение сатанинское! Одна вера истинна — православная!

— Магометане считают иначе, — безразлично заметил хозяин избушки, поглядывая на Афанасия. А предки русичей пребывали в балховстве, по-нынешнему — в язычестве, о христианстве и не помышляли...

— Брусишь непотребное, старик! — гневно воскликнул младший воин. — Православие испокон веков на Руси! И деды наши Иисуса почитали, и прадеды! А вот у тебя ни одной иконы в жилье нету! Перекреститься не на что! Это как?

Чтобы оборвать опасный разговор, Афанасий поднялся с лавки. Тотчас вскочил и Дмитрий, им вдруг овладел страх. Теперь старик не отрывал от младшего путника своих сверкающих глаз из-под седых кустистых бровей и молчал. Ковыльные волосы его почти закрывали лицо, отчего огненный взгляд волхва, казалось, проглядывал сквозь заросли белой травы. Афанасий на всякий случай спросил:

— Лекарь из тебя добрый, отче?

— Не лечу я людей.

— Пошто так?

— Зарок на мне, — мучительно трудно выдавил отшельник. — Не велит он людей врачевать.

— Грядущее далеко зришь?

— Зоркости во мне нет прежней. Что вижу — как в тумане. Слабею, сыне. Замены жду.

— Добро! — думая о своём, заключил Афанасий. — Великий князь Иван Васильевич никому не препятствует селиться на его землях, лишь бы его воле покорялись и десятину в казну вносили. — Он многозначительно помолчал, ибо отшельник вряд ли делал то и другое, добавил: — Доложу я о тебе...

— Мирославом меня звали. А в детстве Блаженным.

— Доложу я о тебе, Мирослав, дьяку Ваське Мамырёву, аль боярину Квашнину. А там что решат. Очаг у тебя добёр. Тоже сам клал?

— Сам. Свей[25] из Новогорода научил. И насчёт брёвен не сомневайся. Жил в древнем городе Сиракузы геометр Архимед. Он много всяческих приспособлений выдумал для облегчения труда. Аз еcмь[26] его рычагом пользовался.

Афанасий вспомнил, что дьяк Мамырёв несколько раз упоминал о греке Архимеде, веско произнёс:

— Вижу, учен ты. Надо б тебя в Москву взять. Летопись по своему почину ведёшь?

— Не летопись это...

— Писаниями в монастырях занимаются, аль при князе великом, — строго сказал Афанасий, видя, как внимательно слушает его Дмитрий. — Твой труд втуне пропасть может. Это вред для Руси. Великий князь Иван Васильевич денно и нощно о нас хлопочет, жилы из себя тянет, чтоб державу укрепить, дух народа поднять, ума ему придать, от татаровей поганых Русь освободить. Тут каждое слово, не в глупе сказанное, дороже жемчуга — диаманта. А ты, отче Мирослав, в лесу хоронишься, таем[27] летописание ведёшь. Не праведно сие!

Отшельник промолчал. Чужая назидательность для простых смертных вполне уместна, возразить — значило дать повод младшему воину обвинить его в нечистых помыслах.

Гости поблагодарили хозяина за угощение, степенно поклонились и вышли.

Возвращался Афанасий молча, обдумывая встречу с кудесником. Досадно было, что не удалось выпытать у старика то, чего хотелось, о чём он спрашивал себя много раз и не находил ответа, что приходилось скрывать от окружающих, ибо его вопросы могли показаться не чем иным, как ересью. Тайное желание познать будущее возникло у него давно, когда созрел ум и богословские книги перестали его удовлетворять. Например, по христианским заповедям русские князья должны жить между собой в дружбе. Но этого не происходило. Почему? Не значило ли это, что в мире есть силы более могущественные, чем родство и заветы отцов, и нынешнее состояние Руси зависимо от них, равно как и грядущее? Об этом и желал он поговорить с чародеем. Мучительно жить в неведении.

Жаль, Дмитрий помешал. На обратном пути следует ещё раз завернуть к волхву, но уже без напарника. Дмитрий храбрый воин, исполнительный, но слишком усерден в следовании вере.

— О сём разговоре я сам князю Ряполовскому доложу, — сказал Афанасий молодому спутнику. — Ты же промолчи, тут опас великий, одно слово много значит, не то скажешь, быть старику на дыбе! Не злодей он и не стригольник, а человек безобидный. Видел, как он медоеда лечил?

— Видел, Афонь, — вздохнул Дмитрий. — У меня тож душа есть. Тебе, конечно, лучше с Ряполовским поговорить, — вот только невдомёк, чего волхв плёл, мол, ты и магометанство сведаешь, и Буту. Ещё чего-то про твой путь, ась?

— Поглядим, коль поживём, — неопределённо ответил старшой, добрея к своему верному товарищу, не раз бывавшему с ним в опасных переделках. — Может, он и прав. Хочется мне на чужие народы посмотреть, как в дальних землях люди живут, что за государи ими управляют, какие силы те народы таят.

— Ты про татар, что ли?

— Татары нам хорошо ведомы, друже, чего от них ждать, мы всяко знаем. Кроме них, другим народам несть числа. Особливо в тех землях, где зим не бывает...

— Неуж есть такие страны, Афонюшка, где весь год тепло?

— Сказывают купцы, что есть.

— Вот бы пожить где! — невольно вырвалось у Дмитрия. — Вот куда надобно было нас послать, мы б уж там всё сведали! А в Новогороде чего мы не видали?

Афанасий не ответил простодушному товарищу. Молод он ещё, неопытен. Князь Семён Ряполовский, посылая их, строго-настрого запретил разглашать что-либо, касающееся секретного поручения.

«С тебя спрос, Афанасий Микиты сын! — сурово изрёк он. — Молодшим знать о том не можно, им и сыты не надобно, дай поглаголить. Помни, что ты и Дмитрий купцы тверские и едете в Новогород посмотреть на тамошний товар. И боле ничего. Дмитрий у тебя для поручений попроще. Об остальном заботься самолично. Кроме тебя о секрете только государь знает, Квашнин да я».

Боярин Степан Квашнин — приёмный отец Афанасия. Двадцать лет назад отбил Степан восьмилетнего отрока у бродячего отряда татар, напавших на усадьбу родителя Афанасия Никитина, и воспитал приёмыша как родного сына. С того времени проведчик дал себе зарок не обзаводиться семьёй, пока не отомстит татарину Муртаз-мирзе, что навёл разбойников на усадьбу отца. До сих пор та клятва не снята. Вспомнив об этой боли, Афанасий помрачнел.

А вечером следующего дня к отшельнику наведался ещё один гость. Сильно похолодало, нанесло туч, задул северный ветер, что случается перед снегопадом. Волхв понял, кто явился, когда под грузным телом чужака скрипнули и прогнулись толстые доски крыльца. Леший осторожно потрогал дверь, пытаясь её открыть, что-то недовольно проворчал. Старик лежал на топчане, укрывшись хлопчатным бумажником, который когда-то подарил ему заезжий купец, заблудившийся в лесу. Кости ломило, волхв чувствовал слабость, тело его, за многие годы натруженное вдоволь, просило покоя и отдыха. Сегодня волхв потратил много силы, чтобы предвосхитить грядущую жизнь старшего из воинов, потому и ослабел более обычного. Через шесть лет судьба начертала ему передать многотрудную ношу юному волхву.

Ужасное лицо лешего заслонило оконце, сквозь мутную оконную пластину были видны горевшие, подобно светильнику, глаза нелюдимого великана. Отшельник попытался встать, не смог. В молодости мир был огромен, сейчас он стремительно суживался: шесть шагов до двери — и не добрести. Понесла бы его земля, но ноги не держали. Чтобы дожить до встречи на поляне духов, придётся воспользоваться мёртвой и живой водой.

В двери послышалось лёгкое царапанье. Леший миролюбиво напоминал о себе. Что бродяге нужно? Скорей всего, наступившие холода погнали его к теплу. Лосёнок, спавший возле очага, насторожился, навострил уши. Выскочил из-за топчана хромой зайчонок, подобранный стариком на днях, поднялся на задние ноги, забарабанил лапами по лавке. Эй, хозяин, поднимайся, гость пожаловал! Забегал по шестку приручённый ворон, вопросительно заглядывая вниз. Живность боялась нежданных гостей. Когда здесь были воины, лосёнок и заяц смирно пролежали под топчаном, а ворон забился в тёмный угол так, что служивые ничего не заметили. Снаружи донеслось негромкое ворчание. Леший сердился. Может, голоден?

— Выкопай на огороде репу! — крикнул старик. — Найди яму под ботвой!

Тяжёлые шаги великана удалились на огород. Ишь как понял быстро. Голод не тётка. Весной надо будет заставить лешего вскопать огород побольше. А сам старик наделает туесков под ягоды и под желудёвую муку. Земля родит обильно, прокормиться ему с лешим нетрудно. Тот добрый помощник.

Утром, выйдя из жилья, отшельник нашёл лешего под дровяным навесом. Великан устроил себе лёжку в хворосте, натаскав сухих листьев. За поленницей дров ему было тепло и сухо, спал он спокойно, свернувшись лохматым калачиком, в его огромной руке была вымытая репа. Волхв почувствовал к бесприютному бродяге жалость. Именем лешего пугают детей, его вид наводит неописуемый ужас, а нелюдимый великан нуждается в защите и заботе, как любое живое существо.

РУСЬ МОСКОВСКАЯ

ыло это тогда, когда человек верил Богу больше, чем себе, а мечу больше, чем Богу. Случалось, люди ложились спать свободными, а вставали рабами, землю пахали по обычаю, а урожай собирали по закону.

Сущность любой эпохи определяют свершения. Пятнадцатый век от Рождества Христова заканчивался заурядно, но уже изобретены пушки, книгопечатание и инквизиция, а Ренессанс породил гуманизм — новое мировоззрение, которому предстоит стать жалким пасынком надежд. Европа стоит на пороге грандиозных географических открытий, они принесут человечеству ровно столько добра, сколько и зла, будет уничтожена одна из культур человечества; но в Европе появится картофель, который спасёт миллионы человеческих жизней. Неистовый фанатик Торквемада уже готов стать великим инквизитором, а величайшему сыну человечества Леонардо да Винчи исполнилось пятнадцать лет, он пока ваяет прекрасные женские и детские головки, но скоро сделает множество изобретений и заявит об одном из них: «Я не пишу о своём способе оставаться под водой столько времени, сколько можно оставаться без пищи. Этого я не обнародую и не оглашаю из-за злой природы людей...»

Можно менять веру, обычаи, законы, но не природу людей. Разница между фанатиком Торквемадой и гуманистом Леонардо да Винчи, кроме всего прочего, и в том, что первый был оптимистом, а второй, увы, пессимистом.

Историю делают люди, но время равнодушно к правителям, которые самозабвенно пытаются соорудить себе пьедестал из песка, оно, посмеиваясь, превращает царственные потуги в фарс. Во Франции правит Людовик XI, в Испании — Иоанн II, в Неаполе — Фердинанд I, Кристофер Моро — венецианский дож, Павел II — папа римский. Здесь цифры означают лишь очерёдность. Какой след в истории оставили после себя все эти павлы, людовики, иоанны, моро, — скажет не каждый француз, испанец или итальянец. Но каждый русский знает, что Иван III — собиратель земли русской.

Даровитые люди нужны Руси, ох как нужны! Первым это понял пращур нынешнего государя князь московский Иван Данилович, прозванный Калитой[28], любивший носить при себе суму с деньгами и раздавать их нищим «сколь долонь зачерпнёт». Делал он это не совсем бескорыстно, а зная, что слава о нём, милосердном, далеко разнесётся, потянутся к Москве люди. Сам же был бережлив и, скупая земли у соседей-князей, заботился о водворении на них домовитого хозяйского порядка, переманивая к себе из чужих украин мастеровитый люд, строя на пустошах деревни, наполняя свои закрома хлебом, а казну — деньгами и на эти деньги выкупая у ордынцев пленных русичей, населяя ими свои сёла и слободы. И тогда же учил сыновей: «Допрежь всего — работной люд, кто землю пашет, избы строит, печи ложит, на них наша сила держится, их берегчи надо со всем тщанием, избавлять от татей, непосильным налогом не ломать им хребтину... Но вдвое сверх той заботы яви заботу о человецах даровитых, коих Всевышний наделил необычным таланом, зажёг в них искру божью. Оне есть украшательство земли русской, буде их больше — о Руси слух далеко пойдёт. Таланные, творя разные диковины, избавляя смертных от болестей, облегчая приспособлениями труд работным, выгод князю приносят немало...»

Сыновья Калиты Симеон Гордый и Иван наказ отца крепко запомнили, бережливостью и заботой о людях укрепили княжество так, что сын Ивана Дмитрий одолел татар в кровопролитной Куликовской битве. Жаль, не до конца им хребтину переломил. И вновь сын его Василий и сын Василия, тож Василий, ослеплённый соперниками и за то прозванный Тёмным, настойчиво и терпеливо продолжали начатое Калитой. А теперь тяжкий груз забот с плеч отца своего Василия Тёмного перенял Иван Васильевич.

Государь Иван богат, домовит, силён — это не только на Руси известно. Смердов он не неволит, бояр жалует, торговля в его городах бойка, пошлины невелики. Он хоть и данник Большой Орды, но татары к нему пока ласковы, хан Ахмад самолично передал Ивану ярлык на великое княжение. Может, сейчас бы и не дал. Проведчики Ахмада уже кое о чём дознались, и хан Большой Орды грозится пойти на Москву, его к этому подстрекает и король литовский Казимир Ягеллончик, но Ахмад понимает, что прошло время, когда можно было напугать московского князя, татары Куликовскую битву ещё не забыли. Государь Иван в прошлом году[29] сам направил рать на Казань, правда не совсем удачно, пришлось отступить, но лиха беда начало.

Кому на Руси Москва плоха — так это соперникам — князьям, она им поперёк горла. Ныне народ к Ивану валом валит, бояре иных удельных князей порой вместе со своими дворами и холопами переселяются в Москву. Великий князь всем им прокорм даёт и службой наделяем. А мелкотные удельные князья — Стародубские, Новосильевские, Бельские, Воротынские, Холмские — добровольно признали над собой власть московского великого князя, вошли со своими уделами под его руку и стали у него «лутчими» служилыми боярами, он им отчинные земли как бы в обрат вернул, и ныне бывшие князья стали в своих отчинах управителями. А тем, кто Ивану показался слишком «поворотным», то есть могли и вспять оборотиться, он отчины не вернул, наделил землёй подале.

Великий князь поднимался на свою башню, где он любил думы думать. Один, сопровождающие в таком деле помеха. Легко нёс по ступенькам своё тело, ещё не заматерел и грузности не набрал, двадцать осьмой годок всего. Высокая бревенчатая башня называлась Обзорной, вёл к ней из жилых покоев крытый мосток. Поднималась она над кремлёвской стеной саженей на двадцать, завершаясь площадкой под тесовой крышей, откуда открывался превосходный вид на стольный город, на синеющие за ним леса и реки. Когда очам просторно, мысли текут вольно. Здесь, вдали от советчиков, у Ивана созревали великие решения.

Вот она, Русь Московская, с высоты птичьего полёта!

Давно уже нет того соснового бора, что шумел когда-то на кремлёвской горе, крутым мысом обрывающейся к устью Неглинной, а память о нём осталась — главные ворота Кремля названы Боровицкими. Иван до сих пор помнит рассказ своего бывшего наставника Степана Квашнина о том, как зарождалась Москва. «Были на этом месте красные и хорошие сёла суздальского тысяцкого боярина Стефана Ивановича Кучки. Но прибыл сюда Юрий Долгорукий, взошёл на гору, обозрел по обе стороны Москвы-реки и Неглинной, возлюбил сёла оные и повелел сделать град мал, древян». Осталась о тысяцком Стефане память, часть города вправо от Москвы-реки и поныне кличут Кучково поле.

А какую память о себе оставит он, великий князь Иван Васильевич, третий по счёту Иван среди московских князей? Эта мысль не смущает его, ибо появилась она не от гордыни, от забот, они ему от прадеда Дмитрия Донского в наследство переданы. Как вечная тревога о земле русской.

Тяжёлым немигающим взглядом смотрит князь на север, где за лесами Тверское великое княжество. Там сейчас правит брат жены Ивана Марьи Борисовны, Михаил. Тверской князь — давний соперник московского. А за спиной Твери — Новгород и Псков, города многолюдные, богатые, ремёслами справные, торгующие с Ганзой[30], откуда поступает серебро, нужное для чеканки монет. И не только серебро. Воспротивится Тверь пропускать московских купцов в Новгород — казна Ивана доброй трети пошлин лишится. В год восшествия Ивана на княжение[31] заключил он с шурином договор, по которому оба согласились признать равенство Москвы и Твери. Так ведь вынужденно, ибо равенство мнимое. Москва сильнее, ей Богом дано больше, именно она, а не Тверь оказалась на развилке трёх великих дорог: первая — по Москве-реке, которая притоком своим Истрой через Ламский волок соединяет Верхнюю Волгу со средней Окой, вторая — «дорога Володимерьская», третья — от Киева к Переяславлю-Залесскому и на Ростов Великий. Именно по этим дорогам издревле течёт людской поток на север, ища безопасное проживание, едут купцы с товарами. А пошлины оседают в кошеле у князя московского. Рубль всем правит, рублём Москва крепнет, скупая земли у соседей.

У славного пращура Калиты было семь городов и пятьдесят одна волость с сорока дворцовыми сёлами, когда он «умздил» хана Едигея «многим златом-серебром», взял ярлык на великое княжение и сразу же купил три удельных города — Белозерск, Галич и Углич. Его внук Дмитрий Донской «вытягал» у смольнян Медынь, захватил Стародуб, Дмитров. Сын Дмитрия Василий купил у хана ярлык на Муром, Тарусу и Нижегородское княжество. При отце Ивана Василии Тёмном владения Москвы распространились вверх по Оке и Дне, по вятской земле дошли до Устюга. А ныне великий князь ярославский со всеми своими удельными присягнул Ивану на верность. Со времён Калиты Московская Русь вдесятеро увеличилась землёй и людом, а Тверь как была нищей, так нищей и осталась. Не хитры, не домовиты тамошние князья, больше надеются на храбрость и на то, что их призыв «друг за друга, брат за брата стоять, а татарам не выдавать...» найдёт поддержку. Иван понимает, что сие есть пустословие, никчёмное мечтательство. Из прямодушия меча не изготовить, из призывов монет не начеканить, а без денег войска не собрать. Потому быть Твери под Москвой.

Но допрежь того — вольный Новгород. Его бы следовало назвать буйным, потому как высылает он разбойничьи ватаги удальцов-ушкуйников, те на судах плавают по верхней Волге, разоряют московские владения на северо-востоке, отчего население там худо приживается. Пришлось послать в Новгород Хоробрита-проведчика, чтобы... Но это большая тайна, её даже в мыслях держать опасно, вдруг нечаянно проговоришься. Иван невольно оглянулся, не стоит ли кто позади, среди его бояр есть тайные волхвы, умеют угадывать мысли. Но площадка была пуста.

Самая большая беда — врагов у Москвы много. Ох много! Недавно Степан Квашнин подсчитал: Москва со времён Ивана Калиты половину прошедших лет воевала, а вся Русь и того более[32]. Редко выпадал мирный год. Тяжкая доля — ждать со всех сторон грозы.

На западе Литва воинствует. Смоленское княжество себе прибрала, унию с поляками сотворила, католичество приняла. Правитель тамошний Казимир и сын его Александр воители славные. У Ягеллы-отца Казимира-мать была тверской княжной, стало быть, сродственник Михаилу. Сойдётся ли православный с католиком? Если да, жди беды. А пущий опас в том, что Ягеллончик подговаривает большеордынского хана Ахмада выступить совместно против Ивана. А ежли к этому союзу добавится ещё и Казань, тогда замкнётся вокруг Московской Руси враждебное кольцо. Узел сей разорвать можно союзом с Менгли-Гиреем, ханом крымским, но тот давний союзник Казимира, хотя склоняется и к союзу с Москвой, потому что Османская империя грозится захватить Крым и свергнуть Менгли-Гирея.

Но пущий опас с востока и юга — Казанское ханство, Большая Орда, Ногайская Орда, Астраханское ханство. Они закрывают Руси путь на юг по Волге, — купцам большое стеснение. Правда, торговать никто из ханов не запрещает и даже поощряет, но если каждый год ждёшь войны, то купцам от торговли радости мало. Ногаи в южных степях кочевьями густо ходят. Там их сила несметная. Ни проходу, ни проезду по сухопутью. Разорять русские земли для татар — дело привычное. В прошлом году Ахмад конницей на низовые города ходил, напал было на Калугу, но воевода Данила Холмской отбился, Ахмад поопасился, ушёл. В отместку Иван на Казань рать посылал, да неудачно. Облегчение Москве единственное в том, что ханы между собой не ладят. Астраханский султан Касим считает себя прямым потомком сына Чингиза Дясучи, а это значит, у него больше прав на золотоордынский престол, чем у Ахмада. От того он ярится и при случае всадит нож в спину Ахмаду. То же и в Казани. Там соперничают между собой местные беки. Одни хотят на казанский престол царевича Касима, тёзку астраханского султана, а другие поспешили возвести Ибрагима. Тогда обиженный казанский царевич ушёл со своими людьми на службу к Ивану.

Не за себя сердце болит, за Русь. Велика она, обильна, да недужна удельной враждой, а оттого слаба. Собрать её надо как можно быстрее, но время требуется и сила. А чтобы Руси мощь поиметь, торговлю нужно наладить, особенно со странами, что на юге и на западе. Недавно приезжал в Москву венецианский посол Джан Батиста Тревизан, якобы хотел, чтобы Московия помогла Венеции в войне с турками-османами, захватившими оплот православия Константинополь. Иван бы и рад помочь, да через татар не пробиться, Литву не перейти. А тут Тверь под боком, буйный Новгород. Тот венецианец красно баял про полуночные страны, мол, и государи в тех странах самодержцы, и бояре у них покладистые, и народ послушный и трудолюбивый. Города, мол, там сплошь каменные, мостовые мощены, чисты. Дороги вельми удобны. Много учёных-книгописцев и изобретателей, выдумавших огнемётные машины, мушкеты, пушки. Про новое оружие Иван давно знает. Уже послал Андрея Холмского, брата воеводы Даниила, к свеям, чтобы мастеров по литью пушек в Москву пригласил. Наказал, чтобы сулил любые деньги, лишь бы приехали, научили оружие изготовлять, чего-чего, а железа у нас хватает. Пушки уже имеются у Твери, у Казимира. Недавно проведчики прознали, что и у турок много пушек было, когда они Константинополь приступом брали, стену крепостную железными шарами проломили. Теперь вот надо стены толще делать. Сейчас бы то огнемётное оружие да под Казань. Враз бы управились. Пораньше следовало новшества у себя ввести. Отстала Русь от полуночных стран, надобно искать людей даровитых. Думы, думы... Не оставляют они в покое даже на короткое время. Взять того же Батисту Тревизан. Каков хитрец оказался, новых тревог прибавил. Он из Москвы к Ахмаду наладился. Зачем? Проведчики вызнали, что венецианский дож Кристофер Моро дал ему секретное поручение уговорить золотоордынцев напасть на турок-османов, с которыми Венеция ведёт войну. Для Москвы сие полезно. Ну, а если этот новый союз позже оборотится против Руси?

А тут ещё напасть. Иван невольно поморщился, до того неприятна даже мысль о ней. Как-то так получилось, что московский государь наособицу от других государей стоит, он им как бы чужой, не порфироносный. Недавно король Казимир доказывал московскому послу Никите Беклемишеву, что у великого тверского князя Михаила на Русь больше прав, чем у Ивана, ибо Михаил из того же гнезда Всеволожского, а московские князья ещё с тех далёких времён, когда Всеволод Большое Гнездо отчину свою делил между сыновьями, всегда были младшими, а потому им и достался «заброшенный угол». Это уж потом Москва возвысилась, но суть от этого не меняется. И первый сиделец в «заброшенном углу», Владимир, был младшим среди братьев, и второй, Михаил, прозванный за своё забиячество Хоробритом, остался младшим. Право на властительство всегда у старших, недаром говорят, поперёд батьки не суйся. Стало быть, если Иван и объявит себя государем, то в глазах других царей альбо королей он будет самозванцем. Эта мысль для Ивана мучительней остальных.

Ежли он даже татар победит и землю русскую в кулак соберёт, как себя равным другим государям поставить?

Когда Батиста Тревизан был у Ивана, то объяснил на примере полуночных стран, что самодержец не токмо в стране самолично правит, но и от соседних государей независим, дани никому не платит. Горько было слышать про всё это великому князю. Ему приходится порой боярские выходки терпеть, гневливые слова выслушивать, а самое главное — вынужден ежегодно Большой Орде дань посылать. Да какую — десять тысяч рублей серебром! Это всё равно что десять громадных караванов с товарами[33]. Как если бы их без всякой пользы в реке топить. Доколе?

Но выход вроде бы есть. Вчера многомудрый боярин Квашнин ему совет дал. Беседа была с глазу на глаз и столь тайной, что рынды всех, кто имел нужду к великому князю, из покоев Ивана вон выпроводили, сами в сенях стали без пропуска. Сказал Степан Квашнин, как бы случайно обмолвясь:

— Марья-то Борисовна тяжко больна, ась?

Иван и сам об этом не худчее Степана Дмитрича знало, ему лишнее напоминание о болезни жены край неприятно, он досадливо нахмурил густые брови, промолчал.

— А ты, кесарь-батюшка, слава Богу, здоров и молод, — продолжил Степан Дмитриевич. — Выслушай, государь, не гневайся. Жизнь не остановишь, горе делу не помощник.

— Ну, слушаю. Что сказать хочешь? — нетерпеливо отмахнулся Иван, не удивившись тому, что боярин впервые назвал его кесарем, как величали римских императоров со времён Августа — цезарь, кесарь.

— А то. О женитьбе загодя следует подумать.

— Кикимору сладим — женишков отвадим! — отшутился князь, думая о своём. — Ещё говорят, жениться не напасть, как бы с жёнкой не пропасть! Чего ты затеял?

Пожилой дородный боярин обиделся, пожевал губами, смял седую бороду в жилистый кулак. Преданный он Ивану человек, воспитатель князя с младости, ума в него много вложил и шутить ему никогда не позволял, мол, не по сану тебе игривость ума, у государя думы должны быть степенные, чтобы все видели, он — надежда. Родитель Ивана не раз Бога благодарил за то, что тот надоумил пращура нынешнего рода Квашниных, Родиона Квашню, покинуть Киев и перебраться со всем своим двором в Москву. А двор тот был немалый — тысяча семьсот человек.

Иван спохватился, примирительно сказал:

— Прости, дядько, ежли обидел. Пошто разговор-то затеял?

Квашнин расправил пышную бороду, оглянулся на дверь, ведущую в сени, понизив голос, сказал:

— Невесту пора поискать.

— При живой-то жене?

— При смерти Марья Борисовна. Немчура-лекарь говорил, её уже ништо не спасёт. Околдовали её.

— Кто? — князь ожёг боярина гневным взглядом.

— Лекарь об том не знает, но колдун, бает, силён был. Не поднимется Марья Борисовна, недолго ей осталось. А тебе о всей Руси надобно думать! Об этом не забывай.

— Ты вот что, — прервал его Иван. — Собери-ка колдунов сюда. Ко мне. Гонцов пошли по городам, пусть сведают. Когда соберутся, я им Марью Борисовну покажу, спрошу, кто чары навёл. Найду... — Князь только зубами скрипнул.

Колдовство на Руси — дело обычное, не к ночи будь оно помянуто. По Москве только и слышно о проказах ведьмовских: то рыжая свинья на пешехода о полуночи напала, всего искусала, то корова молоко не стала давать, то бородатый козёл на задних ногах по улице шёл и человеческим голосом вещал, какие беды Русь ожидают, то от порчи человек помер, женщина в белом по ночам бродит, в окна добрым людям заглядывает, а у самой глаза как у сатаны горят. Иван уже велел на каждом перекрёстке стражу ставить.

Степан Квашнин опять бороду в кулаке смял. Собрать колдунов во дворце — как бы беды не нажить. Такого ещё никто не делал.

Князь тем временем вдруг стал задумчив, исподлобья бросил на боярина испытующий взгляд, прошёлся по ковру, остановился, спросил:

— Говоришь, невесту поискать? И как это мыслишь?

— Не княжна тебе нужна, а принцесса.

— Добро. У кого будем искать — у фряжцев, англов или германов?

— Искать не надобно. Уже есть на примете. Софья Палеолог.

— Кто такая? — сделал вид, что впервые слышит о ней, Иван.

— Племянница последнего византийского императора Константина Палеолога, — сказал боярин, как отчеканил.

Мудр Степан Дмитрич, раскусил тайную нужду князя. Династический брак, к коему охотно прибегают в предвечерних странах, разом ставил великого князя в равное с другими государями положение.

Думы, думы, думы... Марья Борисовна больше года не встаёт с постели, худа, бледна, жидковолоса, в чём только душа держится, только сына Ванятку к себе и допускает. А тому седьмой годок пошёл, мал ещё. Жалко супругу, была между ними и любовь, и ласки горячие, но живому — живое. Что прошло — не вернёшь. Иван и сам с лекарем беседу имел, и тот сказал, что у Марьи Борисовны уже кровь горлом идёт. Пора ладить в Рим посольство.

Несладка жизнь княжеская, ох несладка. Тревоги, заботы, хлопоты тщатся впусте предстать, но дай им только волю, враз закабалят. Скоро станет лёд на реках — жди ногаев аль крымчаков. Надо полки выводить на южные рубежи, заслоны по степным дорогам ставить. Под Калугой мор на людей напал. На ярославских землях недород зерна хлебного, а нижегородцы мёда недобрали против прошлогоднего. Ивану всё взвешивать, прикидывать, что из этого произойти может. Недавно в Заволочье из-за самоуправства волостного старшины смерды поднялись было на переселение в Литву. А князю урон, ему заботушка. Народ вольной, служат, пока служится, проведают, что у других житьё полегче, утекчи могут. «А боярам и слугам межи нас вольным воля». Вот и ещё опас: отчинная земля без людишек остаться может.

Ратникам прокорм надо давать, жалованье платить. Добрый воинник — добрый и прокорм. Пора обзаводиться постоянной ратью, чтобы стояла она по всем опасным направлениям, перекрывая дорогу на Русь ворогам. Но казна не окиян, скорей озерцо, которое легко вычерпать. Тогда как быть? Думы, думы, думы...

Смотрел Иван тяжёлым немигающим взглядом на Замоскворечье и не видел, как прекрасен закат, полнеба охвативший пламенем, как над западным окоёмом замерло грузное бурое облако, похожее на замшелый валун, из-за него брызгали огненные полосы, россыпями золотых монет отсвечивая в воде, ниже стояли безмолвные леса зелёных, голубых, коричневых, жёлтых осенних оттенков и густой запах земли тёк над площадкой.

Из тяжкой задумчивости его вывели крики, доносившиеся снизу. Он поглядел туда и увидел Квашнина, а рядом с ним грузных князей Семёна Ряполовского и Ивана Патрикеева. Все трое кричали, пытаясь привлечь его внимание. По лестнице на площадку карабкался плечистый рында Добрыня, раскрасневшийся, возбуждённый смотрел снизу на перегнувшегося через витые перильца Ивана ясными васильковыми глазами.

— Князе, князе...

Иван поспешил вниз, перескакивая ступеньки. Его высокая шапка от быстрых движений упала с головы, покатилась по лестнице. Рында едва успел подхватить её.

— Татарове, князе! — пробасил он, задыхаясь.

— Татарове? Откуда? Ведь рано...

— Воевода Патрикеев бает, по Муравскому шляху идут!

— Много? — И сразу замерло, упало вниз сердце.

— Ой, не ведаю. Велели сразу к тебе бечь...

— Что ж ты...

Иван выхватил из рук Добрыни шапку, кое-как напялил — и опять вниз ступеньки пересчитывать. Богатырски сложенный рында грузно грохотал следом, так что лестница трещала и шаталась. Великий князь сердито оглянулся.

— Чего топочешь? Князя угробить хочешь?

— Дак... дак следом поспешаю... — растерялся богатырь.

— Вот и поспешай не торопясь.

— Дак ладно.

Тело у рынды огромно, сказать — не поверят. Летом привезли на пристань несколько медных досок на цепях для взвешивания особо тяжёлых товаров. Установили, отладили. Для пробы решили взвесить Добрынин, а на другую доску поставили здоровенного медведя скоморохов. Так рында оказался тяжелее медведя на два пуда. Купцы пожелали, чтобы Добрыня схватился с медведем. Богатырь было согласился, да скоморохи воспротивились, побоялись, что силач ихнего кормильца нечаянно покалечит.

По оставшимся ступенькам оба спустились чинно. Но доски гнулись и потрескивали. Иван на ходу торопливо прикидывал, сколько понадобится времени, чтобы собрать рать. Ах, поганые. Ждал их зимой, а они, глянь-ка, по распутью наладились. Муравский шлях тянется от Перекопа в Крыму до Тулы и здесь выходит на прямоезжую Московскую дорогу. Путь по шляху и осенью проходим между верховьев Днепра и Северного Донца. Сухие там места. Поэтому возле Тулы и проходит оборонительная черта[34], ещё дедом Василием строенная. Стоит в городе конный полк князя Шуйского. Ров, засека, вал, а в безлесных местах — сторожки, городки с тынами. В тех городках конные ратники, дети боярские и казаки. Но крепостей мало и людей в них невелико число.

Матёрый князь Ряполовский прытко кинулся к сходившему по лестнице Ивану — поддержать. Но тот сердито глазами повёл, сказал, проходя мимо бояр:

— Не бейте всполох. Людей в сумление не вводите.

— Понял, князюшко, молчу, — ответил Ряполовский.

По крытым переходам прошли в думную палату — обширное помещение с лавками, покрытыми коврами, и княжеским креслом на возвышении. Иван с маху перелетел ступени на возвышение, рухнул в кресло. Тут выдержка оставила его. Бояре же степенно уселись на лавки, перекрестились на образа, особенно истово — иконе Георгия Победоносца, сделанной ещё достославным Феофаном Греком, а законченной Андрюшкой Рублёвым, тоже мастером добрым[35]. Квашнин не забыл входную дверь притворить и велел Добрыне никого не впускать.

— Ну, — крикнул Иван, — много их?

Рослый Патрикеев, в кольчуге поверх полукафтанья, гулко откашлялся в кулак, пробасил:

— Стал быть, передовой отряд. Мало не тыща голов. Идут о двух аль трёх конях[36]. Прутся ли за ним другие — не сведали. Шуйский сразу гонца послал. Тот в людской спит. Двести вёрст проскакал без передыху, изнемог.

— Отдохнёт после — буди, — велел князь.

Пока Патрикеев ходил, Квашнин сказал:

— Большой полк поднимать не след. Ясности нет, людей булгачить[37] рано.

— А ежли за передовыми вся сила ногаев тащится? Ась?

Большой полк — главная рать из служилых людей, боярских детей, окрестных поместцев, каждый является со своими слугами, холопами. Поднимают его, если война грозит всей Московской Руси. За шесть лет своего княжения Иван водил Большой полк два раза: когда Ахмад на Москву пёрся, когда сам Иван хотел Казань взять. Но за эти шесть лет крымчаки и ногаи малыми ордами налетали много раз. Как реки замёрзнут — жди их. Малой ордой ловчее незаметно прокрасться мимо дозоров и сторожевых крепостей. Татары, вооружённые луками, саблями, пиками, на своих малорослых выносливых лошадях, без обоза, питаясь небольшим запасом пшена и сушёной кобылятины, легко переносились через необъятную степь, пробегая тысячу вёрст пустынного края. Скрываясь от русских степных дозоров, татары крались по лощинам, оврагам чаще по ночам, а днём отсиживались в укрытиях, не разводя огней. Так им незаметно удавалось углубиться в населённые окраины вёрст на сто. Тогда они поворачивали назад, орда распахивала широкие крылья, сметала на своём пути всё живое.

Полон — главная добыча, которую более всего ищут татары, особенно мальчиков и девочек. Для этого они берут с собой ремённые верёвки, а на запасных конях имеют большие корзины, куда сажают захваченных детей. Рабов везут в Турцию или в другие страны. Главный невольничий рынок в Крыму — Кафа[38]. Пленников и пленниц порой продают десятками тысяч — из Московии, Литвы, Польши. В Кафе их грузят на корабли и увозят в Константинополь, Анатолию, даже в Африку. Заезжие иноземцы сказывают: порою людского ясыря столь много, что продаётся пленник дешевле овцы. На побережьях Чёрного и Средиземного морей в каждом доме можно встретить рабынь, укачивающих хозяйских детей русской или польской песней. А один из иноземцев однажды поведал, что видел еврея-менялу, который сидел у единственных ворот Перекопа, ведущих в Крым, и, глядя на нескончаемые вереницы пленных, спрашивал, есть ли ещё люди в Московии, или уж не осталось никого.

Иван со всего маху яростно опустил кулак на подлокотник кресла, бешено метнул глазами. Любой ценой надо собрать Русь! Любой ценой!

Патрикеев ввёл рослого гонца, запылённого, измученного, сапоги и низ кафтана его до кушака облеплены засохшей грязью.

— Сядь! — велел Иван. — Сказывай!

Гонец опустился на кончик лавки, тяжело опёрся широкой спиной о стену, хрипло произнёс:

— Аз есмь из разъезда боярского сына Стёпки Михайлова. Углядели мы татаровей вёрст за сорок от Тулы. Орда в тыщу голов, крадётся лесами. Стёпка велел тотчас скакать прямо к тебе, государь. Другого гонца послал к воеводе Шуйскому. Опричь велел передать, коль большую орду заприметит, тотчас гонца к тебе наладит. Он с десятком остался дослеживать. Всё, батюшка-государь, што передали, то и сказал.

— Ступай.

Гонец тяжело поднялся, поклонился, вышел. Бояре ухватились за бороды — думать. Первым высказался многомудрый Квашнин.

— Вещует моё сердце, малой ордой идут. Менгли-Гирей опасится османов. А ногайский хан Ямгурчей — пособник Менгли-хана. Свой дом на разор туркам они не бросят. Это своевольцы, князюшко. Пождём до завтра. А там что Бог даст.

Ряполовский и Патрикеев согласно кивают. Они люди верные, не угодливы, задних мыслей не держат, местом друг перед другом не чинятся и не завистливы, как прочие. За это Иван их уважает.

Что предпринять? Большую рать собрать — не менее двух седмиц потребуется, немалый урон хозяйствованию. А промедлишь — кровью русской за ошибки придётся платить.

— Пождём, — решил Иван. — Завтра думу соберём.

Утро началось с хороших вестей. Прискакал второй гонец от Шуйского. Орда оказалась малой.

«Аще тех бесерменов с божьей милостью тайныя окружа и разгроми, — отписал воевода. — Стёпка Михайлов хоробрость в тоей брани проявил, самого мурзу, старшого среди татей в полон взял. Той мурза, зовомый Айбек, при допросе сказывал, шед ис ногаев един, другие за ним не волоклись. Мекаю, осударь, пора втору черту под крепостцой Орлом ставить, штоб никакого пропуску на Русь не было.

Отписал раб божий, холоп и воевода твой

Дмитрей Шуйский».

Ознакомившись с письмом, старый воевода Патрикеев заметил:

— Не одну черту, а две надобно ставить.

Иван с ним был согласен.

А тут прибыл и Андрей Холмский, брат воеводы Данилы Дмитрича Холмского, с которым Иван на Казань ходил. Андрей, женатый на сестре Ивана Анне, ездил к Казимиру улаживать давний спор о Смоленском княжестве. Явился он к князю, не успев снять походного кафтана из синего бархата, но шапку переменил на новую, голубого атласа, отороченную соболями и шитую жемчугом. Рассказывал привезённые новости не спеша, как бы тая про себя ведомое только ему главное, отчего на его бритом мясистом лице мелькала хитроватая усмешка. От него несло чем-то иноземным, запахом душистым, приятным. Говор у Андрея тихий, несвычный, без протяжного московского аканья, слова произносил быстро, округло, словно круглые камешки во рту перекатывал. Много по чужеземьям ездил, набрался тамошних привычек. В душе Ивана возникла невольная неприязнь к зятю, а вместе с ней и подозрительность[39], но слушал он внимательно, ничем не выдавая своих чувств.

— Принял меня Казимир и давай выговаривать, мол, Иван, ваш государь, нехорошо себя ведёт, не по-соседски, переманывает к себе мой служилый люд, притеснения в торговле чинит. Я же ему ответил так: ты вот про обиды говоришь, а что под своими вотчинами подразумеваешь? Не те ли города и волости, с которыми русские князья пришли к тебе служить? Литовские аль польские вотчины — от ваших предков, а русские — от наших предков. Вам своих земель жаль, а разве моему государю своих — не жаль? Тогда Казимир пригрозил пожаловаться папе римскому и воевать с нами. Я же ему сказал, что не за свою отчину воевать ты хочешь, неправедно сие!

— Верно рек, — вынужден был одобрить Иван.

— А ещё, государь, вот какая новость. Помнишь ли, приходил года два назад в Москву рыцарь немецкий фон Поппель?

— Ведаю. И что?

— Я того рыцаря встретил в Литве. Опять к тебе собирается. Имеет посольскую грамоту от самого немецкого императора Фридриха!

— Чего Фридрих хочет?

— Просить твою дочь за своего племянника. Елена хоть и мала, да племянник Фридриха тоже годочками не вышел. Так что загодя твоего согласия добивается. Вот как дело повернулось. О Руси до сё мало кто в полуночных странах ведал, а ныне о Москве там только и разговоров. Фридрих сначала не поверил, что за польской Русью есть ещё Русь, а как узнал, сколь она многолюдна да богата, тут и сватов готов слать. А в благодарность обещает тебя отныне королём титуловать. Я ему твою родословную привёл. — Зять хитро подмигнул. — Ту, которую в летопись заложили!

Иван нахмурился. Подмигивание зятя показалось ему дерзким, хотя именно Холмский первый предложил составить родословную князей московских от самого римского кесаря Августа Божественного[40] и распространить её с послами во всех странах, с коими Русь имела сношение. Иван дал своё согласие. Тогда Холмский продиктовал думному дьяку Василию Мамырёву слово в слово следующее:

«Поелику кесарь Август в древние времена владел всем миром, а власть ему была дана свыше божьим волением, то он государь по праву, в чём невозможно усомниться никому... Когда кесарь Август стал немощен и изнемог в трудах великих, пожелал он учинить делёж своего государства между братьями и родственниками. Брата своего Пруса он посадил на царствование на берегах Вислы-реки и Немана, потому та земля доныне зовётся Прусской. А от Пруса четырнадцатое колено — царь Рюрик. Мы же божьей милостью ведём свой род от Рюрика. То ж и Владимир Мономах, сын дочери византийского императора Константина Мономаха, наш пращур прямой, царствовал в Киеве, и греческий император послал ему с митрополитом Михаилом крест из животворящего дерева, царский венец со своей головы и сердоликовую чашу, из которой веселился кесарь Август. Владимир был венчан сим крестом и стал зваться Мономахом, боговенчанным царём Великой Русин. С того времени мономаховой шапкой венчаются все великие князья московские».

Прочитав творение зятя, Иван высказал сомнение, был ли Владимир внуком императора Константина. Квашнин утверждал, что Владимир женился на сестре Константина Анне. А затем сам принял христианство и Киев крестил. Холмский тогда рукой махнул и сказал:

— Пятьсот лет прошло. Кто помнит, был ли Владимир внуком аль зятем? В летописании об этом не сказано, а заморских книг народ не читает. Внук же родней зятя.

Насчёт заморских книг Холмский был не прав. Ещё сто лет назад, когда Москва отбивала внезапное нападение Тохтамыша, горожане и жители окрестных деревень снесли свои книги в каменные церкви, чтобы уберечь от огня, и этих книг было так много, что они заполнили помещения кремлёвских храмов доверху. Много было книг именно заморских. А ведь цены они немалой. В хозяйственных записях управителя княжеского дворца при деде Василии есть сведения, что за книгу в сто тридцать пять листов «отдан самострел добрый, да сабля, да сукно чёрное, да завеса простая, а к ним осьмуха гривны серебра»[41]. Но Холмский прав в другом: внук родней зятя. А подобное в деле устроения престола, когда ищется любое доказательство божьей прихоти, благословившей царствующий дом, немаловажно. Решили оставить. Это было нужно не только Ивану, но и Росии[42]. Люди забывчивы и легковнушаемы. И тогда Иван подумал, что пройдёт ещё пятьсот лет — и уже его, Ивана, назовут древним, и кто будет знать, зачем он и Холмский слегка подправили родословицу московских князей. Улучшили-то пользы для.

Направляясь в думную палату, Иван завернул в покои сына Ванятки. Учил его грамоте монах Лаврентий, тот самый, что вписал родословную Ивана в летопись и, не удержавшись, добавил от себя: «Господа, отцы и братья! Оже (если) ся где буду описал, или переписал, или недописал, чтите, исправливая Бога для (ради Бога), а не клените (не ругайте), занеже ум молод, не дошёл». Поскольку Лаврентий на самом деле ничего не перепутал, Ивана эта приписка позабавила, и он простил монаху самоуправство.

Чернобородый Лаврентий склонился в низком поклоне, держа в руке раскрытую книгу, украшенную серебряными застёжками и цветными заставками. Видимо, до прихода князя он что-то читал Ванятке. Кудрявый сынишка, сидя за низким столиком, бойко черкал на листе пергамина, неумело держа гусиное перо. На столике была бронзовая чернильница, две склянки с песком, перочинный ножик и две «тетрати» с листами из бумаги, привезённой от фряжцев. Иван заглянул за плечо сыну. Ванятко быстро зыркнул на отца, шмыгая носом, попытался прикрыть пергамин ладошкой. На листе были смешно нарисованы человечек с тонкими, похожими на грабли руками и непонятный зверь. Беспорядочно громоздились слога: БА, БИ, ГА, ниже вкривь и вкось приписано: «Господи, помози рабу своему Ване». Великий князь только вздохнул. Озорной мальчишка растёт. Он в его годы старался запомнить «Топографию» византийца Космы Индикополова[43], того, что в Индию плавал.

— Пергамин не порть! — строго сказал князь сыну. — Дорогой он.

— А чернила можно? — немедленно спросил мальчонка.

Чернила делались из железной ржавчины, вишнёвого клея, дубовой коры и кваса или из мёда и кислых щей, которые определённым образом смешивались, кипятились, выдерживались, и получалось вещество необходимого блеска и вязкости.

— Чернила можно, — разрешил родитель и обратился к монаху: — Ты вот что, отче, давай ему для озорства бересту. Экие вы недогадливые. Что за книга?

— Читаю ему, государь, «Задонщину» старца рязанского Софония.

Эту летописную повесть Иван и сам любил читать в младости. А слова своего прадеда Дмитрия Донского до сих пор помнил. «Да како аз возглаголю: братья моа, да потягнем вси с единого, а сам лицо своё почну крыти и хоронитися назади? Не могу в том быти...» Дальше Иван забыл; протянул руку к монаху, крякнув с досады:

— Дай-кось...

Да, эту книгу в деревянной обложке, покрытой бархатом, он хорошо помнил. А вот и слова великого прадеда: «хочу как словом, так и делом быть впереди всех и перед всеми сложить свою голову за братьев, за всех христиан; тогда и остальные, увидев это, станут с усердием проявлять своё мужество». Сколько раз наставник Степан Дмитрия Квашнин внушал ему, что победа на Куликовом поле была достигнута вследствие единства Руси под главенством Москвы. Иван громко произнёс обращение Дмитрия Донского к воеводам. Ванятка слушал, замерев.

— Сии слова мною не единожды читаны, — сказал Лаврентий.

— То добре. Мыслю я, отче, учинить в домах священников и дьяконов училища, чтобы православные христиане отдавали им своих детей на учение грамоте и книжного письма.

— Нужное дело, государь. Давно пора. Одна беда — мастер за радение требует кашу да гривну денег. Простому люду не под силу.

Иван промолчал, но ему нравилось беседовать с умным монахом. Он покосился на Ванятку, поманил к себе Лаврентия, тихо спросил:

— «Пасхалии» до какого года доведены?

Вопрос был не праздный. «Пасхалии» — указатели дней в году, когда должна праздноваться Пасха. Недавно митрополит Зосима предупредил Ивана, что указатели дней вычислены всего лишь до конца века, то есть до семитысячного года от сотворения мира[44], и что среди клира распространяется убеждение о наступлении в семитысячном году конца света. «Доселе уставиша святые отцы наши держати паскалию до лета седьмотысящного. Нецые же глаголят, тогда же будет второе пришествие господне и Страшный суд». До второго пришествия оставалось времени всего ничего, и слух о нём тревожил многих. Беспокоился и Иван, ибо в последнем случае его радения теряли всякий смысл.

— Не оставляй своих забот, государь, — твёрдо произнёс монах. — Ничего не случится. Так говорят люди малосмыслящие. Ещё святой евангелист Марк глаголил: о том дне и часе никто не ведает, ни ангелы небесные, ни сын божий, токмо отец един Всевышний, — сказал, как мёдом Ивана по губам мазнул.

Вот ещё источник тревог и беспокойств — боярская дума, в ней не наберётся и двухсот думцев, а склок, ссор, оговоров, тяжб, обид — как если бы рать на рать навалилась. А причина проста — местничество, то есть кто на каком месте сидеть должен. В таком деле самая малая подсидка смерти подобна. Ещё Василий Тёмный, дабы утвердить преимущества службы при своём дворе, объявил:

— Князь, токмо потому, что он князь, должен по службе стоять выше боярина.

И никто не подозревал, что из местничества выйдет. По первости пришлось уточнить, что бывшие великие князья, к примеру ярославские, само собой, должны быть выше удельных. Князья Пенковы всегда впереди князей Курбских или Прозоровских, потому что они ярославичи, а Курбские и Прозоровские имели всего лишь уделы в Ярославском княжестве великом. Но многие удельные теряли свои отчины ещё до перехода на московскую службу. Такие ставились ниже старинных бояр, чей род служил ещё при Калите. Далее. При Василии Первом и Василии Тёмном, да и при самом Иване, переезд в Москву служилых людей усилился. Только при Иване в родословные книги было записано ещё сто пятьдесят фамилий. Можно сказать, вся Русская равнина со всеми украинами оказалась представлена этим боярством во всей полноте и пестроте разноплеменного народа — греки, немцы, литвины, татары, угры, мордва. На какие места их сажать, чтобы не обидеть? И не приведи Господь потеснить старинных московских бояр — Кошкиных, Бутурлиных, Челядниных, Воронцовых, Морозовых, Ховриных. Все они были великим князьям вольными советниками и преданными соратниками, их-то всяко обидеть — грех смертный. Напасть пошла ещё и оттого, что старые боярские роды служили государю по договору, а титулованные князья — Шуйские, Ростовский, Бельские, Мстиславские, Стародубские, Вяземские, Одоевские — стали служить по происхождению, то есть не по пожалованию государя, а по наследственному праву. Москва для них стала как бы сборным пунктом, откуда они правят Россией не поодиночке, как правили пращуры, а «совместно и совокупно».

Кто откажется от наследственных прав? Отсюда, по мнению Ивана, стала проистекать излишняя вольность титулованных бояр, мешающая ему утвердиться самодержцем. Это не просто раздражало, а посягало на его исконние «отчинные права». Боярская дума даже с ним осмеливалась не соглашаться и спорить. Иван вынужден был терпеть своеволие наследственных князей, ставших московскими боярами, поскольку ещё оставались великие княжества Рязанское, Тверское, процветал никому не подвластный вольный Новгород. Но обиды то и дело возникали между самими боярами, поскольку счёт между ними стал таким сложным, что в нём легко было запутаться даже человеку искушённому. Установившийся порядок гласил: «Первого брата сын четвёртому дяде в версту», то есть ровня. Это в том случае, если первое место в семье принадлежало большаку, старшему брату. Тогда два последующих места — двум его младшим братьям соответственно возрасту, четвёртое — его старшему сыну. Если у большака был третий брат, он не мог даже за обеденным столом сесть ни выше, ни ниже старшего племянника, а был ему ровня. Как считались в семье за столом, точно так и на службе. Тот же счёт был и между родами. И даже Иван не подозревал, что именно в этом — начало будущих великих потрясений[45].

Печи ещё не топили, и в просторном думском помещении было прохладно. В высокие стрельчатые окна вливался тусклый свет пасмурного осеннего дня.

Бояре сидели в шубах, высоких меховых шапках. Впереди бывшие великие князья — Рюриковичи и Гедеминовичи: грузный Ярослав из ярославичей; седой Александр из Костромы, у которого шрам от литовской сабли тянулся через всё морщинистое лицо; смуглый горбоносый Александр Ростовский из Гедеминовичей; русый, голубоглазый крепыш Борис Нижегородский и ещё несколько. За их спинами в ряд расположились удельные — человек двадцать. За ними теснились бояре, более полутораста, косились на соседей, «тужась над счётом, сипели друг на друга яко змии». Жизнь не стоит на месте. Вот боярину Романову-Захарьину велено возглавить новый Оружейный приказ, нужда в таком приказе приспела, значит, Романов теперь должен сесть выше Тучкова, а тот его не пускает, пихается. И смех, и горе. Только Квашнин, Патрикеев, Ряполовский и несколько других держались спокойно. Эти вперёд не рвались, знали себе и другим цену. А про прочих Холмский в сердцах однажды выразился так:

— Телом дородны, а умом не породны!

Скоро об этой присказке знала вся Москва. Хорошо, острослов не назвал поимённо — кто не породен. Тогда хоть на улицу не показывайся — засмеют, не поглядят, что боярин.

Сбоку от великого князя за низенькими столиками расположились дьяк Василий Мамырёв, изрядный грамотей, и трое подьячих писцов, готовых борзо скрипеть перьями.

Иван сообщил думе о славной победе воеводы Шуйского над «прибеглой ордой» мурзы Айбека. Известие вызвало радостное оживление.

— Собрал же я вас, славные соратники, дабы помыслить о наилучшем устройстве России, — перешёл к делу князь. — Много я сведал о царствах фряжцев, германов, англов, италиков и прочих странах в предвечерних землях. Вот и Холмский по приезду баял, мол, живут там богато, опрятно, волю государей боятся нарушить, законы у себя ввели и с божьей милостью их блюдут. Оттого я в смущении великом пребывал, ибо негоже государю быть в числе худших. Но вскоре понял: оттого у них покой, порядок и богатство, что Русь их избавила и от печенегов, и от хараз, половцев, татар, Росия спиной своей окровавленной те предвечерние страны от беды прикрыла. Через её тело Чингизы, Батый, Тамерланы переступить не смогли — споткнулись! И теперь Москва мир спасает. Кого Ахмад больше всего опасается? Москву! Кого Ягелло боялся? Росию! Но у Росли силы слабнут, татары ежегод в полон людей берут. Князья наособицу быть наровят, каждый сам себе богатырь. Но ещё мой пращур сказывал: суда божия и хитру уму не минути!

Первое, что мыслю, думцы, надобно власть крепить. Будет она в одних руках и сильная — никто нас не одолеет. Власть моя от божественного Августа римского, а посему превыше неё ничего нет и быть не должно! На том стою и за это крепко биться буду!

Непокорство далее терпеть — всё равно что Росию в гроб уложить. Божий перст указует: се гряди! Но не с соседей начинать надобно...

Князь помолчал, оглядел насторожившихся бояр, стараясь не встречаться взглядами со своими братьями — Юрием и Андреем Большим, сидевшими в первом ряду. Те нахмурились, переглянулись. Иван обыденно сказал:

— Ведомо вам, думцы, что Москва поделена на три отчинных удела между мною и моими братьями. В каждой отчине свой суд, стражи, мытари. И любой из вас знает: оттого разор Москве великий учиняется. Правежа единого нет. Смертоубийцы, лихоимцы, тати, насильники из одной отчины в другую, яко зайцы, бегают, от суда скрываются. С приезжих купцов, бывает, по три пошлины берут. Князья-отчинники свои монеты вводят, одной меры нет ни по пуду, ни по аршину, у всякого своя мера. Смешно, думцы, в аршин Китай-города умещается полтора аршина Оружейной улицы. Нет за городом единого призора. Каждый удел от пожара в одиночку бережётся, улицы застраивают вкось и вкривь. Потому и говорю: не с соседей-князей начинать надобно, а с нас самих. — Великий князь повысил голос. — Мы пример остальным покажем! С московских князей Руси единой начинаться! Потому повелеваю: в первопрестольной отчины отменить, отныне в ней будет власть одна — моя, великокняжеская. И суд один, и стража одна, а тако же и всё остальное! — Только сейчас Иван прямо и строго взглянул на своих братьев.

Крупный, ширококостный Андрей, прозванный за дородность Большим, вроде бы остался безучастным. Но вспыльчивый, лёгкий на подъём Юрий, побледнев, в сердцах произнёс:

— Что ж, брат, с нами не посоветовался?

Среди бояр стоял невнятный бубнёж. На их глазах совершилось неслыханное: государь отбирал у родных братьев московские отчины. Бояре приподнимались с лавок, чтобы из-за чужих спин взглянуть на братьев Ивана. С возгласом Юрия бубнёж усилился. Многие закуделили свои бороды в глубокой задумчивости, ибо поняли: наступает то, что Джан Батиста Тревизан называл самодержавьем. По выражениям лиц князей Иван видел, что многие недовольны. Советоваться с братьями он не стал, зная, что его решение вызовет бурный протест Юрия, а тот в запальчивости мог сказать самое дерзостное и гадкое. Иван не хотел ссоры и считал, что сможет её избежать, если объявит указ на общем сборе бояр. Юрий быстро ярится, но легко отходит, главное — не дать ему впасть в гнев попервоначалу, прилюдно учинить ссору он не решится. Расчёт был точен. Юрий больше ничего не сказал, опустил голову. Молчал и Андрей. Иван облегчённо вздохнул.

Прежде, чем принять столь необычное решение, Иван обсуждал его со своим зятем Холмским, и тот решительно объявил: «Пора! У тебя, княже, под рукой вся рать, казна, дума, тебе о Росли пекчись надобно. Зато теперь никто не укорит в глаза, мол, у меня отбираешь, а своим сродственникам волю даёшь! Пусть привыкают. После этого недолго Твери вольной быти, а Новогороду буйным ходите!»

— Говорите, бояре, как о сём деле мыслите, — велел Иван.

Первым, как всегда, поднялся главный спорщик боярин Тучков, великий в чреслах и гневливый не в меру. Грузный, распоясавшийся от духоты (надышали-таки бояре), в отпахнувшейся шубе видна атласная ферязь, горлотная шапка[46] едва ли не в аршин сдвинута на мясистый затылок. Багровый боярин пробасил:

— Волю, князе, отнять у нас хощешь? Но помни: она нам тож от пращуров дадена! Мы, князе, на твою волю не заримся, не изымай и ты нашу! Не холопи мы и не рабичи! — Он оглянулся, ища поддержки. Некоторые из бояр одобрительно загудели. — Не воевати бы тебе с нами, а в полюбовии быти! Схоронь сей указ, не божеской он.

Лицо Ивана налилось кровью. Тучков выразил самое главное опасение бояр, за посягательством на отчинные права братьев великого князя он усмотрел опасность и для себя. Но Иван никак не отозвался на речь смутьяна. Многолюден двор у Тучкова, попытаешься пресечь его своеволие — поднимется, уйдёт в Литву — князю разор. Когда же поднялся мелковотчинный боярин Иван Никитич Берсень, тоже много досадивший князю своей враждебной прямотой, пожелав высказаться, и по его лицу было понятно — о чём, Иван не дал ему и слова сказать, грубо, презрительно бросив:

— Пошёл вон, смерд! Ты мне не надобен! Пошёл вон!

В его словах было больше расчёта, чем чувства. Размышляя над сущностью самодержавья, Иван понял, что дело не в единоначалии, а скорей в самом самодержце, в его характере. Мягкостью, нерешительностью своеволия не сдержишь. Властитель тогда, и только тогда самодержец, если его боятся. Начинать же надо с худопородных. Недаром сказано: бей своих, чтоб чужие боялись. Верное наблюдение!

Произнесённое великим князем прозвучало подобно грому, столь неожиданным и непривычным показалось. Дума растерялась. Такого ещё не случалось — боярина из думы гнать. Многие даже застонали, поняв, какой оборот принимает дело. Берсень только волосатый рот открывал, пытаясь что-то сказать, но лишь сдавленно мычал, лицо его стало сизым и несчастным. Мамырёв со своего места спокойно произнёс:

— Уйти тебе, Берсень, велено. Аль не слыхал?

Берсень потоптался, хватаясь то за кушак, то за шапку, тяжело повернулся и поплёлся прочь. Мамырёв кивнул одному из подьячих, и тот, бойко побежав, закрыл за боярином дверь. Думцы молчали, словно воды в рот набрав.

Новые наступали времена.

Новое кажется странным попервоначалу, если же оно повторяется, то становится привычным, словно так было всегда.

Стали ездить по улицам Москвы бирючи и, гремя в литавры, оповещать народ, что в Троицком монастыре недавно обнаружили древнюю книгу, ещё времён Кирилла и Мефодия писанную, а в ней буквы светятся, даже в темноте честь можно. Сии огненные знаки уведомляют честных христиан о божественном происхождении московских великих князей, ведущих свой род от римского кесаря Августа. Велено было дьякам при чтении на площадях княжеских указов непременно добавлять: «Воля государева — Божья воля».

Андрей Холмский говорил Ивану:

— Ничего-о, пусть привыкают.

И посмеивался в пушистые усы.

В церкви с амвона священникам митрополитом указано объявлять, что государь всея Руси Иван Васильевич — исполнитель замыслов Всевышнего.

Холмский, как знаток придворных этикетов, был послан с дьяком Никитой Беклемишевым в Ватикан за Софьей Палеолог, обговорить условия династического брака, и если они, условия, будут приемлемыми, привезти в Москву невесту. Путь был неблизкий.

Боярскую думу Иван собирал всё реже, больше советовался со своими преданными боярами — Квашниным, Ряполовским, Патрикеевым. Завистники прозвали Квашнина «квашня — туга мошня», а Ряполовского «Курочкой рябой». Вся Москва смеялась. За возком степенного боярина, случалось, бежали детишки, дразнили:

— Курочка ряба, снеси яичко...

Но медлительному князю всё нипочём, он лишь поводил рачьими глазами, когда ему слишком надоедали, и насмешники умолкали. Его считали ведуном и побаивались. По Москве шёпотом передавали, что он «чарами шкодит». Сведущие, а их было немного, молчали. Дело в том, что несколько лет назад по тайному распоряжению Ивана был создан приказ, который так и назвали — Тайный. В него должны были стекаться все сведения от проведчиков, а также от ведунов, колдунов, чернокнижников, сюда собирались книги, писания о заморских странах, чертежи земель, кои только можно достать, указания о чужеземных городах, дорогах, расстояниях и о многом другом, что может понадобиться для секретных дел государевых. Вот этим приказом и ведал князь Семён Ряполовский.

Размещался приказ в глухом углу Кремля, где каменная стена нависает над береговым обрывом Москвы-реки, огороженный сплошным дубовым тыном из вертикально вкопанных брёвен, впритык, так что за ними ничего нельзя углядеть даже в малую щель (не было щелей), а заострённые вершины брёвен вздымаются на высоту вровень с крепостной стеной. Но даже и со стены невозможно увидеть двор Тайного приказа, потому что с этой стороны двор закрыт навесом и сетью, напоминающей рыбацкую, с мелкими ячейками. В тыну одна малая дверь, войти в которую можно, изрядно согнувшись, и мощные ворота, почти всегда закрытые. Если кто сюда и приезжает, то по ночам, закутавшись в плащ. Сведущие люди знают, что во дворе три избы, конюшня, несколько мелких каменных построек, назначение которых известно лишь Ряполовскому. Печи в избах никогда не дымятся, но не потому, что избы нежилые и неотапливаемые, — наоборот, в них всегда есть люди и они теплы, — но дымоходы выведены не наверх, а куда-то под землю, на дымоходах даже можно спать, настолько они широки, а проходящий по ним горячий дым обогревает избу и лежаки. Москва-река в этом месте подходит к крепостной стене близко, береговой обрыв всего лишь в десятке саженей. Он крут, и спускаться к воде надо ещё саженей восемь. Промежуток между стеной и обрывом сплошь зарос неистребимым цепким малинником, шиповником, колючей ежевикой. Продраться через эти дикие заросли невозможно ни зверю, ни человеку. Но у песчаной отмели на реке плавно покачивается крепкое речное судно — с палубой, кормовой нарядной надстройкой, заставляющей предположить в ней каюту, и мачтой с убранными парусами. Вдоль борта паузка уложены вёсла. Судно крепкой цепью приковано к чугунной тумбе деревянного причала, на котором имеется будка, а в ней неотлучно находятся два воина. Когда на причале появляется пятидесятник со сменой, то часовым, прохаживающимся по кремлёвской стене, слышно, как он зычно велит присматривать за паузком пуще глаза. Странно то, что пятидесятник плывёт сюда по реке со стороны пристани, хотя от Боровицких ворот пёхом гораздо ближе.

За тыном, отделяющим Тайный приказ от остального Кремля, постоянно живут воины, все рослые, крепкие: стряпуха с мужем-истопником и несколько баб — постирух, поломоек. Раз в седмицу сюда привозят дрова, мясо, овощи, муку. Утром в своём возке приезжает Ряполовский в сопровождении конных воинов. Его встречают двое писарей, молчаливые, как пни от верб. Они выгружают что-то из возков и носят в избу. Потом князь с писарями скрывается в приказной избе, и не выходят до вечера. Иногда князь Семён остаётся ночевать. Именно в те ночи к приказу подъезжают всадники в плащах с глубокими капюшонами. Они привязывают лошадей к коновязи и звонят в колоколец, возле двери. Охранник открывает ночным гостям дверцу, и приезжий исчезает в приказной избе. Кто они такие, знают лишь три человека на Руси — великий князь, Семён Ряполовский, Степан Квашнин. Иногда во дворе Тайного приказа появляется и сам государь Иван.

Прибыл он и в это утро. Вместе с ним приехал и возок Ряполовского. Воины кинулись было распахивать ворота, но государь повёл глазами на дверцу. Её и открыли. Иван в неё влез с трудом, пошутил:

— Без поклона нет молитвы.

— А без греха — святости, — в тон государю ответил Ряполовский, проворно юркая в проём, не помешало и дородство.

— Ловок! — удивился Иван. — В молодости, видно, силён был?

Князь Семён горько покачал седой головой:

— Эх, государь, все уже забыли удаль Ряполовского. Я ведь с Борисом Захаровичем Бороздиным да с его братом Семёном ходил выручать твоего батюшку ослеплённого. Тогда в Угличе с племяшом Шемяки схватился, а уж тот был медведь, не приведи Господь. Одначе зарубил я его. И за Шемякой гнался до самой Литвы. Забыли, эх-ма.

Ивану стало неловко. Дело то, само собой, давнее, когда двоюродный брат батюшки Дмитрий, прозванный за жестокий ум Шемякой, хитростью захватил отца Ивана в Троице-Сергиевом монастыре и ослепил государя, дабы завладеть ярлыком на великое княжение. Междоусобная война длилась долго, много было крови пролито безвинной. Выручил Василия тверской великий князь Борис, послал рать с воеводами Бороздиными в подмогу московскому великому князю. Иван ласково коснулся рукой крутого плеча Ряполовского, мол, прости, за делами и не то запамятуешь.

В большой приказной избе государя и боярина почтительно встретили подьячие-писцы, сняли с них с величайшим бережением шубы, шапки. Иван расчесал костяным гребнем русые мягкие волосы, оправил кушак на голубом кафтане, сел к столу. Видать, большая нужда его сюда привела. Писцы почтительно покашливали в кулаки, не смея поднять на государя глаз. Князь Семён не Глядя сунул руку за широкую спину, рыжий подьячий ловко вложил в мясистую ладонь листок бумаги, свёрнутый трубочкой и запечатанный сургучовой печатью. Ряполовский протянул письмо Ивану. Тот осмотрел его, спросил:

— Печать Хоробрита?

— Его, его, не сумлевайся, государь.

— А бумага чья?

— Кажись, фряжская. Новгород ведь с Ганзой торгует.

Иван недовольно хмыкнул:

— Что-то, Семён, у нас своего мало, больше иноземное. Сталь из Германии, зеркала и стекло из Венеции, бумазея из Ганзы, вино италийское. И бумага вот фряжская. Аль мы неумехи? Горько сие. Бумагу из чего делают?

— Кажись, из деревов, государь.

— Неуж леса у нас мало?

— Дай срок, батюшка, всему научимся.

Иван покачал головой, вернул листок рыжему подьячему.

— Чти, грамотей, вижу, горазд горло драть.

Дюжий писарь сконфузился, сломал печать, откашлялся и, стараясь, чтобы голос гудел потише, начал: «Боярину Семёну Васильевичу от Хоробрита низкий поклон и донесение...»

Когда письмо было окончено, Ряполовский выпроводил писарей из избы, сопя, открыл ключом громадный железный сундук, спрятал письмо. Иван одобрительно произнёс:

— Знатно, Семён, ты дело повёл, знатно! Ай да Хоробрит! Учинил-таки бунт в городе. Смекалист! Значит, ежли прекратить подвоз хлеба в Новгород, чернь взбунтуется, ась? Может, тогда город без боя сдастся?

— Так и я мыслю, государь. Хоробрит ныне купец-тверитянин, обживётся, осмотрится, за Тверь примется.

— Писаря не болтливы?

— Немые, государь, разговорчивее, — успокоил Ивана глава Тайного приказа. — Уже предупредил: хоть слово наружу — у всех языки вон! Вместе с головой.

— То добре.

— Как с волхвом быть, которого Хоробрит зрел? Может, в Москву его привезть? На той седмице колдунов я соберу, как велено. Заодно и волхва?

Иван помрачнел, резко сказал:

— Не надо. Забыл, меня Геронтий в ереси обвинял облыжно?

— Молчу, князюшко, молчу.

Геронтий — бывший митрополит, пожелавший поставить власть церкви выше власти великого князя. Долго пришлось с ним бороться. Много спорили. Иван тайно лелеял мечту изъять часть церковных земель, чтоб было чем наделять новых служилых людей, Геронтий воспротивился, объявил церковные земли «убежищем для бедных и сирых». Пришлось собирать Стоглавый собор, чтобы свалить Геронтия, уговаривать архиереев. Новый митрополит Зосима, приверженец Бахуса, теперь сам еретик. Во хмелю однажды вопросил: «А что то царствие небесное? Что то второе пришествие? А что то воскресение мёртвым? Ничего того несть! Умер кто ин, то умер». Правда, подобное вольнодумство трезвым он не высказывает, службу справляет добросовестно, а главное — Ивана поддерживает. И то добро. Но от церковных земель пришлось отказаться. Собор архиереев — сила немалая, с ней не считаться нельзя. Зосима говорит, что своё добро священнослужители не отдадут, многие из них настроены к государю и его делам враждебно, а если сведают, что великий князь колдунов да волхвов у себя собирает — «пря» наступит, раздрая не миновать. Ох, трудно быть государем! Тяжела шапка Мономахова, ох тяжела. Вчера смотрелся в зеркало, седину в волосах обнаружил. На двадцать восьмом годочке!

Иван тяжело поднялся со скамьи.

— Покажь-ка, Семён, подземный ход к реке.

Они прошли к задней бревенчатой стене, примыкающей к кремлёвской кирпичной. Ряполовский в углу поднял войлок, открыл крышку, нажал что-то в потайном колодце. Часть бревенчатой стены отошла, обнажая тёмное отверстие хода. Крутые ступеньки вели вниз, в сырую темноту.

— Пять саженей, государь, под стену и поболе десятка прямо — так ещё дверь. Откроешь её — вот и река. А на лей паузок с мачтой и парусом. Еда и рухлядь — в будке. Оружье, вёсла там же. Гребцы — матёры, грести способны. Спустимся, государь?

Иван отказался. Ряполовский закрыл потайную дверь. Вернулись к столу. Из Кремля было несколько подземных ходов, один вёл в глухой овраг, другой — в тайные палаты. Иван недавно осматривал их, убедился: жить можно хоть год — и колодец есть, и продув добрый, съестное припасено. В случае чего туда можно казну упрятать. Там уже сейчас хранятся особо ценные украшения, рукописи из княжеской библиотеки.

— Вот, государь, тое сказание! — Ряполовский развернул перед Иваном рукописную книгу. — Называется «Сказание об Индийском царстве». В Кирилло-Белозерском монастыре хранилось. Привезено при Дмитрии Донском.

— Молви кратко, о чём в нём речь.

— В сём писании сказывается, как греческий царь Мануил послал к индийскому царю Ивану посольство со многими дарами, велел расспросить о богатстве его царства и мощи. Государь индийский так ответил греческим послам: «Не описать вам со всеми вашими книжниками моего царства до исхода души своей. Если бы православный брат мой Мануил был в десять раз богаче, то цены его царства не хватило бы даже на харатье[47], чтобы описать всё, чем я владею! Земли мои простираются на десять месяцев пути и кончаются там, где небо с землёй сходится. Имею я под собой три тысячи царей да ещё триста. Дворец мой серебряный, а столбы в нём из чистого золота и украшены сапфирами, алмазами, топазами, карбункулами. Когда иду я на войну, везут передо мной стяги и хоругви на двадцати колесницах и ещё на шесть. За каждой колесницей идут сто тысяч пешей рати и конной сто тысяч...» — Князь Семён перестал читать, сказал: — Столько рати, государь, ни у турок, ни у татаровей нет!

— Говоришь, православной веры Индийское царство?

— Православной, государь. Ежли индияне нам помощь окажут, — то подспорье великое! Тогда побьём наших ворогов!

Иван помолчал некоторое время, осмысливая услышанное. Пусть даже его индийский тёзка и прихвастнул, всё равно сила его несметная. Правда, далеко Индия, за пустынями и горами, за лесами дремучими, никто из росских там ещё не бывал. Но союзников искать надобно. Рыцарь фон Поппель открыл для германцев Русь Московскую, а теперь император готов сватов к Ивану заслать. Вдруг и в Индии невестушку для Ванюшки отыскать можно, принцессу, а в приданое войско попросить. У Ивана вспыхнула надежда.

— Сколько войску у хромого Тимура было, когда он Тохтамыша воевал? — спросил он.

Семён Ряполовских почесал седой затылок, припоминая, подошёл к полке, где аккуратно высились книги, достал одну в кожаном переплёте и прошнурованную.

— Тут, государь, все сведения имеются, кто с кем воевал и сколько рати у него было. «В годе 6904 от сотворения мира[48] ходил хан чагатайский[49] Тимур воевати Тохтамыша, имая конной рати двести тыщ и двадцать».

Вон сколько имел! В тот год умер прадед Дмитрий. От трудов тяжких умер молодым, ещё сорока годков не было. А кто из московских великих князей доживал до преклонного возраста? У Ивана вдруг мелькнула догадка, что, возможно, по наущению тайному Дмитрия хан Тимур-Аксак на Тохтамыша ударил? Ведь хитёр был великий прадед, своих врагов старался побеждать тайным умыслом.

— Вызывай Хоробрита! — решительно произнёс Иван. — Тверь подождёт. Пусть сведает об Индийском царстве!

ХОРОБРИТ

етство своё он помнил отчётливо, как страшный сон. Его родитель Никитин «держал» восьмое место[50] среди воевод московской рати — чин немалый, за усердие в службе был жалован поместьем за Окой — сельцом в два десятка дворов почти на границе нового Зарайского уезда, соседствовавшего с Рязанским княжеством. Неподалёку начинались дивные Мещёрские леса. Вольные были места, благодатные. Сельцо стояло на реке Осётр, но в ней не только осётры водились, рыбы всякой было неисчислимо, сюда из полноводной Оки даже стопудовые белуги захаживали икру метать. Шестилетний Афанасий однажды видел, как одна такая рыбина тони порвала и чёлн с рыбаками перевернула, махнув саженным хвостом. Великий князь Василий Тёмный с дальним прицелом наделял своих воевод сёлами вблизи Рязани. По соседству жалован был поместьем и Степан Дмитрия Квашнин, тогда воевода десятой руки. Родитель Афанасия и Степан Дмитрия были большими друзьями. А к ним часто наезжал рязанский боярин Рогозин. О чём они беседовали — об том Афанасию неведомо. После Квашнин скажет, что рязанский боярин держал сторону московского князя. Однажды в очередной свой приезд Рогозин привёз Никитиным в подарок татарского мальчонку, худого, смуглого, диковатого, лет четырнадцати, и сказал, что зовут татарчонка Муртаз-мирза. Захватил он Муртаза, отбив нападение «прибеглой» орды.

— Малый орду сопровождал, при старшом ихнем состоял, говорит, мол, присматривал за ним, — пояснил рязанский боярин.

— Он что, по-нашему глаголит? — удивился отец Афанасия.

— Мало-мало мекает.

Татарчонок вдруг по-волчьи оскалился, рванулся, стремясь порвать путы на руках, гордо крикнул:

— Зачем мало-мало! Мой по-русски хорошо мекает! Мой ата[51] тысячник хана Ямгурчея! Он даст выкуп!

— А не врёшь, что ты сын тысячника? — спросил Никитин.

— Мой никогда не врать!

В голосе юного мирзы прозвучало столько неукротимой злобы, что бояре невольно переглянулись, Никитин пробормотал:

— Надо его в Москву свезть, ишь, зверёныш лютой. Птица, видать, важная его отец, раз младень к орде для догляда приставлен.

— Его пуще глаза охранять надо, — заметил Рогозин.

— Ничо-о, у меня запоры крепкие, не сбежит!

Но татарчонок через седмицу сбежал, проделав подкоп из каменного сарая, где его держали. И каков шельмец! Вынутую из норы землю он прятал в пустые бочки для засолки рыбы. Никитин немедля отрядил за утеклецом погоню с собаками. Но в нескольких верстах южнее поместья начинались заболоченные старицы, заросшие непролазным камышом. Там собаки и потеряли след. Никитин только плюнул и забыл о Муртаз-мирзе. И напрасно забыл.

Орда нагрянула к концу лета в глухую полночь. Когда Степан Квашнин примчался в разгромленное татарами село соседа, он увидел, что по пепелищу бродит семилетний ребёнок, отгоняя палкой одичавших собак от трупов родителей, и ругается по-татарски. Квашнина поразило, что сын Никиты не плакал, не звал на помощь. В одних порточках, босой, взлохмаченный, перепачканный сажей, ребёнок походил на ощетинившегося зверька. Он не заплакал, даже увидев спасителей. Бездетный боярин обласкал мальца и взял к себе в дом, став Афанасию приёмным отцом.

С того времени минуло больше двадцати лет.

Судьба-портной выкроила Афанасию кафтан воина, да так ладно, что носил сын Никиты его с той поры не снимая. Там, где сейчас Тайный приказ, при Василии Тёмном была особая школа для детей-сирот, чьи родители погибли на государевой службе. Здесь их обучали грамоте, слову божьему, языкам, тайнописи, чтению землемерных чертежей, государственному устройству окрестных стран, а пуще — воевать «рукопашно и оружно». Об этой школе мало кто знал. Питомцы её становились проведчиками, выполняя поручения великого князя.

Под видом купцов они ездили по Росии, и присоединение удельных княжеств, переезд бояр в Москву, заговоры против князей и другое, что почти всегда остаётся для непосвящённых тайной, редко проходили без их участия. Это были молчаливые, скрытные люди, не обременённые излишней совестью, но набожные. Митрополит Зосима по просьбе Ивана отпустил каждому из них грехи как прошлые, так и будущие. Им было объявлено, что в особых случаях они могут стать католиками, мусульманами, лишь бы по возвращении очистились молитвами, ибо вера не в обрядах, а в помыслах.

— Поклоняйся наружно хоть сатане, но в душе люби Бога — и ты будешь чист перед Господом. Недаром сказано: ложь во спасение. На том свете святой Пётр разберётся, кто более свят: кто грешил для пользы общей, а кто ханжествовал ради погубления христианства, — так говорил лукавый Зосима.

Но говорил не всем. Только тем, к кому питал полное доверие. Афанасия он именно так напутствовал и даже упомянул об искуплении Господом всех грехов людских. А вот Дмитрию ничего такого не сказал. Тот был младшим и не столь искушённым, окончил он школу много позже Афанасия, когда её перевели в Замоскворечье.

В Твери Афанасий встретился с воеводой Борисом Захаровичем Бороздиным и с архиепископом Геннадием.

Кряжистый, густобровый воевода вид имел внушительный, суровый, а голос трубный, повелительный. Ему б московские рати водить. Внимательно прочитав письмо Ивана, сказал:

— Стало быть, надобно, чтобы ты тверским купцом стал. Добро, быть по сему. Представим тебя утеклецом из Москвы. Деньги на обзаведение имеются?

— Найдём.

— Чтобы в месную гильдию войти, надо пай внести пятьдесят рублей, лавку купить. Ряполовский с Квашниным хитро задумали: купечество тверское к Москве повернуть, купцы ныне — главная сила, им выгода нужна, а от Литвы аль Новгорода какая выгода? Новгородцы нашим с Ганзой торговать не велят, а Казимир пошлины не по-божески берег. Надысь наш караван в Крым ходил, дак его в Диком поле разбойные ногаи пограбили. Пора Твери под руку Москвы входить. Твой помощник где?

— На постоялом дворе оставил, там, где татарские палаты.

— В Затмацкой слободе, что ли? Ин добро. Пусть он остаётся в Твери, а сам езжай в Новгород. Вернёшься — будет у тебя лавка и приказчик добрый.

На том они и расстались.

Об архиепископе Геннадии князь Семён сказал Афанасию, что тот имеет желание стать митрополитом Руси после Зосимы. Судя по цветущему виду владыки, надеяться на митрополичью митру у него были основания. Но цель посещения Афанасием иерарха была не в упрочении влияния владыки Геннадия. Проведчику требовалось как можно больше узнать о ересях в Новгороде.

— Зачем тебе сие ведать? — недоумённо спросил архиепископ, прочтя письмо Ивана к нему с просьбой оказать содействие.

— Для дела, владыка.

— Гм. Какое же у тебя дело?

— Про то знает только государь всея Руси Иоанн! — строго сказал Афанасий, впервые назвав великого князя московского тем титулом, который только недавно начал входить в употребление.

Иерархи не любят с посторонними обсуждать запретное, тем более если ересь направлена не против церкви, а против пороков её служителей, а в особенности если еретиками являются сами же духовники. Архиепископ нахмурился, склонил голову в клобуке, жуя пухлыми красными губами, промолвил осуждающе:

— Ныне и в домах, и на путях, и на торжищах иноки и мирские сомнятся, все в вере пытают. Сие грех смертный, сыне. Ну, коль тебе для дела надобно и сам государь преславный просит... Льщу себя надеждой, что то на пользу Росии пойдёт.

— На пользу, владыка. Крестом святым клянусь!

— Добре, коль так. Ереси ныне славным Новгородом завладели, уже и до духовенства добрались. Надысь архиепископ новгородский прислал мне весточку, в ней сказывает, из двадцати семи ему известных тамошних еретиков боле половины дьяконы, попы и клирошане.

— Что же их подвигло к ереси, владыко?

— В той весточке молвлено, приехал из Литвы жидовин Схария и стал в народе языком блудить, показывать книгу, «Шестокрыл» именуемую, по которой якобы можно определять, когда на луне затмения случатся за много лет вперёд. Это ж чистое богохульство непотребное! От него и ересь пошла. Ныне возглавили новгородские секты два купеческого звания человека, Алексей и Денис, глаголят, мол, не будет в седьмитысячном годе конца света, учат не верить архиереям, а ещё толкуют, что людей обучать надобно цифири, числам, логике, истории, врачеванию, насмехаются над верой в чудеса Христовы. Народ во многие сумления вводят, чтобы люди отказались от поклонения иконам, не почитали храмы господни. Мало того, на перекрёстках кричат, что духовники суть блудодеи, лихоимцы, пьяницы, гнать их надо из клира. А уж когда они стали глаголить, чтоб землю монастырскую и церковную отобрать и раздать её бедным, архиепископ повелел схватить их, посадить на коней мордами к хвосту, надеть на них шутовскую одежду и колпаки берестяные. В таком виде их по городу возили, а колпаки сожгли прямо на голове. Ныне еретики затаились. Мыслю, мало наказание. Надо их для устрашения прочих на костре, яко колдунов, жечь!

У Афанасия мелькнула мысль спросить, есть ли хоть крупица правды и пользы в ереси, но он сдержался. Чего доброго, архиепископ заподозрит и его в богохульстве.

— Среди бояр новгородских еретики есть, владыко?

Архиепископ вновь зажевал влажными губами, с неудовольствием ответил:

— Есть. Михалчич. О других не ведаю. Ты сам-то московский?

— Нет, владыко, из... — Афанасий хотел было сказать, что он из Твери, но ответ наверняка вызвал бы недоумение архиерея и вопросы, на которые опасно отвечать, поэтому он сказал, что из Коломны.

Итак, жидовин Схария, купцы Алексей, Денис, боярин Михалчич.

В Новгород Афанасий прибыл, имея при себе грамоту, что он тверской купец и приехал по торговой надобности.

Одет он был в мирянскую одежду — кафтан распашной, шапка, мягкие сапоги, — по ней легко было определить, что он человек среднего достатка и в кошеле у него не густо; остановился он на постоялом дворе, где «за тепло, и за стряпню, и за соль, и за капусту, и за скатерть, и за квас, и за утиральники» взималась плата в две деньги за неделю. На гостином дворе для «лутчих» плата в два раза больше. Горожанам постояльцев принимать запрещалось. Двое оборванных бездельников, навостривших было уши, когда Афанасий в воротах разговаривал со сторожем, углядев что-то необычное в лицо гостя, заметно увяли. А жеребец под гостем был хорош. Пламенела на солнце атласная кожа, круто изгибалась сильная шея, косил на людей огненный зрак, широко раздувались ноздри, дробно цокали по деревянной мостовой крепкие копыта, и при каждом шаге упругие мускулы перекатывались под гладкой кожей, что свидетельствовало о необыкновенной породистости. Неутомимость и сила ощущались в выпуклой широкой груди жеребца, в глубоком дыхании чувствовалась готовность уподобиться вихрю, в танцующей, слегка приседающей походке ясно обозначалось горделивое сознание собственного достоинства, а в огненности глаз — смелость и благородство. Орлик был величествен и прекрасен.

— Ах, конёк, конёк, что за чудо-конёк! — ласково забормотал один из оборванцев, провожая глазами Орлика, которого сторож вёл в конюшню. — Сто рублёв стоит на купите, ась?

Его сосед, лохматый верзила в разорванной на плече косоворотке, с заплывшим чернотой правым глазом, сплюнул, лениво отозвался:

— Ха, дурный ты, право, Ванька, цена его полтора ста рублёв, не меньше!

— Ой, лепота, лепота! — восторженно пропел Ванька, жилистый и кудрявый, обличьем напоминающий цыгана, на его левое плечо щегольски был наброшен рваный армяк. — Ой, баско, Степ! А ворота в конюшне крепки ль? Запоры надежды? Замок-от нерушим ли? Ась?

— Двась! Чаго спрашивать? Подь проверь.

— Ой, право, обояльник[52] ты, Стёп, проверить — не напасть, как бы под ножичек не попасть! Эх-ма, уж не сподобить ли на самом деле?

Оборванцы тесно сдвинули головы, принялись шептаться, потом отодвинулись, и лохматый Стенка, подмигивая заплывшим глазом вернувшемуся сторожу, состроил из двух пальцев многозначительную фигуру, постучал ею по своему грязному кадыку — жест, понятный для всех пьяниц от Москвы до украин. Сторож лишь руками развёл.

— Дак, робятки, на службе я.

— А сменят тебя когда? — Стёпка придвинулся к сторожу. — А то у нас «ганзеюшка» припасена, винцо доброе, фряжское, ух ты! У тебя когда смена-то?

Рослый сторож зачем-то поглядел на низкое предвечернее солнце, подкрутил вислый ус, с досадой отозвался:

— Дак утром, язви тя...

— А мы вечерком придём, ась? — откликнулся цыганистый Ванька. — Как Ярило зайдёт, темнота падёт, мы и явимся.

— Ну, приходите, мне веселей...

В это время во двор начат въезжать длинный обоз, телега за телегой, усталые лошади едва плелись. Сторож кинулся к воротам. Оборванцы степенно удалились.

Явились они поздним вечером. Сторож открыл им калитку в тыну. Ворота были заперты, гостей в столь позднее время не ожидалось. Приезжий двор, поместному «амбар», состоял из двух изб, соединённых с сенями. За избами к тыну примыкали длинные приземистые склады. Возле них чернели пустые телеги. Конюшня находилась правее, шагах в сорока от сторожки, и со стороны гостевых изб была прикрыта сеновалом, между сторожкой и сеновалом стояла мыльня, возле неё бревенчатый сруб колодца с длинным журавлём. Крохотное оконце мыльни, затянутое бычьим пузырём, несмотря на время, было освещено, и оттуда доносились глухие мужские голоса.

— Возчики помывкой занялись, — объяснил сторож парням.

— Шли бы на реку, — недовольно отозвался Стёпка.

Из бани вывалилась толстая баба в подоткнутом сарафане с двумя деревянными бадейками в руках, зацепила одну из них за крюк, опустила журавель к колодцу. Набрав воды, легко неся двухпудовые бадейки, она влезла в дверь мыльни — спины возчикам тереть. Ванятка завистливо хохотнул, почесал кудрявый затылок.

— Ух, бой-баба Василиса! Аль потти помыться?

— Што, мякка? — спросил Стёпка.

— Горяча, — кратко объяснил сторож, посмотрел на парня, подумал, решил: — Тебя скинет, ты лёгкой. Поперва пузо наешь.

Все трое исчезли в сторожке. Стёпка держал в руке берестяное лукошко. Вскоре из мыльни вывалились распаренные весёлые возчики, возбуждённо похохатывая, побрели к избе. За ними выбралась богатырша Василиса, напевая:

Подымалась туча грозная

Со громами, с молоньями,

Со частыми со дождями,

Со крупными со градами.

С теремов верхи посбивала,

С молодцев шляпы посрывала...

Теперь двор обезлюдел. На небе густо высыпали пушистые звёзды. Где-то в отдалении брехали собаки, гремя цепями. Дверь сторожки тихо приоткрылась, из неё вышли двое. В душной темноте крохотного помещения слышался заливистый храп сторожа.

— Эк развезло недреманное око! — недовольно шепнул Ванька, закрывая дверь. — Пошли, что ль?

— Чтой-то мне, Вань, рожа того приезжего не понравилась, — нерешительно проговорил его спутник. — Какая-то она у него... — поднатужился, чтобы точно определить, что ему не понравилось, не смог. — Когда мы на его жеребца пялились, он на нас зыркнул...

— Ты ножик припас? — перебил его Ванятка.

— А во. — Стёпка высунул из рукава армяка блестящее лезвие в добрую пядь.

— Чаго ж тоды пятишься?

Ванятка решительно зашагал к конюшне. Пристыженный Стёпка спешил следом.

Вдоль прохода длинной конюшни в денниках стояли лошади. Ванятка вынул из-под полы армяка потайную плошку, осветил проход. Полумрак помещения, настоенный на чудесных запахах трав, цветов, конского пота, кож, седел и сбруй, шумно дышал, всхрапывал, взвизгивал, стучал копытами. Лошадей было много, они косились на чужаков, фыркали. На дешёвом гостином дворе конюхов не держат. Ванятка осторожно поднимал плошку, осматривая каждый денник. Его лицо было вымазано сажей. Вдруг в углу, там, где было свалено сено, послышался шорох, мелькнуло что-то чёрное, пушистое и скрылось.

— Чтой-то пробежало? — испугался Стёпка.

— Домовой, — равнодушно пояснил его спутник. — Нас испужался, под пол побег прятаться. А вот и тот конёк!

Освещённые тусклым светом плошки, на них глядели огненные глаза Орлика. Жеребец стоял неподвижно и напоминал изваяние. Вход в его денник был перегорожен тремя жердями, просунутыми в кованые крюки.

— Тпрусеньки, тпрусеньки! — ласково забормотал Ванятка, осторожно снимая верхнюю жердь.

Вдруг гремящий голос за их спинами насмешливо спросил:

— Отпрукал или мне пособить?

Конокрады вздрогнули, оглянулись. Из угла, там, где было сено, выступила тёмная фигура; по стати и мощному телосложению нетрудно было узнать хозяина жеребца. Ванятка толкнул в бок своего напарника, мол, вынимай нож, сам же, подняв повыше плошку, чтобы темнота скрыла блеск клинка, стал вкрадчиво придвигаться к купцу, с ласковой напевностью поясняя:

— Ой, мил человек, ночевать нам негде, вот и решили в конюшне ночь подремать, сторож нас пустил, утречком уйдём подобру...

— Что за обычай в Новгороде такой странный: перед сном рожи углём мазать? — столь же насмешливо спросил гость.

— Ой, да не обычай, мил человек, а надобность... — Ванятка вдруг шагнул в сторону, крикнул: — Давай, Стёпка!

Лохматый верзила ринулся на Афанасия, норовя всадить ему клинок в живот. И сам не понял, как оказался брошен на пол, словно вихрь его опрокинул. Нож отлетел к ногам Ванятки. Тот проворно подхватил его, по-бычьи угнув голову, прыжком метнулся к купцу. И тоже оказался на полу, рядом с недоумевающим Стёпкой. Оба разом вскочили, но опять были повергнуты непонятным образом. А нож очутился в руке приезжего. Кажется, он не сделал ни единого движения.

— Чтой-то ты, мил человек, дересся? — прохныкал Ванятка. — Ай мы тебе чем не угодили? Аль обидели чем?

Приезжий подобрал плошку, затоптал загоревшие от неё травинки, повелительно произнёс:

— Поднимайтесь, ишь развалились! И не вздумайте шутить, убью! — В свете ночника лицо его было сдержанно-грозным.

Конокрады нехотя поднялись, уныло опустили головы; оба решили, что их немедленно отведут к посаднику. У посадника Андрияна Захарьинича рука тяжёлая. Стёпка вдруг всхлипнул. Афанасий цепко оглядел понурившихся оборванных парней.

— Что, ушкуйники, аль жрать хотите?

— Хоти-им, — провыл Ванятка, уловив в голосе купца странное дружелюбие. — Третий день не жрамши, мил человек, ой хотим!

В руках купца вдруг возник увесистый кожаный кошель, он раскрыл его, протянул несколько серебряных монет кудрявому парню.

— Зло хотели мне содеять, но я вам добром отплачу, берите.

Ошалелые оборванцы переглянулись, бухнули Афанасию в ноги. Ванятка прокричал:

— Век будем за тебя Бога молить. По-божески ты с нами поступил, и мы с тобой по-божески! Што хоть для тебя сделаем! Хрест святой на том кладём, скажи только!

— Добро. Вы мне понадобитесь. Завтра утром приходите сюда, тогда и поговорим. А пока ступайте с Богом.

Парни удалились, оглядываясь и перешёптываясь. Афанасий не сомневался, что они придут, по опыту зная, что из таких выходят самые преданные друзья. Или слуги.

Утром они и на самом деле явились. С умытыми лицами и даже в новых косоворотках, — видать, денег Афанасия хватило на еду и на рубахи. У Степана кровоподтёк под глазом почти зажил, а целый глаз бойко сверкал. Лицо Ванятки выглядело смышлёным, он производил впечатление человека бывалого. Пожалуй, им можно было довериться. Афанасий повёл парней в едальню, велел могучей краснощекой Василисе накормить. Та оборванцев знала, с удивлением посмотрела на внушительного купца, недоумевая, что между ним и этими бродягами общего.

— Что им подать-то? — нерешительно спросила она.

— А что душа запросит.

Душа Ванятки запросила сёмги, яиц десяток, пирога с мясной начинкой и пива. Стёпка оказался поскромнее, пожелал икры, пирога, баранинки, пареной репы, сыти, мёду, осетрины. Подано всё это было без промедления. Помогали Василисе две девки в панёвах. Когда стол был накрыт, румяная повариха поинтересовалась, куда это всё мелкокостные парни собираются запихать?

— А в чересла, Василиса, — вскричал бойкий Ванятка, облизывая в нетерпении пустую деревянную ложку. — Вот пузо наем, ужо с тобой поборюсь!

— Я дак песни люблю петь! — объявил Стёпка с набитым ртом.

— Уж мне борцы да певцы! — смешливо фыркнула повариха. — Охальники вы! И пьянчужки.

— «Веселье Руси есть пити, не можем без того быти!» — оправдался кудрявый Ванятка. — Владимир Красно Солнышко не здря сие молвил! — И жадно принялся за еду.

Женщина, видать, эту присказку терпеть не могла, рассердилась, в сердцах бросив:

— Воистину «безумных не орют, ни сеют, сами ся рожают».

— Безумные сраму не имут! — крикнул ей вслед парень и беспечно расхохотался.

Афанасий слушал шутливые препирательства с удовольствием, видно было, что новгородцы на язык остры, общительны, скорей веселы, чем угрюмы, беззаботны и дружелюбны. Эти черты свидетельствовали о свободе нравов, лёгкой и сытой жизни. Народ, не обременённый непосильной нуждой, легче возмутить.

Чрева у парней и на самом деле оказались ненасытными, умяли всё, даже косточки оглодали. Довольный сверх всякой меры, Стёпка, свесив кудлатую голову, запел старинную песню про Илью Муромца, известную всей Руси.

Он идёт служить за веру христианскую,

И за землю российскую,

И за стольный Киев-град,

За вдов, за сирот, за бедных людей

И за тебя, молодую княгиню, вдовицу Апраксию.

А для собаки-то князя Владимира

Да не вышел бы я вон из погреба.

Эту песню в Москве петь запретили при властном митрополите Геронтии из-за хулы князя Владимира, которого разгневанный Илья Муромец обозвал собакой. А в вольном городе поют. И, как скоро пришлось убедиться Афанасию, повсеместно. Он вежливо кашлянул в кулак, и парни тотчас выжидательно подняли головы. Наступило время беседы.

Скоро Афанасий знал и о новой церкви Иоанна Предтечи, построенной четырнадцать лет назад на Опоках, где хранил свою казну купеческий союз «Иванское ста» — соперник Ганзы; и о Грановитой палате, возведённой ранее Иоанна Предтечи, — месте заседания Совета господ; и о том, что Новгород делится на две стороны — боярскую, называемую Софийской, и Торговую; и что «молодшие» часто бегают на мост ругаться с «лепшими».

— А то и дерёмся, — добавил Ванятка. — Вон Стёпке надысь боярин Михалчич глаз подбил. Лютой боярин, своих холопей драться на мост водит. Мало ему, что они ватажкой по Волге плавают, вогулов разоряют, дак ещё и торговлю солью в своих руках держит.

— И хлебом, — дополнил Стёпка, почёсывая подсыхающий кровоподтёк. — Чижолая у Михалчича рука, эва, как саданул! Я две сажени котом катился.

— Из-за чего ссора-то произошла?

— А он хотел цены на хлебушек поднять. И задержал в Торжке обоз с зерном. Тогда «жито к нам не идяше ни отколеже». Мы и побежали на мост лаяться. Дак и подрались!

— Обоз с хлебом, говоришь? — задумчиво повторил Афанасий. — А откуда он шёл?

— Из Суздаля.

— А ещё откуда к вам хлеб поступает?

— Из Ярославля. Боле неоткуда. Ганза хлебом не торгует, с Киева обозам не пробиться, там Литва всем владеет. Хлеб да соль в Новгороде всему голова. А оне в воле Михалчича. Наши его не шибко любят, не по-божески поступает. И то. У них весь род такой. Из Михалчичей двенадцать посадников вышло, досадили они народу крепко. Сколько раз вече сбегалось, штоб их свалить. Куды! Все бояре за них горой! Они и под Москву не хотят, зачем им кому-то покоряться, они сами князья!

Теперь для Афанасия многое прояснилось. Задержать обозы в Торжке[53] — «молодшие» новгородцы взбунтуются. Надо срочно слать донесение в Москву.

— Вот что, други мои верные, — сказал Афанасий, — предстоит вам великое дело...

В голубой дуге[54], украшенной золотым шитьём и драгоценностями (чем не князь?), постукивая посохом, оправленным в серебро, боярин Михалчич в сопровождении двух рослых холопов важно шёл по Кожевенной улице. Заглядывал по пути в обувные лавки — надо было чиры[55] купить. Такие покупки боярин никому не доверял, ворчал, что купят «тесны да неладно прошиты, деньгу неправно изведут». Увиденные чиры ему не нравились, просты, грубы, нет на них серебряных пряжек. Хоть сапожников нанимай. По пути он мысленно продолжал спорить с посадским Захарьиничем о вере. Тот стойко держался православия, а он убеждал посадского тысячника, что надо дружбу с латынянами крепить, с немецкими католиками и с польским королём. Спор закончился ссорой.

— Ты, Михалка, как есть папёжник[56], — кричал выведенный из себя обычно спокойный Андреян. — Хочешь ворогов к нам навести! Тевтоны[57] на псковских рубежах стоят! Забыл?

— А чем страшны нам тевтоны? — спрашивал Михалчич.

Андреян ещё больше багровел, терялся от столь простого вопроса, ибо твёрдо был убеждён: не способен истинный новгородец задавать его после битвы на Чудском озере, после столь частых набегов рыцарей на новгородские рубежи. А хупавый[58], ярый и крепкий боярин смотрел преувеличенно бесхитростно, словно младень непонимающий, только в глубине тёмных глаз светилось нечто такое, отчего посадник окончательно терялся и молчал. Наконец, овладев собой, сухо сказал:

— Сие у тебя не от глупства, боярин, а от гордыни. Жалится на тебя народ, говорят, Михалчич «блудом шкодит»! Доиграешься, Михалка!

Проходя мимо нарядной церкви Петра и Павла, выстроенной из красного кирпича, с полукруглым приделом-апсидой, сводчатым входом, украшенной лопатинами, пилястрами, аркадными поясками, боярин лишь усмехался тонкими губами, но лба не перекрестил. Он был уверен, что латинянская вера Новгороду сподручнее, ибо в тамошних землях бояре — бароны да герцоги — большую власть и силу имеют, там на их богатства никто не зарится, земли у них не отнимают, они сами у всякого отнять могут. А тут и богатство имеешь, а живи и оглядывайся. Чуть зазевался — враз всего лишишься. «Ишь, озаботился посадник, Михалчич «блудом шкодит», а чего не блудить, коль ярь в теле имеется? И серебром кого хошь осыплю, любая жёнка прибежит, только мигни, хоть вдовица, хоть от живого мужа».

Боярин понимал, что обвинения посадского тысячника легковесны. Кто, имея крепость тела, не блудит? Дело не в этом, а в более серьёзном: в какую сторону Новгороду приклониться — к Западу или к Москве. Сторонники есть и у Михалчича, и у тысячника Захарьинича. Те и другие спорят вот уже много лёг и, чтобы унизить противников, пользуются всякими предлогами.

День был солнечный, воскресный. Мостовые[59] были полны праздного люда, щёлкающего калёные орехи, шатающегося «семо и онамо»[60] — туда, где веселей. А веселья везде довольно. Крепкие парни играли в кожаный мяч, гонялись за ним резвей, чем за девками. Гудели дудошники на помосте, где развлекали народ скоморохи, там же били в большой барабан. Во дворах заливались жалейки, рожки. На дальнем помосте фокусник показывал чудеса: выплёвывал изо рта огонь, тянул из собственных волосатых ушей длинные яркие ленты, дарил их девкам и бабам. Потом спрятал за щёку золотой перстень, зазвал на помост молодку и вынул перстень у неё из-под сарафана. Красивая молодка зарделась и убежала. Народ хохотал до упаду. Одобрительно засмеялся и Михалчич. Только старухи плевались, качали головами: ой не к добру бесовские игрища. Ближе к реке кувыркались потешники, для смеху колотили друг дружку наверченными из тряпок палками. Рожи у них были размалёванные, глаза вытаращенные, рты до ушей. Бесовщина, а занятно. Боярин нигде не задерживался, хотя порой лез в самую гущу, высматривая красивых молодок. Некоторым подмигивал, без особого, впрочем, успеха. Не задержался он и возле старика, который рассказывал собравшимся великую повесть «Слово о полку Игореве». Голос у длинноволосого сказителя негромкий, раздумчивый, поэтому слушали его в напряжённой тишине.

О Бояне, соловию старого времени!

Абы ты сиа плакы ущекоталъ,

скача, славию, по мыслену древу,

летая умомъ подъ облакы,

свивая славы оба полы сего времени[61],

рища въ тропу Трояню[62]

чресъ поля на горы...

Михалчич остался равнодушен к словам старика. Кто таков Игорь? Ну, князь. Так что с того? Ишь, славы восхотел, а взять её не сумел. Чего о нём песни петь?

Шагах в ста от Великого моста, соединяющего Софийскую и Торговую стороны, толпа оказалась столь густа, что холопы боярина отстали и потеряли Михалчича из виду.

— Ну, други мои верные, — сказал Афанасий, — начнём! Беги, Ванятка, к вечевому колоколу, греми в него. А я и Стёпка займёмся боярином. Ишь, шагает, как гусак!

Когда Михалчич проходил мимо лавки, торгующей женскими украшениями, из толпы на него неожиданно бросился лохматый верзила с синяком под глазом, схватил за шиворот нарядной чуги, завопил что есть мочи:

— Товарышши, пособите мне энтого злодея! Он семи мою жёнку снасильничал!

Дюжему боярину ничего не стоило справиться со Стёпкой, но народ узнал шкодливого боярина, набежал. Справедливость Стёпкиных слов никто и проверять не стал. Люди не любили Михалчичей, а этого особенно. И не только за шкоду, но и за надменность, за лютость, за богатство, неправедно нажитое. Народ обрадовался предлогу, кинулся на боярина.

— Пособите, товарышшы! — не переставая, орал Стёпка.

Боярин разбросал нескольких мужиков, взмахнул посохом с серебряным набалдашником, вне себя от ярости огрел Стёпку. Тот, залившись кровью, упал. Это разозлило народ. Чьи-то железные руки вырвали у Михалчича массивную палку, обхватили сзади, приподняли, с медвежьей силой швырнули на землю. Боярин попытался встать, но ударом сапога в грудь его вновь опрокинули. Вокруг слышались разъярённые крики:

— Убить его!

— В Волхов бросить!

— В Волхов! В Волхов! — заревела толпа.

Михалчича били кулаками, ногами, кто-то сорвал с него чугу, шапку, сапоги. Холопы боярина, видя, что если они вмешаются, то им достанется не меньше, кинулись по мосту на Софийскую сторону поднимать бояр. В это время на Ярославовом Дворище ударил вечевой колокол. Избитого, окровавленного Михалчича, потерявшего всю свою надменность и гордость, поволокли на правёж. Он только охал и выплёвывал выбитые зубы. Взобравшись на помост, истец Степан со слезами на глазах рассказал, что случилось с жёнкой. Этого парня на вече знали многие, но почему-то никто не вспомнил, что у него нет жены. Ему поверили, потому что боярин Михалчич блудом шкодил изрядно. На вече ещё не прибыли посадский, архиепископ, не успела явиться софийская сторона. Ванятка вновь направил мысли людей в нужном направлении.

— В Волхов насильника! — прокричал он.

Толпа потащила боярина к реке. Добежали до моста. Под многосаженным обрывом плескались свинцовые волны. Раскачали мычащего боярина, перебросили через перила. Холодная вода расступилась, принимая грузное тело. И тут люди увидели, что из-под моста показалась лодка, в которой сидел рыбак. Он заметил, как что-то упало в воду, и погреб туда. Боярин вынырнул, и рыбак втащил его в лодку.

— Эй! Мирошка! — заревели сверху. — Кинь! Не спасай.

Рыбак растерянно поднял бородатое лицо, крикнул:

— Чаго!

— Зачем спас Михалку! Ах ты... Кинь его в Волхов!

— Дак не по-божески... — оправдывался рыбак, в то время как сильное течение относило лодку от моста.

Толпа металась, проклинала рыбака. Опамятовавшийся Михалчич выхватил весло из рук недоумевающего Мирошки и погреб к софийскому берегу. А на той стороне уже скапливались бояре со своими холопами. Многие были вооружены.

Окончательно рассвирепевшие люди кинулись к избе рыбака, которая была неподалёку от моста на Торговой стороне. Десятки дюжих мужиков облепили её и раскатали по брёвнышку. Афанасий подозвал к себе купцов Алексея и Дениса, с которыми познакомился два дня назад, спросил, всё ли готово? Перед приездом Афанасия в Новгород Алексей и Денис собирались ехать в Москву с товарами. Они гостеприимны, приветили тверского купца. В разговоре за обильным столом Афанасий упомянул, что хорошо знает московских дьяков Фёдора Курицына, его брата Ивана-Волка Курицына, а также купцов Ивана Чёрного, Семёна Кленова. По сведениям князя Семёна, они все были еретиками. А поскольку Алексей и Денис ездили в Москву часто, то не знать московских еретиков они просто не могли. Так оно и оказалось. Новгородские купцы оживились, стали осторожно выспрашивать Афанасия о намерениях. Он прямо заявил, что Новгороду и Твери давно следовало присоединиться к Москве, от этого купцам польза великая. Оказалось, интересы Алексея и Дениса схожи с желанием Афанасия, и они скоро стали приятелями. Тогда и обсудили, как осуществить давнее стремление купцов. Денис, как самый молодой и нетерпеливый, заявил, что надо «взбунтить» народ.

— Всё готово, — отозвался степенный густобровый Алексей. — Самые отчаюги подобрались. Вооружились кто чем мог. Даже два знамени приготовили.

— Как только бояре переберутся на Торговую сторону — начинайте! А вечером уезжайте в Москву. Будто вас здесь не было. Письмо я с Ваняткой передам, отдадите князю Семёну Ряполовскому. Если его нет, то Степану Дмитричу Квашнину. Боле никому. Если тати аль ещё кто вас схватят, письмо уничтожьте!

— Добро, — решительно произнёс Алексей.

Они разошлись. Афанасий вновь кинулся к мосту, где всё ещё толпился народ. Недаром говорится: куй железо, пока горячо. Люди не остыли, азартно обсуждали случившееся. Между тем Михалчич выбрался на том берегу из лодки, стал что-то объяснять сбежавшим к нему боярам. Там слышался сильный шум. Бояре гневно размахивали руками, плевали в сторону народа.

Тучи на небе разошлись, показалось солнце, осветило нарядную густеющую толпу на Софийской стороне. Там блестели начищенные доспехи, шлемы, сверкали лезвия бердышей. Афанасий велел Ванятке и Степану кричать, чтобы народ шёл на вече. И как бы предупреждая его слова, на Ярославовом Дворище бухнул басистый колокол. Люди кинулись туда. И это спасло их, потому что с Софийского берега на мост уже вступили бояре со своими холопами.

Безоружные люди бежали к вечевой площади. Сотни ног шаркали по брёвнам мостовых. Новгородцы — народ справный — почти все были в кожаных сапогах или поршнях. Лапти здесь не носят, считают за позор. Афанасий прикидывал, что молодшие более многочисленны, чем бояре, но из оружия у них сейчас только ножи засапожные, а у бояр доспехи добрые, мечи, бердыши. Если бой затеется, много молодших ляжет.

Не переставая бухал колокол. Вот и Дворище. В лучах солнца горели свинцовые купола церкви Параскевы Пятницы, храма Николая Угодника. В белых стенах Грановитой палаты отсверкивали стеклянные окна. Стекло дорогое, заказал его в Ганзе Михалчич. Но зато сверкание видно за две версты. Баско и лепотно.

Колокол звонил, подогревая страсти. Чернь расположилась вдоль храма Николы, заняв треть площади. Вскоре на Дворище вступила толпа бояр. Встала напротив черни. Принялись лаяться. На помосте показался посадский Андриян Захарьинич, призвал к тишине. Его хоть и уважали, но злобные выкрики не сразу стихли. Некоторые из черни уже хватались за ножи. В руках у особенно горячих другой стороны появились мечи.

— Блудники! Лихоимцы! — обзывали бояр молодите. — За деньгу свою мать продадите!

— Пьянчуги, воры, попрошайки! — кричали «лутчие». — Почто доброго боярина в реку кинули?

— Пусть ваш добрый боярин не шкодит! Мало ему! Надо было голову оторвать!

Михалчич, в мокром полукафтанье, босой (в спешке на это никто из его родичей не обратил внимания, тоже пытался что-то выкрикнуть, но, лишившись половины зубов, лишь шамкал невнятное и, заприметив в первом ряду черни виновника своего несчастья Стёпку, кинулся к нему со своими холопами, выволок из толпы. Чернь попробовала отбить своего[63]. Замелькали ножи. Помешал побоищу Андриян с несколькими стражниками. Разъединили дерущихся, принялись уговаривать. В это время среди бояр появился всадник и крикнул, что отряд шарпальников разграбил хоромы Михалчича и принялся грабить усадьбы других бояр. Всадник метался в толпе, крича:

— Тати идут к храму святого Николая, где наша житница!

Бояре, забыв про Стёпку, бросились со Дворища. В толпе черни вдруг раздался голос Ванятки:

— Товарышши, бояре хотят наши дома разорить!

Колокольный звон стоял по всему Новгороду. Убили нескольких боярских прислужников, пытавшихся поджечь дома простых горожан. У большинства бояр хоромы каменные, ценности спрятаны в каменных же церквах и храмах[64], пожар для них не опасен. Вечером две толпы вооружённых, вконец разъярённых людей сошлись на Великом мосту. «Бой силён бысть». Звенели мечи, мелькали топоры и бердыши, трещали под ударами сабель кованые шелома. С обеих сторон развевались знамёна и слышались кличи. Жидкий заслон из стражников, выставленный посадским, был сметён. Погибли, утонули в Волхове, оказались растоптаны копытами лошадей десятки горожан. Крики, плач, вой собак слышались по всему городу.

Три дня стояли на мосту противоборцы. И только увещевания и слёзы престарелого архиепископа Иыон остудили горячие головы. Владыко «плаката сильно и рекох: — Кто мог озлобить толикое множество людей моих, смирить величие моего города? Кто понеже тот враг, знающий, что только усобицы сметут нас, только раздор низложит нас».

Вечером Афанасий передал письмо Алексею и Денису. Тайнописью заниматься было некогда, сообщил открыто. Письмо свернул трубочкой, обвязал шнурком, наложил сургучовую печать. Потом он всю ночь и следующий день искал Стёпку и Ванятку. Не нашёл. Обоих видели на мосту в момент боя. После их не стало. Не оказалось их и среди убитых. Следовало предположить, что их сбросили в студёные воды Волхова. И вот тогда Афанасий впервые почувствовал боль в душе, нечто вроде болезненного укола, после которого наступила горечь. Почему-то вспомнился встреченный им в лесу волхв, его чёрные руки и ступни, пронзительный взгляд, свидетельствующий, что отшельника не мучают сомнения. Старик всю свою жизнь отдал лесу и вряд ли знал, что такое святость, но был уверен в своей нужности матери-земле. Бродя по разорённому городу, слыша вокруг плач и стенания, Афанасий невольно задал себе вопрос: то ли дело делает он, проведчик московского великого князя?

В его памяти вдруг всплыла усадьба отца, сожжённая бродячей ордой. Чем его деяния лучше того, что сотворили нехристи?

Он вернулся на постоялый двор и несколько дней не выходил из своей комнаты, наказав Василисе присматривать за Орликом. Жалостливая богатырша приносила приезжему ганзейского вина, спрашивала, отчего он так грустен. Афанасий отмалчивался. Потом Василиса сообщила, что в реке поймали трупы Ванятки и Степана.

— Как народ взбулгачили! — вздыхала она. — Будто Мамай по Новгороду прошёл. Люда-то погибло — страсть! А всё бояре-кровопийцы, гореть им в аду! Одно слово — господари. Ныне в Грановитой палате сидят, думы думают, как народ новгородский извести.

В следующий свой приход она сообщила:

— На Торговой стороне только и слышно, что надо под государя Ивана идтить. Тогда, мол, боярам можно укорот дать. А Михалчич, слышь, новы зубы вставил! Ему лекарь-немчин золотые изготовил. Теперь ходит по улицам, зубами сверкат, смехи! Право! Грозится с латынянами дружбу учинить!

Афанасий делал вид, что слушает внимательно, хотя оставался равнодушным к новостям. Как опытный проведчик, он понимал, что своё дело сделал. Вражда между Торговой стороной и Софийской достигла такого накала, что примирение невозможно. Сейчас посадский и бояре ищут выхода — что предпринять. Каждый из них хорошо понимает, что если им вступить в союз с тевтонами, те хлебом их не обеспечат. Будущее вершилось в сегодняшних делах, подгоняя время. Но жизнь — это привычка к устоявшемуся, изменения в ней происходят медленно, проникая в души людей, становясь желанными. Тут и ответ, когда Совет господ примет решение.

Вечером, принеся ужин и очередную «ганзейку», Василиса сказала, что владыка Иона, «муж благ, книжен и постник», заявил, что Новгороду надобно присоединиться к Москве.

— И то, — вздохнула Василиса, — ежли уж по пошлине жить нет возможности, то лучше свои, чем папёжники! — Под пошлиной она имела в виду старину.

А на следующее утро в город прискакал Дмитрий, ведя на поводу сменную лошадь. Младший напарник Афанасия выглядел усталым до последней крайности, обе его лошади были взмылены. Дмитрий едва сполз с седла и тут же в изнеможении опустился на траву.

— Из Твери третьего дня... — успел пробормотать он и уснул.

До Твери почти четыреста вёрст — путь неблизкий. Видать, весть важная, коль так спешил. Афанасий не стал его будить, поднял на руки, внёс в свою комнату, уложил на постель, сняв с парня грязные сапоги.

Проспал гонец день, ночь, проснулся лишь в полдень. И тут же вскочил, едва успев разлепить заспанные глаза. Оказалось, государь Иван немедленно требует в Москву Афанасия.

На столе уже был готов обед. Василиса недоумённо поглядывала на Афанасия: ничего себе, простой купец, а гонцы за ним в запал скачут. Пока Дмитрий, давясь, ел, загребая ложками икру, поглощая всё подряд — сёмгу, осетрину, пряженину, яйца, Афанасий велел Василисе приготовить туесок с едой, расплатился за проживание, побежал на конюшню седлать лошадей.

Через короткое время они вынеслись из ворот постоялого двора. Отдохнувшие лошади рвались вперёд. Путь им предстоял в пятьсот вёрст. Хорошо, что дорога между Новгородом и Тверью была уже построена. Без неё Новгороду и Пскову пришлось бы несладко, ибо без дороги как хлеб возить? Строили её совместно обе вечевые республики и Тверское княжество, ибо выгоды от неё всем. Узкой лентой, только-только двум упряжкам разминуться, тянулась дорога по гатям болот, частью насыпная, частью лежневая; по Валдаю, по лесным просекам на Торжок и далее. Вдоль неё стояли деревни с постоялыми дворами, так что проезжающие особенных лишений не испытывали.

Прибыли Афанасий и Дмитрий в Москву на пятый день. Дмитрий направился в Тайный приказ, Афанасий свернул к усадьбе боярина Квашнина.

Калитку открыл безусый слуга-отрок Федька. Улыбнулся радостно, принял усталого Орлика, стал водить его по двору, чтобы жеребец остыл. На крыльцо выбежал ещё один казачок[65], Сенька, поздоровался с гостем, потряхивая льняными кудрями, сообщил, что боярин дома и о прибытии Афанасия извещён.

Боярский двор просторный, со множеством хозяйственных построек. Хоромы дубовые, в два этажа. Второй этаж опоясывает крытая галерея, ведёт в неё витая лесенка на каменных опорных столбах. В окнах стекло. Не привозное, а своё (научились и в Москве стекло лить), крыша черепичная, карнизы украшены узорами. Для сбережения от внешнего огня вокруг усадьбы ограда из камня почти в две сажени. Ворота обшиты медными листами. Пожары в первопрестольной часты. У некоторых бояр уже и хоромы каменные.

На крыльце Афанасия встретил Степан Дмитрия. Обнялись, похлопали друг друга по спине. Бог боярину своих детей не дал, но приёмный сын ему стал дороже родного.

— Вижу: хорош и к бою гож. Обнял — косточки затрещали, — добродушно прогудел Квашнин.

— Да я ж вполсилы, отец.

— Медведь и вполсилы быка валит. Айда за стол, чай, с дороги проголодался. Мы тебя ждали. Князь Семён вычислил, мол, сегодня непременно прибудет. Да и у Марьи Васильевны сердце — вещун.

В трапезной хлопотала супруга Квашнина, дородная красавица Марья Васильевна, и две девки в нарядных сарафанах. Одна из них, Алёна, была любимицей хозяйки.

В окна вливался солнечный свет, знойным парусом падая на домотканые дорожки на полу. Афанасий привычно перекрестился на иконы в углу, поклонился приёмной матери. Та обняла его, поцеловала, певуче произнесла:

— С приездом, сынок. Всё ли благополучно?

Он почему-то ощутил неловкость, поспешно ответил:

— Всё хорошо, матушка.

— Удалась поездка?

Марья Васильевна хоть и знала, чем занимается её сын, но в подробности её редко посвящали. Афанасий опять почувствовал болезненный укол в груди, но ничем не выдал себя, ответил бодро:

— Да уж, всё хорошо.

Правда, улыбку выдавить на лице он так и не смог, поэтому опустил глаза.

— Вид у тебя неважный, — озабоченно заметила Марья Васильевна. — Ну, ничего, отдохнёшь с дороги, отоспишься. Отведай-ка домашних щец, чай, соскучился по домашнему? В харчевнях не вдруг накормят.

— Ваша правда, матушка, соскучился.

На столе было всё, что душа пожелает. Щекотали ноздри запахи жаркого из баранины, говядины, кур, дымились огненные щи с мозговыми косточками, манили взор блюда с варёными раками, молодыми щуками, заливным из карпа. В больших глиняных чашах горы яблок, груш, фиников, грецких орехов. А в центре стола заманчиво блестели два серебряных кувшина с фряжским вином.

Приготовив стол, женщины вышли, пожелав мужчинам приятной трапезы. Круглолицая, румяная Алёна, скрываясь за дверью, украдкой стрельнула на Афанасия синими озорными глазами. Степан Дмитрия как бы ненароком заметил:

— Хорошо Алёна, и красавица, и домовита. Не жена будет, а загляденье!

Афанасий промолчал. Себя он считал стариком, волосы его густо усыпала ранняя седина. Квашнин только вздохнул, поднял один из кувшинов, любовно пощёлкал по горлышку, издавшему малиновый звон.

— У мирзы Ямгурчеева отобрал в молодости, когда обоз захватил и мирзу посёк. А воин был славный, крепко бился. Хорошо быть молодым. Как рубились! С утра до вечера, рук не чуяли. Звон сабли слаще мёду казался.

Глаза Степана Дмитрича затуманились. В своё время он был добрым воином, Афанасий много у него перенял. Подняли чарки, пожелали друг другу счастья и удачи, выпили. Проголодавшийся Афанасий ел за троих. За едой молчали. Пища — дар за труды, за столом языком молотить — большой грех. Насытившись, боярин, вставая из-за стола, перекрестился, скороговоркой произнёс привычное:

— Бог напитал, никто не видал, а кто видел, тот не обидел.

Отяжелев от еды, через сени перешли в горницу. Здесь на стенах висели ковры — персидские, турецкие, кафские, шемаханские — все взятые с бою у ногаев или татар. На коврах красовалось оружие — старинные дедовские мечи в посеребрённых ножнах, сабли, кривые ятаганы, кавказские кинжалы, кольчуги, бехтерец из кованых пластин, шлем с еловцом, поножи, серебряные наручи. Отдельно от всех висел панцирь работы знаменитого тверского мастера Микулы Кречетникова. «Якоже и среди немец не обрести такова». Эти доспехи и оружие Афанасий не раз примерял на себе. Степан Дмитрия учил его рубиться на мечах, саблях, пользоваться турецким ятаганом.

— Глянь-ка, — показывал он. — Ишь как заточен. А почему? Наши-то сабли снаружи остры, а этот — как серп, лезвие внутри, а снаружи тупой край. Теперь гляди! Саблей удар отбил — точить надо. А в бою какая заточка? Ятаганом хоть сто ударов отрази — заточка цела! Внутренней стороной врага зацепил, яко серпом, рванул — голова с плеч долой! Чуешь? А ежли ятаган на длинную рукоять насадить? Я одного башибузука в бою под Тулой видел, вертелся, аки бес, на моих глазах с двух витязей головы как капустные кочаны срезал! На третьего наладился, я его издали стрелой сбил!

Научился Афанасий владеть ятаганом, причём одинаково хорошо обеими руками, что в бою подспорье немалое. В конном поединке для удара обычно стремятся зайти справа, где у противника левая рука, и тому, чтобы отразить удар, нужно повернуться лицом. А времени уже нет. В бою всё решает быстрота. Афанасий дожидался, когда противник производил свой манёвр, и неожиданно перебрасывал ятаган в левую руку. Недруг, ничего не успев понять, с перерезанным горлом падал под копыта свирепого жеребца.

Квашнин и Афанасий уселись в кресла с высокими спинками, обитыми атласом.

— Письмецо моё получили? — спросил Афанасий.

— Читано самому государю. Он тобой доволен. Молвил, недаром тебя Хоробритом прозвали.

— Зачем вызвали?

— Другое дело измыслили. Государь велел тебе поручить. Чуй, ценит он тебя! Силы Москва собирает для последнего удара по Орде. Чтоб сразу насмерть.

— В Орду ехать?

— Нет, подале. Куда — государь тебе завтра сам скажет. Борис Захарьич Бороздин здоров ли? — В голосе боярина слышалось уважение.

— Здоров. Он мне много помог. Грамоту от Михаила Борисовича я через него получил. — Афанасий помолчал и быстро, как о чём-то, его не касающемся, сказал: — Бояре и народ в Новгороде друг против друга насмерть встали. Теперь главное — хлеба подвоз остановить.

— Об том государь уже указал. — Уловив в голосе приёмного сына нежелание говорить подробнее, Степан Дмитрия не стал его расспрашивать, перевёл разговор на другое. — Чуй, он крепко за объединение взялся. У Юрия и Андрея отчины отнял. Теперь вся Москва под его рукой. Монетные дворы своих братьев закрыл, только свой монетный двор оставил. Теперь денга одна — государева[66].

Утром Квашнин и Афанасий подъехали к Тайному приказу. Отворивший им ворота рослый воин принял лошадей, сказал, что князь Ряполовский ждёт Никитина. А тут и сам князь вышел на крыльцо. И по тому, какое нетерпение было на мясистом лице князя, Афанасий понял, что дело, по которому его вызвали, необычайной важности.

— Давно, давно ждём, — пробасил Ряполовский, хоть знал, что проведчик приедет сегодня. — Натворил ты делов в Новгороде. Купцы новгородские, что письмо передали, уже рассказали. Слухом земля полнится. Теперь люди посадника Захарьинича тебя будут в Твери шукать, поскольку ты — тверичанин. Пусть ищут! Ну, пойдёмте в избу. Скоро замороз ударит, Степан Дмитрия, поохотимся ужо на Лосином острове?

— Поохотимся, — пообещал тот, — я своих выжлецов[67] натаскиваю.

В избе Семён Ряполовский посерьёзнел, даже посуровел, показывая, что дело прежде всего; собрав меж бровей крутые морщины, сказал:

— Пока государь приедет, прочти-ка, Афанасий, сию писанину. — Он положил на стол книгу, раскрыл. — То «Сказание об Индийском царстве».

— Зачем? — удивился проведчик.

Писари, бывшие в избе, с любопытством косились на Афанасия, не переставая бойко скрипеть перьями. Князь Семён строго глянул на них, писцы враз озаботились и глаз от бумаг больше не отрывали. Ряполовский пояснил:

— Индия — земля для нас пока неведомая, но богата, многолюдна и, главно дело, православна. Рыцари-крестоносцы, коих папа католиков посылал в Иерусалим гроб господень освободить, крепко на её помощь надеялись.

— А получили?

— Про то мы пока не сведали. Но зря писать не станут. Чти-ка.

— Где ты сии книги раздобываешь? — спросил Квашнин князя.

— Везде, Степан Дмитрия. И покупаем, и выпрашиваем. За ценой не стоим. Не ведать истории — всё одно что с завязанными глазами жить, на каждом шагу спотыкаясь.

Ряполовский был прав. Сколько вокруг народов неведомых. Вдруг выйдет из тьмы степей новая орда — что тогда? Предвиденье — дело великое. Квашнин погладил бороду, согласно кивнул, хотя обычно любил спорить со старым другом.

Афанасий едва успел дочитать «Сказание», как во дворе забегали, засуетились. Воины кинулись открывать ворота.

— Государь прибыл! — известил Квашнин, выглянув в оконце. — Айда встречать!

Они вышли во двор. В распахнутые ворота уже въезжал Иван, в атласной ферязи и в собольей шапке. Широкую грудь его белого жеребца прикрывал серебряный фалар — круглая пластина, предохраняющая от стрел. Охрана великого князя осталась за воротами.

При столь высоком госте Афанасий сел не за стол, а наособицу. Писцы, покряхтывая от почтительной сдержанности, согнувшись, выскользнули за дверь. Жёлтый атлас ферязи государя сверкал золотыми кованцами, солнце, бьющее в окно, серебрило бороды бояр. Глядя на Афанасия, Иван говорил негромко, словно боясь, что его могут подслушать.

— За радение благодарствую, Хоробрит, будешь награждён собольей шубой, а к ней пятьдесят рублёв в придачу. Славный в Новгороде ты бунт учинил. Ныне тебе другое предстоит. Замыслили мы, Хоробрит, дело для нас несвычное — дальнюю разведку. Допрежь Русь такую не посылала. До того места, где небо с землёю сходится аль окиян-море в вечном мраке пребывает. О тамошних землях и народах разузнать нужда великая. Купцы князю Семёну сказывали, мол, живут в жарких странах люди с пёсьими головами, великаны многорукие, а ещё дальше — муравьи величиной с доброго пса, и те муравьи роют глубокие норы, а в них золото добывают и снаружи складывают. А зачем — то неведомо. «Сказание об Индийском царстве» чел ли?

— Чел, государь.

— Допрежь вести вокруг нас ходили, а к нам не попадали. Пришлось князю Семёну знания собирать. Ныне настал час проведчиков посылать, установить, что правда, а что ложь. Первым пойдёшь ты. В Индию. Подбери себе попутчика понадёжнее. Есть такой на примете?

— Я Дмитрия возьму.

— Кто таков?

Ряполовский пояснил:

— Его напарник, государь, молодой, но старательный и в вере крепок. Из боярских детей.

— Надо, чтобы на мечах биться крепок был.

— То, государь, само собой.

Великий князь вновь обратился к Афанасию:

— Подготовим мы вас со всем тщанием, а для пущей тайны к какому-нибудь посольству приставим. Главное — тайну сохранить! Чтоб ни Ибрагим, ни Ахмад, ни кто другой не сведали, иначе перехватят и лютую казнь учинят. Им мои проведчики — поперёк горла кость. Поедете под видом купцов.

Иван грузно поднялся, высокой собольей шапкой едва не задевая за матицу. Поднялись и остальные.

Государь направился к выходу, в дверях приостановился, спросил:

— Почто не женишься?

— Чтоб скучать по мне некому было, — улыбнулся одними губами Афанасий. — Лишние слёзы да плач зачем?

Иван строго сказал:

— Того бояться не надобно. На слезах мир стоит. Испокон веков жены мужей провожают. Воин к своей земле должен сердцем прикипеть, знать, что его дома ждут не дождутся. Окрути его, Степан Дмитрии, до отъезда! Найди девку добрую.

— Исполним, государь.

Афанасий лежал в натопленной горенке, заложив мускулистые руки за голову. Судя по всеобъятной тишине, была уже полночь, но сон не шёл. В тёмном углу за печью, подальше от икон и лампадки, завозился проснувшийся домовой-старичок, закряхтел, надсадно закашлялся. Видать, простыл, бегаючи в конюшню по морозцу. Горенку освещал слабый свет звёзд. Где-то под половицей завозилась мышь. Домовой стукнул босой пяткой об пол — пугнул. Мышь затихла. В дрёме Афанасию привиделось, как из-за угла изразцовой печи высунулась пушистая бородка, глянули на лежанку острые лукавые глаза, проверяя, тут ли хозяин. Домовой жил под печкой много лет, сколько стоит хоромина. Жил не тужил, мышей гонял, был мал, тих, чёрен, пушист и не в меру осторожен. Чуть стук или бряк — он живо в своей угол. Афанасий с ним ладил, в полудрёме любил с озорным старичком побалясничать шепотком. Говорок у домового был подобен посвистыванию ветра в трубе, старичок пугался чужих людей, боялся грозы с её громами и молоньями, тогда забивался под печь, прятал голову в пушистые лапки и обмирал.

Сейчас он весело похихикивал, шевеля мохнатым сморщенным лицом. Выкатился на середину горенки пушистым клубком, перекувырнулся несколько раз на домотканой дорожке, похожий на встрёпанного ёжика, уселся на пухленький задок, сложил лапки калачиком на сытеньком пузце, дружелюбно посвистел:

— Эй, хозяин, просыпайся, скучно мне.

— Не сплю я, дедок.

— Пошто дома долго не был, ай гулял где?

— Дело, дедок, нашлось урочное.

— По хозяйству аль по службе?

— По службе.

— Всё воинствуешь, всё сабелькой о шелома гремишь? Зряшное это дело, по-мирному лучше. Сидел бы на печи, дул бы калачи. Озоровал бы с девками, песни пел с припевками. И ладно бы было. Пошто не женишься-то?

— Далась вам моя женитьба! — с досадой отозвался Хоробрит. — Девок на примете нет, дедок.

— Девок? — изумился старик. — Да по тебе не одна, чай, сохнет. Вон Алёна соком исходит. Я мужичок приметливой, люблю девок за усы снизу дёргать. Возьми Алёну, нарожай детишек. Будет мне забава, я мальцов люблю.

— Некогда, дедок, государева служба роздыху не знает.

— Ах ты ж, — подосадовал старичок. — Ты запропастишься, а мне, бедному сиротинке, и поговорить ладом не с кем. — Домовой жалобно хныкнул, утёр лукавые глаза лапкой. — Эх, завью горе верёвочкой, поозоровать, что ли? Пробегусь-ка на конюшню, твоему сивке-бурке ленту в гриву вплету.

— Орлик тебя боится, дедок.

— А я ему сахарку припас. В трапезной из стола уволок. Скусной сахарок-то! А медок в шкафчике есть?

— Есть. На верхней полке. Смотри, тарелями не забрякай, как в прошлый раз.

— Ужо не забрякаю. Ты когда поедешь на службу, не забудь Алёне наказать, вечерком свежей кашки с медком под печь клала б. Ино осерчаю! Я сердитой буен.

— Не забуду, дедко.

— Ну, я побег. Наозоруюсь, мы ещё побалакаем.

Домовой опять перекувырнулся, пробежал пушистым комочком к двери, прошёл сквозь неё. Сколько его Афанасий помнил, вёл себя старичок, как дитя малое, проказливое. Тем и хорош, главное — безобиден. Если случится тарель разбить — сам плачет. На Руси издревле знают: пока домовой под печью живёт, в избе покой и лад. А исчез запечной соседушко — жди беды.

Без надобности ничто не появляется, даже вошь. Попробуй в лес со злым умыслом пойти, без нужды ёлочку срубить, лешак по гаям да по кракам[68] закружит, заведёт к кикиморам в болото, а синие старушки своё дело ведают, сухой тропочкой среди кочек расстелются, ребёнком малым прикинутся, побредёшь ты по тропочке, а она вдруг пропала, и окажешься ты в трясине зыбучей. Поминай как звали.

Не спится, думы одолевают, текут, цепляясь одна за другую бесконечной чередой, порой заставляя морщиться. Поездил, повидал, пережил немало. Ноет плечо, пробитое татарской стрелой, ломит к непогоде ребро, в которое на излёте впилось стальным лезвием литовское копьё. Меч тверской палец отсёк, сабля рязанца на голове отметину оставила, отчего звон в ушах появился, будто там нескончаемо сверчки поют. Ну почему русские князья не живут в мире? Да сохранит Бог Русь. Да появится в её землях справедливость.

Тем он и живёт — Росию обустроить, сделать её единой и праведной. Потому и мечется по городам и весям, помогает великому князю московскому в богоугодном деле. Тяжёлой рукой Афанасий перекрестился на слабый свет лампадки. «Спаси мя, Господи, от сомнений!»

Лучше бы не думать вовсё, чтобы не чувствовать стыда. Но Господь наделил его разумом в полной мере. А это значит — и совестью. Вроде бы незачем размышлять, за кем идти, — за тем, у кого больше правды. Но в чём добро и в чём зло? Собирает Русь Иван — то добро. Но для кого он радеет? Разве не для себя, не для своих детушек? А без него погибнет Росия, раздираемая усобицами. Ни Тверь, ни Рязань, ни Новгород не заменят Москвы, а тверской князь Михаил Борисович или рязанские князья братья Иван и Фёдор Васильевичи слабы против московского великого государя. Значит, у него больше правды?

Вставал перед глазами Афанасия разорённый Новгород, мост, залитый кровью, люди, убитые на нём, трупы, плывущие по Волхову, плач вдовиц и слёзы архиепископа Ионы. Это ведь тоже правда. Выходит, одной рукой делая добро, другой московский государь совершает зло. А вместе с ним и Афанасий. Кто скажет уверенно, какая чаша перевесит? Найдётся ли такой ум? «Спаси мя, Господи, от сомнений!» Но мысли текут, думы одолевают, нет от них спасения. Задача, заданная самому себе, потруднее, чем у того критянина, который утверждал, что все критяне лгуны. Вспомнив о ней, Афанасий обрадовался отвлечению.

Эту задачку про критянина подбросил Афанасию князь Семён, разыскав её в греческих книгах, за ради крепости ума, как он выразился. Опытному проведчику задачка вначале показалась странной, и он по привычке мгновенно составил умозаключение: если все критяне лгуны, то, следовательно, лжёт и тот, кто утверждает, что все критяне лгуны, ибо он сам критянин, но если он лжёт, значит, все критяне правдивы, но если все критяне правдивы, то правдив и тот критянин, кто сказал, что все критяне лгуны. Хм, изощрённы греки! Афанасий на малое время увлёкся хитроумным софизмом. Решил он его просто. Сказав, что все критяне лгуны, критянин поставил и себя на одну доску с ними, это равносильно, как если пытаться взвесить себя собственным весом. Что невозможно.

Разве не то же и с деяниями людей, которые утверждают, что они добры, честны, благородны, справедливы? Сам себя оценить кто способен? Думая так и зная о причине своих мучений, Афанасий догадывался, что однажды он откажется делать то, что совершил в Новгороде. Поэтому его обрадовало повеление государя отправиться в Индию. Это вроде мирной прогулки.

И тут же вспомнился волхв. Старик-то оказался провидцем. Вот с кем следует ещё встретиться. Там, в лесу, Афанасий спросил волхва, добрый ли он лекарь, имея в виду больную царицу Марью Борисовну. Но Семён Ряполовский сказал, что лекари уже не надобны. Почему?

Безнадёжно больна? Но ведь кудесники могут даже мёртвых воскрешать, у них живая и мёртвая вода есть. Как не использовать надежду? А если то не надобно государю? От этой мысли бросило в жар. Афанасий попытался забыть её. Однако подозрение, как заноза, укололо — и осталось. Господи, скорей бы ночь кончилась!

Вдруг свежим ночным воздухом потянуло от двери. Пробежал по горенке, кувыркаясь и похохатывая, весёлый чёрный комочек. Домовичок уселся возле лежанки, просвистел:

— Ай спишь, соседушка?

— Не сплю, дедко. Орлика не испужал?

— Чего ему пужаться, я его сахарком угостил, мы с ём друзья. Подковывать его когда собираешься? Дело к зиме идёт.

— На днях. Как Москву-реку ледком затянет.

Вдруг заскреблась мышь. Домовой топнул, пугнул.

Под полом затихло. В комнате потемнело, ночные звёзды закрыла туча. Лишь крохотный огонёк лампадки призрачным красноватым светом озарял горенку. Домовой почесал лапкой за ухом, пожаловался:

— Днём девки спать мешают, уж такие балованные, всё бы им хаханьки... — Не договорил, опять взвизгнули и забегали мыши. — Ух, язви, покою от них нет. Ужо вот заберусь под половицы, я им бока-то пошшекотаю.

— Ну, ин заберись.

— Пауков боюсь, — признался старичок. — Шипушшие, аки кикиморы.

— Ты и с кикиморами знался?

— Как жа! У меня жёнка была кикимора!

— Ай не ужились?

Домовой, сложив на пузце лапки, пошевелил мохнатыми бровями, припоминая; вспомнил, сплюнул, просвистел:

— С кикиморами и лешак не уживётся, а уж на что молчун. Всё звала, подь да подь на болотину, ей, вишь, киселика клюквенного хотелось. Ей под кочкой жить — разлюбезное дело, а я тепло люблю. — Старичок чихнул, поглядел в оконце. — Ай уж за полночь? Пойду ещё поозорую. Заберусь-ка к девкам в спальню, пошшекотаю. Я баловной!

— Дедка, а ты лешака видел? — неожиданно для себя спросил Афанасий.

— Лешака-то? Сурьёзный мушшина. Мы с ём друзьями были. Давно, правда, когда здесь ещё лес рос. Бывало, в гости к бабе-яге похаживали. Уж она нас привечала, медком угащивала, на ступе меня катала. Лешак-то грузен, ему в ступу не влезть, а мне впору. Взовьёмся, бывало, над лесом, а деревья нам ветвями машут, радостно им. В тую пору лес люди не жгли, не рубили, дубу молились. У леса разрешение выпрашивали на охоту аль рыбку половить. Лес-то хозяин строгой, озорства не допущал. Я тогда в избе охотника жил, он меня рыбкой угощал, за это я его дитё в зыбке укачивал. Мать, бывало, возьмёт дитё из зыбки покормить, оно закапризничает, хозяйка давай утешать, мол, тише, не плачь, а то прилетит змей-горыныч и унесёт тебя...

— Что, и змей-горынычи тогда были?

— Были, как жа. Трёхголовые. Лесу без змея-горыныча нельзя. Да ты спи, соседушка, оставь думу-кручину. А то уж рассвет грядёт! Дай-ка я на тебя сон навею. — Домовой махнул на Афанасия лапкой, протяжно свистнул, будто осенний ветер в трубе.

И точно. Мысли куда-то исчезли, душе Афанасия стало легко и беззаботно, наплыло вдруг зелёное облачко, и он погрузился в него, как в сон-траву, ощущая запах мяты и молодых листьев.

Домовой посидел возле лежанки, пригорюнившись, увидел, что в оконце уже сереет утро, побрёл под печку. И домовому бывает порой грустно.

Днём исчезают ночные наваждения, растворяются сомнения, уступая место решимости. Лицо Хоробрита вновь было каменно-спокойным.

Он отправился в Тайный приказ и просидел над «Сказанием» до полудня. Перечитав его, он понял, что рукой сочинителя водила надежда. В полдень молчаливая женщина-повариха подала ему обед. Вскоре явился князь Семён и сказал, что на гостином дворе возле пристани вчера поселились купцы, вернувшиеся из Баку, надобно с ними побеседовать. Решили на пристань отправиться пешком, благо день выдался не по-осеннему тихий и солнечный. Орлика Афанасий оставил в конюшне.

Прошли мимо старого Успенского собора. Здание совсем обветшало, соборные своды были подпёрты большими брёвнами, чтобы не рухнули. Князь Семён показал на него посохом, заметил:

— Новый собор решили строить[69]. Этот вот-вот обвалится. Владыка в нём службы запретил, велел из чужеземного плена выкупить холопов — мастеров по камню. Церкви сборами обложил. Государь надумал весь кремль перестроить, Грановитую палату воздвигнуть, чтоб было где иноземных послов принимать. Новый кремль величие Руси придаст многажды!

Вышли из Боровицких ворот, обогнули кремлёвскую стену, в которой виднелось множество бревенчатых заплат, и по ближней тропинке в густых кустах спустились к пристани. Здесь было шумно, многолюдно, народ толпился возле тесно застроенных лавок, где торговали приезжие купцы. У причала стояли корабли со свёрнутыми парусами на мачтах, покачиваясь на мелкой зыби. По сходням тянулись длинные вереницы грузчиков. Пристань завалена кадями с солониной, бочатами с мёдом, штабелями муки. Под навесами вялилась рыба, на крюках висели туши вепрей, на весах взвешивали матёрых туров. Купцы торговались с перекупщиками, те приценивались, спорили, заключая сделку, хлопали купцов по рукам, звенели монетами, — это была не просто мимолётная, изо дня в день повторяющаяся картина, а вековой уклад жизни. В привычной обыденности таился величайший смысл — свидетельство основательности и прочности. Если бы всё увиденное вдруг исчезло — это могло означать только одно — нашествие чуждых племён, разорение, гибель. Когда в глазах людей светится интерес к обыденному — значит, всё хорошо.

Князя Семёна здесь узнавали, почтительно, но без подобострастия кланялись, он важно наклонял голову в высокой шапке.

В гостином дворе их уже ждали приезжие купцы, три здоровенных нижегородца в долгополых озямах, в грубых сапогах и шляпах из валеного войлока. Сняв из уважения колпаки, робея, потряхивая русыми волосами, стриженными под горшок, они обстоятельно, дополняя друг друга, рассказали о своей поездке на Кавказ, в Баку — главный порт страны Ширван. Добрые молодцы, видать, были наслышаны о князе Ряполовском и робели под его пристальным взглядом. Афанасий сидел молча, слушал с непроницаемым лицом, ни разу не пошевелился, не кашлянул, не опустил глаз. От неподвижного внушительного проведчика исходила некая загадочность, и купцы ещё больше робели, рассказывая о Ширване, о тамошних городах, дорогах, рынках, товарах, ценах, нравах населения, погоде и о многом другом. Князь Семён время от времени задавал вопросы о расстояниях между городами, высоки ли там горы, часты ли на море фуртовины[70], силён ли летом вар[71], как одеваются тезики[72], воинственны ли они, как относятся мусульмане к христианам. Купцы отвечали охотно, искренне, понимая, что вопросы задаются не из праздного любопытства. Наконец, князь Семён спросил, не были ли они случаем в Индии.

— Нет, господин, не доводилось, далеко очень ехать, а слыхать слыхали, — степенно ответил старший из купцов.

Второй, с пухлым белым лицом, гордясь тем, что знает больше, приподнявшись на лавке, громко крикнул:

— Господин, я в Баку разговаривал с одним тезиком. Он глаголил, мол, эта страна неподалёку от рая! Очень хвалил её! В той стране нет ни татя, ни разбойника, ни завидливого человека, а реки «текут млеком и мёдом»!

Поскольку купцы про Индию ничего больше сказать не могли, князь Семён отпустил их.

Осенними вечерами темнеет рано. Молодой месяц неярко освещал пристань, где всё ещё толокся народ, прохаживались сторожа в громадных овчинных тулупах, с дубинками в руках. Погода была тихой, к вечеру слегка подморозило, отчего воздух был свеж, приятен. Афанасий решил пойти домой пешком.

Вдоль улицы тянулись сплошные заборы. Месяц поднимался выше, заливал призрачным светом дорогу, спящие молчаливые дома. Под заборами лежали густые тени. Во дворах гремели цепями собаки, басисто взлаивали, предупреждая, что усадьба охраняется надёжно. На перекрёстках дымно светили факелы ночной стражи.

Афанасий прошёл горбатый мостик, углубился в узкий переулок. Здесь заборы угрюмо-тяжеловесны, а хоромы столь высоки, что загораживали месяц, отчего в переулке было темно. Вдруг за спиной Афанасия послышался тихий свист, и тотчас несколько чёрных фигур, отлепившись от тына, метнулись к нему. В Москве во все времена хватало татей. Озоровала не только чернь, но и дети боярские при случае не гнушались раздеть догола припозднившегося прохожего. Нужда ли их заставляла? В холодном воздухе просвистел кистень. Привычный слух воина уловил движение снаряда чуть раньше, чем он взлетел над головой приземистого парня, остановившегося в трёх шагах. Ещё двое, воровато пригибаясь, заходили с боков. Сзади слышался торопливый перестук сапог по подмерзшей земле. Приближались ещё двое. Значит, пятеро на одного. Ах, шарпальники! Афанасия охватил гнев. Напрягшимся телом он ловил то единственное мгновение, когда точный расчёт подскажет: пора. Время способно замедляться. Это зависит от готовности ждущего. Однажды Афанасий наблюдал за молнией, срок жизни которой едва ли треть вздоха. Но он так сумел сосредоточиться, что увидел появление розоватого свечения, затем белого жгута, который замер в чёрном небе, подобно кнуту на взмахе, медленно прозмеился и неспешно растворился, оставляя за собой слабо тускнеющее свечение.

Его недаром прозвали Хоробритом. Он слышал шорох приближающегося кистеня, и полёт казался столь медленным, что заныла спина. Пора! Мгновенно изогнувшись в прыжке, Хоробрит бросил своё тело к забору. И тотчас услышал глухой тяжкий удар железного шара о чужую голову. Это получил своё один из задних татей, уже занёсший было руку с ножом. В прыжке Хоробрит успел выдернуть саблю и без замаха вспорол бедро не ожидавшего такой прыти второго разбойника. Тот от неожиданности вскрикнул и осел на землю. Парень с кистенём застыл на месте, изумлённо разинув зубастый рот. Его сообщники тоже остановились, не веря своим глазам. Не теряя времени, Хоробрит прыгнул к растерянному кистенщику. Дамасский клинок развалил парня от плеча до пояса. Парень, залившись кровью, грузно рухнул на подмерзший конский навоз. Двое уцелевших кинулись бежать в разные стороны переулка. Афанасий бросился за передним, самым рослым. Среди проведчиков он считался лучшим бегуном. Настигал он татя стремительно. Тот обернулся, в ужасе вскрикнул. Хоробрит догнал его, легко снёс ему саблей голову, повернулся и бросился за последним шарпальником. Тот летел как на крыльях. Стук сапог слышался далеко в переулке. Хоробрит мчался лёгким волчьим махом, поняв, что тать торопится добежать до стражей на перекрёстке. Но свет факелов виделся далеко. Сообразив, что ему не уйти, шарпальиик остановился, обернулся. Опять послышался свист кистеня. На этот раз тяжёлого, не меньше трёх гривен[73] весом. Хоробрит уклонился. Кистень тяжело грохнулся в лужу, пробив ледок. Тать в ярости взревел. Они стояли друг против друга, тяжело дыша. Парень рослый, хорошо одет, в толстом сукмане, в добротных чедыгах, на голове шапка, стёганная на вате, с металлическими пластинами поверх. В руке он держал чекан — боевой молот на длинной рукояти — и ждал, полный решимости.

— Брось оружье, — велел Хоробрит.

— Подь вон, — зло отозвался тать.

— Ты кто?

— Дед Пихто.

— Сын боярский?

Ответом было молчание.

— Крещёный? — миролюбиво спросил Хоробрит. Парень был явно не из трусливых.

— Хто?

— Тебя спрашивают.

— Како твоё дело?

— Отвечай, а то голову снесу.

— Ну, хрещёный. Ну, Митькой звать. Всё?

— Всё, Митюха. Иди.

— Куды? — растерялся парень.

— На кудыкину гору.

Парень повернулся и пошёл прочь, не оглядываясь. Чекан свисал у него в руках.

— Мить, — окликнул его Хоробрит. — Что ж своих подельников бросаешь?

Тать не оглянулся, лишь ускорил шаги. А ведь православный. И те, кто лежат сейчас в переулке, тоже крещёные. Вокруг злобно лаяли собаки. Тот, кому кистень проломил голову, лежал разбросав руки, под обнажённым затылком стыла лужа крови. Шапка откатилась в сторону. Второй валялся неподалёку, уткнувшись лицом в землю, словно вымаливая прощение. Безголовое туловище третьего чернело на дороге шагах в пятидесяти. По тележной колее тянулась кровавая дорожка в соседний проулок. Афанасий не стал искать утеклеца. Ещё три трупа прибавилось на его счету. Гнев давно угас, уступив место холодному безразличию. Но сейчас у Афанасия пробудилась жалость. Убитый лежал, неловко подогнув ноги в лаптях и поношенных портках. От хорошей ли жизни он стал татем?

В конце улицы послышался скрип полозьев, лошадиное фырканье. Приближался обоз в несколько саней. Афанасий отступил в тень забора. Мохнатые лошадки везли розвальни с дровами. Бородатые мужики в войлочных шапках и сукманах тяжело топали рядом с возами. Видимо, припозднились и торопились, подхлёстывая коней. Передняя лошадь вдруг захрапела и остановилась. Возница прикрикнул на неё, но замер, увидев впереди трупы. К нему подошёл другой возница. Мужики робко приблизились к лежащим.

— Глянь, Микитка, мертвяки! Посёк кто-то!

Они закрестились, заохали. К ним подошли остальные.

— Микитка, а вон ещё мертвяк!

Старший обоза распорядился позвать ночную стражу. Кто-то из мужиков побежал к перекрёстку, путаясь в полах длинного озяма и громко стуча сапогами по мёрзлой земле.

Убедившись, что возчики не оставят трупы татей лежать на улице, Афанасий ушёл.

ПОДГОТОВКА

ворот боярского дома на лавочке сидел сторож в тулупе с увесистой колотушкой в руке. Рядом с ним прохаживалась девушка в шубке, укутанная в тёплый платок. Афанасий узнал Алёну. Лицо её на морозном воздухе разрумянилось, глаза в лунном свете бирюзово блестели. Нежные губы дрогнули в нерешительной улыбке.

— Кого ждёшь, Алёна? — спросил Хоробрит, подходя ближе.

— Тебя, полуношника, — смело ответила любимица боярыни и неожиданно требовательно спросила: — Где по ночам шастаешь?

Знала бы она, что с ним только что произошло. Конечно, Афанасию хотелось любви и семьи, чтобы кто-то заботился о нём, тревожился в его отсутствие. Помнил он и повеление государя женить его, догадывался и о намерении Степана Дмитрича и Марьи Васильевны окрутить его с Алёной. Но холодный рассудок говорил, что любовь девушки может обернуться для неё горем.

— Мне боярыня-матушка велела тебя дождаться! — объявила Алёна и сердито добавила: — Сам, небось, знаешь, зачем!

Приёмным родителям хотелось, чтобы у Хоробрита были дети. Алёна тоже сирота. Её мать — ключница Квашниных — умерла позапрошлым летом. Поговаривали, что Алёна — дочь Степана Дмитрича. Так, мол, велела сама боярыня, поняв, что у неё не будет собственных детей.

Девушка вгляделась в угрюмое лицо Хоробрита.

— Что, сокол, невесел?

В ласковом голосе её слышалось беспокойство. Так может спрашивать только жена, когда муж возвращается домой. Ответить тем же тоном означало дать предлог для близости. А дальше что? Хоробриту предстоит ещё много походов, чужедальних дорог, опасных встреч. Воин, который помнит, что дома его ждёт сударыня с малыми детушками, бьётся крепче. Но то в бою. А в долгих походах память о семье — пагуба, измочалит душу грусть-тоска, ослабеют помыслы. И любить хочется, а нельзя. Господи, помоги рабу своему! Он сказал неожиданно для себя:

— Оттого, Алёна, я невесел, что упокоил только что троих татей. А у них, мыслю, были малые детушки. Остались они ныне сиротами. А по чьей вине?

Сторож на лавочке гулко крякнул, перекрестился на видневшуюся неподалёку церковь, что-то пробормотал. Алёна отшатнулась было при ужасном известии, побледнела, по-матерински перекрестила Хоробрита, легко, без тени смущения скользнула к нему, прижалась, шепнула:

— Мил ты мне, Афонюшка, люб! — Помедлив, добавила: — Не печалуйся о будущих детушках, Степан Дмитрии и Марья Васильевна обещали самолично вырастить их.

Она сама взяла его за руку, ладонь её была горяча. Молча повела в свою светёлку, которая, как и горенка Хоробрита, имела отдельный вход. И конечно, они не слышали, как боярыня сообщила мужу:

— Слава те, Господи, слюбились!

— Слава те, Господи! — эхом повторил Степан Дмитрии. — Хоть наша кровинушка ныне останется, род наш не сгинет.

— Не загадывай раньше времени, — построжала боярыня.

— Сердце-то, мать, болит. Отправится в Индию, вернётся ли? Время-то смутное!

Марья Васильевна грузно опустилась на колени перед иконами святых угодников и Матери-Богородицы, принялась горячо молиться.

Вернулся Хоробрит к себе под утро, ощущая на губах сладость жарких поцелуев Алёны. Ему хотелось петь. Прочь сомненья! Они достойно венчают лишь слабых духом.

Старичок-домовой встретил Афанасия на пороге, закувыркался, засвистел, уселся в лунном пятне, захлопал в ладошки.

— Ай хорошо, соседушка, ай баско! Страсть люблю, когда детушки зачинаются. А то мне, старичку, скука смертная. Я на боярыню и боярина осерчал, плохо семью блюдут, в доме который год детских голосов не слыхать.

— У тебя, дедок, детушки были? — добродушно спросил Афанасий, стаскивая сапоги.

Домовой даже мохнатыми лапками замахал от возмущения.

— У кикиморы каки детушки! Она хлопотунья, да не по этой части. Ей бы всё людей стращать да пужать. Ух, егоза была, сорочиха, так и норовила из дому улизнуть, в гости к водяному наладиться. Я её уж и за хвост привязывал, дак отрывала! Ей водяной милей хвоста.

Афанасий лёг и устало задремал под ворчливое бормотание старичка. А в окно уже брезжил рассвет.

Утром отрок Федька, открывая Хоробриту ворота, сообщил новость: за три улицы отсюда ночью убили трёх татей. Кудрявый Федька в ужасе круглил глаза, ему ещё такие дела внове и впечатляют несказанно. Сколько нужно горя, чтобы юношеская мягкая душа очерствела?

— Дроворубы ехали, наткнулись. Свезли в мертвецкую. Наш боярин сказывал, мол, один их посёк, даже одёжу с них не снял. Ох, дядь Афанас, тот витязь, видать, ладной был!

— Кто тебе сказывал, что они тати?

— Дак при них оружье нашли — ножи да кистени. Добрые люди с кистенями по ночам не ходят.

В Тайном приказе Хоробрита встретил князь Семён, коротко спросил:

— Твоё рукоделье?

— Моё. Хотели убить. Пятеро их было. Один раненый сбежал, пятого сам отпустил.

— Почему сторожам не сдал?

— Жалко стало парня.

Князь Семён бросил на проведчика испытующий взгляд: уж не ослаб ли душой проведчик. Но взгляд Хоробрита был твёрд.

— Добро. Я сказал управителю, чтоб правёж не устраивал. Ездил смотреть, узрел тулово посеченное и голову отдельно уложенную, догад взял: Хоробрита сабелька! Государь ужо сказал: надо всех проведчиков собрать и на ночь по Москве пустить, враз от душегубов стольный град очистят! — Князь выглянул в поруб[74], крикнул: — Кирилл, подай нам тезика! Купца сейчас приведут, он по-арабски мекает. Кирилл сюда его доставил, глаза ему завязал. Погутарь с ним крепости языка для. Олло, перводигерь, олло карим... тьфу, как ты язык не скривишь?

— Привычка, князе, — улыбнулся Хоробрит одними губами.

— Это ж я и сказывал государю, Хоробриту талан от Бога даден.

Привели высокого, чернобородого, смуглого перса. Хоробрит задал ему первый вопрос по-арабски. Перс удивлённо заворочал совино-круглыми глазами, охотно, даже обрадованно ответил:

— Никогда не думал, господин, что в столь далёкой северной стране встречу человека, знающего мой язык. У меня отец был араб.

— Откуда ты? Как тебя звать?

— Хаджи Лутфулла, господин, звать меня. Родом из Ормуза.

Так Афанасий впервые услышал о далёком южном городе, расположенном на острове на выходе из Персидского залива.

— Велик ли ваш город, богат ли?

Хаджи Лутфулла принялся горячо рассказывать, доброжелательно поглядывая на сидящего перед ним внушительного человека, у которого пристальный взгляд, седеющие волосы, лицо воина, а расспрашивал он о том, что должно интересовать лишь купца.

— Плавал ли ты в Индию?

— Куда именно, господин? Индия — великая страна, весьма обширная, в тамошних землях много государств. Я плавал лишь вдоль побережья, от города Дега до Камбея. Вглубь же не ездил. Там высокие горы и дремучий лес, который называют джунглями. В джунглях много диких зверей, они пожирают тех, кто оказывается в лесу. — В голосе перса послышался страх.

Беседа длилась долго. Чужие слова охотно всплывали в памяти Хоробрита. Учил его арабскому языку шемаханский купец, проживший два года в Московии. За что из казны ему было выплачено десять рублей и дарена шуба.

После того как перс ушёл, не забыв пригласить Хоробрита к себе в Ормуз, Афанасий и князь Семён пообедали кислыми щами и холодной пряжениной с редькой. Князь, вытирая блестевшие жиром пальцы, задумчиво сказал:

— Нового мало, но надобно его слова проверить, так уж у нас завелось: посторонний подтвердит, стало быть, верно. Раздобыл я записи синского монаха Сюань Цзана. Вельми просил сию книгу привезти, заплатил за неё серебром по весу: сколько книга потянула, столько и серебра дал игумену Юрьевского монастыря. Она с персицкого переведена при Василии Тёмном. Когда турки на Константинополь дорогу закрыли, персы к нам много чего привозили. Чти-ко вслух. — Князь бережно снял с полки книгу в деревянных обложках, украшенных позолоченной медью.

«Синский путешественник по имени Сюань Цзан в начале правления династии Тан[75] отправился в Индию, проехал земли Сиицзяна, Чагатая, Гандхарус [76], явился в долину великой реки Инд и пробыл у достославного царя Харша 13 лет, после чего через Уйгурию и горы Гиндукуш вернулся на родину и записал всё увиденное. Вот что он зрел сам и не оставил без благосклонного внимания.

О торговле

В Индии имеется золото, серебро, медь, нефрит, амбра, редкостные самоцветы и разнообразные драгоценные камни. Всё это индийцы меняют на предметы, коих сами не производят.

Купцы, занимающиеся торговлей, свободно передвигаются, ведя свои дела по всей стране. Переправы через реки и проходы через рогатки открыты для всех желающих, уплативших небольшую пошлину. Дороги безопасны от разбойников.

Налоги, взимаемые с населения, лёгкие. Каждый спокойно владеет своим мирским имуществом. Те люди, которые обрабатывают царскую землю, платят в виде дани одну шестую продукта.

О народе

Простой народ в Индии хоть и легкомыслен, тем не менее честен и заслуживает уважения. В денежных делах индийцы бесхитростны. Они боятся возмездия в будущих воплощениях душ, а потому не допускают обмана или предательства, верны клятве и обещаниям. Поведение их мягкое и любезное...»

Князь хмыкнул, размышляя, огладил бороду, подумал вслух:

— Стало быть, тот нижегородский купец, с коим мы вчера говорили на пристани, прав. Он баял, в Индии нет ни татей, ни завидливого человека. А што вот воплощение душ? Куда души-то воплощаются?

Хоробрит лишь пожал плечами. Хаджи Лутфулла ни о чём таком не говорил, он лишь сказал, что у индийцев есть «варны» брахманов, кшатриев, вайшьев, шудр и ещё есть «неприкасаемые». Что такое «Варны», Лутфулла затруднился объяснить, лишь заметил, что брахманы в Индии самые могущественые, постоянно молятся своим богам, которых там много. Кшатрии — воины, из них назначают правителей — раджей, вайшьи — торговцы, а шудры — землепашцы, скотоводы. И что переходить из одной варны в другую нельзя. Афанасий рассказал об этом князю. Тот изумился.

— Стало быть, они, индияне, не христиане?

— Стало быть, так.

— Гм. А што ж «Сказание»...

— «Сказание», князе, лживо!

Семён Ряполовский испуганно оглянулся, словно кто мог их подслушивать, замахал на проведчика толстыми руками.

— Што ты, што ты! Таперь об етом говорить... Ведь сам государь поверил! Ни-ни, молчок! Сведать надо!

— Сведаю, князе, что увижу, то государю и скажу!

Ряполовский почесал затылок, цыкнул сквозь щербатые зубы. Скверное дело. Сообщение перса «Сказание» не подтверждало. Верить купцу — о «млеке и мёде» — тоже глупство изрядное. Синский путешественник в своих записках об особенном изобилии Индии не сообщает. Значит, муравьи, добывающие из земли золото, — ложь? С другой стороны, государь питает надежду. Нет, отменить разведку невозможно.

— Что там далее у синца? — спросил огорчённый князь.

— О войске.

— Ну-ка, ну-ка, чти о войске! — оживился глава Тайного приказа и даже мясистую ладонь приставил к волосатому уху, чтобы лучше слышать.

«Главные воины этой страны выбираются из самых храбрых людей. Так как сыновья наследуют профессии своих отцов, то они быстро овладевают военным искусством. Воины живут гарнизонами и во время похода идут в авангарде. Существует четыре рода войск: пехота, кавалерия, колесницы и слоны. Слонов покрывают броней, к хоботам привязывают острые клинки. Военачальники командуют, стоя на колесницах...»

— Число войска какое? — нетерпеливо перебил Хоробрита князь. — Сколь тыщ?

— Не говорено, сии сведения трудно раздобыть.

— Э-эх! — Князь Семён в досаде стукнул здоровенным кулаком по столешнице, аж доска затрещала. — О самом главном — ничего!

— Книга древняя, за тыщу лет много изменилось, — заметил Хоробрит. — Может, там уже и войска негу.

— Как тако нету? Сё не может быть!

— А вишь, синец пишет: люди там мирные, честные...

— Мир-рные? — изумился Ряполовский. — А соседи? А удельные? Опять же тати, чужеверцы, дикие звери, бунтари, соперники... ха, мирные! Нет, надобно сведать! — решительно объявил он.

— Сведаю, князь, но лгать не буду.

Семён Ряполовский хмуро посмотрел на проведчика, угнув голову и посапывая, но промолчал. Сказал про другое:

— Главно дело — сведай про слонов! Што за звери, сильны ли, много ли воинов заменяют. Вдруг тыщу, ась? — Князю явно не хотелось терять надежду.

Ночь Хоробрит вновь провёл с ласковой, податливой Алёной. Она отдалась ему со всей страстью, накопленной молодостью и нетерпеливым ожиданием любви. Закончились томительные мечты, каждая ночь отныне была для неё наполнена счастьем. Но Хоробрит не позволял себе погрузиться в бездонный омут увлечения, постоянно помня, что привязанность губительна. Но пылкая Алёна ничего не замечала.

По замыслу князя Семёна в далёкую страну Афанасий и Дмитрий должны были отправиться как купцы, но не московские, а тверские.

— Сие надобно, штоб татары не сведали, зачем вы едете, — объяснил он проведчикам. — Иначе вам гибель. Насторожатся, схватят, ежли допытаются — то для Руси худо, поймут, что московский государь измыслил в спину им ударить.

Поэтому Дмитрий, побывав в Москве, вновь отправился в Тверь и вскоре оттуда прислал сообщение, что открыл в Затмацкой слободе (посад за речушкой Затмакой) торговую лавку, нанял приказчика от имени купца Афанасия, сына Никитина, а сам собирается вести торговлю в заволжской стороне, куда недавно приезжали послы с «камками драгими» и «атласами чюдными» из Шавруковой орды, то есть из владения султана Шахвручка, сына хромого Тимура. Они «знатно закупили соболей меха да куниц, да горностаев и в цене не стояли». Сообщал он также, что на деньги, выделенные из казны, подыскал дом в Рыбачьей слободе и записал его на Афанасия, так что Хоробрит отныне в Твери свой человек. Дмитрий подтвердил, что новгородские послы наезжали в Тверь и жалобились великому князю Михаилу Борисовичу на Афанасия Никитина, но воевода Борис Захарович Бороздин им ответствовал, чтобы новгородцы повнимательнее разобрались промеж собой, а не искали виновных на стороне. В заключение Дмитрий просил приготовить товары для лавок. Что князь Семён немедленно организовал.

Дни шли за днями. Наступила зима с её холодами и снежными сугробами. Подготовка поездки завершалась. Торопил государь. Предвидя будущие осложнения с Большой Ордой, он готовил новый поход на Казань[77], и нужны были союзники. Он распорядился начать строительство оборонительной линии от Брянска на Орёл и далее к верховьям Дона. За Доном начиналось Рязанское княжество, граница с ним на юго-востоке шла по среднему течению Оки. По нижнему её течению начинались земли мордвы и черемисов, подвластные Казани. Если вторую оборонительную черту довести до правого берега Дона, тогда левый фланг Московской Руси оставался открытым до Оки. На военном совете, где присутствовали князь Семён и Квашнин, решили линию повернуть круто на север, более чем на двести вёрст. Боярин Квашнин заметил, что проще было бы взять Казань. А заодно и Рязань. Но те пока не поддавались. Князья рязанские хитры, пытаются ладить и с Москвой, и с Большой Ордой. Надавит на них Москва — переметнутся к хану Ахмаду. Иван мрачнел, раздумывая обо всём этом, мучительно искал выход. И всякий раз у него появлялась надежда на нечто необычное, на помощь извне. Манила неведомая Индия с её могучей ратью. Ведь сказано в книге, что индийский царь властен над тремя тысячами царей. Что стоит ему помочь православным братьям? Ударил бы он с юга, а Иван с севера — от конницы Ахмада одни копыта останутся!

Лелеял эту мечту Иван, и чем больше раздумывал над ней, тем доступнее она казалась. Он постоянно помнил, что со времён его пращура Калиты Русь претерпела сто шестьдесят войн. Вдруг эта война станет последней?

Князь Холмский, уехавший за Софьей Палеолог в Рим, всё не возвращался. И то, долог путь до Рима обозом. А обратно с царской невестой — и того дольше.

А ежли Марья Борисовна к тому времени не умрёт? Частенько Иван вечерами одиноко брёл длинными переходами в опочивальню царицы, отсылал прислужниц и лекарей, садился возле больной жены, жадно вглядывался в исхудавшее лицо с нездоровым чахоточным румянцем. Лежала жена с закрытыми глазами, видно, тяжело поднимать веки. Высохла до того, что под периной почти не просматривалось тела, дышала хрипло, в груди что-то клокотало и посвистывало, словно там завёлся сверчок, мучительно кашляла. Иван сам подносил ей чистый рушник, после приступа убирал полотенце, на нём оставались кровавые пятна, он крестился, молил Бога. И сам не знал, о чём молил, чего хотел. Уходил ещё более мрачный, грузно ступая. Жизнь не приносила радостей.

Боярскую думу он созывал теперь редко, но зато малый совет почти ежедневно. Приезжал воевода Шуйский, рослый, с властным малоподвижным лицом, одетый в корзно, из-под которого выглядывала воронёная кольчуга, в шлеме. На малом совете он каждый раз напоминал:

— Граница Твери, государь, в восьмидесяти верстах от Москвы. Литва, наш самый опасный враг, — в ста верстах. Неприятельские полки в три перехода дойдут до кремля. Новгород ищет союза с тевтонами и Литвой. А ежли к ним присоединится Тверь?

Его слова ещё больше усугубляли тяжкие думы великого князя. Как разрубить сей узел? Однажды Иван вспомнил о волхве, обнаруженном Хоробритом в дремучем лесу, и велел разыскать ведуна. Правда, он давно отказался от мысли собрать у себя колдунов, зная о неодобрении сего церковниками, но тут подпёрло так, что дальше некуда. В конце концов, должна же быть хоть в чём-то ясность, не тыкаться же в будущее подобно слепому котёнку. Семён Ряполовский отправился тотчас в Тайный приказ.

Застал он Хоробрита, упражняющимся в рубке на саблях с Кириллом, воином из охраны, человеком столь богатырского сложения, что он не уступал в силе самому телохранителю государя Добрыне, которого за непомерную мощь звали Кожемякой, а то и Пересветом, по имени богатыря-инока, сложившего свою голову на поле Куликовом.

Прервав поединок, князь Семён сообщил о желании государя видеть у себя волхва. Хоробрита поручение князя обрадовало, он давно собирался навестить отшельника, но всё было недосуг.

— Один не езжай, — сказал Ряполовский, — мало ли что. Дело зимнее, шатуны по лесу бродят. Их, сказывают, много развелось.

Хоробрита слова князя обидели, но, видя, что Кирилл исподтишка подмигивает, всячески выражая желание присоединиться к нему, он сказал, что возьмёт Кирилла. Тот от радости даже подпрыгнул, прогудел, что размяться ему в радость.

— Аль с медведушкой схватиться! — прибавил он, выпячивая могучую грудь.

— Неуж врукопашную одолеешь? — улыбнулся в бороду князь.

— А чаго? — лениво ответил гигант. — Дело простое.

— А ты пробовал?

— А чаго? Спробую. Вон Добрыня хотел, не дали.

— Ну-ну, только смотрите, штоб целы вернулись! За Афанасия, Кирилл, ты отвечаешь!

Богатырь в знак согласия лишь головой боднул.

Выехали они рано утром, ещё затемно. По пути завернули в сельцо Медведково, принадлежащее Ряполовскому. Здесь жил Степан Козьи-Ноги, тот самый мужик, что вёз скарб Афанасия и Дмитрия, когда они ехали в Тверь. Князь Семён часто посылал Степана по казённым надобностям, а в благодарность держал его на своей земле из трети урожая, хотя остальные смерды села «по ряду» снимали землю за половину урожая, были «половинниками». Степан — хозяин справный, это видно по тому, что имелось на его просторном дворе. Здесь была житница для хранения зерна, крытая камышом, два бревенчатых хлева для скота, добротный сенник под крышу, забитый сеном, баня, овин. Сама изба Степана — из дубовых брёвен, «трёхкаморная» — зимнее жилище соединялось с клетью[78] просторными сенями. За домом имелся огород, где стояли рига, сараи.

Открыл им ворота кряжистый сын хозяина, приветливо улыбнулся в бороду, узнав, кто пожаловил. В хлеве убирал навоз ещё один сын, Алёшка, которого Хоробрит хорошо знал, — тот часто подменял отца в поездках.

— Заходьте в жило! — крикнул он, сверкая белозубой улыбкой. — Батя тама, шлею чинит!

Услышав чужие голоса, залился лаем здоровенный пёс возле конуры. Пробежала по двору младшая дочь Степана, Матрёна, в новом шушуне, зыркнула из-под чёрных бровей на громадного Кирилла неожиданно синими глазами, смешливо фыркнула, скрылась за сараем. Кирилл приосанился, подкрутил молодые рыжеватые усики. Вскоре из ближнего хлева донеслось цвиканье тугой струи молока о донце ведра. Промычала корова, из огорода донёсся визг поросят, обеспокоенно хрюкнула свинья. Двор был наполнен утренним радением, всё здесь добротно, основательно, рассчитано на долгие годы трудолюбивой мирной жизни. Заезжая к Степану, Хоробрит всегда это чувствовал, и порой его навещала мысль жить так же, иметь хозяйство, детишек, усадьбу, завести пасеку. Чего ещё желать для счастья?

На крыльцо вышел хозяин в одной косоворотке, холщовых портах и валенках, увидел, кто приехал, кинулся обнимать гостей.

— Ай, славно! — кричал он, похлопывая Хоробрита. — А я вовремя хомут-от починил. Куды едем?

Он уже знал, что коль Хоробрит прибыл, стало быть, предстоит поездка. Хоробрит спросил, есть ли у Степана пасека.

— Како без пчёл? — удивился тот. — Колоды вон в огороде! Три десять семей. Надысь я их в омшанник убрал. Мёду энтим летом вдоволь собрал.

— А коров сколько?

— Коров пять. — И, предупреждая дальнейшие вопросы, охотно перечислил: — Ещё бычок-годовичок, овец десяток, поросяток пяток со свинкой, гуси-куры самой собой. Дак ты, вроде, всё знаешь, чего спрашиваешь?

— Возьмёшь к себе в работники? — улыбаясь, спросил Афанасий.

— Дак, — растерялся тот, — ты ж боярской сын. Мне к тебе лестно наняться, а тебе зазорно! Но я не прочь, найму.

Афанасий рассмеялся. Остальные тоже расценили его слова как шутку, хохотнули.

— Айда в избу! — пригласил Степан. — Хозяйка заутрок[79] уже сготовила. — И сказал Афанасию: — Печь-то я русскую сложил! Ладная получилась. Вся деревня целую седмицу ходила смотреть!

Дело было в том, что в кремле построил себе каменный дом купец Тараканов, а в нём муромли[80] сложили необыкновенную печь, которую назвали русской. Из кирпича, со сложным дымоходом, она обогревала жильё, на ней спали, настолько она оказалась просторна, в ней готовили еду и даже мылись. Афанасий рассказал как-то про чудо-печь Степану. Тот заинтересовался. Такие печи уже были во многих боярских хоромах, но то бояре, к ним подступу смерду нет, а тут впервые печь оказалась у человека простого звания, разбогатевшего на торговле рыбой. Степан, как человек состоятельный, решил у себя тоже завести русскую печь. И вот получилось.

Зашли в избу-пятистенку. Печь стояла возле средней стены, шириной в размах рук, высотой под матицу. Возле неё хлопотала хозяйка, орудуя ухватом. Гости степенно поклонились ей, она в ответ певуче произнесла, что всегда рада их видеть, синие яркие глаза её приветливо улыбались. На загнетке стояли тёплые горшки. Уселись за стол и принялись за крестьянскую пищу — щи с баранинкой, гречневую кашу, пироги с рыбной начинкой, овсяной кисель с мёдом и блинами. Ели да похваливали. Не зазнобиста снедь, да сытна, крестьянскому животу в самый раз. После такого заутрока можно и жилы в работе тянуть. Это свойство русского мужика — хорошо поесть и много работать — замечали многие чужеземцы.

Лес, по которому шла дорога, начинался прямо за околицей. Сначала тянулся мелкий березняк, за ним матёрые дубы с раскидистой кроной. Накануне выпал снег, скрыв под пеленой колдобины, и просека сверкала под солнцем подобно белой пуховой перине, без единого санного следа. Да и лес словно вымер.

Свернули на север, просека углубилась в чащу ельника. Здесь стали попадаться отметины зверья. Вот большими неровными прыжками скакал заяц, в стороне волки неслись во весь мах, разбрызгивая пушистый снег. Перешёл просеку грузный лось, высоко поднимая длинные ноги. Дальше встретился медвежий след: шатуну лень было брести, и он оставил глубокую борозду. Лошади Степана затревожились, жеребцы воинов зафыркали.

— Ох, окаянный, — забеспокоился Степан. — Опас, робятки, великий шатуна зимой встретить. Злющий он голодный.

— Бог не выдаст, свинья не съест! — беспечно отозвался Кирилл.

В лесу было тихо, лишь в вершинах высоких деревьев шумел ветер. Где-то от мороза треснуло дерево. Степан сказал, потирая щёки рукавицей:

— Трещи, трещи — минули водокрещи!

На что румяный Кирилл гулко похлопал широкими десницами, отозвался:

— Афанасий да Кирилло забирают за рыло![81]

Ехали до полудня. Лишь полозья скрипели. Скоро просека вывела на наезженную дорогу. Морды у лошадей заиндевели, но бежали они бодро, неутомимо. На небо наползла облачная пелена, сквозь неё солнце светило неярко. На пнях толстыми шапками лежал снег, лапы елей были словно в белых воротниках. Вдруг в лесу что-то провыло, да так глухо и таинственно, что жутью повеяло.

— Неладно, робятки, — тревожно заметил Степан, приподнимаясь в розвальнях. — Эк засвистало.

Лошади вздёрнули головы, прислушались, шумно втягивая воздух ноздрями.

Опять пронёсся по лесу тяжкий вздох, словно деревья застонали. В отдалении завыл волк. Его вой подхватили ещё несколько, протяжный звук поднимался всё выше и разом оборвался, словно лопнула струна.

Проехали дальше версты две. Воздух был совершенно неподвижным. Но в лесу ощущалось странное движение, Афанасию казалось, что деревья тянут свои ветки на север, как люди, о чём-то умоляющие.

— Однако волхв с бесями дружбу водит, — проворчал нахмурившийся Кирилл.

В третий раз в глубине леса простонало неведомое существо.

— Кажись, прибыли, — промолвил Степан. — Тпр-у, стой, волчья сыть! Вон тропка к ведуну.

В густых, припорошённых изморозью кустах белела узкая прогалина. Афанасий узнал это место. Сюда они сворачивали, когда осенью направлялись к отшельнику. Он повернул коня на тропинку. Следом за ним ехал Кирилл.

— Афонюшка, аль мне с вами? — пугливо спросил Степан. — Одному боязно, ась?

— С нами, с нами, — улыбнулся Хоробрит. — Оставаться опасно. Вдруг шатун набредёт.

Домовитый Степан был не в меру осторожен, но это почему-то совсем не мешало ему пускаться в опасные похождения, даже наоборот, риск его взбадривал, он и шарахался угрозы и тянулся к ней, как дитё к огню. Столь необычное поведение своего старого знакомого забавляло Хоробрита.

— Ну, тоды поехали! — Степан решительно направил своих лошадей на тропинку.

Афанасий помнил, что избушка волхва стоит на поляне неподалёку от ручья, как не забыл и морок, который навёл на них тогда отшельник. Интересно, как он их сейчас встретит?

Миновали заросли кустов, берёзовую рощицу, спустились к ручью, за которым стояли высокие деревья. Но не ельник, а густой осинник. Направо увидели поляну, на ней приземистую избушку, накрытую огромной снежной шапкой, так что трубы не видно. Дым не поднимался. Странно, в такой мороз не топить очаг. Жильё выглядело заброшенным.

— Чуйте, гремят! — удивился Степан, прикладывая к уху рукавицу.

Афанасий и Кирилл услышали, что из жилья отшельника доносится глухой барабанный стук. Словно зов о помощи.

Над поляной нависала нежилая тишина. И в ней отчётливо слышались удары в барабан. Тускло желтело слюдяное оконце. Перед крыльцом много звериных следов. Словно лоси, медведи, олени, вепри, лисицы, волки, зайцы и прочая лесная живность зачем-то бродили возле избушки.

Путникам стало тревожно. Степан закряхтел, стряхивая с бороды иней. Кирилл расправил широченные плечи, бодро кашлянул.

На крыльце намело большой сугроб, который почти скрыл отсыревшую дверь. Значит, её долго не открывали. Да уж не помер ли отшельник?

Всадники слезли с лошадей, накинули поводья на столбики дровяного навеса, надели на морды жеребцов торбочки с овсом. Степан на всякий случай остался в санях. Воины направились к крыльцу, всматриваясь в звериные следы. Степан, встав на колени, пугливо и увлечённо следил за ними, держа вожжи наготове, пододвинув к себе острый топор.

— Эк натоптали! Как нарочно! — заметил Кирилл. — Чаго оленям здесь понадобилось?

Он выволок из-под навеса широкую деревянную лопату, в несколько взмахов очистил ступени. Затрещали доски под его сапогами. Но в оконце никто не выглянул. Хоробрит с трудом распахнул дверь. И тотчас из неё вылетела большая серая птица, взметнулась над крышей и словно растворилась в небе. Барабан всё стучал.

В жилье с улицы показалось темно. Когда глаза Хоробрита привыкли к темноте, он увидел белого пушистого зайца, который лапами бил в барабан. На жёрдочке в углу метался чёрный ворон, тревожно каркая. Он был хром на одну ногу.

— Глянь, Афонь, очаг топится! — удивлённо заметил Кирилл. — Куда ж дым девается?

Очаг жарко пылал. В избушке было тепло, пахло увядшими цветами. Старик лежал на топчане в белой длинной рубахе, вытянув к огню босые чёрные ступни, и пристально смотрел на вошедших. Неподвижный сверкающий взгляд из-под седых волос, закрывших лицо старика, мог бы напугать. Но только не воинов. В бою враг покрепче смотрит. Кирилл поискал, куда перекреститься, не нашёл божницы, перекрестился в угол. Заяц, бросив барабан, скрылся под лежанкой старика. Ворон, слетев с жёрдочки, проковылял туда же.

— Здрав будь, старче! — поклонился лежащему Хоробрит.

Прогремел приветствие и Кирилл, словно иерихонская труба. Отшельник молчал. Обросший длинными седыми волосами, с чёрными когтистыми руками, он был похож на зверя.

— Ай заболел? — участливо спросил Хоробрит, наклоняясь над лежанкой.

Отшельник глухо, словно из могилы, произнёс:

— В землю врастаю. Уйти не могу. Не пущает земля.

— Что ты, отче, жалобишься, — весело пробасил румяный Кирилл. — Мы за тобой приехали. К государю, чуй, свезём! Вставай прытче!

Старик перевёл на него упорный взгляд, было в нём что-то необычное, так неподвижно смотрят совы, произнёс:

— Афанасий, убери Кирилла.

— Изыди! — коротко велел тот.

Жизнерадостный богатырь обидчиво произнёс:

— Ну, ин добре. Мне по малой нужде надобно. — Грузно согнувшись, пролез в дверь, затворил её, с грохотом спустился с крыльца.

Чёрные губы старика что-то неясно шептали, взгляд его не отрывался от Хоробрита в тяжкой задумчивости, он словно не решался поведать нечто сокровенное, но и боялся оставить в себе, невысказанное давило волхва.

— Что, отче?

— Подержи меня за руку! Подержи! — вдруг с силой произнёс отшельник, заглядывая прямо в зрачки Хоробрита сверкающими глазами, повторил с непонятной настойчивостью, протягивая ему чёрную руку, напоминающую звериную лапу: — Подержи!

Рука его медленно поднималась, ища опоры. Хоробрит отшатнулся.

— Подержи! — выл отшельник. В его глухом голосе слышалась мука и мольба.

Старик тянулся к Хоробриту, напрягаясь в последнем усилии, но не гнулось тело и трещали кости. Хоробрит с детства знал, что колдуны перед смертью передают чистому душой свою колдовскую силу.

— Возьми мою силу! — молил старик и тянулся к воину. — Стань страхом! Землю беречь надо! Лес охранять! Тебе всё передаю! Возьми моё ведовство...

Хоробрит решительно взял руку отшельника, сжал. И почувствовал, как что-то тёплое переливается в него, наполняя тело необычайной лёгкостью, многократно усиливая зрение и слух. Он перевёл взгляд на пол, и тот словно разверзся перед ним, возникла чёрная пахучая плоть земли, в ней слышался шорох, шипение, потрескивание. Земля разверзалась всё шире, глубже, из нутра её стали выплывать огоньки, чёрная жирная плоть корчилась, напрягаясь. Афанасий чувствовал животворящую силу, обонял густой дух, исходивший из могучего лона. Уши наполнились стонами земли, рождающей мириады ростков новой жизни, пробивающихся наверх, к свету, чтобы превратиться в деревья, травы, цветы. Рука волхва вздрогнула и ослабла. До Афанасия донёсся тихий удаляющийся шёпот:

— Придёшь к дубу... Там под валуном родник с живой и мёртвой водой... Лес береги... он кормилец... Там... в земле... покой...

Старик потянулся, выгнулся, замер с открытыми глазами, в них уже ничего не было, лишь пустота. Волхв скончался.

И тотчас ледяной ветер распахнул двери избы, загасил пламя очага, незримые существа заметались в ней, слышалось множество шаркающих крыл. Вскрикнул зайчонок, каркнул ворон. В лесу что-то ухнуло и застонало. Завыли волки. Кто-то заслонил дверной проём и заглянул в жильё. Пахнуло смрадом заклёклой шерсти. Афанасий увидел неведомое обросшее шерстью существо, похожее одновременно на медведя и на человека, глаза странного чудовища горели желтоватым огнём, а лицо было сумрачным и опечаленным. Лесное зверьё и духи земли пришли проститься с последним волхвом. Звуки, доносившиеся отовсюду, — всё было плач и стенания.

— Он не умер, — сказал Хоробрит лешему, не решавшемуся зайти в жильё своего друга. — Он ушёл в землю. Придёт время, выйдет из неё. — И повторил: — Ушёл он.

На столешнице лежала рукопись, обрываясь на фразе: «Въ лЂто[82] 6983 года...» До названного волхвом времени оставалось больше шести лет.

Зачем старик сказал, чтобы Хоробрит стал страхом? Афанасий привычно попытался наложить крестное знамение и произнести молитву, но рука и губы словно очугунели, он не смог пошевелить ими.

«Въ лЂто 6983...

Того же году обретох написание Офонаса тверитина купца, что былъ в Ындеи 4 годы, а ходил, сказывают, с Василием Папиным...

Львовская летопись».

По возвращении Хоробрит доложил князю Семёну о смерти волхва, умолчав лишь о том, что произошло с ним в избе в отсутствие Кирилла. А тот, сидя рядом, смущённо сопел, кряхтел, опуская глаза, словно чувствовал себя виноватым. Когда Хоробрит отправился домой, богатырь конфузливо сказал, что в случившемся на поляне есть и его грех.

— Какой грех? — удивился глава Тайного приказа.

— Чуй, князюшко, когда наладил меня кудесник из жилья, понудилось мне справить малую нужду, а был я в обиде. Подошёл к углу избёнки и полил на него. А жило-то волхва, видать, на святом месте стоит. Тока пырснул, слышь, зашипело вокруг. И пропала избёнка! Тут волки завыли, вороны закаркали, медведь заревел. Страсти господни! И вижу, князюшко, что стою я возле дубочка и держусь дланью за здоровенный сук. Испужался. Оглядываюсь, где я, батюшки? Ни избы, ни Степана с лошадьми, ни наших жеребцов — ничого! Перекрестился я, начал молитву творить. И Господу и Пресвятой Богородице. Простите, мол, мне сей грех тяжкий, поделом мне, окаянному! Спаси и помилуй, не буду я больше, Господи, не знал я, што сие место святое! Вдруг чую, лошади поблизости фыркают. Кинулся через кусты, смотрю: Степан в своих санях сидит, жеребцы овёс жуют, к осине привязанные. А место не то. Степан очумелый, белей снега, ажник трясётся, кричит, где мы? Куда изба пропала? Где Офонасей? Тут ветром понесло, будто стая птиц близёхонько пролетела. Лиса затявкала, филин прокричал. Давай мы со Степаном кликать Офанаса. Вдруг кусты затрещали и вывалился к нам Офанас, весь белой, страшной. И молчит. Мы к нему, что, мол, случилось, где мы? Он к Орлику подошёл, а тот от него пятится, глазо косит, храпит. Еле успокоили жеребца. Сел Офанас и говорит: ехайте за мной. Прямёхонько и вывел нас на дорогу. Я поопасился ему глаголить, што по моей вине замятия случилась. Тако зарёкся я малую нужду в божьем месте справлять.

— Ну, твой грех невелик, — возразил князь, улыбаясь в бороду. — Лишь бы у тебя всё цело осталось.

— Вроде бы цело, — стыдливо пробасил Кирилл, — да ослабел в череслах. Раньше, бывало, дубовую бадейку на ём вздымал, а ныне хоть вокруг перста наматывай. Тако испужался!

Про этот случай князь Семён рассказал государю, и тот впервые за долгое время рассмеялся. Но смерть волхва огорчила Ивана. Он был ещё молод, в таком возрасте надежды приобретаются легко, а расстаются с ними трудно. Вознамерившись узнать будущее, Иван прежде всего хотел оправдать себя перед женой, братьями, новгородцами. Смерть волхва лишила его этой возможности.

Но череда событий, одно значительнее другого, отвлекла его. Прибыл посол германского императора Фридриха фон Поппель. Через седмицу явилось посольство от Ширванского хана Фаррух-Ясара.

И в ту же ночь умерла Марья Борисовна.

На похороны приехал её брат великий князь тверской Михаил Борисович с воеводой Захаром Бороздиным. Архиепископ Геннадий прибыть не смог, заболел. Несмотря на цветущий вид, прихварывал владыка часто. Семён Ряполовский подозревал в том расчёт.

Похоронили царицу в Воскресенском женском монастыре, основанном ещё преподобной Ефросиньей, женой Дмитрия Донского, здесь же упокоенной. С того времени и повелось хоронить великих княжон в склепах Воскресенского монастыря. Два дня над Москвой стоял колокольный звон. Отпели покойницу, снесли в подвал, уложили в каменный гроб, закрыли крышкой. Плакал Михаил. Тёр глаза хмурый Иван, держа за руку малолетнего сына Ванятку. Справили поминки. Вечером того же дня Иван встретился с воеводой Бороздиным. О чём они говорили — осталось неизвестным: в сенях стоял рында Добрыня и никого не пускал. Князь Ряполовский и Степан Дмитрия Квашнин находились неподалёку, ожидая на всякий случай вызова к государю. Но его не последовало. Они лишь слышали, как воевода Захар Бороздин, выйдя в сени и прощаясь с Иваном, прогудел:

— Всё исполним, государь.

Утром к Ивану явился Михаил Борисович, молодой, статный, стройный воин. Великие князья уединились.

Смерть — дело житейское, тем более давно ожидаемая. Потому, сколько бы ни владела сердцами мужчин скорбь, заботы — прежде всего. Да и не так уж они часто виделись, а Михаилу не хотелось задерживаться в Москве. Иван и Михаил были сдержанны в проявляемых чувствах, но не угрюмы. Русый большеглазый шурин опять говорил, что нужно брат за брата стоять, друг друга крепко держаться. Но тут же добавил, что следует подтвердить договор между ними, заключённый четыре года назад, устанавливающий полное равенство великих княжеств — Московского и Тверского. Это была старая песня, в ту же дуду дудели его отец и дед. Ну, и кого же они увлекли своими призывами? Иван отвечал уклончиво, обещаний не давал. Это рассердило Михаила.

— Зять любит взять! — укорил он с запальчивой прямотой. — Забыл, как мой батюшка посылал Захара Бороздина с ратью отстоять престол московский от твоего двоюродного дяди Юрия Шемяки? Благодарности нет в тебе, Иване! Не сидеть бы тебе на московском княжении, не величаться ныне государем, ежли бы не Тверь! А ты хочешь её под свою руку прибрать. Смотри, как бы не подавиться!

Вскипел и Иван, зло сказал:

— Укорство мне твоё до одного места, прости, Господи, мою душу грешную! Как ты мыслишь «брат за брата стоять», коль разъединение сам чинишь? Руси приспело время быть под единой рукой. Тогда только от татар освободимся...

— Но почему нам не собраться в единый кулак? — в отчаянии крикнул Михаил. — Что тому мешает?

— А то мешает, что мы разные. Чел «Слово о полку Игореве»? Три века с той поры минуло, как призывал сочинитель к объединению! Внял кто из киевских князей? Как ходили всяк со своей ратью в походы, так и до сё ходят. Оттого Русь Киевская угасла. Сам того не ведая, Михаил, ты погибели нынешней Руси желаешь.

— А вспомни битву великую на Калке. Там князья киевские разве не сообща действовали?

— И что с того получилось? Триста князей тогда монголы досками задавили! Вдумайся, князь, — триста! Так был ли то единый кулак? Сообща — это ещё не сплочённо. Сплочённость появится, ежли войско едино. А для этого Руси самодержавие требуется! Иного пути не было и не будет! Баско глаголешь, князь, а не ведаешь, что многими головами думать хорошо, но управлять надобно одной головой! Господь указал: этой головой быть Москве!

— Одна голова — самодурство. Так мыслю.

— Самодурство не от ума, а от глупства. Тут ты прав. Но самодуру укорот немалый есть: митрополит увещует, дума боярская опричь выступит, недовольство народное образумит. Не от великого глузда сие ты рёк. Повторю я тебе: обороти свой взор назад, много ли брат за брата стоял, друг за друга держался? А распрей сколько было? Вот и сравни.

— Добро, — угрюмо молвил Михаил, вставая со скамьи, — пусть сие рассудит вседержитель наш! — Он перекрестился на образа.

Иван тоже поднялся и перекрестился.

— Не явишься, Михайло, под мою руку, — силой заставлю. Поперёк судьбы не становись — поломает.

Обиделись князья друг на друга и разошлись. Каждый своей дорогой. Камо грядеши?

Как и предупреждал Холмский, рыцарь фон Поппель просил руки одной из дочерей Ивана для малолетнего племянника государя германского Фридриха.

Фон Поппель, ражий мужчина с бычьей шеей и рачьими глазами, в широком плаще, длинноносых туфлях с серебряными пряжками, долго кланялся, мел перед собой шляпой с перьями, на что Степан Квашнин заметил:

— Ну чисто кочет.

Наконец рыцарь гордо выпрямился, громогласно объявил толмачу то, о чём Ивана уведомлял ещё Холмский.

— Фридрих, император знатный среди прочих государей, первым объявит кесарям всех известных ему стран, что отныне князь московский величается королём и равен другим государям! — перевёл толмач последние слова рыцаря.

Они на Ивана впечатления не произвели и даже рассердили. Ишь, какой-то там император ему из милости благоволение оказывает, как кость собаке. Иван велел толмачу поблагодарить за любезное предложение Фридриха и напомнить, что дочь его ещё малолетняя.

— А что он говорит о величании князя московского королём, то передай слово в слово, что мы Божию милостью государи на своей земле изначала, от первых своих прародителей, а доставление имеем от Бога, а не от чужестранного императора! Мы их поставления и прежде не хотели, так и теперь не хотим!

Фон Поппель опять кланялся, подпрыгивал, махал перед носом шляпой. Бывшие на приёме бояре посмеивались в бороды, глядя на ужимки рыцаря, им привычна величавая дородность и степенство, изобличающие основательность, а не кривлянья обезьяньи.

Посол же ширваншаха[83] Хасан-бек был величав и дороден, в серебристой чалме, халате, шитом золотом, опоясанном голубым широким кушаком. Понравился Ивану взгляд посла — умный, быстрый, спокойный. Передал Хасан-бек просьбу своего повелителя прислать ему охотничьих кречетов, поскольку он проведал, что на Руси они водятся. Разумеется, цель посольства состояла не только в этом, хотя просьба немалая. Соколиной охотой развлекались и в западных странах, и в Крыму, и в Персии, и в Чагатае. То была поистине королевская потеха. И почти ко всем дворам соколов поставляла Москва, и были они дороги. Кража сокола необученного каралась как угон княжеского коня, а обученного — приравнивалась к стоимости морской ладьи. С другой стороны, дружба с кавказским правителем была многообещающей, ибо шах Ширвана водил приятельство с шахом Персии Узуном Хасаном. А тот враждовал с турками, захватившими Константинополь.

Вручил шемаханский посол подарки шаха государю Руси: ларец дивной работы, наполненный жемчугом, тюк бархата и тюк шёлку, два ковра «вельми чюдных» с искусными изображениями городов, рек, кораблей, а в середине — вышитый портрет шемаханской царевны — как бы намёк Ивану, оставшемуся вдовым.

Иван спросил у своего сокольничего Патрикеева, сколько сейчас соколов молодых обучается охоте, и когда тот ответил, что девяносто, велел всё отдать в отдарок ширваншаху. Гостинец был необычайно щедрый, Хасан-бек рассыпался в благодарностях. Да и то. Охотничьи птицы с севера считались самым желанным подарком для восточных владык. Там каждый султан, эмир, шах и даже беки держали сокольничего — распорядителя охоты. Тут же Иван повелел отправить в Пермский край, где водились самые крупные соколы, охотников для ловли молодых кречетов.

На приём Хасан-бека Семён Ряполовский привёл и Хоробрита, чтобы тот слушал и вникал. Обрадованный успехом своей поездки, посол раскрыл главную цель её, подтверждая то, что Иван уже знал.

— Мой повелитель Фаррух-Ясар, да осчастливит его аллах на многие годы, — союзник мужественного и мудрого шаха Ирана Узуна Хасана, да благословит его небо, который сейчас в Тебризе и готовится воевать с султаном османов Мехмедом, овладевшим последней христианской империей Трапезундом. Государю Руси должно быть известно: шах Персии — зять православного императора Трапезунда Давида Комнина, поэтому он враг турок. Ему нужны союзники. Зная о могуществе Московии, шах Узун Хасан попросил моего повелителя Фаррух-Ясара, пусть никогда не зайдёт над ним солнце, узнать, не согласится ли государь Московии стать союзником Узуна Хасана и одновременно шаха Фаррух-Ясара, да смилуется над ними аллах!

При последних словах посла Иван поднял голову, взглядом нашёл Хоробрита и ласково кивнул ему. Он велел Семёну Ряполовскому, чтобы Хоробрит присутствовал на приёме шемаханского посла. По тому, с каким напряжённым вниманием проведчик слушал Хасан-бека, было видно: он не только хорошо понимает персидскую речь, но и осмысливает услышанное.

Послу Иван уделил особое внимание. Беседа продолжалась и за трапезой, на которую государь самолично пригласил Хасан-бека. Ел посол мало и осторожно, всё больше фрукты, мясного не употреблял, вина не пил, объяснив, что вера не позволяет. Обед был «без чинов», старшинство не блюли. Здесь все были близкие люди государя. Хоробриту было указано место возле дьяка Посольского приказа Василия Папина, который выполнял особые поручения Ивана, требующие осторожности. Кудрявый, голубоглазый Василий испытующе посматривал на Хоробрита, в его взгляде сквозило деликатное любопытство. Видимо, наслышан о проведчике.

Иван расспрашивал шемаханца о южных царствах — богаты ли тамошние земли, многочисленны ли народы, велики ли города и чем торгуют, незаметно направляя разговор к Индии. Хасан-бек отвечал охотно, надеясь обширностью сведений расположить к себе государя таинственной Русии, о которой в Шемахе ходили самые разные слухи.

— Держав там много, государь, — говорил посол, — но они не постоянны и часто перемещаются. — Заметив удивление на лицах русичей, не понявших, как державы могут перемещаться, пояснил: — Они много воюют между собой, отнимают друг у друга земли. Был такой султан Абу-Саид[84], потомок Тимура Хромца, правил в Чагатае, захватил восточный Иран и расширил свои владения до Кизилюм-моря[85]. И пошёл, восхищенный своей мощью, в Азербайджан, дабы простереть державу до Чёрного моря. Но встретили его в Муганской степи, что в Армении, Узун Хасан и Фаррух-Ясар, да приветствует их Аллах, окружили и пленили всё его войско. Ныне остался у Абу-Саида жалкий клочок Чагатая. Или Мирза Джеханшах[86], правитель южного Азербайджана, который тоже решил усилиться, захватил Армению и западный Иран. Пошли на него Узун Хасан и Фаррух-Ясар и разгромили в Мушской долине. Джеханшах и сам погиб, и детям своим ни клочка земли не оставил, а мечтал о величии.

Хоробрит, слушая посла, догадывался, что тот, нахваливая Узуна Хасана, подводит Ивана к мысли о полезности заключения с ним союза. Заинтересованность государя свидетельствовала, что слова посла достигают цели.

В Индии Хасан-бек не был, сказал лишь, что там несколько больших держав — страна Бахманидов, Виджанаягар, Гуджарат, Орисса — и много мелких княжеств, управляемых раджами. У Бахманидов вера мусульманская и там правят тюрки, пришедшие из Хоросана; в других государствах поклоняются святому Буте. Иван спросил, какое из государств самое могущественное.

— Бахманидское, — подумав, сообщил посол. — Там крепостей много и народу без числа. Тамошний султан ещё мал, а правит за него Великий визирь Махмуд Гаван, человек, говорят, очень умный и храбрый. Он воюет с Виджанаягаром и может выставить армию в пятьсот тысяч воинов и боевых слонов десять тысяч.

При последних словах посла князь Семён едва не подавился чёрной икрой. Вот рать так рать! Напустить бы этих слонов на татар.

Посольство Хасан-бека задержалось в Москве до весны. Ехать санным обозом на юг не только опасно, но и долго. Прибыли шемаханцы на большом корабле (едва успели до ледостава) из Дербента, где была зимняя ставка Фаррух-Ясара. От Дербента до Шемахи — столицы Ширвана — по горам два дня пути.

Слушая рассказы тезиков, Хоробрит отчётливо видел горы с тёмными ущельями, клубящиеся тучи над зелёными вершинами. Видения свои он считал игрой воображения, не более. Позже понял, что ошибся.

Один из ширванских купцов, прибывших с послом, оказывается, плавал в страну Гуджарат, что на побережье рядом с Персией. Он подтвердил слова купца из Ормуза Хаджи Лутфулло, что Индия покрыта лесами, которые зовутся джунглями, и чтобы попасть в Декан — так называются земли в глубине Индии, — нужно перевалить через горы, и дороги там очень опасны. Поэтому путь в глубь тамошних земель труден, и чтобы проникнуть в Декан, купцы собираются большими караванами, нанимают многочисленную охрану.

Князь Семён, слыша это, только бороду куделил и вздыхал, раздумывая. Уж не попросить ли государя направить с Хоробритом и Дмитрием хотя бы сотню добрых воинов? Но всех их купцами не представишь, товару для них не вдруг найдёшь. А с другой стороны, таким отрядом пробиться через джунгли можно, а Кавказ пройти, Персию? Тут-то и тысячи мало будет.

— Ничего, князе, прорвёмся! — успокаивал Афанасий главу Тайного приказа, ещё не зная, что прорываться ему придётся одному.

— Может, тебе вместо Дмитрия Кирилла взять? Аль попросить заодно и Добрынюшку. Втроём вы и до конца земли дойдёте! — обнадёживал себя князь.

— На них только глянешь, сразу поймёшь — воины. Такие богатыри сразу на себя внимание обратят — куда и зачем едут! Тут опас ещё больше.

Н-да, что так, что эдак. И поездку не отменишь. Разве что грамот всяких Хоробриту побольше дать.

Одно добро. Хасан-бек охотно согласился взять с собой московских и тверских купцов. Но не на своём корабле, а на русском. «Когда же отправляются в Московию послы, тогда все купцы, откуда бы они ни были, если только они приняты под их защиту и покровительство, могут свободно и беспошлинно ехать в Москву, это вошло у них в обычай»[87]. Так делали издавна. Вошло в обычай отправлять и русских купцов с посольствами — своими или чужеземными. Купцам это давало большую безопасность и возможность провезти часть товаров беспошлинно под видом посольского имущества. Да и посол извлекал выгоду, принимая купцов под своё покровительство: те были людьми весьма сведущими, а послу сведения — что воздух птице.

Наконец наступила весна. Подули сырые ветра, быстро съедая остатки снега, на тёплых взгорках появились первые подснежники. Набухли на деревьях почки, начали вскрываться реки. Дмитрий продолжал торговать в Твери, несколько раз наезжал туда и Хоробрит. Тверское купечество приняло их в своё «обчество», и они стали «пошлыми», то есть полноправными купцами, занесёнными в гильдейскую книгу с указанием суммы капитала в обороте. А до того Дмитрий числился в разгильдяях, то есть человеком вне гильдии.

В Ширван согласились поехать со своими товарами двадцать два русских купца, из них тверитян — одиннадцать. Был закуплен на совместные деньги корабль с каютой и трюмом. Товаром забили весь трюм — кожи, меха, сёдла, уздечки, шубы, пенька, мёд, воск, шерсть. Собирались же закупить в Ширване дамасские клинки, кольчуги, сукна, шёлк, благовония и другое. Если проведчики хана Ахмада и доглядели подготовку корабля к плаванию, то едва ли заподозрили в купеческих сборах иной умысел, кроме торгового. На корабль погрузили даже несколько коров, чтоб было чем питаться в пути, несколько бочек солёной рыбы и двести судаков «толщиной в локоть».

Хоробрит готовился к отплытию в Твери, он и Дмитрий везли с собой мелкую рухлядь: шубы бельи, меха куньи, однорядки. У всех купцов, плывущих в Ширван, товару не набиралось и на пятьсот рублей[88]. Шемаханский посол в это время находился в Москве. Отплыть с ним должен был и посол Ивана к Фаррух-Ясару, Василий Папин. Государь велел уведомить шаха, что Московия готова вступить в союз с Ширваном и Персией. Заключение договора должно было произойти после возвращения дьяка Папина в Москву.

На малом совете князь Семён высказал опасение, что оба судна — посольское и купеческое — в Казани, Великом Сарае или в Астрахани могут остановить для досмотра, начнут расспрашивать купцов, захотят и обыскать. Такое случалось часто. Правда, грабить при этом не пробовали.

— Главный опас для Хоробрита — в грамотах тайнописных. Найдут их, учинят допрос — кому писаны, что в них, почему тайно вёз, кто ты такой? Не поверят, что он купец.

Иван предложил письма Узуну Хасану и главному визирю бахманидского султаната Махмуду Гавану отдать для хранения послу, с тем чтобы тот в Шемахе вернул их Хоробриту. Дьяку Папину письма отдать было нельзя, потому что русского посла тоже могли обыскать. Особенно после похода на Казань.

Но оказалось, что посла ширваншаха тоже обыскивали в Астрахани и в Великом Сарае.

— Как только узнали, к кому я направляюсь, — объяснил Хасан-бек, — забрали одно письмо, показавшееся им подозрительным. Меня отпустили, когда я сказал, что еду в Московию за кречетами для моего повелителя.

Хасан-беку не стали говорить про тайнописные письма. Князь Семён лишь попросил его в случае опасности взять на свой корабль несколько русских купцов. Шемаханский посол это обещал. На следующем малом совете боярин Квашнин предложил дьяка Василия Папина отправить не с посольством ширваншаха, а раньше.

— Пусть остановится в Великом Сарае и в Астрахани, объявит там, что вслед ему плывёт посол из Шемахи с кречетами числом девять десятков, а птица сия нервная, а потому, мол, просит государь Руси Ахмада и Касима пропустить шемаханского посла вниз беспрепятственно «и порухи бы ему в том не чинили».

Иван согласился со Степаном Дмитричем. Вскоре Василий Папин явился в Тайный приказ со списком своих людей. Просматривая список, князь Семён удивился, обнаружив, что с Василием Папиным едет и его племянник, подьячий Митька Чёрный, известный всей Москве плут и мздоимец. Поговаривали, что он не гнушается и разбоем. Но из слухов кафтана не сошьёшь, а корыстолюбие его подтверждалось.

— Смотри, Василий, как бы беды с ним не нажил. Оставь его в Москве, озорника. Удержу не знает.

— Я б оставил, — вздохнул тот, — да боюсь, без меня вовсе скурвится. А среди чужих людей не особо разгуляешься.

— Так-то оно так. Тогда присматривай за ним пуще глаза.

— Да уж постараюсь. — Но не было в словах дьяка уверенности.

Князь Семён только закряхтел и велел завтра привести Митьку.

Подьячий, рослый, ширококостный, с мрачным исподлобья взглядом, в добротном сукмане и в собольей шапке, явился. Если бы в это время в Тайном приказе оказался Хоробрит, то он сразу бы узнал в парне того самого разбойника, которого он отпустил с миром поздней осенью. Князю Семёну одного взгляда на Митьку было достаточно, чтобы понять, что такого не запугаешь. Чистый тать.

— Отец с матерью живы ли? — спросил он.

— Будто не знаешь, князюшко, померли в чумной год, — дерзко ответил подьячий.

— Жёнка, детишки малые есть?

— Не нажил ещё. Ты, князь, тайных дел управитель, должен и о сём ведать. — Ответ был ещё более нагл.

Конечно, глава Тайных дел многое знал, но на дерзость Митьки лишь бороду в кулаке смял, подумал, что такого ухаря в Москве оставить в отсутствии Василия — беды не оберёшься. Авось на чужой стороне утихомирится.

— Смотри, Митька, — промолвил он. — Ежли не в послух своему дяде пойдёшь, в Москву лучше не возвращайся!

ПОГОНЯ

аконец наступил день отъезда. Афанасий простился с Алёной. Провожая его, она не плакала, была молчалива, сдержанна и не сказала любимому того, о чём знала уже Марья Васильевна, — что зачала ребёнка. В долгий опасный путь отправляться с мыслью о будущем сыне — только душу травить. Пусть Хоробрит будет твёрд одной мыслью — о Руси, о вере православной. И в ней укрепится. Лишь за воротами Алёна прильнула к любимому, поцеловала троекратно, шепнула:

— Приезжай... мы будем ждать!

До крови закусила нижнюю губу и бросилась в ворота. И тотчас их закрыла.

Не провожали Афанасия боярин Квашнин и князь Ряполовский, — вдруг увидят их вместе татарские проведчики, сразу насторожатся: откуда купцу из Твери такая честь? Посидели по обычаю в Тайном приказе. Последние наказы Ряполовского были таковы:

— Сведай дороги на юг от Шемахи до места, где земля с небом сходятся, какие там города, чем богаты, расстояния между ними. Но особливо — войска, оружие, умелость, рудники золотые, серебряные, сколько хлеба собирают, велика ли казна у государей, прочны ли стены у крепостей. Обязательно встреться с великим визирем бахманидским Махмудом Гаваном! Мне сказывали, он в своих руках власть большую держит, а рати у него поболе, чем у раджи Виджаянагара! Сумеешь — заведи с ним дружбу. И вот тебе «тетрати» для тайной записи, — с этими словами князь Семён снял с полки две книги с чистыми страницами, протянул их Хоробриту. — Не видел ещё таких? Сие название «тетрати» происходит от греческого «тетрос», что означает четвёртая часть. Бумагу вчетверо складывают, вот и получается «тетрать». Привези их полными. Пиши, как я тебе наказывал. Города, расстояния между ними можешь называть открыто. Это и для купцов надобно. Остальное расскажешь по приезду самолично. Помни, Хоробрит, тайнопись без литорей[89] и без цифири должна быть, а со смыслом. Там, где православну веру вспоминаешь, аль магометанску хвалишь, аль по-тюркски пишешь, то имей в виду, что обговорено, а не другое.

Кажется, всё предусмотрел князь Семён. Они обнялись. Квашнин по-отцовски перекрестил Хоробрита и отвернулся, чтобы не выдать стариковских слёз.

Отворил ворота Хоробриту Кирилл, шепнул:

— Гей, взял бы меня с собой! На чужедальнюю сторонушку хучь одним глазком взглянуть.

И тут Афанасий впервые осознал, что владеет странным даром. Сев в седло, он задержал взгляд на громадном Кирилле и вдруг увидел: за его спиной возникла степная дорога, прозмеилась в жарком мареве — и пропала. Он оглянулся на бояр, махавших ему с крыльца, и опять видение: князь Семён лежит окровавленный на помосте, а рядом его отрубленная голова[90]. Хоробрит взвизгнул не хуже татарина, поднял Орлика на дыбы и пустил его вскачь.

«И поидох вниз Волгою. И приидох в манастырь Колязин ко святой троице живоначалной и къ святым мученикам Борису и ГлЂбу. И ис Колязина поидох на Углеч. И с Углича отпустили мя доброволно... И приехал есми в Новгород в Нижний к Михайле Киселёву и к пошлиннику к Ывану к Сараеву и они мя отпустили доброволно. А Василей Папин проехал мимо город двЂ недЂли и яз ждал в Новъгороде в Нижнем двЂ недЂли посла татарскаго ширваншина Асанбега, а ехал с кречеты от великого князя Ивана, а кречетов у него девяносто»[91].

Плыли двумя кораблями. На первом — посольском — Хасан-бек со своей свитой и купцами, на втором русские купцы. Пути предстоило около трёх месяцев[92]. Могучее течение легко несло суда, при попутном ветре дополнительно ставили паруса. Плавание было лёгким. Знай правь кормилом на стрежень. Скоро умению кормчего обучились все корабельщики, и потянулись дни, когда от безделья себя деть некуда, одна забота — рухлядь в трюме перебирать да коров доить.

Чем ниже от Углича спускались, тем река становилась шире, полноводнее, величественней, сверкала под солнцем, играла бликами, изредка морщил воду пролетавший ветер. Иногда наползали тучи, лил дождь, тогда прятались под навесом вместе с коровами, и было весело наблюдать за далёкими тёмными берегами, где шла своя таинственная жизнь, как будто там было уже чужестранствие и могли показаться над обрывом реки многорукие великаны или муравьи величиной с собаку. Но вот уползали тучи, голубело небо, дали раскидывались неоглядные, ласкающие взор, привыкший к теснине лесов. При сильном встречном ветре иногда проплывали мимо корабли, с трудом преодолевающие под парусами могучий поток. С чужими судами старались не сближаться, мало ли кто плывёт; команда вооружалась луками, каждый занимал своё место вдоль борта и напряжённо вглядывались в незнакомый корабль, стараясь угадать, воины ли на нём или мирные купцы. И видели такие же напряжённые чужие взгляды, слышали нерусскую речь. Смуглые лица, чалма или бараньи шапки выдавали азиатов. Однажды с одного такого корабля пустили стрелу, и она впилась в мачту. Хоробрит погрозил чужакам кулаком. Но разминулись быстро. А случалось, плыли русские, их легко узнавали по бледным северным лицам, тогда радостно перекликались, махали шапками, кричали:

— Откель, земляки?

— Из Великого Сара-я, — доносилось в ответ. — Там нынче коней продают дёшево! А вы куда-а?

— В Ширван! С рухлядью.

— Паситесь татаровей в Астрахани-и! Люты-ы!

Последние слова уносятся ветром, но земляки ещё долго машут, прощаясь, им радостно: домой возвращаются, избежав множества опасностей. А для Хоробрита и его спутников опасности только начинаются. Ими овладевает грусть. Вернутся ли они домой? Что там земляки кричали им про Астрахань и про татар?

— Люты, мол, — объяснял Дмитрий, у которого слух был, как у волка. — Да нам не привыкать. Волга широкая, звон уже и берегов не видать. Ничего-о, прокрадёмся мимо Астрахани, и комар не углядит. Гляньте, кака рыба плеснула!

И точно. Вдруг взбурлилась вода неподалёку от борта, разметала волны, промелькнула на поверхности реки бугристая чёрная спина, мало не с корабль величиной. Огромная рыба с шумом вынырнула, показала плавники, похожие на паруса, ударила могучим хвостом, подняла волны и ушла в таинственную глубину. Судно закачало. Многие в испуге закрестились:

— Господи, спаси и помилуй!

— Ого рыбища! Саженей пять!

— Куда, бери поболе! Чудишшо!

— От ба уловить. Кидаем сеть?

— Не-е, порвёт!

С появлением гигантской рыбы все оживляются, становятся на время детьми, которым показали дивную игрушку. Некоторые бегут в трюм, возвращаются с удочками, насаживают на крючок кусочек мясца или хлебушка. И вот он, первый волжский улов — сазан в полтора аршина показывается в локте от поверхности, ходит кругами, гнёт удилище, на миг замирает, потом резким рывком бросается в сторону. Но не тут-то было. Рыболов, степенный седеющий мужик, краснеет от натуги, тащит рыбину к себе. Леса крепкая, из оленьего сухожилия, натягивается как струна. К рыбаку бросаются на помощь, толкаются, кряхтят, наконец общими усилиями выволакивают сазана на палубу. А тут и второй рыболов подцепил немалую добычу — двухпудового осётра. Опять оживление и толкотня. Тут же на палубе и очаг — земляное корыто в сажень длиной с углублением посередине. Дмитрий вешает на поперечину котёл с водой. Кто-то бежит в трюм за дровами. Кресалом выбивают огонь. Неподалёку под навесом коровы жуют сено, посматривая влажными задумчивыми глазами на суетящихся людей. Старший из купцов, матёрый бородач Кузмич, гремит ведром, усаживаясь доить своих питомиц. Струйки молока дзинькают по ведру.

Огромное, словно разбухшее, малиновое солнце медленно опускается в степную зелёную даль, где синеет край небесного шатра. Мягкий предвечерний свет заливает противоположный высокий обрывистый берег. Мирный долгий покой опускается на землю, на реку, на луга в золоте вечера и беззвучии тишины. Ах, хорошо душе, покойно. В такие мгновения хочется петь задумчивую протяжную песню.

В вечерних сумерках пронесётся вдоль берега табунок степных кобылиц, подгоняемых свирепым, чёрным как ночь жеребцом. И поневоле вспомнится оставленный в Москве любимый жеребец, его ласковое пофыркивание. И сожмётся сердце в непонятной тоске, так что слёзы на глазах покажутся.

Иногда появится на берегу всадник с луком за спиной, в малахае и халате, помаячит в догорающем закате, наблюдая за судном, и исчезнет, словно растворится в синей дымке. Проплывают мимо острова, заросшие ивами и тальником, птицы стаями летят на север с весёлым курлыканьем. Множество уток плавает в тихих затонах и заводях, гуси кормятся, оглашая окрестности ликующими криками. В такие минуты кажется, что никогда не бывало на земле войн, усобиц, нет в душах людей злобы и жажды добычи.

А вот и ужин поспел. Навариста уха из осётра, золотиста, жирна. Садятся корабельщики в кружок, едят ядрёную уху, кашу с солониной, запивают парным молоком. Сытые, умиротворённые валятся на чисто вымытую палубу, ведут тихие дремотные разговоры. Вдруг Кузмич спрашивает:

— Ай про песни забыли? Самое время перед сном душу ублажить.

Дмитрий, как самый голосистый, опираясь спиной о мачту, запел:

Милый с горенки во горенку похаживает,

На свою любушку поглядывает...

Песню подхватил кто-то из басистых корабельщиков. Остальные, окаменев, слушали, как звонкому голосу, чуть приотстав, вторил звучный, как будто над безбрежным простором в паре летели две белые чайки.

Ей не много спалось,

Много виделось...

Летит песня над волжской водой, далеко окрест разносятся звуки в вечереющем воздухе, поднимаются к красному закату, что охватил полнеба на востоке. Пламенеет небесный костёр, покой тихо опускается на землю, словно усталая птица, проплывают высоко над рекой красные облака. Боже, как прекрасен этот мир!

И вдруг вдребезги разлетается тихое очарование вечера. С левого берега из степи доносятся крики, вопли, ржание коней. Корабельщики настораживаются, смотрят в темнеющую даль. На берег вылетает отряд татар, спускается с гиканьем по пологому травянистому откосу, десятки всадников — бараньи лохматые шапки, саадаки, щиты, сабли — мчатся по плёсу вдогон кораблю, на ходу срывая с плеч тугие дальнобойные луки.

— Урус шайтан! У рус иблис![93]

— Вай, дывай тывар!

Приподнимаясь в сёдлах, татары пускают стрелы. Из дальнобойного лука стрела бьёт на пятьсот шагов убойно. Видны смуглые свирепые лица, разинутые в крике рты. Но слишком широка Эдиль-река[94], как ни оттягивай тетиву, стрела не пролетает и двух третей расстояния до бегущего под косым парусом корабля, на излёте падает в воду. Головной всадник, видимо старший, приложив ладонь ко рту, вопит корабельщикам:

— Ий-я, урус, ходя к берег!

Афанасий встаёт возле борта, лениво кричит по-татарски:

— Ни киряк?[95]

— Дань давай! Мех давай, шуб давай! — доносится с берега.

Кузмич подходит к борту, спрашивает по-русски:

— А боле ничого не надо?

— Деньга нада! Золот нада! Вай, урус!

— У своей жёнки под сарафаном поищи!

— Тьфу, иблис, шайтан!

Отряд ещё некоторое время скачет за кораблём. Старший, видимо поняв, что надежды на добычу нет, в бешенстве грозит вслед уплывающим судам плёткой, сворачивает на тропинку, петляющую по береговому откосу. Всадники исчезают в тёмной степи. Корабельщики беззаботно делятся впечатлениями:

— Ах, шарпальники, дань им захотелось!

— Привыкли к грабежам! Разевай рог шире!

— Кузмич-то ловко атаману свострил: у своей жёнки под подолом поищи! Ха-ха!

Дружный хохот разносится над туманной гладью реки. Испуганно снялась жирующая в заводи стайка утов-крякуш, низко стелясь над водой, улетела прочь, растворяясь в догорающем закате.

«И Казань есмя, и Орду, и Услань, и Сарай, и Берекезаны проехали доброволно.

И въехали есмя в Бузань-рЂку[96]».

Плыли долго и бестревожно. Зелёные луга сменились высоким седым ковылём, в его колышущихся волнах бродили стада длиннорогих туров, проносились табунки горбоносых сайгаков, диких лошадей-тарпанов. Степь полна жизни. Дни шли за днями, и чем дальше спускались к югу, тем выше поднималось солнце, достигая зенита и слепя глаза. Корабельщики понаделали из кож козырьки над глазами. Единственный, кто ходил без козырька, был Хоробрит. Он обнаружил в себе ещё одну странную особенность: мог смотреть на солнце не щурясь.

Времени у него для размышлений теперь было много. Вспоминая свою последнюю встречу с отшельником, то, как волхв тянулся к нему, стремясь передать свою колдовскую силу, Хоробрита охватывало волнение. Именно с этой встречи он и изменился. У него обострились обоняние, слух, зрение, он слышал шелест трав и звон цикад, доносившийся из дали степи, даже ход рыбы в глубине реки, в ноздри ему било множество запахов, он воспринимал их отчётливо, как зверь. Его тянуло к земле, хотелось брать её в руки, дышать ею. Порой душа воспринимала стоны засыхающих деревьев, гибнущих трав, хотелось помочь им. Дрожало над рекой знойное марево, и если Хоробрит смотрел на него долго, в голубой мерцающей дымке вдруг возникали призрачные фигуры, напоминавшие старцев с развевающимися седыми бородами, с корявыми руками и ногами, словно вросшими в землю. Они скользили над водой, нашёптывали что-то, словно листья шелестели на ветру, и шёпот был беспокоен. Однажды Афанасий попытался приблизиться к ним и едва не свалился за борт, хорошо, бдительный Дмитрий удержал. И тотчас исчезли старцы, пропали пугливые голоса. Возникло странное раздвоение души: он должен был действовать как проведчик, постоянно помнить об этом, и в то же время его настойчиво звала земля. Но долг перед государем был сильнее. Хотя тяжкий дар, переданный ему волхвом, оставался в нём, проявляясь неожиданно и резко. Теперь Хоробрит боялся пристально смотреть на кого-либо из корабельщиков, ибо видел его будущее. Хоробрит догадывался, что волхв, передав ему свою силу, не успел сказать, как ею пользоваться. Потому было беспокойно.

Порой он пытался привычно осенить себя крестом, но рука казалась непомерно тяжёлой, приходилось делать над собой усилие. И это тревожило ещё больше. Хотелось сказать: Господи, спаси и помилуй! — но выходило что-то нечленораздельное. Иногда Дмитрий удивлённо спрашивал, отчего он такой задумчивый, но Хоробрит отмалчивался, ибо знал, что потерял, но не знал, что приобрёл. Наплывали странные мысли, Хоробрит гнал их прочь — проведчику не пристало сомневаться, сомнения ослабляют решимость. Он выполнит свой долг, вернётся — и подумает. Тогда что-то поймёт. Но не раньше.

Так и плыли в тишине и покое. Песни пели, плясали, грохоча сапогами о палубу так, что коровы вздрагивали. Заводилой был Дмитрий, голос у него переливчатый, как у соловья, поднимался высоко и гас долго, как вечерняя заря.

Разлучили тебя, дитятко,

Со родимой горькой матушкой,

Во леса, леса дремучие

Утонили родна батюшку!

Показался татарский городок на правом берегу. Беспорядочно и густо рассыпались турлучные мазанки[97] по склону холма, а на самой вершине — крепость из глины, с бойницами, внутри крепости пыльная площадь с высокой мечетью и голубым минаретом. Корабельщики слышат, как с площадки башни пронзительно кричит муэдзин, скликая правоверных на молитву. В распахнутые ворота крепости въезжает конный отряд, всадники ведут с собой сменных лошадей с хурджинами по бокам, кожаными мешками, разбухшими, словно коровьи вымени. Позади отряда уныло плетутся пленники, человек двадцать, среди них есть и женщины. Издали не видно, какого роду-племени люди, бредут с опущенными головами. За ними, визжа, бегут татарские ребятишки, пыля босыми ногами. Из городка по тропинке спускаются к реке женщины-татарки с кувшинами на плече. Возле одной из мазанок бесстрастно сидят старики в чёрных круглых шапочках на бритых головах.

Корабельщики смотрят на чужую жизнь, переговариваются угрюмо:

— Неуж наших гонят?

— Ничо-о, придёт время, отольются им наши слёзы...

Бывалый Кузмич не раз спускался по Волге к Астрахани, сказал:

— То город У елань. Завтра, должно, к Великому Сараю подплывём. Большой город, да Хромой Тимур его разорил. Он и Услань разметал, пожёг. Они как волки, стаями друг на друга ходят...

Хоробрит смотрит на уплывающее селище, ему вспоминается хитрый и мстительный Муртаз-мирза, и все мысли растворяются в желании мести.

Плыли ещё две ночи и два дня. Появился в небе молодой месяц. Ночи стали светлее. Корабль шемаханского посла по-прежнему бойко бежал впереди под парусом. Клетки с кречетами стояли под навесом, слышно было, как птицы ссорились, гневно клекотали. В полдень возле клеток появлялся бородатый тезик в чалме и лопаточкой просовывал кречетам мелко рубленное мясо. Клёкот на время стихал. Выходил из своей каюты посол в шёлковом халате, разглядывал птиц, подолгу задумчиво смотрел вперёд.

Дмитрий был отчего-то грустен, бродил по палубе свесив кудрявую голову и пел негромко, не для людей, а для себя.

Вырастай же, моё дитятко,

В одинокой сладкой младости...

Пел, словно себя баюкал. Хоробрит стоял у кормила, правил судном. Уловив печаль в голосе товарища, он пристально взглянул на него и вдруг увидел Дмитрия лежащим на палубе, а в груди у него торчит оперённая стрела. Хоробрит вздрогнул, поспешно отвёл глаза.

У тебя ли во дворе стоит

Новый терем одинёхонек...

Иссякла песня, словно малый ручеёк. Дмитрий подошёл к Хоробриту.

— Устал, Афонюшка? А то сменю?

— Чуток позже. Рано ещё. Чего смолк-то?

— Не поётся, Афонюшка, грусть долит. Душе тесно.

Плеснула рыба за бортом. В сумеречной глуби реки что-то тяжело заворочалось, словно там водяной разбушевался. По голубому поднебесью на север летела припозднившаяся стая больших серых птиц. Дмитрий проводил их глазами.

— На милую родину полетели. Вот ведь человек неладно устроен: на родине живучи, вон хочется, в иные земли тянет, а в чужедальней стороне о родине грустится. Так бы и улетел обратно!

— Гони тугу-кручину прочь! Гей, гей, друже! После ужина разомнёмся мы с тобой на сабельках! — бодро крикнул Хоробрит.

— Не хочется, Афонюшка. И к еде скус потерял. — Дмитрий побрёл прочь.

За ужином Кузмич сказал, что завтра пробегут корабли мимо Астрахани. А там уж и Хвалынское море. И ещё две седмицы плыть до Дербента.

— Ежли фуртовины не будет, — добавил бородач. — Надо бы Хасан-беку сказать, чтобы по Бузань-протоке наладиться, подале от города.

— А велик ли город Астрахань? — спросил кто-то.

— Вельми велик. И рынок тамошний агромадный. Купцы откель только не прибывают — из Кафы, Сурожа, из Ширвана, из земли Грузинской. Есть и индияне, их мултазейцами кличут.

— Чем же они торгуют?

— Жемчугом, узорочьем разным, перцем, атласом да бархатом. А к себе коней гонят табунами в тыщи голов.

— Что, у них коней нет?

— Сказывают, не родятся. А войску кони потребны. Верно али нет — не ведаю, но слух есть, покупают мултазейцы степных коней по осьми динаров, деньги такие у них, схожие с нашим рублём, а в тамошнем городе Ормузе продают по сто динаров за лошадь. А самолучших продают и по тыще динаров!

Купцу слышать о чужой прибыли — себя распалять. В тот последний перед Астраханью вечер только и разговоров было, где можно побольше выручки иметь. Человек крепок надеждой.

Утром увидели, что Волга разделилась на несколько рукавов. Посольский корабль направился в правый, самый дальний, кто-то с корабля крикнул русичам, что проток зовётся Бузанью и по нему мимо Астрахани безопаснее пробраться. Хасан-бек тоже был человек осторожный.

Протока была гораздо уже Волги. На низких пойменных берегах рос лес, окаймлённый густым кустарником. В зарослях чернели звериные тропы. В полдень увидели громадного вепря, бредущего по отмели. С посольского судна пустили в него стрелу. Она попала в толстый загривок зверя, но не пробила шкуру, превратившуюся в панцирь. Двадцатипудовый зверь остановился, понюхал розовым пятачком воздух, злобно взревел, угрожающе скакнул к воде. По краям оскаленной морды у него торчали здоровенные жёлтые клыки. Вторая стрела ударила в шерстистый лоб, и тоже безуспешно. Грузно развернувшись, вепрь бросился в лес. Поплыли дальше. Через несколько вёрст наткнулись на оленя-рогача, пьющего воду. Но и он пугливо умчался. Здесь было полно живности. Тучами поднимались в воздух утки-кряквы при приближении судов. В большом затоне увидели розовых птиц с клювами в аршин. Птицы плавали по глади затона, некоторые опустили в воду головы. В клюве одной птицы сверкнула рыбёшка, которую она тут же проглотила. На тёплых отмелях росли кувшинки, лилии. Вспугнули целое стадо свиней, бродивших в воде и пожиравших желтоватые растения, протянувшие свои плети меж кувшинок. Кузмич объяснил, что свиньи едят чилим — водяной орех.

Прибрежные заросли густо оплели толстые лозы дикого винограда, раскинула свои сети колючая ожина, кудрявилась дикая ежевика, на яблонях-дичках зрели яблоки, малинник перемежался с орешником-фундуком, — казалось, здесь всё создано для человека, но оставалось в диком первозданном виде.

Ближе к вечеру кто-то крикнул:

— Гляньте, братцы, татарове!

«И въехали есмя в Бузан рЂку. И ту наехали нас три татарина поганый и сказали нам лживыя вЂсти: Каисым солтан стережёт гостей в Бузани, а с ним три тысячи татар. И посол ширвашин АсанбЂг дал им по одноряткы[98] да по полотну, чтобы провели мимо Азъ-тархан. Они по одноряткы взяли, да вЂсть дали в Хазътораии царю. И яз своё судно покинул да полЂз есми на судно послово и с товарищи».

И точно. Впереди суда поджидали три всадника, позы у них были не угрожающие, а скорей миролюбивые. Один из них, с длинными, опущенными на грудь усами, в низко надвинутой бараньей шапке, махнул рукой, чтобы обратить на себя внимание. Позади всадников расстилался обширный луг, на котором росли редкие деревья. Здесь засады быть не могло. Посольский корабль безбоязненно приблизился к берегу. Хасан-бек спросил у всадников, что им нужно.

— Эй, посул давай! Верное слово скажу! — крикнул усатый.

Что-то встревожило Хоробрита при виде этого всадника и его голоса. Но что — он понять не мог. Второй татарин, темнолицый, с редкой порослью усов и бороды, посверкивал глазами из-под рыжего малахая, недобро ухмыляясь. Третий, в круглой шапочке и в халате, держал голову низко опущенной.

— Говори, подарок будет, — отозвался Хасан-бек.

— Касин-султан стережёт вас ниже по Бузани. Отсюда вёрст десять. Грабить хочет! Хороший весть, а? — Старший оскалил в улыбке зубы. — Давай посул!

— Поклянись, что не обманываешь, — потребовал посол.

Татарин обернулся в сторону востока, молитвенно поднял обе руки вверх, соединил ладони — поклялся.

Посол велел дать им по однорядке. Всадник оглядел одежду, пощупал сукно, крикнул:

— Эй, хозяин, мало! Дай ещё полотно на рубахи — спасёшься!

Заполучив полотно, татарин сообщил, что здесь две седмицы назад проплывал русский посол Васька Папин, и его племянник Митька за большие деньги выдал Касим-султану, что скоро на корабле в Дербент проплывут урус-купцы и среди них находится тайный проведчик кинязь Иван. Татарин ощерил в улыбке белые крепкие зубы, повернул коня, взвизгнул и с места пустил лошадь в карьер. У Хоробрита бешено заколотилось сердце. Он узнал эту волчью улыбку, вспомнил голос. Всадник в бараньей шапке — Муртаз-мирза.

На посольском судне тревожно гомонили, показывали пальцами на русичей. Хасан-бек стал советоваться с Кузмичем, что им следует предпринять.

— Вверх шестами пихаться надо, — сказал Кузмич. — К ночи не осилим, — пограбят нас!

— Эй, гляньте, татары разодрались! — вдруг крикнул Дмитрий.

На лугу и на самом деле происходила драка. Татарин в лохматой шапке рубился со своими спутниками. И кажется, всерьёз. Видать, не поделили посул. Всадники кружили на небольшом пространстве, сверкая саблями. Хоробрит кинулся под навес, где находились луки без тетив, схватил первый попавший, вырвал из кармашка чьего-то колчана-тула тетиву, быстро натянул, метнулся к борту. Пока он бегал, Муртаз-мирза успел свалить одного из своих спутников. Тот лежал на траве. Конь с опустевшим седлом обнюхивал его. Второй из спутников Муртаз-мирзы повернул своего вороного жеребца, пустился к лесу, надеясь уйти. Муртаз-мирза скакал следом. Удалялись они стремительно.

— Ты что? — удивлённо крикнул Хоробриту Дмитрий, видя, что тот целится в татар.

Стрела не достигла цели, упала на лугу. Татарин в лохматой шапке догнал своего врага и, зайдя справа, приподнявшись на стременах, снёс ему голову. Тот обвис на стременах, заваливаясь набок. Лошадь продолжала мчаться. Муртаз-мирза повернул назад, туда, где был повержен его первый враг и валялись однорядки и полотно. Хоробрит вновь поднял лук. Муртаз-мирза кончиком сабли ловко подхватил одежду, засунул в мешок. Пропела стрела. Вонзилась в землю в десятке шагов от татарина. Вислоусый вскинул голову, ощерился, что-то грозно крикнул и поскакал к лесу. Хоробрит объяснил сбежавшим к нему корабельщикам, что человек, в которого он стрелял, убил его родителей.

— Ветер! Ветер! Ставьте парус! — вдруг закричали с посольского корабля.

В спешке никто и не заметил, что начал дуть южный ветер. Все кинулись ставить паруса. Дмитрий, помогая Хоробриту тянуть и крепить спасти, шепнул ему:

— Чуй, Афонасий, нам треба разделиться. Мыслю, надобно тебе перейти на посольский корабль. Ты перекую молвь знаешь, выдашь себя за перса.

— Перейдём вместе.

— Вместе нельзя, помни, с тобой что случится — дело пропадёт. Главное — грамоты и письма сохрани!

«И яз своё судно покинул да полЂз есми на судно послово... Поехали есмя мимо Хастарани, а мЂсяцъ свЂтит, и царь нас видел и татарове к нам кликали: «Качма, — не бегайте!» А мы того не слыхали ничего, а бежали есмя парусом. По нашим грехам царь послал за нами погоню — свою орду. Ими настигли нас на БогунЂ[99] и учали нас стреляти...»

Месяц светил ярко, и корабли были хорошо видны с берега. Большие конные толпы татар мчались по обоим берегам. Проток был не слишком широк, и стрелы то и дело втыкались в высокие борта, за которыми скрывались корабельщики. То один, то другой быстро поднимались, пускали стрелы. И редкая из них не находила цели. То и дело кто-то из всадников валился под копыта коней.

— Урус-шайтан! — ревели на берегах.

— Качма! Буярда![100]

Корабельщики с красными от натуги лицами гребли, ускоряя ход судна. Парус обвис на рее-шогле. Часть татар ускакала вперёд. Оставшихся возглавляли двое — один зрелый, с холёным бледным лицом, второй юный, — оба в шлемах, в кольчугах. Старший властно прокричал:

— В воду геть! Крюками за борта, во имя аллаха!

Преследователи кинулись в воду, взметая брызги, плыли наперерез судам, держа в зубах кинжалы. Корабельщики били приблизившихся вёслами по головам. Другие отстали, выбрались на берег. Дмитрий тщательно прицелился, пустил стрелу в старшего воина. Но стрела не пробила царский доспех. Татары взревели, натянули тугие луки. Звон стрел смешался с шумом реки. Хоробрит увидел, как Дмитрий на мгновение застыл над бортом как бы в нерешительности, потом тяжело грохнулся спиной на палубу. В его груди торчала стрела.

С посольского судна не стреляли. Хасан-бек запретил. Да и татары, видимо, знали, кто плывёт на большом корабле, мало обращали на него внимания, наседая на судно русичей. Хоробрит, бледный, стоял, вцепившись в снасть, поддерживающую мачту; душа рвалась в бой, на выручку своих. Он был в халате и чалме. Так велел Хасан-бек, помня просьбу князя Семёна. Пальцы, сжимавшие толстый канат, побелели, но лицо оставалось каменно-спокойным.

Звенели стрелы, вопили татары, берег сотрясался от топота копыт. О, сладкая музыка боя, воспламеняющая кровь удальцов. Хасан-бек подошёл к Хоробриту.

— Ведомо ли тебе, урус, зачем люди султана напали на ваше судно?

— Ведомо.

— Не велика ли жертва?

Да, посол был умён. Но ему мало дела до бед Руси. Не его народ угоняли в полон, не на его страну нападали грабители, не он терпел своеволие золотоордынских ханов.

— Без числа жертв, — произнёс Хоробрит.

— Что ты сказал?

— Говорю: не велика.

Посол вгляделся в каменное лицо Хоробрита, задумчиво покачал головой, промолвил:

— Вы странные люди, русичи. Заботитесь о родине больше, чем о собственной душе.

И тут раздался крик Кузмича:

— Море, братцы, видно-о! Держии-сь!

— Спасёмся, дядько! — хрипели гребцы.

Впереди, в ярком лунном свете, распахивался необозримый синий простор. Толпы татар по-прежнему мчались по берегам, но стрельбу они прекратили. Касим-султан чего-то выжидал. Несколько лошадей с пустыми сёдлами торопились вслед за всадниками. В бледном небе вслед шумному сборищу мчалась луна, похожая на сверкающий огненный зрак лешего.

Хоробрит первым заметил в полуверсте двигающуюся конную массу, загородившую судам выход в море. Там, видимо, была мель, и татары, ускакавшие вперёд, поджидали на ней суда. Под днищами кораблей зашуршало, они замедлили ход, встали. Корабельщики бессильно опустили вёсла.

— Луда, братцы, мель! — ахнул кто-то.

Татары, вопя, хлынули к замершим кораблям.

«И судно наше стало на Ђзу, и они нас взяли да того часу разграбили... судно наше меншее и четыре головы взяли русскые, а моя рухлядь вся в меншем судне...»

Пленников с обоих судов сволокли на берег, окружили плотным кольцом, густо пахнущим немытыми телами, овчиной, лошадиным потом. Везде мрачные, угрожающие лица. Тех, кто был в чалмах и халатах, отвели в сторону, отдельно от русичей. В их числе и Хоробрита. С судна купцов перекинули сходни, и татары проворно принялись сносить на берег товары. В тесный круг въехал султан Касим. Рядом с ним и его юный спутник, похожий на Касима, видимо сын. Царевич с любопытством озирался. У тезиков оружие не отняли, дамасский клинок Хоробрита остался при нём.

— Кто из вас проведчик князя Ивана? — грозно обратился султан к понуро толпившимся русичам.

Купцы молчали. Жеребец царевича не стоял на месте, изгибал могучую шею, фыркал, пятился, грыз удила, нетерпеливо перебирая точёными ногами. Видать, скакун не из последних. Жеребец притягивал взор Хоробрита. Касим выжидал, настороженно переводя взгляд с одного русича на другого. Его шитый золотом халат был забрызган грязью, кольчужный воротник плотно обхватывал шею. Холёное лицо султана медленно наливалось кровью.

— Молчите? — взревел он. — Или не знаете?

— Не знаем, — хмуро отозвался кто-то.

Султан крутнулся в седле, склонился к Кузмичу, бешено прохрипел:

— Врёте, гяуры! Выдайте проведчика, отпущу вас живыми! И товары верну! Не выдадите — всех порубим!

Кузмич степенно поклонился султану:

— Они и на самом деле не ведают, господин, один я знаю.

— Кто? Покажи, старик!

— Убит он, господин, да будут твои годы долголетни. На нашем судне он лежит, стрелой пронзённый.

Недоверие отразилось на лице султана, обернувшись, он крикнул:

— Сотник Муртаз-мирза, приведи сюда русича Митьку!

— Слушаюсь, мой повелитель! — незамедлительно откликнулся знакомый голос.

К Касиму приблизились два всадника. Первый — вислоусый, тот, кого корабельщики встретили на лугу, второй — рослый, обличьем похожий на русича, но в малахае, в новом халате, подпоясанном широким шёлковым кушаком. В жилистой руке он держал чекан. По чекану Хоробрит и узнал разбойника Митьку. Вот где довелось встретиться. Но проведчик тут же забыл о нём. Его взгляд притянул Муртаз-мирза. Там, на лугу, он узрел его памятью сердца, да и как можно было забыть эту волчью усмешку, мстительный взгляд, недобрый голос. Сын тысячника заматерел, стал крепким воином, отпустил длинные усы. Но в повадках изменился мало. Видно, что он доверенное лицо султана. Заманил посла и русичей туда, где их поджидал Касим, да ещё взял за это посулы, с которыми не захотел делиться с товарищами. Ловок.

Рука Хоробрита невольно потянулась к сабле. Он стоял в десятке шагов от своего кровника. В два прыжка он мог бы к нему приблизиться. Но холодный рассудок проведчика подсказывал, что следует выждать. Из окружения ему тогда не пробиться. За пазухой у него письма Махмуду Гавану, персидскому шаху Узуну Хасану.

— Осмотрите трупы на корабле русичей, проверьте, не обманывает ли старик! — велел султан Муртаз-мирзе.

Сотник и Митька вскоре вернулись, вислоусый доложил, что на палубе несколько трупов и Митька среди них проведчика не нашёл, хотя обшарил все тела.

— При проведчике должны быть письма и царские грамоты, но их не оказалось ни у одного, — добавил сотник. — Было только оружие и монеты.

— Монет много?

Сотник протянул султану пояс с кармашком для денег, высыпал на ладонь Касима горсть монет. Хоробрит знал, что у его товарища было два кармашка, набитых деньгами, да каждый купец имел для расходов деньги. Если убитых русичей несколько, то денег должно быть гораздо больше. Правитель небрежно глянул на серебро, величественно спросил:

— Это всё, что было?

— Всё, мой повелитель, — не моргнув и глазом, соврал тот.

Касим ссыпал монеты в карман халата, ткнул Кузмича в грудь острым загнутым носком сапога, зло крикнул:

— Ты обманул меня, старик. Мёртвый был купцом! Вы убили пятерых моих воинов. Всех до единого раздеть догола, обыскать. В том числе и ширванцев! Обыскать оба корабля! Кто найдёт письма московского государя, станет сотником!

— А если я найду, мой повелитель? — вкрадчиво спросил Муртаз-мирза. — Какая мне награда?

— Станешь тысячником. Вся одежда русичей — твоя!

Десятки татар кинулись на суда, некоторые лезли прямо через борта — так спешили. Другие кинулись раздевать купцов. Хасан-бек гневно крикнул, что посол — лицо неприкосновенное. Но султан лишь ухмыльнулся. Муртаз и Митька куда-то исчезли. И тут Хоробрит увидел путь к спасению. За спиной царевича образовалась пустота.

Человека в чалме прыжком метнулся к сыну султана, кошкой взлетел сзади на спину жеребца, вырвал юношу из седла и швырнул на землю. Всё произошло столь быстро, что татары на миг оторопели. Этого мгновения Хоробриту хватило поднять жеребца на дыбы и пустить его вскачь по освободившемуся пространству. За его спиной раздался яростный рёв. К беглецу метнулись. Но он успел выбраться из толпы.

Залитая луной дорога петляла между деревьев. Это и спасло Хоробрита от стрел. Вслед за ним скакала погоня. Свистели стрелы. Впивались в толстые стволы деревьев, пели над ухом. Хоробрит пригнулся к пышной гриве, в которую были вплетены шёлковые яркие ленты. Горячий жеребец царевича рвался вперёд громадными прыжками.

Начались заросли густого орешника. Дорога уходила вглубь дремучего леса, но была хорошо наезжена. Значит, вела в город или в большое селение. Погоня отстала уже саженей на триста, но преследовала упорно. Татарские кони выносливы. Слева показалось пшеничное поле, за ним угадывалась река, на противоположном берегу чернел лес. Хоробрит повернул жеребца влево. По дороге дальше ехать опасно, большие селения всегда охраняются.

Высокие колосья шуршали о седло. Сзади выли и визжали татары. Жеребец Хоробрита по-прежнему неутомимо рвался вперёд, оставляя в молодой пшенице прямой след. И тут с правой стороны раздался остервенелый лай собак, науськивающее гайканье татар. Видимо, он слишком поздно свернул в поле. Оно оказалось рядом со становищем, и охрана селения увидела погоню. Клубок свирепых псов приближался. Но вот поле закончилось. Всадник вырвался на берег реки. Горячий жеребец с ходу бросился с саженного обрыва в реку, поплыл к противоположному берегу. Река была неширока, но полноводна, сильное течение несло мусор, ветки. Хоробрит сполз с седла, плыл, держась за высокую луку седла. Вода была тёплой. Берег приближался, нависая над рекой высоким обрывом, над ним чернели кроны деревьев, вода под берегом затенена ветвями. Жеребец успел добраться до тени, когда на берег выкатился рычащий клубок собак и показались вооружённые татары. Псы с лаем метались вдоль обрыва, не решаясь кидаться в воду. Татары наугад пускали стрелы. Течение продолжало нести лошадь и человека. В густой тени погоня не могла их видеть. Вскоре в береговом откосе показалась пологая выемка, и беглецы выбрались на берег. Скрываясь в лесу, Хоробрит видел, что татары скакали вниз по течению, ища место для переправы.

«И пошли есмя в Дербентъ двема суды: а одном судне посол АсанбЂг, да тезики, а в другом судне шесть москвич, да шесть тверич, да коровы, да корм. А встала фурговина на море, да судно меншое разбило о берег и пришли кайтакы[101] да людей поймали всЂх.

И пришли есмя в Дербентъ, и ту Василей поздорову пришёл, а мы пограблены...»

Лес постепенно редел, наконец остался позади. Перед Хоробритом распахнулась ковыльная степь. Приметив верстах в трёх возвышение, Афанасий направил коня туда. Поднялось над степью солнце, осветило окрестности, прогревая воздух. Земля парила, травы были влажны. И сразу степь преобразилась, мириады росинок засверкали на солнце, подобно бриллиантам, опаловым и бирюзовым огнём загорелись цветы, вспыхнула изумрудом листва в ближней роще. Хоробрит на миг испытал желание слиться с этой красотой, раствориться в ней. Опять земля звала его. Но он продолжал ехать.

Поднялась из кустов тамариска потревоженная всадником дрофа, грузно пролетела саженей двадцать, опустилась в ковыли. Афанасий оказался неплохо вооружён. Сын Касима имел при себе полную воинскую справу: к седлу на кожаной петле прикреплено налучье и тул, полный стрел, с кармашком для плети и кистеня, с нарядным тохтуем[102], сшитым из атласа, украшенным жемчугом. С правой стороны седла имелся джид[103], в котором находились четыре джерида — коротких метательных копья. Жаль, у царевича не оказалось походной сумки, в которой воины обычно хранят еду, запасные наконечники для стрел, особо ценную добычу, мазь, тряпицы для перевязывания ран.

Хоробрит остановил жеребца, снял с тула тохтуй. Стрелы оказались обыкновенными кайдаликами[104]. Налучье тоже из атласа и украшено драгоценными камнями. Баско живут цари, шайтан их раздери. Приготовив лук со стрелой, Хоробрит направил жеребца туда, где опустилась дрофа. Большая серая птица неуклюже взлетела. За ней поднялась другая. Тут без еды не останешься. Афанасий сбил первую дрофу, пронзив стрелой тонкую шею. Весу в жирной птице оказалось без малого пуд. Привязав дрофу к седлу, он поехал к возвышенности.

Много в степи курганов, хранилищ поучительнейших тайн. Когда-то по этим местам проходило войско Тимура, гоняясь за Тохтамышем. Но воину ли разгадывать загадки прошлого. И этот холм, покрытый травой, тоже был курганом. Какой богатырь погребён под ним? Видать, славным был воином, коль оказали такие почести. Отличное место для обзора, далеко видно. Афанасий воткнул у подножия кургана джид, накинул на него поводья, пустил жеребца пастись, не забыв ласково погладить своего спасителя по крутой мощной шее. Ладный конёк оказался у царевича, вынес проведчика из беды.

Ощипав жирную дрофу, проведчик набрал сухого бурьяна, высек кресалом огонь, зажарил добычу. Часть жареного мяса, истекающего соком, сложил в тохтуй. Видел бы царевич, для чего используют его атласный мешок! Остался ли он жив после жестокого удара об землю? Вряд ли. Выбросил его Хоробрит из седла со страшной силой. Но если он мёртв или покалечен, то теперь от Хоробрита не отстанут, будут гоняться за ним до самого края земли. Думая так, он не забывал поглядывать в сторону синеющего на горизонте леса.

Дав жеребцу отдохнуть, Афанасий вновь вскочил в седло. Солнце припекало, над степью дрожало голубоватое марево. Всюду, куда проникал взор, лениво колыхались седые ковыли. Пустынно, только стайки юрких пичуг летали.

Куда ехать?! На северо-западе орда ногаев, через них не пробиться. На востоке дорье Хвалитское[105], прямо на юг — в предгорьях пасут стада касоги, те самые, у которых когда-то князь Мстислав Удалой зарезал в единоборстве богатыря Редедю. «Вынем нож, удари в гортань ножем, и ту бысть зарезан Редедя». Обо всём этом сведения хранятся у князя Семёна. За землями касогов начинаются дикие неизведанные горы. Через них тоже не перебраться. Князь Семён вызнал у тезиков, что вдоль Хвалынского моря по побережью тянется полосой степная равнина, достигая Дербента. По ней и следует ехать.

Хоробрит не чувствовал себя одиноким. Воспитанный для воинства, он был постоянно готов к опасностям, к схваткам, дерзости и помнил главное — за его спиной Русь. Но родина далеко, и даже лес ныне враждебен ему.

И вдруг Афанасию послышалось, что его кто-то окликнул. Он привстал на стременах, огляделся. Ни единой живой души. Но оклик повторился и был тревожен.

— Афонюшко! — звал кто-то.

Над вершиной кургана, там, где особенно густо клубилось марево, из солнечного зноя вдруг возник волхв в белой развевающейся рубахе. Он махал Хоробриту рукой и звал к себе. Хоробрит вскачь поднялся на вершину кургана. Волхв исчез, лишь переливался воздух. Проведчик глянул на север и увидел, как из тёмной дубравы выкатились в степь чёрные точки и устремились в его сторону. Их было много. Это были татары, впереди всадников неслись собаки-выжлецы, натасканные на людей. Погоня. Он рванул жеребца, поворачивая на юг. Жеребец нетерпеливо фыркнул, предчувствуя бешеную скачку, присел на задние ноги, прыгнул.

Много дней и ночей уходил он от погони. День сменялся вечером, ночь утром, и опять наступал день. А впереди неутомимо расстилался свиток пространства. Степь торопливо убегала назад под несмолкаемый перестук копыт. Великолепный скакун, не зная усталости, уносил Афанасия на юг. Степь уступила место солончакам, безжизненным и серым, за ними потянулась безводная пустыня с песчаными барханами и редкими кустами жёлтых колючек. Здесь их застигла брюхатая туча, стремительно наползшая со стороны моря. Мгла окутала небо. Засвистел ветер, вздымая песок. Но песчаная буря скоро прекратилась, и хлынул освежающий ливень. Темноту прожигали молнии, тяжкий гром сотрясал небо, казалось, оно вот-вот развалится на куски. Но Афанасию был приятен дождь, в полном восторге он поднимал руки, кричал в упоении:

— Хлещи, дождь, хлещи, родной! Напои землю-ю! Поднимайся, лес, до самых небес, плодись в нём живность!

Конечно, это был не наговор, волхв не успел передать ему наговоры, но слова рвались из души. Уж какие есть.

Когда ливень прекратился, Хоробрит вновь стал проведчиком, холодным и внимательным. Дождь смыл следы копыт. Но татары знали, куда он спешит, — на юг.

За барханами опять началась степь. Стали встречаться озёра, рощи. Скоро впереди появился густой лес, чащобный, но не мрачный. Здесь было много звериных троп, росли ореховые деревья, вился виноград, среди пышной листвы зрели янтарные сладкие гроздья, пели птицы, то и дело из травы взлетали фазаны в ярком радужном оперении. Встретилась река, широкая, мутная, стремительная. Пришлось перебираться через неё вплавь. На другом берегу тоже рос дремучий лес, казалось, не будет ему ни конца ни края. Зверья в нём было не счесть, в сумрачной чаще то и дело под чьими-то тяжёлыми лапами трещал сушняк, сквозь кустарник, густо оплетённый ожиной, проламывались грузные вепри, слышался рык хищных зверей. Тучи потревоженных птиц носились над вершинами деревьев. Однажды, когда всадник пробирался по прогалине, мимо пробежал обезумевший олень, за ним гналась громадная полосатая кошка[106]. Хоробрит натянул было тетиву лука, но животные пронеслись мимо, в горячке не обратив на всадника внимания.

Наконец, деревья сменились орешником — фундуком, стали редки рощи, ковыль уступил место высоким травам, справа потянулись предгорные увалы, их сменили каменистые холмы. Чем дальше ехал Хоробрит, тем холмы становились выше, круче, склоны их кудрявились мелким дубняком. А дальше синели горы с тёмными провалами ущелий, иногда в ясную погоду проведчик замечал в глубине гор лёгкие дымы. Там были селения.

Скоро горы подступили совсем близко к степи. Заросшие густыми лесами, они вырастали на глазах, впиваясь вершинами в нежную небесную синеву, порой над ними клубились тучи. По каменным ложам ущелий низвергались пенистые потоки, сверкали водопады. В одном из распадков Хоробрит увидел селение, к которому вилась над страшной бездной тропинка. Каменные жилища лепились к голой скале, напоминая пчелиные соты. Над плоскими крышами курился дымок. Тезики, приезжавшие с Хасан-беком, рассказывали, что люди, живущие в горах, весьма воинственны, но одиноких путников, если те не обнаруживают враждебных намерений, встречают приветливо.

Ближе к вечеру, поднявшись на увал, Хоробрит увидел в травянистой ложбине за ручьём пасущееся стадо, охраняемое несколькими вооружёнными мужчинами. Заметив на вершине холма одинокого всадника, пастухи насторожились, схватились за луки. Афанасий поднял раскрытую правую ладонь, что, по словам бывалых купцов, означало: путник одинок и нуждается в отдыхе.

От сторожей отделился седобородый старик в огромной лохматой шапке, которую шемаханцы называли папахой, приблизился к холму, на котором стоял Хоробрит, и тоже раскрыл правую ладонь.

Хоробрит подъехал к старику. Тот дружелюбно произнёс по-татарски приветствие:

— Кошкельды, добрый человек. Мир тебе. Кто ты и куда путь держишь?

— Кошкельды, отец, — произнёс Хоробрит. — Русич я. А еду в Дербент. Далеко ли до него?

Старик огладил бороду, морщинистое лицо его осталось невозмутимым, хотя ему удивительными показались слова незнакомца, воина по обличью и повадкам, который в полном одиночестве едет в далёкий южный город. Но мир велик, в нём встречается всякое. Старик мельком оглядел жеребца Хоробрита, одобрительно прищёлкнул языком, неспешно отозвался:

— На твоей лошади четыре дня пути. Будь нашим гостем, чужеземец. У нашего костра ты найдёшь защиту и еду.

Не ожидая ответа, он повернул своего коня и поехал к шалашу, возле которого горел костёр и над ним один из пастухов подвешивал чугунный котёл.

Для гостя расстелили на траве кошму. Закопчённый котёл кипел, издавая запах мясного варева. Скоро к костру собрались остальные пастухи, кроме одного, оставшегося при стаде. Это были рослые смуглые молодцы в суконных чекменях, подпоясанных серебряными ремешками, на которых висели кинжалы. По обличью они не походили на степняков, хотя по-татарски разговаривали хорошо. Скоро на больших листьях лопуха было разложено дымящееся мясо, гостю положили ячменную лепёшку. Насытившись, по очереди отпили из кувшина холодного кислого молока — айрана. К старику остальные обращались почтительно, называя его «ата» — отец. Оказалось, что и на самом деле все молодцы, числом шестеро, его сыновья.

— Троих старших с нами нет. Убиты, — сказал старик. — Остались вот они. Живём в ауле, что в ущелье, это родовое становище. Мы — аланы, пасём стада. Когда-то наш народ был велик и могуч, мы занимали всю степь на много дней пути, от Хвалынского моря до Чёрного, наша столица была возле горы Машук, которую мы называли Рим-горой. Народ наш процветал, а стада плодились. Но это было давно. С того времени было слишком много войн, и мы ослабели. Потом появился Чингизхан со своими монголами, и нам, чтобы не исчезнуть окончательно, пришлось уйти в горы. И вот уже два века мы живём среди скал и ущелий, летом спускаемся сюда, чтобы пасти стада. — Старик рассказывал неторопливо, спокойно, как человек, смирившийся с участью своего народа.

Но его сыновья вели себя иначе. Хоть лица их оставались грозно-сдержанными, но по ним изредка пробегала судорога волнения, а мускулистые руки то и дело ложились на кинжалы. Особенно при упоминании татар. Эти люди готовы были драться за лучшую долю.

— Так, говоришь, ты русич? — обратился старик к Хоробриту. — Из тех, кто живёт на севере за ногаями? Я слыхал, вы отважный народ, но покорились татарам?

— Нас разгромили по одиночке, отец, наши князья враждовали между собой.

Старик задумчиво кивнул, видимо, знал об этом. Он выглядел очень древним, лицо его походило на кору старого дуба, но в выцветших глазах горел огонёк любопытства.

— Большая ли ваша страна, богата? Далёк ли к вам путь? — спросил он.

Выслушав Хоробрита, старик помял бороду, заключил:

— Велик мир!

Сыновья в знак согласия степенно покачали головами в папахах. Помолчали, выжидая, не скажет ли ещё что-либо гость. Например, почему отправился в столь опасный путь в одиночку? Как проехал по землям чужих, враждебных русичам народов? И зачем едет в Дербент? По обычаю гостя не расспрашивают, он сам должен рассказать. Но если молчит, значит, на то есть причина. Старик величественно выпрямился, сказал:

— С Большой Ордой Ахмада аланы не друзья. Мы живём сами по себе и не терпим над собой господина. Когда я был молодым, сюда приходил хан Тохтамыш, наш аул разорил. Мы долго бились. Меня ранило семь раз. Из женщин в ауле осталась одна старуха. Она меня выходила. Теперь опять отстроились. Народ никогда не унывает. Раньше по здешним местам караванов много ходило. Шли и на Астрахань, и на Сурож. А потом явился из Азербайджана Тимур, чтобы сразиться с Тохтамышем. Те из нас, кто в живых остался, все ушли с Хромцом Тохтамышу мстить. Ходил и я. Опять два раза ранили. Старший сын меня домой без памяти привёз. Страшная была битва за Тереком. Дрались, пока душа в теле. Но с того времени лучше не стало. Много развелось абреков из черкесов, касогов, шапсугов, вайнахов — это всё здешние племена... — Старик замолчал, поцыкивая языком, закрыл глаза, опустил голову на руки и вдруг всхрапнул, заснув.

Один из сыновей, сам уже старик, бережно опустил голову задремавшего отца на кошму, подложил под неё папаху, объяснил Хоробриту:

— Ему сто лет. Двадцать раз был ранен. Хотел Тохтамыша зарезать, да охрана помешала. Вчера из Дербента вернулся кунак из соседнего аула. Передал новость: под Тарками[107] судно русичей разбилось во время бури и кайтаги ваших людей в полон увели.

Неужели это корабль Кузмича? Хоробрит заторопился в муть. Старик так и не проснулся. Старший из сыновей подошёл к Хоробриту.

— Ты отведал наш хлеб, чужеземец, и стал нам кунаком. Путь впереди у тебя опасен. Но я дам тебе наш родовой знак. — Он протянул проведчику кожаный плотный кружок, на котором было выдавлено изображение льва. — Он означает, что ты находишься под защитой нашего племени. Береги его. Прощай.

«И били есмя челом Василию Папину да послу ширваншину АсанбЂгу, что есмя с ними пришли, чтобы печаловал о людех, что их поймали под Тархи кайтаки. И АсанбЂг печаловался и Ђздил на гору к Булату-бегу[108]. И Булатбегъ послал скорохода ко ширванбегу, что: «господине, судно русское разбило под Тархи, и кайтаки, пришед, люди поймали, а товар разграбили[109].

И ширванбегъ того же часу посла к шурину своему Алильбегу, кайтакчейскому князь, что: «судно ся розбило под Тархи, и твои люди, пришед, людей поймали, а товар их разграбили; и ты чтобы меня дЂля, люди ко мнЂ прислал и товары их собрал, понеже тЂ люди посланы на моё имя. А что буде тебЂ надобе у меня, и ты ко mhЂ пришли, и яз тебЂ, своему брату не бороню. A тЂ люди пошли на моё имя, и ты бы их отпустил ко мнЂ доброволно, меня дЂля». И Алильбегъ того часа люди отослал».

Древняя дорога, по которой Афанасий ехал, была камениста. Степная полоса всё более суживалась. Справа тянулся горный хребет, слева под обрывистой кручей лежало море, разомлевшее в полном безветрии под солнцем, словно огромный сытый зверь. Напрасно Хоробрит вглядывался в синюю бескрайнюю равнину, надеясь увидеть парус. Новость, сообщённая ему пастухом-аланом могла означать, что султан отпустил русичей и посла, не найдя писем и проведчика. Видимо, не решился ссориться с московским государем. Ах, если бы не алчность татя Митьки!

Дорога пошла на подъём. Копыта жеребца звонко цокали по камням. Потянулись заросли розового тамариска. Когда роща кончилась, глазам Хоробрита предстал заброшенный город. То, что он покинут людьми, не вызывало сомнений. Крепостная стена была полуразвалившейся, со множеством проломов, заросших травой и мелкими деревьями. Неужели ему встретился древний Семендер — бывшая столица Хазарского каганата? О ней упоминали тезики. Хоробрит въехал в один из проломов, увидел жилища, лежащие в руинах. Жутко чернели пустые проёмы окон и дверей. Кровли провалились. По пустынной улице лишь ветер гулял, вздымая пыль. Входы в многие дома оплели растения. Что здесь случилось? Какие беды обрушились на его жителей, вынудив их покинуть город? Или они все убиты? Хоробрит вспомнил рассказ князя Семёна о том, что хазары в этих местах воевали с арабами, а потом переселились на Волгу, где их разгромил русский князь Святослав. Войны, бесконечные войны вспыхивают кроваво-красными зарницами то здесь, то там, и нет на земле ни единого клочка, не политого кровью людей. Ну почему народы не живут в мире?

Мёртвый город — царство духов и вечной тишины. Тоска невольно сжала сердце Хоробрита. Когда-то и здешние улицы наполнял шум жизни, здесь любили и горевали, рожали детей и отпевали покойников, веселились и торговали. А теперь здесь властвует забвение.

Проезжая по страшным своей пустынностью улицам, Хоробрит не видел признаков штурма — разбитых метательных орудий, потёков смолы на стенах. Лишь несколько каменных ядер попались ему на глаза. Они лежали посередине площадки перед развалинами дома, далеко откатившись одно от другого. Несомненно, их везли в повозке и обронили. Но поднимать не стали, торопились и в спешке бросили.

Вдруг Хоробрит заметил мелькнувшую в проёме ближнего дома фигуру крадущегося человека. Это и отвлекло его. Сверху пала верёвочная петля, сдавила шею. Его рука мгновенно нырнула к засапожному ножу. Но поздно. Петля на шее стянулась и с огромной силой вырвала Хоробрита из седла. Теряя сознание, он успел заметить, как к нему метнулись несколько человек, накинули на него рыбацкую сеть, молниеносно спеленали крепкими ремёнными верёвками. Его жеребец взвился на дыбы, опрокинул ударом задних копыт подбегавшего к нему человека и понёсся прочь но улице.

— Орлик! — полузадушенно позвал он. — Орлик!

Они за время пути успели сдружиться. Жеребец уже знал свою новую кличку — Орлик и привык к ней. Скакун услышал и покорно повернул назад. Верный жеребец не покинул хозяина в беде. Удивлённые налётчики оживлённо заговорили на незнакомом Хоробриту языке. Это были не татары.

Хоробрита подняли, освободили от петли и сети, отобрали оружие, обыскали. Но за пазуху, где находились письма, не полезли. Сняли пояс и в его кармашках обнаружили серебряные монеты. Главарь нападавших, человек огромного роста, лохматый, в потрёпанном плаще, чрезвычайно довольный, пересыпал монеты себе в карман. По внешнему виду разбойники были схожи с аланами-пастухами, смуглые, горбоносые, только головы их непокрыты.

— Кто вы? — спросил Хоробрит на татарском языке.

По враждебности, появившейся в глазах нападавших, он понял, что эти люди ненавидят татар.

— Я не татарин, — сказал он.

Разбойники переглянулись. Двое из них держали Орлика. Третий шарил в сумке, прикреплённой к луке седла. Здоровенный главарь цепко оглядел Хоробрита, спросил:

— Какого ты племени?

— Я русич.

— Кто такие ру-си-ч?

— Мы большой народ. Живём далеко отсюда, на севере.

— Мос-ковия? — вдруг спросил главарь. — Ты из Московии?

— Да.

— Это вы много лет сражаетесь с Золотой Ордой? Куликовская битва, да?

— Ты прав, незнакомец.

Оказывается, и здесь были наслышаны о великой битве. Глаза верзилы потеплели. В это время разбойник, обыскивавший сумку, удивлённо вскрикнул и показал главарю кожаный кружок, найденный в ней. Тот взял его, осмотрел. Остальные окружили его, разглядывая, переговариваясь.

— Откуда он у тебя? — спросил старший Хоробрита.

— Мне дали его мои кунаки из племени Львов. Развяжите мне руки. Иначе я не буду говорить.

Главарь оценивающе глянул на плечи Хоробрита, подойдя, ощупал его мускулы, сказал что-то одобрительное своим спутникам. Двое с обнажёнными саблями встали позади пленника, стальное жало клинка упёрлось ему в спину. Хоробрит мысленно усмехнулся. Если ему развяжут руки, предосторожность не спасёт разбойников: мгновенный нырок в ноги, бросок в сторону с захватом руки заднего охранника — и чужая сабля окажется у него. Тогда всё решит умение. А его проведчику не занимать. Но Хоробрит не стал применять свой знаменитый приём. Он почувствовал, что эти люди не только не убьют его, но и могут помочь.

Ему развязали руки. Нет, это не воины. По всему видать, простые люди, вынужденно взявшиеся за оружие. Он молчал, разминая онемевшие запястья. Главарь поднял лохматую голову, вернул тамгу[110] Хоробриту.

— Прости, русич, что мы прервали твой путь. Кунак племени Львов и наш кунак. Будь нашим гостем. Ещё раз прости и не таи обиды. Меня звать Сослан.

Он взял у одного из сообщников пояс Хоробрита, без сожаления пересыпал из своего кармана серебро в кармашек и отдал пояс проведчику. Велел всё отобранное вернуть, одобрительно оглядел Орлика, прищёлкнул языком.

— Человек, которому столь предан конь, не может быть дурным. Хочешь продолжить свой путь — мы не станем препятствовать. Если желаешь отдохнуть, пойдём с нами.

— Я пойду с вами.

Они шумной гурьбой направились в один переулок, потом свернули в другой. Хоробрит вёл Орлика на поводу. Мёртвый город оказался велик. Им пришлось долго идти, прежде чем они приблизились к пролому в крепостной стене. За ним оказалась тропинка, петлявшая в густых зарослях тамариска. Она вывела в ложбину, заросшую приземистым кизилом, по которой струился ручей, серебрясь на солнце. К дальнему краю лощины близко подходили обрывистые склоны двух гор, между ними оказалось глубокое ущелье. Стали подниматься по ущелью. По обеим сторонам его горы были столь высоки, что заслоняли небо, оставляя вверху лишь узкую голубую полоску. Под ногами шуршала палая листва.

Они поднимались довольно долго. Наконец Сослан свернул к кустам тёрна, росшим в выемке горы. Колючая чаща была столь непролазна, что Хоробрит удивился, зачем они здесь очутились. Сослан зашёл со стороны отвесного склона, открыл калитку из прутьев, скрывающую потайную тропинку в зарослях. Саженей через пятьдесят тропинка свернула к скальному навесу, под которым таилась пещера, прикрытая с боков огромными валунами. В полутьме глубокой ниши Хоробрит различит земляной очаг, над ним котёл на цепях, несколько кувшинов с водой, охапки сена, служащие постелями. На стенах пещеры развешаны уздечки, сёдла, сбруя, турецкие луки с двойным изгибом и ещё какое-то странное оружие, которое Хоробриту пока видеть не доводилось, — железная труба с деревянным ложем и спусковым приспособлением. Это был аркебуз[111], о котором не раз упоминал князь Семён как о чуде-оружии. Аркебузы появились у англов и франков. Заметив взгляд гостя, направленный на диковинный самопал, Сослан объяснил:

— Его мы отняли у персидских купцов. Они везли оружие на продажу горским племенам. Но как им пользоваться, не знаем. Купцы оказались мертвы прежде, чем успели о нём поведать. В тюках мы нашли ещё свинцовые штуки и зелье в мешочке.

Зелье было знакомо Хоробриту, оно оказалось порохом. Действие пороховых мин он знал хорошо. И даже сам изготавливал их по просьбе князя Семёна. Хоробрит внимательно осмотрел тяжёлый аркебуз. Видимо, он принадлежал богатому человеку: кедровое ложе украшено серебром и перламутром. Понять, как действует самопал, было нетрудно. В ствол засыпалось зелье и пули, забивался пыж, чтобы пуля не выкатилась. Порох поджигали фитилём, он взрывался и с огромной скоростью выталкивал из дула пулю. Хоробрит объяснил это Сослану.

— Зелье очень сильное, — предупредил он. — Может ствол разорвать.

— Ты откуда знаешь? Уже пробовал?

— Да. Пришлось.

Проведчик помнил, как однажды князь Семён привёз в Тайный приказ объёмистую амфору, объяснив, что хранилась она в княжеских припасах. В присутствии Квашнина и Хоробрита Ряполовский умело скрутил зажигательный фитиль, отсыпал из амфоры полный мешочек зелья. Они втроём подземным ходом выбрались к Москве-реке и в саженях ста от паузка нашли большой валун. Оглядев берег, Ряполовский, страдающий неистребимой любознательностью, сказал:

— Вот что, Афонюшка. Я и Степан люди старые, при нужде от сего камня вон к той выемке нам никак не добечь. А ты лёгок на ногу. Сейчас я положу мешочек под камень, всуну в него фитиль. Мы со Степаном схоронимся в канаве, ты зажги фитиль и что есть мочи дуй к нам. Ни в коем разе не медли!

Когда пожилые грузные бояре спрятались под обрывом, Хоробрит высек огонь, зажёг фитиль и припустил к убежищу.

— Вались на нас! — свирепо рявкнул князь Семён. — Счас гром грянет!

Хоробрит едва успел рухнуть на объёмистых в чреслах бояр, как раздался оглушительный грохот. Казалось, обрушилось небо. Содрогнулся берег. Туча песка и мелких камней осыпала лежащих. Осколком камня с Хоробрита сбило шапку. Когда всё стихло, они поднялись, отряхнулись. Все трое были изумлены силой взрыва.

— Короток фитиль оказался, — проворчал князь Семён. — Чуток не погибли. Такими пороховыми минами турки стены Константинополя взорвали!

Они направились к камню. Но того уже не было. Страшная сила разметала валун, разбросав осколки вдоль берега. Пудовые осколки лежали даже в ста саженях.

— Экое громыхало, прости Господи! — только почесался Степан Дмитрия. — Ты, князюшко, меня в такие дела больше не впутывай. Стар я для этаких развлечений.

— Я сам до сё трясусь, — признался Ряполовский и неожиданно заключил: — Надо рать снабдить семи ручницами. Тогда мы от врагов отобьёмся.

Хоробрит приготовил самопал к выстрелу. Все вышли из-под навеса, по потайной тропинке приблизились к зелёной калитке, выстрелили в неё. Многие разбойники от испуга рухнули на землю. Грохот, произведённый аркебузом, был ужасен. Сослан осмотрел крохотную дырочку, пробитую свинцом в тонкой жердине, и остался недоволен.

— Шуму много, пользы мало, — заметил он. — Пока его зарядишь, пока выстрелишь — много времени проходит. Несподручное оружие. Лук лучше. Пхе. За время, пока ты самопал заряжаешь, я выпущу десятка два стрел, и все попадут в цель.

Хоробрит мог бы согласиться с доводами Сослана, если бы не видел, насколько разрушительна мощь пороха.

Каждое утро Сослан со своими людьми спускался к мёртвому городу, чтобы подстерегать купцов. Караваны, правда, появлялись редко. Но если удавалось захватить его, то добыча превосходила все ожидания. Однажды Хоробрит спросил Сослана, почему тот стал разбойником. Главарь ответил, что беззаботная жизнь его устраивает.

— Зачем строить жилище, пахать землю, засевать её, разводить и пасти живность, если однажды явится алчный князь с отрядом воинов и всё у тебя отнимет.

— С тобой такое уже случалось?

Сослан долго молчал с хмурым лицом, но его угрюмость была вызвана не вопросом Хоробрита, а воспоминанием.

— Не только со мной. Моего прадеда ограбили и убили воины шемаханского правителя. Деда ограбил Тохтамыш. Второго деда — Тимур. Отца убил уцмий Кайтага, когда пришёл к нам с войной. Я выслеживал его всё лето и убил стрелой. За мной гнались много дней и ночей. Но я ушёл. В отместку прислужники уцмия зарезали двух моих братьев. Так что мне уже не хочется заводить семью.

— А разве род не мог тебя защитить?

— Моего рода не стало после Тохтамыша, — мрачно отозвался Сослан. — Здесь собрались все изгои, обездоленные, безродные. Всё было бы хорошо, если бы не война между Узуном Хасаном и повелителем турок Мехмедом. Из-за неё перестали ходить караваны из Армении, из Тебриза, Багдада, Ормуза. А раньше их было много и наша жизнь была почти счастливой.

Сослан не терял надежду ограбить однажды столь богатый караван, что он и его люди превратились бы в богачей.

— Тогда я стал бы купцом, — мечтательно добавил он.

— Но и тебя могут ограбить, — удивился Хоробрит.

— Меня — нет, — покачал в знак отрицания левой рукой Сослан. — У меня есть тамги всех окрестных племён. У каждого атамана свои охранные знаки. Меня не станут грабить!

Хоробрит оставался с разбойниками, томимый неясными предчувствиями. Ему хотелось побыть в горах, там, где он ещё ни разу не был. Ещё была надежда, что погоня, посланная Касимом, потеряет его след. Ведь они не могли знать, где он скрывается. Его преследователи наверняка кинутся прямо в Дербент. Своим же купцам он ничем помочь не мог. Князь Семён строго-настрого запретил ему кому-либо открываться. Под любым предлогом. «Если даже на твоих глазах будут убивать друга — не смей помогать, иначе тебя могут узнать! Главное — доставь письма! От этого зависит судьба Руси!»

Когда Сослан уходил за добычей, Хоробрит лазал по горам, обретая полезную сноровку; отдыхая, подолгу любовался ослепительно-белыми вершинами двух необычно высоких гор, возвышавшихся на северо-западе. Особенно прекрасны они были в пору заката, когда прощальные лучи солнца освещали их, и тогда снежные шапки на вершинах искрились и пламенели подобно драгоценным камням.

Однажды Сослан, заметив, что Хоробрит задумчиво смотрит на заснеженные величественные горы, вдруг сказал:

— В той стороне когда-то жило племя колдунов. Они обитали в потайной долине, а потом покончили с собой, видимо, приняли яд.

— Зачем они это сделали?

— Это одна из многих тайн наших гор, которую никто никогда не разгадает.

И Сослан поведал удивительную историю о том, как он нашёл потайную долину.

— Однажды я охотился на оленя, который убежал вверх по ущелью. Я был молод, горяч, задорен и оленя решил добыть во что бы то ни стало. Лез за ним всё выше и выше. Каково же было моё разочарование, когда ущелье кончилось, а олень вдруг пропал.

Упустить его я не мог, распадок был слишком узок, склоны гор обрывисты и безжизненны. Значит, добыча затаилась где-то поблизости. Я начал внимательно осматриваться. С луком наготове заглядывал в каждую щель, за каждый валун. Ни одного потайного места не пропустил. И вдруг услышал глухой шум ручья. Но самого ручья я не видел. Между тем шум текущей воды раздавался явственно. Это показалось мне странным, я стал приглядываться особенно внимательно. И наконец понял, что ручей бежит по подземному руслу, а оно находится в глубине ближнего склона горы, именно оттуда и доносился звук струящегося потока. Тогда я спустился ниже по ущелью, держась возле скалы, и обнаружил узкую глубокую расселину, в которую ручей втекал. Расселина прикрывалась каменным навесом и напоминала глубокую рану. Я бы ушёл из этого места, если бы не обратил внимание на то, что узкая щель как бы вырублена в скале. Или её нарочно расширили. По краям её виднелись стёсы.

Заинтересовавшись, я решил спуститься в неё. По не знал, как это сделать. Тогда я ещё раз обошёл скалу, в которую уходила расселина, и увидел, что она не соприкасается с горой, между ними есть промежуток. Я втиснулся в него. Шагов через десять он расширился, и под моими ногами оказался обрыв. Вниз уходила бездна. А через неё был переброшен мостик. Я сразу понял, что мостик очень древний, уложенные под ним камни были замшелые. Я находился как бы в каменном колодце, солнце стояло в зените. На какое-то время оно осветило мой колодец, и тогда древний мостик засверкал серебристым цветом. Я решил, что он сделан из серебра.

От отца я слыхал, что в старые времена в здешних горах жило племя чародеев. Явилось оно издалека, с юга. Отец говорил, что люди этого племени читали волшебные книги и умели летать по воздуху. Они обладали могуществом, недостижимым для простых смертных. Их стрелы летели гораздо дальше стрел, которые пускали самые могучие воины. Они имели железные трубки, которые извергали дым и гром. Когда ты показал мне, как стреляют из аркебуза, я сразу вспомнил этих магов. Отец говорил, что если на мага нападали несколько человек, он отводил им глаза, и они начинали сражаться между собой. Ни один смертный не мог прикоснуться к чародею и остаться невредимым. Но однажды они исчезли. И с того времени их никто не видел. Люди стали говорить, что, наверное, чародеи улетели обратно в свой Вавилон, подобно птицам. Но оказалось, что это не так.

Серебряный мост вёл в пещеру. За ним виднелось отверстие в рост человека, вырубленное в скале. Тогда я стал искать способ, как перебраться к пещере. С собой у меня был прочный аркан. Приметив на той стороне огромный валун, который мог выдержать мой вес, я зацепил за него аркан. Потом уложил под опору мостика новые камни, держась за аркан, перебрался через него. После этого вошёл в подземный ход. Он вёл вглубь горы и неизвестно где заканчивался. Я вернулся, разыскал в ущелье сухое смолистое дерево, изготовил факелы и, забыв про оленя, направился по подземному ходу.

Шёл долго. И наконец оказался в небольшой долине, со всех сторон замкнутой, словно стенами, высокими горами. Они вздымались на такую высоту и были столь обрывисты, что через них невозможно было перебраться ни одному живому существу. Даже орлы летали ниже.

Я стоял на ровной площадке, по краям которой были огромные чаши, наполненные золой и костями. Зола в чашах превратилась в камень. В долине росли травы и плодоносные деревья. Здесь никогда не бушевал ветер и пыль никогда не покрывала листву. Серебрился на солнце ручей, пропадая в теле горы. На деревьях плоды были сочны и огромны. И было тихо. Только ручей звенел. Говорят, что где-то есть рай — обитель счастливых. Я и решил, что попал в него. Здесь было много пищи и много покоя. Слишком много покоя. Подойдя к ручью, я увидел на зелёном берегу брошенные каменные жилища. Они были столь древними, что кровли их давно обвалились, а внутри росли деревья и травы. Я пробыл в долине несколько дней, осмотрел её всю. Хотелось понять, почему люди покинули столь благословенное место. И наконец обнаружил в скале дверь! — Последние слова Сослан произнёс торжественно, тем самым придавая особую значимость своему открытию. — Она была из того же серебристого металла. Я попытался открыть. Она оказалась заперта изнутри. А что скрывается за дверью, запертой изнутри?

Па этот вопрос Сослан не успел ответить. Крики дозорного с вершины горы привлекли его внимание. Дозорный махал им рукой и показывал в сторону лощины, через которую они шли, когда направлялись из мёртвого города. Сослан и Хоробрит поспешили к нему. Когда они поднялись на вершину, то увидели в лощине большой конный отряд. Впереди отряда бежали собаки-выжлецы, вынюхивая след. Это были татары — не меньше сотни хорошо вооружённых воинов. И первым, кого увидел Хоробрит, был Муртаз-мирза. Рядом с ним ехал Митька. Татары были по ту сторону ручья. Собаки, обнаружив следы людей Сослана, злобно взлаяли и заметались на берегу, потом кинулись в воду. Всадники стали переправляться следом.

Выбравшись из воды, Муртаз-мирза остановил коня. Его взгляд изучающе скользил по склону хребта, на котором находились Хоробрит, Сослан и дозорный, и наконец упёрся в скалу, за которой они укрывались. Нюх у сотника был как у выжлеца. Конечно, он не мог видеть сквозь камень, но вдруг взвизгнул, в ярости поднял лошадь на дыбы, проревел:

— Эйя, Хоробрит! Я знаю, ты следишь за мной. Слушай меня! Ты мой кровник! Султан Касим, велел разыскать тебя живого или мёртвого! Мы не уйдём из этих мест, пока я не убью тебя!

КОЛЬ БЛИЗОК ВРАГ,

ТО БОЙ ВЕРНЕЙ МОЛИТВЫ

рик Муртаз-мирзы эхом разнёсся по лощине. Хоробрита так и подмывало выйти из-за скалы и сразиться с сотником. Сослан положил широкую ладонь на его плечо.

— Они ищут тебя? Что же ты натворил?

Проведчик не стал ничего скрывать от человека, оказавшего ему гостеприимство. Обычай не позволял Сослану расспрашивать гостя, если тот не желал говорить. Но теперь из-за чужеземца они все оказались в беде.

— Я убил царевича, сына султана Касима, — сказал Хоробрит.

И он рассказал, как было дело, утаив лишь, что он проведчик, а письма лежат у него за пазухой. Но Сослан был далеко не глуп.

— Я сразу понял, что ты воин, — сказал он, — как только увидел тебя. Но ты находился среди купцов и даже перебрался на судно посла. Это означает лишь одно — ты проведчик и письма у тебя. Но дело сделано. Я обязан защищать моего гостя. Спустимся вниз.

Татары уже скрылись в ущелье. Скоро они поднимутся к пещере, и выжлецы обнаружат её. Когда Сослан и Хоробрит оказались за зелёной калиткой, собаки уже неслись к ней. Остановившись снаружи, они остервенело залаяли. Мрачный Сослан и Хоробрит стояли впереди разбойников с луками наизготовку. Скоро преследователи миновали чащу тёрна и обнаружили замаскированную калитку. Кто-то из них осторожно открыл её, оставаясь невидимым, и впустил на тропинку псов. Рычащая свора покатилась по тропинке. Но та была узка, поэтому выжлецам пришлось бежать след в след. Первая стрела Хоробрита пронзила широкую грудь здоровенного волкодава. И тут же пропела стрела Сослана. Свалился и второй выжлец. Остальные собаки, визжа, кинулись назад.

Пробиться через колючую чащу татары не могли. И по тропинке мог пройти только один человек. Собаки лаяли, не решаясь покидать хозяев. Те принялись совещаться. Но вдруг затихли. Хоробрит первым догадался, почему наступила тишина, спросил у Сослана, есть ли у них факелы.

— Есть. Мы с ними ходим по ночам.

— Вели своим людям приготовить их.

Вскоре перед ними лежала смолистая охапка. Враги долго не подавали признаков жизни. Прошло ещё несколько томительных мгновений. Калитка внезапно распахнулась, и в проём вползло нечто, напоминающее таран, сплетённое из сухих ветвей и травы. За тараном прятались преследователи. Неуклюжее сооружение, цепляясь на кусты, стало неотвратимо приближаться.

— Поджигайте и бросайте факелы! — крикнул Хоробрит.

На любую хитрость всегда отыщется другая. Татары не сообразили, что сухие ветки легко поджечь. Сослан и другие разом метнули пылающие факелы. Хворост и трава вспыхнули, мгновенно превратившись в костёр. Рыжие малахаи метнулись прочь. Сослан выстрелил через огонь. Стрела с пылающим оперением догнала последнего из нападавших. Татарин в халате опрокинулся навзничь. Остальные скрылись за калиткой.

За ней разочарованно загалдели. И опять притихли. Хоробрит мучительно пытался понять, какую новую хитрость придумают на сей раз преследователи. Сплести сырой шар? Но это дело долгое. А солнце уже опускалось за ближнюю гору. Вдруг на тропинке показался рослый татарин. Хоробрит сразу узнал Муртаз-мирзу.

— Эй, не стреляйте! Говорить надо!

По обычаю вестников и послов не убивают. Как ни ненавидел Хоробрит этого человека, но он невольно отдал ему должное: сотник был храбр и решителен. Среди любого народа есть лучшие, выделяющиеся и внешностью, и силой, и смелостью, именно они и являются предводителями. Муртаз-мирза относился к их числу в полной мере. Его смуглое лицо с глубокими складками на запавших щеках, сверкающие глаза выражали непреклонность и хитрость хищного зверя.

— Говори! — разрешил Сослан.

Сотник дерзко выставил ногу вперёд, цепко оглядел Хоробрита, главаря разбойников, потом перевёл взгляд на остальных, зловеще ухмыльнулся, сказал:

— Мы не хотим с вами ссоры. Выдайте мне вот этого, — большой мускулистой рукой он указал на проводника, — и я прощу вам смерть моего воина.

— Тот, на кого ты показываешь, мой гость и кунак! — возразил Сослан.

— Он убил сына султана Касима, моего повелителя, да будет его имя всегда наводить страх на врагов. Убийца должен быть наказан. Разве но вашим адатам[112] убийцу не карают?

— Он не убивал моего соплеменника. А за чужеземца мы не наказываем. И он мой кунак.

— Он сделал нам зло! — взревел ордынец. — Отдайте его мне!

Сослан отрицательно покачал крупной лохматой головой, вкрадчиво спросил:

— А ты никому не делал зла? Или ты считаешь, что то зло, которое сотворил ты, убив его родителей, ничего не стоит по сравнению с обидой, которую Хоробрит нанёс татарам?

Ответ был хорош. Но Хоробрит давно убедился, что людей хитрых и вероломных убеждать бесполезно. Лицо Муртаз-мирзы стало ещё более недобрым. Он вдруг выхватил саблю. Хоробрит мгновенно обнажил свою. Два клинка блеснули в наступающих сумерках. Наконец-то Афанасий посчитается со своим кровником. Но сотник не кинулся на него. Он поднёс свой клинок к губам, поцеловал его, всунул в ножны, крикнул:

— Клянусь моей саблей, убившей десятки врагов! Я, сотник непобедимой конницы храбрейшего из храбрейших султана Касима, заявляю: отныне вы все враги султана и мои враги! Мы будем преследовать вас до тех пор, пока всех не уничтожим! А тебя, русич, я предам самой лютой казни, какую только может выдумать человек! Берегись, и пусть берегутся твои друзья! — Он повернулся и тяжело зашагал прочь.

Муртаз-мирза скрылся за поворотом. Вскоре там послышалась его команда и татары удалились. Сослан тотчас послал дозорного на склон горы. Тот знаками показал, что чужой отряд встал на стоянку там, где выход из ущелья. Оказавшись в западне, разбойники приуныли. Один из них, молодой, лишившийся в стычке левого глаза по имени Асмус, проворчал, что из-за какого-то чужака им теперь придётся погибнуть всем. По липам других было видно, что они поддерживают его. Если сотник Муртаз своими последними словами хотел перессорить разбойников, то его хитрость удалась. Сослан напомнил своим сообщникам, что у Хоробрита тамга племени Львов, он под их защитой.

— Но мы все погибнем из-за русича! — взвыл одноглазый. — Надо выдать его татарам!

Остальные зароптали, что Асмус прав, незачем подвергать себя смертельной опасности из-за чужака.

— Вы хотите нарушить священные адаты? — вскипел Сослан.

Спор из-за горячности горцев мог выйти за границы благоразумия, поэтому Хоробрит сказал, что он уйдёт от них сам, только дождётся ночи.

— Пусть будет по-твоему, — согласился Сослан. — Но скажи, как ты прорвёшься?

Хоробрит объяснил свой план. Сослан удивлённо поцокал языком, промолвил:

— Татары не зря столь долго гоняются за тобой. Ты уже совершил поистине небывалое. И я верю, что сумеешь вырваться и из этой западни. — Он повернулся к своим сообщникам: — Берите с чужеземца пример! Если бы мы были сообразительны, как он, давно бы стали богачами! Эй, Асмус, приготовь-ка большой барабан, возьми с собой двух человек, заберись вон на ту гору. И ждите темноты. Когда я зажгу факел и помашу им, бейте в барабан и кричите! Как можно громче. Пускайте стрелы.

Ночь выдалась звёздная, тихая. Хорошо освещённый стан преследователей постепенно затихал. Сослан сам вывел из-под навеса отдохнувшего Орлика, оседлал его и подвёл к Хоробриту.

— Да благословят твой путь боги, отважный русич!

Хоробрит вскочил в седло, пристегнул колчан с джеридами, положил дамасский клинок на колени. Сослан вывел Орлика из зелёной калитки, поставил на дорогу, слабо освещённую кострами татарского становища.

— Пора, — произнёс Хоробрит.

Сослан зажёг факел и взмахнул им. Тотчас на склоне соседней горы, невидимый в ночной темноте, зарокотал барабан. Оттуда донеслись крики. Внизу залаяли собаки. Зауськали татары. Выжлецы кинулись к горе. Слышно было, как под их лапами осыпаются мелкие камешки. Барабан продолжал стучать, крики стали громче. На стане послышалась команда Муртаз-мирзы:

— Эй, Ахмад! Возьми с собой два десятка, узнай, что там за шум!

У Орлика дрожь волной пробежала по шелковистой коже. Хоробрит придержал его и осторожно спустился к повороту. Открылся ярко освещённый стан. Там толпились воины, всматриваясь в чернеющую гору. Ещё одна толпа бежала в том направлении. Несколько часовых виднелись на дороге шагах в пятидесяти ниже. Их внимание тоже было отвлечено. Хоробрит перекрестился тяжёлой рукой и пустил жеребца во весь мах. Копыта дробно простучали по камням. В одно мгновение Орлик покрыл расстояние, отделявшее ездока от часовых. Те оторопело обернулись, схватились за луки. Но было поздно. Могучий жеребец налетел бурей, сшиб одного караульного грудью. Второго настигла сабля Хоробрита. Безголовое туловище покатилось вниз. Голова осталась лежать на дороге с вытаращенными от удивления глазами.

Татары, оставшиеся в становище, кинулись к лукам. Хоробрит настиг их. Два раза успел подняться и опуститься дамасский клинок, два трупа остались на земле. Орлик вырвался в степь и, храпя в избытке сил, понёс седока туда, где горела предрассветная заря. Степь была гладкой, как будто её нарочно выровняли перед состязаниями. Лишь сухие травы шуршали под копытами жеребца. Ночной тёплый ветер бил в лицо. Какая-то птица испуганно вскрикнула и метнулась прочь серой тенью. За спиной Хоробрита слышались яростные вопли. Несколько стрел пропели в воздухе. Татары знали высочайшие достоинства царского скакуна и проклинали его. Орлик уносил проведчика подобно вихрю. Хоробрит недаром расспрашивал Сослана о дороге на Дербент. Если держаться подальше от чернеющего справа хребта, то степь на всём протяжении до города безопасна для лошади, скачущей во весь опор. Только б нога лошади не попала в звериную нору.

Но этого не случилось. Высшие силы хранили седока и жеребца. И погоня отстала. Взошло солнце, осветило узкую полоску степи между горным хребтом и морем. Оно было опалового цвета, тут и там на нём мелькали белые барашки, а к берегу безостановочно катились крутые волны, с шумом и брызгами ударяясь в прибрежные скалы. В степи царствовали тишина и ветер. Стайки безмолвных пичуг носились над травами. Орлик уносил Хоробрита к Дербенту по древней дороге, утоптанной до звонкости, хранящей под пылью веков следы воинов Александра Македонского, Помпея Великого, Августа Божественного, Аттилы Потрясателя, Чингисхана, Тимура и ещё сотен полководцев помельче, оставшихся в безвестности. Каков итог их походов, кипения страстей, дикого тщеславия, жажды величия, непомерной гордыни?

Проклятия и забвение.

Теперь по этой дороге мчался разведчик московского государя. За ним с волчьим упорством неслась погоня. Хоробрит почернел лицом, спал урывками на сухой колкой траве, подвязав на морду Орлика торбочку с ячменём, заботливо прилаженную к седлу рукой Сослана, сохранившего верность древним адатам. Как только на горизонте появлялись татары, Орлик тревожно храпел, стучал копытами. Он охранял своего друга лучше сторожевой собаки. Хоробрит просыпался, вскакивал в седло, и вновь неутомимый скакун уносил хозяина всё дальше на юг.

На третий день утром он догнал большой торговый караван, и владелец его, толстый краснолицый перс, услышав фарсидскую речь усталого, запылённого Хоробрита, благосклонно разрешил ему присоединиться к каравану.

А в полдень на юге показался скалистый хребет, перегородивший степь от гор до моря. Купец уведомил Хоробрита:

— Дербент.

Но проведчик не видел города, хотя приподнимался в седле и оглядывал степь. Купец, видимо не любивший зря тратить слова, сказал:

— Город за стеной.

Значит, то, что показалось Хоробриту скалистым хребтом, — стена? Удивление проведчика не было напрасным, ибо караван приближался к одной из самых мощных крепостей в мире, построенной почти тысячу лет назад. Крутой холм нависал над городом, на вершине холма возвышался дворец, узкие окна его напоминали бойницы. Купец промолвил, показав на крепость:

— Называется Нарын-Кала. Там правитель Булатбег.

Караван приблизился к металлическим воротам, задержался возле них лишь на время, чтобы уплатить пошлину, и вошёл в пыльный город, укрывшийся за двумя стенами — северной и южной, которые западным концом упирались в холм, где стоял дворец, а восточным — в море. Караван направился к рынку. Хоробрит остался у ворот и попросил, чтобы его провели к начальнику охраны. Когда он предстал перед дородным хоросанцем в огромной чалме и с длинной саблей, заткнутой за кушак, сказал ему:

— Достопочтенный господин, за нами гонятся преследователи. Они хотели ограбить мой караван, но не догнали его. Хочу предупредить об огромной опасности, которая ждёт Дербент, если татары проникнут в город.

— Много ли их? — встревожился начальник охраны.

— Около сотни.

— Иди и будь спокоен. Я задержу разбойников.

От северных ворот прямая дорога вела к южным воротам, которые виднелись на расстоянии полёта стрелы. Город оказался тесно застроен турлучными и саманными жилищами. Но ближе к крепости Нарын-Кала дома были каменные, с садами и бассейнами.

Опытный глаз проведчика подмечал всё. По улицам проезжали всадники в богатых одеждах, брели ослики, нагруженные хворостом, кувшинами, в сопровождении бедно одетых погонщиков. Шли женщины, закутанные до глаз в тёмные платки. По пути встречались лавки и мастерские — посудные, ковроткацкие, обувные, оружейные. Здешние люди смуглы, черноволосы. Взгляды, бросаемые на Хоробрита, не были враждебными, а скорей безразличными. Слышалась татарская и фарсидская речь. Возле каменного караван-сарая, во дворе которого уже разгружались верблюды купца-перса, был рынок, обильный яблоками, грушами, персиками, гранатами. Хоробрит увидел и привычные овощи — капусту, огурцы. Во дворе для приезжих жарили на костре туши баранов, источающие жир. Вертела вращали потные здоровенные повара. Душистый кизячный дым плыл над лавками торговцев. Здесь кипела чужая, но понятная жизнь, ибо в ней угадывались хлопоты и заботы о хлебе насущном, означающие, что мир и покой царят в душах людей. В наполненном людьми крытом рынке слышался гул большой толпы, там оживлённо спорили, не хватаясь за ножи, торговались, не проклиная друг друга, обсуждали новости, не сплетничая на соседей. Лица встреченных Хоробритом людей спокойны, а глаза бестревожны — свидетельство долгой благополучной жизни.

Узкая дорога поднималась на холм к крепости. Хоробрит свернул на неё. Возле чёрных ворот Нарын-Калы стояли внушительные стражи. Загородили ему дорогу, спросили, куда едет. Хоробрит ответил, что он русич, отставший от судна посла ширваншаха Хасан-бека. Лица воинов остались равнодушны. Он вынул две серебряные денги, протянул старшему усачу. Стражник оживился, сгрёб монеты, попробовал на зуб, махнул рукой, чтобы пропустили. Хоробрит въехал в ворота.

Площадка возле дворца правителя была вымощена плитами. По глиняной трубе в круглый бассейн текла вода. Пришлось дать монетку стражнику, охранявшему вход во дворец. Тот привычно спрятал её за щёку, вызвал слугу, который провёл Хоробрита в приёмный зал. Здесь возле украшенной резьбой двери переминался великан-телохранитель. На возвышении в кресле сидел правитель в широком шёлковом одеянии, в мягких козловых сапожках. У стены стояло несколько просителей, по виду купцы, в чалмах и халатах. Булатбег им что-то сказал, махнул рукой, и они вышли, подобострастно пятясь задом и кланяясь.

— Кто ты? — обратился Булатбег к Хоробриту.

Волосы его были подвиты, глаза и брови подкрашены, руки белы, а губы румяны. Выслушав Хоробрита, правитель Дербента с томной женственностью вздохнул, изящно поправил завиток кудрей, задумчиво облизал красные губы, тонким голоском заметил:

— Ах, заботы, заботы, заботы... Как они губительны для души и тела! Я видел твоих земляков, русич. О них печалился славный ширваншах Фаррух-Ясар, да будут бессчётны его годы. Он освободил их из кайтакского плена. Они просили его помочь им добраться до Московии, но, увы, казна повелителя не бездонна. Славный Фаррух-Ясар готовится воевать с османами и не мог оказать содействие купцам ещё и в этом.

— Где же они сейчас, господин?

— Обращаясь ко мне, милейший, впредь добавляй: «благороднейший и мужественнейший Булатбег»! — назидательно заметил женственный правитель и опять увлажнил свои губы; видно, они очень заботили его.

— Где же они сейчас, благороднейший и мужественнейший Булатбег, да пребудешь ты вечно в добром здравии!

— Ах, я не знаю, не знаю, не знаю... Ах, как я устал! Одни, кажется, остались в Шемахе, другие отправились в Баку. — Булатбег отвернулся и позвонил в колоколец. В зал вбежали слуги. — Ах, отнесите меня в спальню, право, я устал! Приём окончен! Ко мне больше никого не впускайте!

Сдерживая смех, Хоробрит поклонился и покинул приёмный зал.

«А яз пошёлЂ... из Дербента к БакЂ, гдЂ огнь торить неугасимый[113], а из Баки пошёлъ есми к Чебокару[114], да тутЂ есми жил в ЧебокарЂ с мЂсяцъ, да в СapЂ жил мЂсяцъ, а оттуды к Димованту, а из Димованту ко Рею[115]. А ту убили Шаусеия Алеевых детей и внучатъ Махметевых[116] и онъ их проклялъ, ино 70 городовъся розвалило. А из ДрЂя к Кашенкъ[117], а из Кашени к Наину... А изъ Сырчана къ Тарому, а фуники кормят животину батманъ[118] по 4 алтыны. А изъ Торома к Дару, а изъ Лара к Бендерю. И тутъ есть пристанище Гурмызьское, и тут есть море ИндЂйское, парьсЂйскым языкомъ и Гондустаньскаа дория; и оттуды ити моремъ до Гурмыза 4 мили...» «Силно варъ в БакЂ, да в ШемахЂи паръ лихъ».

Когда Хоробрит вновь оказался на дороге, ведущей от северных ворот к южным, он вдруг услышал голос волхва, велевший ему оглянуться. Что он и сделал. И увидел, как в распахнутые северные ворота въезжает отряд татар. Выжлецы бежали рядом с лошадьми на поводках. Впереди ехали Муртаз-мирза и Митька. Видимо, начальник охраны польстился на мзду или Муртаз-мирза сумел развеять подозрения хоросанца. Погоня почти настигла Хоробрита. Татары в первую очередь поспешат к южным воротам, чтобы узнать, не проезжал ли здесь русич.

Вдоль улицы росли громадные густолиственные платаны. Они заслоняли Хоробрита от преследователей. Хоробрит ударил жеребца, оскорблённый Орлик прыгнул вперёд. Афанасия выручило то, что в южные ворота въезжала груженная камнем арба, запряжённая парой медлительных волов. Между створкой ворот и арбой оставался небольшой промежуток. Жеребец влетел в него. И опять только ветер свистел в разметавшейся гриве да грохотали копыта скакуна. Версты через две дорога раздвоилась. Одна вела в горы, другая вдоль моря. По дороге от гор спускался ослик, по бокам которого свисали перемётные сумы. За ним торопились бедно одетые мужчина и женщина. Хоробрит спросил, куда ему ехать, чтобы попасть в Шемаху. Там он надеялся встретить Василия Папина. Оказалось, по той, что вела в горы.

Ехал Хоробрит до Шемахи сутки. Ночь не спал. Лишь под утро дал Орлику немного попастись. Почему-то у него не выходил из головы рассказ Сослана о потайной долине, где когда-то жили маги. Что с ними случилось? И что скрывалось за серебряной дверью? Жаль, Сослан не успел завершить своё повествование.

Эти странные мысли пришли к нему, как бы защищая от бесконечной тревоги, казалось навечно поселившейся в душе.

Дорога поднималась в горы, стиснутая с обеих сторон скалами. Взошло солнце быстро нагрело каменные бока утёсов, они задышали зноем так, что потрескивали валуны. Непривычный к душному вару Хоробрит обливался потом, изнывал от жажды, не успев запастись водой в Дербенте. Наконец подъём закончился. Всадник поднялся на перевал. Далеко внизу зеленела долина с многочисленными садами и полями. По ней текла река, сверкая на солнце, подобно дамасской сабле, на травянистых берегах паслись стада. В конце долины виднелся город, окружённый стенами, там блестели купола мечетей и высоких стройных минаретов. Хоробрит оглянулся назад и увидел, что на перевал поднимается конный отряд. Отсюда всадники казались не больше муравьёв.

Возле крепостных ворот Шемахи несколько стражников, сидя на траве, беспечно играли в кости. Один из них, бритоголовый, с выпуклыми чёрными глазами, сварливо спросил у Хоробрита, кто он такой и зачем прибыл в славный город Шемаху, протянул узкую жёлтую ладонь, потребовал приношения на постройку мечети. Видимо, стражники везде одинаковы. Хоробрит кинул ему несколько монет, спросил, где найти московского посла. Бритоголовый махнул рукой.

— Езжай по улице прямо, она выведет на площадь возле дворца нашего повелителя Фаррух-Ясара, да увидит он своих внуков счастливыми. Напротив дворца гостиница для чужеземных послов. Если боишься заблудиться, дай ещё монету, один из моих людей проводит тебя.

Афанасий дал ему денгу, от сопровождающего отказался, спросил лишь, есть ли в городе ещё ворота и на какую дорогу они ведут?

— За площадью сверни в переулок, он выведет к Бакинской дороге, — был ответ.

По краям улицы в арыках текла сточная жижа, издававшая зловонный запах. Возле бассейна, наполненного речной водой, толпились женщины, набирая в кувшины воду. Увидев чужеземца, прикрыли лица чадрой, молча проводили его глазами.

Гостиница для знатных чужеземцев — каменное здание, украшенное по фасаду замысловатой вязью резьбы, — была окружена садом. Во дворе — сложенный из камня водоём, полный прохладной воды. Она лилась в него из глиняной трубы, избыток отводился в сад по канавке. В глубине двора — каменная красная церковь. Хоробрита встретил слуга, принял у него Орлика. Хоробрит велел накормить жеребца, предупредив, что скоро снова отправится в путь.

Василий Папин беседовал в богато обставленной комнате с важным господином, одетым, на фряжский манер, в короткий камзол с широким кружевным воротником, панталоны до колен, чулки и нарядные башмаки с серебряными пряжками. Щёголь-иностранец был длинноволос, усат и развязен. Беседа велась на татарском языке; фряжец рассказывал русскому послу о городе Тебризе, в котором он недавно побывал.

При виде вошедшего Афанасия незнакомец вежливо откланялся и вышел. Василий плотно затворил за ним дверь, крикнул слугу Ваську, чтобы никого не впускал, торопливо объяснил, что вышедший из комнаты иностранец — английский посол Антоний Дженкинсом, человек нужный. По Хоробрит прервал его:

— Я убил сына Касима. Татары гонятся за мной. Скоро будут здесь. Их ведёт русич. Он выдал меня Касиму, его звать Митькой.

Папин ещё больше побледнел, ахнул, кинулся к дорожному сундучку, стоявшему на столе, ключом открыл его, вынул кожаный мешочек, протянул Афанасию. Тот взял. Мешочек был увесист. Василий пробежал к двери, позвал Ваську, велел немедленно набить походную сумку съестным, сказал:

— Тебе здесь нельзя оставаться! К Фаррух-Ясару прибыли послы из Астрахани, требуют твоей головы. Они приплыли на корабле. Фарух Ясар пообещал задержать тебя, если ты окажешься в Шемахе. Он не хочет ссоры с Касимом. — От волнения Василий говорил на татарском языке, забыв, что перед ним земляк. — В Баку уходи! Там в гавани стоит купеческий корабль. Хозяин его мой кунак-хоросанец, звать Мехмедом. На днях он отплывает в Чапакур Мазандаранский. Попросись к нему! Успеешь — твоё счастье!

Прибежал отрок, неся походную сумку; увидев Хоробрита, радостно сказал:

— А я знаю тебя, дядь Афанас! Видел в кремле...

Но Василий вытолкал его, скорыми шагами повёл Хоробрита из комнаты в галерею, опоясывающую внутренний двор. Пока шли, поведал, что ограбленные купцы-русичи били челом ширваншаху в его летней ставке-коитуле, чтобы он помог им добраться домой. Но тот ничего не дал. И они разошлись «куда глаза глядят», кто пошёл на Русь, а кто остался там должен[119], возвращаться не захотели и отправились в Баку работать. У Кузмича оказался в Шемахе знакомый купец, он взял его и ещё нескольких русичей к себе, ездить по окрестным городам с товарами.

Спустились во двор, где слуга уже водил Орлика, поджидая Хоробрита. Расставание было коротким. Вот-вот должны были появиться татары.

И вновь дорога. Крутые подъёмы сменяются спусками. Всюду безжизненные серые камни, знойные ущелья, белёсое от жары небо и огненный зрак солнца. Орлик проскочил мелкую речушку, с маху влетел на очередную кручу. Одинокий коршун описывал над всадником быстрые круги. Встретилось дерево на скале, на его ветках сидели чёрные громадные, похожие на старух птицы с длинными облезлыми шеями. Они тяжело взлетели, закружили над Хоробритом, всматриваясь в него злыми сумрачными глазами.

Ночь застала Афанасия в одной из долин, где говорливой ручей, неспешно струился между камней. Пришлось с версту проехать вниз по течению. Выбрались на берег около тамарисковой рощицы, где росла свежая трава. Пустив Орлика пастись, напился воды. В сумке оказалось варёное мясо, тонкие хлебцы, яблоки, груши, глиняная корчажка с виноградным вином, несколько головок чеснока. Хоробрит поел.

Ночь опустилась на горы, густо высыпали звёзды, они здесь были пушистые, яркие, казалось, протяни руку — и дотронешься. Спать опять не пришлось. Где-то на перевале, откуда он спустился, мелькал свет далёких факелов. Хоробрит сидел на берегу, вслушиваясь в ночь. Орлик беспокоился, прядал ушами. По склону соседней горы кто-то грузно ходил, осыпая камни в долину. В ущелье выли шакалы. Вдруг Орлик тревожно всхрапнул. Сверху послышался звериный рык, тяжёлые шаги. Какое-то существо приближалось к ручью с той стороны. В свете звёзд Хоробрит увидел, как из-за скалы на берег вышел странный зверь, похожий на огромную обезьяну. Ноги у него были массивные, но короткие, туловище длинное, обросшее шерстью. Зверь как будто бы крался, то и дело приседая и опираясь на мохнатые руки. Вдруг он поднялся во весь рост, заметив Хоробрита и Орлика, взревел и стал бить себя кулачищем в широкую грудь. Глаза его светились, как у волка. Но вдруг перед чудовищем возникла фигурка человека в длинной рубахе. Он распростёр перед зверем руки. Громоподобный рык смолк. Чудовище склонилось к старику (Хоробриту показалось, что это был седой старик), и они оба исчезли в темноте. Жутью повеяло в долине. Даже ночные птицы умолкли.

Уже Волосыны и Кола в зорю вошли, а Лось[120] повернулся главой к востоку, когда Хоробрит услышал шум спускающегося с перевала отряда. В свете факелов впереди мелькали собаки. Вдруг они жалобно завыли, ощетинили загривки и бросились под защиту всадников. На той стороне ручья опять раздался громоподобный рык. Но что было дальше, Хоробрит уже не видел, Орлик унёс его за поворот.

Они опять мчались до восхода солнца. Утром Афанасий увидел большой город, раскинувшийся на холмах вдоль берега моря. Сначала Хоробрит подумал, что город охвачен пожарами, — во многих местах пылали громадные костры, языки пламени взвивались на высоту дома. Подъехав ближе, он увидел, что пламя вырывается прямо из земли. Встретив на поле одинокого жнеца, он спросил, что это горит. Тот равнодушно ответил:

— Нефть, господин. Её в нашей земле много. Добываем прямо из колодцев, как воду. Ею лечат от кожных болезней, и она хорошо горит в светильниках.

Он объяснил, как проехать в порт. А когда узнал, что всадник русич, выпрямился, вытер с лица пот концом платка, повязанного на голове, сказал, что несколько русичей сейчас работают на нефтяных колодцах за городом.

— Далеко отсюда? — спросил Хоробрит.

— К полудню доберёшься, — ответил жнец. — Езжай, господин, вдоль берега на север, там они.

Узнав, что расстояние слишком велико, Хоробрит отказался от мысли навестить земляков.

Улицы Баку, несмотря на ранний час, были оживлённы. Кто брёл за город на поле, кто на рынок, зеленщики спешили доставить свежую зелень, купцы открывали свои лавки и выставляли в окошках товар. Единственный страж, охранявший ворота, крепко спал стоя, опираясь на копьё, свесив плешивую голову. Возле его ног лежала шапка с монетами — плата за въезд. Проезжающие бросали в шапку медную монетку. И никто не пытался красть их. Бывалые купцы на Руси рассказывали, что в южных городах люди честны. Те, кто привык к московской жизни, где, чуть зазевался, стащат шапку или кошелёк, в подобную честность мало верили. Но оказывается, тезики не врали. Хоробрит бросил стражу серебряную монету.

Улица полого спускалась к морю. Справа на горе высилась крепость. Ниже простирался великолепный сад, наполненный певчими птицами. Там среди листвы проглядывали роскошные каменные дома с башенками, галереями, водоёмами и цветниками. На площади высился белоснежный мавзолей ширваншахов и внушительное здание судилища — диван-хана. Море лениво плескалось о крепостную стену, окружающую дворец повелителя Ширвана.

Спускаясь к порту, Хоробрит встретил вереницу повозок, запряжённых крупными ломовыми лошадями. В повозках находились бочки, в которых колыхалась чёрная маслянистая жидкость. Обогнав обоз, Хоробрит въехал на длинный пирс. Вдоль него стояли корабли с обнажёнными мачтами, похожие на дремлющих птиц. На молу лежали горы соли.

Оживление царило и здесь. На некоторые корабли по сходням темнолицые, обнажённые по пояс грузчики носили мешки, тюки, катили бочки. Здоровенный перс-надсмотрщик кнутом подгонял тех, кто казался ему нерадивым. Хоробрит спросил, где корабль купца-хоросанца Мехмеда.

— Вот, — надсмотрщик ткнул кнутовищем в сторону одного из судов, с которого уже убирали сходни. — Поторопись, он уплывает.

Хоробриту пришлось издали крикнуть, чтобы подождали и позвали хозяина. Из каюты на корме показался приземистый бородатый человек в халате, спросил, что Хоробриту нужно.

— Меня послал к тебе Василий Папин. Он просит, чтобы ты взял меня на свой корабль.

— Но я не плыву в Русию. Я отправляюсь в Мазандаран.

— Мне туда и нужно.

Купец повёл круглыми плечами, почесал пухлую грудь, видневшуюся под халатом, возвёл глаза к небу.

— Просьба кунака для меня священна. Что было бы, если бы мы, поклявшись в дружбе, забыли о ней? — Купец, видимо, любил порассуждать. — Эй, опустите сходни! Въезжай, русич, прямо на коне. Найдём место и ему. Плыть долго, усладим свои души беседой! Аллах к тебе благосклонен. Ещё немного, и ты бы опоздал!

На палубе к коновязи были привязаны мохнатые ордынские лошади. Мехмед объяснил, что везёт их на продажу. Кроме того, в трюме везли соль, которая ценится в Мазандаране.

Хоробрит возле борта беседовал с купцом, когда рядом с ним в палубу воткнулась стрела. Ещё одна вонзилась в мачту. Кто-то из матросов крикнул тревожно:

— Хабардор! Берегись!

Тяжело груженный корабль успел развернуться, и паруса наполнились ветром. Он удалялся от берега. Конные татары мчались по молу, на ходу стреляя в него. Несколько стрел пробили нижний парус. Побледневший Мехмед взволнованно крикнул:

— Эй, что случилось? Почему вы в нас стреляете?

— Поверни корабль к берегу! — ревели с пирса. — Именем повелителя Ширвана Фаррух-Ясара! Поверни корабль!

— Зачем?

— Ты укрыл убийцу! Русича-а! Вернись!

Впереди толпы всадников гарцевали двое. Это были Муртаз-мирза и тать Митька. Но судно быстро удалялось. Купец растерялся, не зная, что предпринять.

— Не делай этого, Мехмед! — спокойно сказал Хоробрит.

— Но они приказывают от имени Фаррух-Ясара!

— Обманывают.

— Они гонятся за тобой? Ты что-нибудь натворил?

— Это воины астраханского султана Касима. Он ограбил русских купцов, и за это я убил сына Касима.

Услышав необыкновенную новость, купец воздел руки к небу, воскликнул:

— О, аллах, неисповедимы твои пути! Ты сел на мой корабль, спасаясь от мести? Ты воин?

— Именно так. Я воин.

Берег быстро удалялся, скрываясь в утренней туманной дымке. Опять пришлось рассказывать, что произошло. Купец внимательно выслушал, понял, что ничего уже нельзя изменить, быстро успокоился и философски заключил:

— Велик мир, чего только в нём не случается. Отныне мне нельзя появляться в Астрахани. Бисйор хуб — очень хорошо! Чему быть — того не миновать. Недаром на мачту моего судна вчера вечером села белая чайка. Это был знак судьбы. Но они найдут тебя и в Чапокуре. В здешнем порту многие знают, кто я такой и откуда прибыл. — Купец помолчал, раздумывая, вдруг повеселел. — Для тебя спасение, русич, есть! Мой корабль в гавани Баку был единственным из Мазандарана. А скоро начнётся сезон бурь. Почему я и торопился отплыть. Гм. Всё, что ни делается по воле аллаха, — к лучшему!

— Татары могут нанять судно?

Мехмед отрицательно покачал головой в роскошной зелёной чалме.

— Сейчас — вряд ли. Капитаны не станут рисковать, если даже им заплатят цену корабля вместе с товарами. Кто пожертвует собственной головой ради чужой прихоти? А путь берегом моря в Мазандаран через горы займёт несколько месяцев. Гм. У тебя есть время, русич, подумать над своей участью! Отправимся в каюту и насладимся пловом и беседой!

Мехмед оказался не только приятным собеседником, но и умным человеком. К тому же благородным. В первый день, узнав о приключениях Хоробрита, он изумлённо прищёлкнул языком.

— И всё это время ты один противостоишь сотне отчаянных воинов? Поистине тебя ведёт судьба! Чем я могу тебе помочь? Будь откровенен, русич, коль аллах благосклонен к тебе! И не думай, что если у вас другой бог, не следует доверять иноверцу. Бог един, имя ему Всевышний! Итак, я слушаю тебя со вниманием.

Видимо, судьба определила Мехмеду быть философом, но рождён он был купцом и стал купцом. Поэтому философствовал в свободное время, и следует признать, отдавался этому со всей страстью высокого ума и пылкой души. Подобные люди встречаются во все времена и у всех народов.

Узнав, что у Хоробрита письма к шаху Персии Узуну Хасану и великому визирю Бахманидского государства Махмуду Гавану, Мехмед воскликнул:

— Поистине чайка села на мою мачту недаром! Знай, русич, я могу тебе помочь в самом главном твоём деле — сведу тебя с великим визирем Махмудом Гаваном. У него казначеем, по-тамошнему хозяйочи, служит мой родной дядя, имя ему, как и мне, Мехмед, что означает «любимый Богом».

— А Махмуд? — поинтересовался Хоробрит, которому было неясно, зачем купцу понадобилось уточнение.

— Махмуд — «любящий Бога». Вот в чём разница между двумя нашими именами. Это тебе на будущее, чтобы ты не перепутал. Великий визирь находится в столице Бахманидского государства Бидаре. Посол ширваншаха не солгал вам: султан Бахманидов ещё юн и вместо него правит Махмуд Гаван. Он и на самом деле очень умный человек. Хотя, клянусь аллахом, прожив на свете много лет, я не знаю, что такое ум. Не удивляйся, русич, а подумай вот над чем. Если ум есть способность предвидеть, — а какое иное качество является самым ценным у человека, как не это, — тогда следует признать, что мы все сплошь глупы! И на самом деле. Разве правители, затевая войны, ведают, чем они, эти войны, обернутся для самих же правителей — победой или поражением? Но если даже победой, ведают ли они, что вечных победителей не бывает? Возьми империю, созданную величайшим полководцем Александром Двурогим, — сколько она просуществовала? А империи римлян, гуннов, монголов, Тимура? Все они развалились. Какой смысл был в походах этих великих властителей? Сколько погибло людей, Разорено стран, сожжено городов! Никто из потрясателей вселенной не задумывался, что все их подвиги не просто бесплодны, но и вредны, ибо отнимают энергию у народов, которую можно было бы использовать на созидательные цели!.. Гм. Но я, кажется, отвлёкся. Так о чём мы разговаривали? Ах, да, о помощи тебе...

— Прости, что перебью. Ты хочешь сказать, что Махмуд Гаван любит воевать?

— Да, очень любит. И я не сомневаюсь, что это скоро приведёт его к гибели!

Хоробрит задумался. Его жизненный опыт подсказывал, что купец прав. Если действительно дело обстоит так, как говорит Мехмед, то великий визирь Бахманидов обречён. Стоит ли ехать на юг? Поразмышляв, он решил, что всё равно придётся. Дело не только в письме. Надо увидеть Индию, оценить мощь тамошних государств, предстоит и многое другое.

— Как отыскать шаха Узуна Хасана? — спросил он.

— Повелителя Персии ты сейчас не найдёшь. Он далеко — в Тебризе и очень занят сбором войск. Возможно, он уйдёт оттуда, но куда — это тайна, известная только ему. Я бы посоветовал тебе сначала ехать в Индию, а уж потом, когда всё прояснится, отправиться к Узуну Хасану. Над Мазандараном он не господин. Мы платим ему откупные. В чём понадобится тебе моя помощь?

— Надо, чтобы меня везде принимали за купца.

Мехмед даже не спросил, для чего это нужно Хоробриту, сказал:

— Бисйор хуб! Очень хорошо. Я выделю тебе часть своего товара, и ты будешь торговать, как настоящий купец. Сначала в Чапакуре. Я везде буду говорить, что ты хоросанец. А там будет видно.

Плавание оказалось довольно утомительным и затяжным. Перед бурями на море часто случается кратковременное затишье, когда ветер дует лишь утром, а к полудню наступает полный штиль. Никто не мог предугадать, когда он закончится — сегодня, завтра или через неделю. Море блестело под солнцем, словно венецианское стекло, вокруг не за что зацепиться глазу — одна вода до края небесного шатра. И в белёсом небе ни тучки. Приходилось проводить время в беседах.

Однажды Мехмед рассказал Хоробриту, как Василий Папин выручил его из большой беды, спас от неминуемой смерти. Это случилось в Астрахани несколько лёг назад.

— Тогда султан Касим был союзником османского султана, а это значит, врагом Узуна Хасана, а заодно и ширваншаха Фаррух-Ясара. Как видишь, Хоробрит, ни в чём нет постоянства, сегодняшние друзья чаще вчерашние враги, и наоборот. Именно в это время я и появился в Астрахани. Базарный дарага, то есть староста, заподозрил во мне проведчика Узуна Хасана, приказал схватить и отвёл к правителю Астрахани. Им был зять Касима, некий Ямгурчей, человек весьма алчный. Он немедленно конфисковал мои товары и назначил мне смертную казнь. Моя душа уже расставалась с телом, и я молил аллаха лишь о том, чтобы он дал мне возможность попрощаться с детьми, коих у меня пятнадцать душ. — Заметив изумление на лице русича, Мехмед пояснил: — У меня четыре жены. Как видишь, я люблю не только философию. Впрочем, для достаточно богатого одно другому не мешает, а многожёнство для мусульманина — святое право. Меня вывели во двор, а в это время туда въезжал Василий Папин со своим посольством. Я вырвался из рук стражников, бросился к нему и попросил о помощи. Твой земляк пожалел меня, отправился прямо к султану и объяснил ему, что некоего купца из Чапакура собираются предать смертной казни без всякой вины со стороны чапакурца, а единственно из-за алчности Ямгурчея. Властители, дорогой Хоробрит, от простых смертных отличаются не большей справедливостью, а большей заботой о своей репутации. Ведь если до соседних государей дойдёт слух, что в Астрахани казнят только лишь потому, что тамошние правители алчны, кто захочет иметь дело с султаном Касимом? А именно в это время Касим собирался спихнуть своего дядю Ахмада с седалища трона Большой Орды и хотел склонить на свою сторону московского государя. Таким вот причудливым образом переплетаются судьбы простых смертных и властителей. Меня привели к султану, и для него не составило труда выяснить, что я ни в чём не виноват, ибо не являюсь даже подданным Узуна Хасана. Порок был наказан, а добродетель восторжествовала. Но на короткое время, ибо, повторяю, ни в чём нет постоянства. Я поклялся Василию Папину, что выполню любое его желание. И, как видишь, выполнил — спас тебя.

Хоробрита не удивил рассказ хоросанца, ибо русичи везде и всегда при случае стремились помочь несправедливо обиженным. Это повелось ещё с того далёкого времени, когда Иван Калита выкупал из татарского плена русских людей. Многолетнее золотоордынское иго развило в русских душах сочувствие к чужой беде. Хоробрита удивило другое — неожиданное умозаключение Мехмеда:

— Когда меня освободили, я вот о чём подумал, дорогой Афанасий. Я подумал: как странно, что я молил о помощи аллаха, а помог мне христианин. Поэтому я и решил, что хоть люди и разные, но Бог один! С того времени, когда я говорю: бисмаллахи рахмани рагим — во имя Бога милостивого и милосердного, — я вкладываю в эти священные слова более широкий смысл!

Много дней они плыли на юг, и всё это время над морем сгущалась предгрозовая тишина. Корабельщики с тревогой поглядывали на север, откуда должны были появиться чёрные тучи — предвестники бури. Но их не было. Лишь лёгкий ветер порой морщил водную равнину.

Корабль Мехмеда своими внешними обводами напоминал рыбу, был сужен к носу и корме, а посередине имел как бы брюхо; все его части были скреплены деревянными гвоздями, а дно тщательно просмолено. На судне имелись, кроме руля, ещё и длинные вёсла-лопатины, которыми управляли кораблём в непогоду. Для поворотов пользовались парусами, коих было три — один большой на мачте, два поменьше — боковые, натянутые не на рее, а по снастям. Чтобы повернуть корабль в нужную сторону, один из боковых парусов убирали и снастями поворачивали рею. Днём плыли, держась берега, а ночью по звёздам. Если их не было, бросали якорь.

Многознающий Мехмед за время пути много поведал Хоробриту о землях, именуемых Индией.

Все сведения, полученные Хоробритом от разных людей, почерпнутые в книгах, подтверждались, кроме «Сказания об Индийском царстве». Сам Мехмед некоторое время жил в Бидаре, служил вместе со своим дядей у Махмуда Гавана и даже удостаивался бесед с великим визирем. Он рассказывал Хоробриту о тамошних крупных государствах — Бахманидов, Гуджарате, Виджаянагаре, Ориссе, — о княжествах раджей, о несметных сокровищах, таящихся в подземельях раджей, о бесконечных войнах, которые они ведут между собой; о Декане и горах, простирающихся вокруг плоскогорья; о джунглях, полных хищных зверей и обезьян; о нравах тамошнего народа и богатстве земель, драгоценных камнях, добываемых в её недрах и в море.

Собственно, была ещё одна неточность, сообщённая послом ширваншаха Хасан-беком. Он упомянул о том, что индийцы поклоняются святому Буте. Оказалось, что это не так.

— Индийцев, поклоняющихся Будде и его учению, совсем немного, — объяснил Мехмед. — Раньше было гораздо больше, но дело в том, что постепенно раджи отказались от учения Будды и вернулись к своей прежней религии — индуистской, которая появилась V них гораздо раньше Будды, можно сказать, за тысячи лет до его рождения[121]. По этому учению, истинное бытие заключается в мировой душе, бесконечной и неизменной. — Браме. Душа человека является частицей души Брамы и стремится возвратиться к своему первоначалу путём совершенствования. Индийцы верят, что со смертью человека его душа переходит в тела других существ, что страдания и горести настоящей жизни есть следствие несовершенства его предыдущей жизни и что только благодаря заслугам нынешним он возродится более счастливым в будущем. А если человек не самосовершенствуется, он никогда не освободится от переселения из одной телесной оболочки в другую. Итак, по учению индийцев, Брама есть первоначало, но он включает в себе три других начала — творческое, постоянства и разрушения — Браму, Вишну и Шиву. Эту троицу индийцы называют «Тримурти». Всё в этом мире должно совершаться по законам Тримурти. Но если порядок нарушается, то для исправления зла божество сходит на землю под именем Кришны. Таково, дорогой Афанасий, учение, по которому живут индийцы от рождения до смерти.

На следующий день Хоробрит спросил Мехмеда, что такое варны, на которые разделяется индийский народ.

— Варна означает «цвет», — объяснил купец. — Разделение на варны у них и на самом деле есть. И основных вари четыре: жрецы, именуемые «брахманы»; воины, по-ихнему кшатрии; вайшьи, куда входят купцы, земледельцы, ремесленники; и шудры, которые образовались из покорённых народов, их иначе называют «млечча» — «нечистые», а первые три касты именуются арийцами, что означает «багородный».

— Но у других народов ничего подобного нет! — воскликнул удивлённый Хоробрит.

— Почему же? — в свою очередь удивился Мехмед. — Ты знаешь страну, где не было бы господ и рабов, богатых и бедных, высших и низших? У индийцев то же самое. Только они назвали это «варнами». Должен заметить, дорогой Афанасий, люди так устроены, что без иерархии жить не могут. Господа и рабы были, есть и будут всегда, могут меняться названия, но не суть! Скоро ты это ощутишь и на себе. Государство Брахманидов мусульманское. Там правят хоросанцы-мусульмане. Махмуд Гаван — перс. Если даже ты с ним подружишься, он не пойдёт против шариатских законов. А по ним христианину запрещается торговать в мусульманских землях больше года. После этого срока он должен принять веру Магомеда или убираться прочь. Христианам в Бидаре запрещается ездить на коне верхом. Он должен ходить пешком. Как тебе подобное неравенство? — И видя досаду на лице гостя, утешил: — Впрочем, за этим следят не слишком строго. Я слыхал, в тамошних землях появилось новое учение. Некий ткач и поэт по имени Кабир проповедует полное равенство всех людей без исключения. Может быть, ты познакомишься с ним.

Так они плыли больше двух седмиц и едва успели. Утром корабельщики заметили, как с севера стремительно мчится, клубясь над морем, низкая чёрная туча, в глубине её сверкали молнии и грохотал гром. Там, где она проносилась, море словно вскипало, бурлило, пенилось. Буря настигала корабль неотвратимо, многие корабельщики, оборотись к востоку, простирали вверх руки, моля о спасении. И помогло. Сильный северный ветер опередил тучу, наполнил паруса и помчал судно к югу со страшной быстротой. Оставаясь внешне спокойным, Мехмед заметил Хоробриту:

— Твоё счастье, теперь ты долго можешь не опасаться погони.

И тут с мачты раздался крик вперёдсмотрящего:

— Чапакур! Аллах милостив! Чапакур!

Судно едва успело влететь в гавань, как началась буря.

Мехмед был настолько богат, что содержал четыре семьи, да ещё на свои деньги построил в Чапакуре странноприимный дом — завийю, где мог остановиться любой путник и его должны были бесплатно кормить три дня, а ночевать мог сколько пожелает.

Узнав об этом, Хоробрит решительно отказался жить в доме купца и сказал, что ему лучше поселиться в завийи.

— Я не хочу подвергать риску твою семью, — сказал он огорчённому купцу. — Мы не знаем, когда появятся татары, но они в первую очередь расспросят людей, и если им скажут, что какой-то русич живёт в доме купца Мехмеда, они убьют всю твою семью.

— Бисйор хуб! Пусть будет так. Но торговать ты будешь в моей лавке. Скоро мне придётся уехать опять. На сей раз в Тебриз. Вернусь, скажу тебе точно, где находится шах Узун Хасан и когда ты сможешь с ним встретиться.

Через несколько дней непоседливый Мехмед отправился в Тебриз, где у него была вторая семья и торговые лавки. На этот раз он пустился в путь с большим караваном. Обещал вернуться через четыре месяца.

— Думаю, за это время татары не успеют появиться в Чапакуре. Дождись меня. Я бы взял тебя с собой. Но мне сказали, что Узун Хасан с войском сейчас находится в Армении. Боюсь, ты зря потеряешь время, — сказал Мехмед.

С тем и уехал.

«В Гиляни душно велми да парище лихо».

Хоробрит испытал это на себе. Мазандаран отделён от Внутренней Персии горным хребтом Эльбрус. Климат в Чапакуре влажный, с обильными дождями, склоны гор покрыты густыми лесами, на полях выращивают хлопок, пшеницу, фруктовыми садами покрыты все окрестности, там же растут тутовые деревья, жители разводят тутовых червей для изготовления шёлка. Если бы город был осаждён, то мог бы обойтись без подвоза продовольствия.

Хоробрит часто бродил по городу, приглядываясь к чужой незнакомой жизни, и убеждался, что, за малым различием, люди, что в Москве, что в Дербенте или Чапакуре, любят жить спокойно, в заботах о хлебе насущном. Лишь природа менялась. Там, на севере, долгие зимы, великие равнины. Здесь же долгое лето и великие горы. Но мир прекрасен, разнообразен, пёстр и там и здесь. Везде люди горевали о смерти и радовались рождению. И всё-таки тянуло на север, Афанасий тосковал по родным вольным просторам, по догорающему над пшеничным полем закату, по темнеющим в вечернем свете лесам, его тянуло туда, как птицу тянет к родному гнездовью, и эта тоска была сильней рассудка.

Восточные города похожи друг на друга как, близнецы, тесно застроенными каменными домами, глиняными дувалами, узкими кривыми улицами, бесчисленными мечетями, караван-сараями, садами и водоёмами. Хоробриту скоро наскучил Чапакур, хотя люди были приветливы, охотно с ним заговаривали, теснились в его лавке, где была не только соль, но и нефть, полки с тканями, одеждой, обувью, посудой. Торговля шла бойко.

С отъезда Мехмеда прошло довольно много времени. Он вот-вот должен был вернуться. Хоробрит привык к тягучему голосу муэдзина, раздававшемуся с минарета:

— Нэ деир молла азанвахти! — Я зову вас!

Это означало, что наступает время молитвы. Правоверные бросали свои дела и там, где их застало обращение муэдзина, расстилали коврики, совершали омовение, становились босыми ногами на коврик лицом к востоку. Афанасий наблюдал за ними из лавки, и ему было одиноко. Молитва доходит до Бога в момент наивысшей сосредоточенности. Многие лавки во время намаза пустели — бери что хочешь. Но никто не крал.

Чтобы в чужой стране не быть посторонним, мало усвоить местную молвь и обычаи, надо любить ту же еду, смеяться над тем, что и остальные, отторгать чуждое всем. В зрелом возрасте подобное невозможно. Как бы ни относились к Афанасию, он чувствовал себя чужим. Это чувство сидело внутри него и усиливалось, когда он слышал за спиной шёпот: «Гяур! Необрезанный!»

Женщины отворачивались от него, скрывая лица за чадрой. Хотя он понимал, что многим молодым женщинам он нравится, — это было заметно по мимолётным улыбкам, угадываемым за кисеей покрывала, по той медлительности, с какой юные красавицы потупляли взор, и по неприязни старух, сопровождавших красавиц. По этой причине Афанасий не стремился сблизиться с прелестницами, понимая, что подобное правоверные мужчины воспримут с враждебностью.

С закатом солнца Афанасий закрывал лавку на засов-замёт (замков не было, потому что в Чапакуре не было воров), и шёл в завийю, где моулат — рабыня уже готовила на угольях ужин. Рабыня была армянкой, звали её Марьям, чернобровая, красивая, но испуганная до смерти, а потому робкая и суетливая.

По вечерам улицы были полны людей, особенно у водоёмов, куда сходились после наступления вечерней прохладе. С балконов и террас, увитых виноградом и розами, слышались мужские разговоры, заливистый женский смех. Дым кальянов тянулся сквозь густую листву. Но вот опять слышался голос с минарета:

— Нэ деир молла азанвахти!

И всё на время замирало, смолкало. Наверное, в образе жизни горожан, равно как и в кривых тенистых улочках, пропахших навозом, в вечерней прохлади и в прочем был уют, которым наслаждались ценители неспешной жизни. Но Хоробриту он был недоступен.

В воротах странноприимного дома на тёплом камне сидел старик-сторож в чалме и оборванном халате, шамкая беззубым ртом, приветствовал всех, кто заходил в ворота:

— Салям алейкюм — мир тебе, путник! Будь гостем!

На что надлежало ответить:

— Ваалейкюм салям — мир и тебе!

Сначала Хоробрит навещал Орлика в конюшне. Мехмед, уезжая, строго наказал управителю завийи кормить русича и его жеребца вволю. Орлик ласково ржал, встречая хозяина, тычась мягкими губами ему в плечо, словно спрашивал, когда же мы с тобой отправимся в путь, ах, как хорошо мчаться, распушив гриву, по зеленеющей степи под голубым небом, вдыхать душистый воздух! Поедем, хозяин! Хоробрит чистил его щёткой, сам приносил воды в деревянной бадейке, поил.

Потом он поднимался на крытую галерею, шёл в свою келью, куда с водой для мытья ног вскоре приходила Марьям. Подобная услужливость его смущала, он отстранял рабыню и мыл ноги себе сам. Сегодня он сказал ей, явившейся как обычно:

— Я такой же христианин, как и ты. Мы одной веры, Марьям!

Она вздрогнула, зная тюркский язык, выпустила из рук корытце, Хоробрит едва успел подхватить его. Марьям пугливо прошептала, впервые поглядев ему прямо в лицо:

— Разве ты не хоросанец, не магометанин?

— Нет, я русич, из Московии. Ты же видела, что я не молюсь, когда муэдзин зовёт совершить намаз.

— Я никогда не приглядываюсь. За это наказывают. — Марьям заплакала, и её слёзы были слезами радости.

Поздно вечером она сама пришла к нему, разделась, неслышной тенью скользнула к нему в постель.

— Магометане брали моё тело без моего позволения. Тебе я разрешаю с охотой!

Он обнял её, и ночь подарила им много веселья. После бурных ласк она рассказала Хоробриту, что её захватили воины Фаррух-Ясара, да будет он проклят на веки вечные, и продали в Баку местному работорговцу, у которого её купил Мехмед и привёз в Чапакур. Она говорила бесстрастно о том, что давно отболело.

— Моя семья погибла. Троих братьев убили, когда они вместе с другими сражались с Джеханшахом Чернобаранным[122], защищая Армению. Наше селение было в Мушской долине, где Джеханшах бился с Фаррух-Ясаром. Нас грабили и тот и другой. От селения осталось лишь пепелище. Меня и мать взяли как добычу. Нас разлучили в Баку. Мехмед охотно купил меня, потому что я молода и желанна мужчинам. Всевышний отвернулся от бедных армян, не внял нашим мольбам. Моя душа превратилась в иссохший ручей. Сегодня я радуюсь впервые за много лет. Умоляю тебя всем святым, всем, что дорого тебе, не оставляй меня здесь, возьми с собой! Я буду тебе преданна! — Марьям заплакала.

Но Хоробрит молчал. У него была своя жизнь, и она принадлежала другим. Что ждёт его впереди? Марьям всё поняла.

— У тебя каменное лицо, — прошептала она. — Когда я в первый раз увидела тебя, подумала, что ты «вышел из скалы», так у нас называют воинов, которые ничего не боятся. Не думала, что ты можешь так горячо любить. Полюби меня ещё. Скоро утро, и мне пора разжигать очаг.

Потом она легко соскользнула с ложа. В двери обернулась, задумчиво повторила:

— У тебя каменное лицо. Прощай!

Она словно предчувствовала что-то. Женщины слабы, а потому вынуждены видеть дальше мужчин.

Утром Хоробрит, как обычно, открыл лавку. Явились ранние покупатели, приезжие из Гиляна, стали прицениваться к тюкам шёлковой ткани. И вдруг Хоробрит увидел: в дальнем тёмном углу лавки возник старик в длинной белой рубахе. Призрак опирался на суковатую клюку и предостерегающе кивнул ему, показав на окно. Покупатели не замечали его. Тихий голос волхва прошелестел:

— Будь осторожен.

И тут же призрак пропал. Словно ушёл в стену. Снаружи базарный дарага прокричал:

— Рынок ра бэбждид — рынок закрывается! Выходите все из лавок! Во имя аллаха!

Покупатели стали расходиться. Хоробрит увидел, как мимо окна прошла молчаливая толпа вооружённых мужчин, сопровождаемая услужливым старшиной-дарагой. Впереди шёл Муртаз-мирза, похлопывая плёткой по запылённым сапогам. Базарный старшина вёл татар к воротам. Они спешили и только потому не заглядывали в лавки. Сейчас Муртаз-мирза поставит в воротах своих людей, а потом они, как через сеть, просеют толпу. В лавке укрыться невозможно. Через стену не перелезешь — слишком высока.

Когда толпа удалилась, Хоробрит выскользнул из помещения, притворил за собой дверь, закрыл на замет. Вдруг старшина базара остановился, что-то сказал Муртазу и повернул назад. Татары кинулись к лавке Мехмеда. Хоробрит едва успел скрыться за углом.

Пробежав вдоль глухих сомкнутых стен, Хоробрит выскочил к водоёму, где приезжие обычно поили лошадей. Вокруг него было несколько коновязей, и здесь сейчас стояло много чужих лошадей под сёдлами. Их охраняли два татарина, прислушиваясь к шуму возле лавок, не забывая дружно подкручивать усы. Сабли их были в ножнах, луки в саадаках, прикреплённых к сёдлам. Караульные так и не успели понять, стали ли красивее, подкрутив усы. Дамасский клинок Хоробрита снёс первому голову с лёгкостью серпа, подсекающего былинку. Хоробритом владела ярость. Продолжая замах, окровавленная сабля настигла второго воина, успевшего обернуться, и пронзила его горло. Не теряя времени, Хоробрит обрубил поводья лошадей, привязанные к коновязи, вскочил в седло первого подвернувшегося жеребца и погнал табун к воротам. Его пронзительный разбойничий свист напугал коней, они, храпя и теснясь, метнулись туда, где несколько конных татар осматривали выходящих с базара. Один из них был Митька. Склонившись с седла, он пытался открыть чадру у одной из женщин, чтобы разглядеть лицо. Женщина завизжала. Хоробрит дико ухнул, подгоняя табун. Лошади ошалело рванулись в ворота. Возникла давка. Митька попытался поднять своего жеребца на дыбы, но налетели лошади с пустыми сёдлами. Митька рухнул под копыта бешено храпящего лошадей. Табун вырвался на улицу. За ним Хоробрит, пригнувшись к лошадиной гриве. Некогда было смотреть, что случилось с татем. Крики, вопли, ржание, топот — всё слилось в мешанину звуков, а над всем этим повисла густая пыль, скрыв происходящее.

Табун мчался по улице, пугая прохожих. Какой-то важный перс не успел отскочить в сторону, был сбит. Лошади неслись, оставляя за собой раздавленные тела. С балконов домов испуганно кричали женщины, визжали дети, ругались мужчины:

— Педэр сэг — сукин сын!

— Нигах кун — глядите! Иа алла — боже мой!

Брань неслась вслед Хоробриту. Он продолжал гнать табун, по-лешачьи ухая, крутя над головой дамасским клинком, готовый к схватке с любым врагом.

Промелькнул майдан. От водоёмов с визгом разбегались женщины, роняя кувшины, закрываясь чадрами, оглядываясь. Привстав на стременах, яростный Хоробрит был страшен. Именно таким его надолго запомнят чапакурцы. А вверх над дикими криками, грохотом копыт, над клубами пыли с минарета плыло тягуче и длинно:

— Нэ деир молла азанвахти... — Я зову вас!

Не сбавляя скорости, Хоробрит влетел в ворота странноприимного дома. Расстилавший в уголке молитвенный коврик сторож, кряхтя, обернулся, подслеповато вглядываясь, прошамкал вслед:

— Селям алейкум, путник! Будь гостем!

На галерее появились испуганные лица. Распахивались двери жилых келий. Хоробриту показалось, что промелькнуло лицо встревоженной Марьям. Но некогда было всматриваться. Спрыгнув с лошади, он забежал в конюшню.

Через мгновение Хоробрит на Орлике пронёсся мимо сторожа. Но тот уже истово молился, стукаясь лбом о коврик, зажав сухими пальцами волосатые уши.

— Прощай, старик! Мир твоему дому! — крикнул Хоробрит.

По ближним переулкам во все стороны разбегались татарские лошади. Их долго придётся ловить. Навстречу всаднику мелко семенила женщина с кувшином на плече. Увидев лицо проведчика, она ахнула. Полный воды кувшин грохнулся о камни.

За городом в разные стороны расходилось несколько дорог. Одна — на запад, в Гилян. Вторая — на восток, в Хоросан. Третья вела на юго-восток, к городу Сари. Хоробрит по наитию свернул на Сари, успев заметить, что в сторону Хоросана удалялась группа разнаряженных всадников с собаками. Видимо, кто-то из богатых чапакурцев собрался на охоту.

РУСЬ ЕДИНАЯ

орьскаа земля обилна вельми; да в Волоской земли обилно и дёшево всё съЂстное; да Подольскаа земля обилна всем. А Урусь ерь таньгры сакласынъ; олло сакла, худо сакла! Бу доньяда муну кыбить ерь ектуръ; нечикъ Урсу ери бегьляри акай тусил; Урусь ерь абадан больсынъ; расте кам даретъ. Олло, худо, Богь, Богъ, данъгры. (И Молдавская земля обильна, и дёшево там съестное. Да и Подольская земля обильна всем. А Русскую землю Бог да сохранит! Боже, храни её! Господи, храни её! На этом свете нет страны, подобной ей. Но почему князья земли Русской не живут друг с другом, как братья? Пусть устоится Русская земля, а то мало в ней справедливости. Боже, Боже, Боже, Боже!)»[123]

Истину кто-то сказал: всему своё время и всякому делу время под небесами.

Волга велика, могуча и полноводна, потому что вобрала в себя множество притоков со всей равнины от Валдая до Уральских гор и ни единого ручейка не отдала на сторону, всю силу притоков скопила, сберегла и направила мощным потоком к одной, ведомой лишь Богу, цели.

Сколько веков ей для этого понадобилось? Кто сосчитал? Да и найдётся ли такой ум?

Что с рекой, то и с племенами и народами. Века и века должны пройти в неустанном труде непринуждённого добровольного, а то и насильственного объединения, чтобы установилась единая молвь, а люди привыкли бы к великому закону братства. И тогда Всевышний направит слитную силу человечества к единой сияющей цели.

Ещё до Ивана Калиты Русь однажды едва не была собрана — Киевская, — да распалась на удельные княжества. И не походы Батыя были причиной того, что обособившиеся родичи возжелали самостоятельности, а, напротив, непомерная гордыня и взаимные обиды властителей, каждый из которых мечтал стать первым среди равных. А ведь клялись же и обещали один другому: «А кто из русской стороны замыслит разрушить эту любовь, то пусть те из нас, кто принял крещение, получат возмездие от Бога-вседержителя, осуждение на погибель в загробной жизни, а те, которые не крещены, да не имеют помощи от Бога и от Перуна, да не защитятся они собственными щитами, и да погибнут они от мечей своих, от стрел и от иного своего оружия, и да будут рабами во всю свою загробную жизнь». «Если же не соблюдём чего-либо из сказанного раньше, пусть я и те, кто со мною и подо мною, будем прокляты от Бога, в которого веруем, — от Перуна и Волоса, бога скота, и да будем желты, как золото, и пусть посечёт нас собственное оружие»[124].

Дружно клялись и столь же дружно нарушали клятвы. И горевали, повторяя самими же выдуманные пословицы. «Беды, аки в Родне»[125], «Мёртвые сраму не имут», «Мир стоит до рати, а рать до миру», «Един камень, а много горнцев избивает», «Аще волк овця ввадит, то выносит всё стадо, аще не убиют его», «Безумных не орют, ни сеют, сами ся рожают» — все пословицы возникли в Киевской Руси. Не от хорошей жизни.

Но это была юность народа, пренебрегающая заёмным опытом, воинственная, нуждающаяся больше в воинах, чем в пахарях, а в мудрецах меньше, чем в героях.

И что удивительно. Чтобы прийти к святости, нужно осознать вред греха. То есть потребность в первой есть желание избежать второго. А это означает, что грех появился раньше. ВОЗМОЖНО, ДАЖЕ РАНЬШЕ СЛОВА. И на самом деле. Как проникнуться его вредоносностью, если он не пережит, если не оставил в душе ядовитого разрушительного осадка? Только осознав смрад греха, появляется желание очищения, иначе сказать — действия. А слово — это прежде всего действие.

Бросим изучающий взгляд на груду событий, именуемую Историей, и найдём в ней то общее, что пережили народы Земли — от инков на дальнем западе до не менее далёкой Японии на востоке, от норманнов на севере до арабов на юге, — все они пережили период разъединения.

И Русь не исключение. В качании маятника заложена готовность движения вспять. Величие обратного движения Руси в том, что, объединяясь, она неминуемо должна была вобрать в себя не один народ, а множество. Насколько велик был размах, настолько велика и миссия.

Осознавал ли в полной мере великий князь Иван, названный по очерёдности Третий, что он творил, используя для собирания Руси все возможные средства — от подкупа, улещивания, переманивания, угроз до походов и женитьбы на византийской принцессе Софье Палеолог? Скорее всего, нет, ибо величием цели можно проникнуться лишь на удалении от неё. А Иван спешил, одна за другой вставали перед ним задачи малые, которые уже потомки слили в одну громадную — СОБРАНИЕ ЗЕМЛИ РУССКОЙ.

В отсутствие Хоробрита произошли большие события. Иван готовил рать для похода на Казань. Вернулся из Шемахи Василий Папин, привёз письмо от Фаррух-Ясара и Узуна Хасана, в котором обговаривались условия договора. Читали письмо и на боярской думе, нарочно собранной для этого, и на малом совете, читали и радовались: государи начали признавать Русь! А там и Венеция, и Генуя, и Германия, и другие страны соблаговолят признать равными себе северную державу, а то и помощи попросить. Сообщение Василия Панина о преследовании отрядом татар Хоробрита встревожило государя, и он велел князю Семёну подумать, как помочь проведчику.

Князь Семён увёл к себе дьяка-посла и учинил строгий допрос. Напугало Папина то, что начальник Тайного приказа посадил за соседний стол борзого писца и велел записывать все вопросы и ответы, благодаря чему они дошли до потомков.

Князь Семён, по-бычьи угнув голову и сопя, спросил:

— Где твой племянник?

— Пропал, князюшко. Сам не ведаю, куда делся.

— Не ведаешь?

Василий Папин побледнел и опустил голову. Писец удивлённо глянул на кудрявого посла, почуяв что-то неладное, но тут же спохватился и записал последний вопрос Ряполовского.

— Ходил к Касиму?

— Ходил, князюшко. Сказал, как и было велено, что посол ширваншаха Хасан-бек везёт много кречетов, мол, государь Руси просит пропустить оба судна без задержки.

— Ну?

— Касим сказал: добро, — упавшим голосом произнёс посол.

— Почему же Касим со всей ратью кинулся грабить судно, где был Хоробрит?

— Не ведаю, князе, — прошептал Папин.

Семён Ряполовский встал за столом, навис над послом медведем, с затаённой угрозой рыкнул:

— Скрываешь татя! Родную кровь жалко, ась?

— Помилуй, батюшка, тридцать лет верой и правдой государю служу! Покоя не знаю, отдыха лишён, только бы порадеть на службе... — сбивчиво заговорил посол, ещё больше бледнея. — Митька в Астрахани сбежал. Богом клянусь, отказался я от него! Вот тебе святой крест! — Василий судорожно перекрестился дрожащей рукой.

— Он выдал Хоробрита?

Дьяк упал на колени, стукнулся головой о лавку, сдавленно заплакал. Князь Семён опустился на сиденье, морщась и кряхтя, как от зубной боли. Писец боялся дышать, едва слышно скрипел пером. Посол плакал. И это было так страшно в тишине приказной избы, что писец начал икать. Попытался перекреститься и забоялся ещё пуще.

— Сядь, — велел князь послу.

Тот, всхлипывая, послушно поднялся, опустил лицо в ладони.

— Много дал Хоробриту в Шемахе денег? — спросил князь. — Да перестань хныкать, чай, не мальчик!

Василий поднял лицо, вытер слёзы, видно было, что горе его и на самом деле велико, тихо проговорил:

— Всё, что имел. Мешок с динарами. И сумку со съестным. Послал я его в Баку к своему кунаку из Чапакура Мехмеду. Это верный человек. Я его от гибели спас в Астрахани.

— Из Чапакура, говоришь? Наслышан про сей город. Оттуда куда он наладится? Как мекаешь?

— В Ормуз. Другого пути у него нет. Из Ормуза корабли в Индию ходят. А посуху через горы не перебраться. Опасно. Как я Хоробрита проводил, через малое время татары в Шемаху въехали.

— Не догонят?

— Жеребец у Хоробрита добрый. Царский. Легко уйдёт.

— То добро. Ох, лих Хоробрит! — Князь покачал лохматой седой головой. — Вот что, Василий. Вина твоя немалая. Но ты за племянника не ответчик, так мыслю. Не ты его рожал, не ты и воспитание дал. Но станет ныне астраханский султан заклятым врагом Москвы. Станет ногаев науськивать на Русь. В том твоя вина. Государь об этом уже говорил. Да ладно. Ходу я этой цидулке пока не дам, — князь показал на записи писца. — Спрячу её. А ты вот что. Скоро государь рать двинет на Казань. Попросись с ней идти. Проявишь себя — цидулку забуду[126].

А на следующий день пронёсся по Москве гонец со столь важным сообщением, что в Кремль стали съезжаться бояре, торопясь как на пожар. Гонец сообщил, что Дмитрий Холмский и Софья Палеолог уже в пути и сейчас не далее Смоленска.

Надо было готовиться к встрече. А тут пришло тревожное известие из Кафы. Тамошний правитель отобрал товары у пришедших в Кафу русских купцов, заявив, что ими, дескать, ограблен караван, который шёл из Генуи в Крым. Это была заведомая ложь, ибо купец купца грабить не станет. Иван понял, в чём тут хитрость. Ему уже передавали, что Венеция через крымского хана ищет союза с Москвой. А Генуя старый соперник Венеции. И вот ещё новость: смута в Новгороде. Причиной недовольства тамошней черни явилось прекращение подвоза хлеба в город. Об этом Иван распорядился ещё весной. Донесение «ябеды» свидетельствовало о начале голода в Новгороде.

Ох, заботы, заботы, заботы, наплывают яко осенние тучи, в которых не видно просвета. Надо следить за строительством новой оборонительной линии на юге, укорачивать своеволие воевод, ино забудут воеводы Калуги, Тулы, Орла и других крепостей о государевой нужде, станут пектись о своей. Как и многие бояре, для которых «потерька» собственной чести превыше всего. А справедливости на всех не напасёшься. У смерда забота о хлебе, у купца о прибыли, у воина о заслугах, у боярина о чести, у попа о молитве, а государь обо всех думай! Но пуще всего — о сбережении Руси, ибо это отчина его.

Утром явился в приёмную палату Семён Ряполовский, сказал, что отправит богатыря Кирилла в Ормуз сведать о Хоробрите, а если понадобится — помощь оказать.

— Татарский язык он знает, доберётся, — промолвил Семён и, помявшись, добавил: — Ежли б с ним, государь, ещё и Добрынюшку наладить! Они б целого войска стоили.

У князя Семёна свои заботы. Он прав, отряд посылать несподручно, богатырей лучше. Но лишиться Добрыни — личного телохранителя, который не раз спасал Ивана от неминуемой смерти, закрывал своим телом? Да вот зимой на охоте шатун было кинулся, разметал собак, сбил двух воинов и всплыл на дыбы над пешим Иваном. Тот рогатину упёр в землю, чтобы шатуна с маху положить. Да куда там! Зверь рогатину переломил, как хворостину. А тут Добрыня подоспел. Он всегда в кольчуге; схватил медведя сзади и опрокинул, успел нож выхватить засапожный. И зарезал зверя, аки Мстислав Редедю. Нет, с ним расстаться — что голым остаться.

— Поищи другого, — велел Иван Ряполовскому.

Но искать уже было некогда. Пришлось отправить Кирилла одного.

Отчина-то отчина, да иные наступают времена. Это Иван понимал. В отчине он хозяин, а в державе — государь. А даже в самом рачительном хозяине борются разум и своеволие. И не всегда побеждает разум. Так объясняли умные люди. Иван порой с ними соглашался, ибо по себе знал, как трудно сохранить меру, когда вдруг наплывает ярость или хочется куража. А потому, утверждали сведущие, надобно управлять не по обычаям или по прихоти, а по законам. Так ныне поступают многие самодержцы. И благоденствуют. Ивану тоже хотелось процветания своей державы. Но как трудно отказаться от привычного — вести дела по старине, как пращуры заповедовали. Да умно ли своеволие бояр обуздывать собственным своеволием? Клин клином хорошо вышибать, а зло злом?

Словно в ответ на эти мысли, в дверь всунулась голова Добрыми. Нагнувшись, чтобы не ушибиться о притолоку, сдерживая голос, телохранитель пророкотал, что прибыли бояре малого совета Патрикеев и Захарьин.

— Впустить, государь?

— Пусть подождут. Позови-ка сначала Никиту Беклемишева.

Голова рынды исчезла. В сенях Добрыня громыхнул таким басом, что скляницы в окнах зазвенели:

— Никитку Беклемишева пред светлы государевы очи-и!

Патрикеев и Захарьин — книгочеи и законники. Недавно Патрикеев похвалился, что раздобыл книгу древнего философа Платона «Государство». Отдал за неё пяток добрых ордынских скакунов. Ивану некогда читать многоумные книги, по этой причине он и в греческой молви не силён. Малая собственная начитанность будила в нём подозрительность и зависть к книжникам. Зачем тщатся быть умнее государя? Пусть-ка вот в сенях потолкутся книгочеи. Но тут же Иван подумал: Ванятку сей премудрости следует обучить. Сыну после него править. Ему знания понадобятся. Вдруг и на самом деле наступят времена, когда обычаи на законы придётся менять. Да вот беда, нет в Москве добрых переводчиков с греческого. Иван наказывал Холмскому, чтобы сведущего привёз грека. Привезёт ли?

Прибежал запыхавшийся дородный Никита Беклемишев. Согнулся в поясном поклоне, грузно сгибая чресла, шея кровью налилась.

— Эк тебя от обильных яств разнесло, впору засупонивать! — пошутил Иван.

Беклемишев отдышался, вытер горлатной шапкой раскрасневшееся потное лицо.

— Сыту, государь, от твоего сбережения пьём.

— Добра, стать, сыта?

— Добра, милостивец, ох добра!

— Небось, до сих пор по светёлкам сенных девок мнёшь?

Отшутился и Беклемишев:

— Не похоти, государь, ради, а размножения для! Новых воинов Руси много потребно.

— Смотри, всю мощь на них не трать. А позвал я тебя, Никитка, по службе, дабы ты татарскую молвь не забыл. Езжай-ка ты на посольский двор и выведай у крымского посла Девлет-мурзы, чего от нас Менгли-Гирей хочет. Слыхал, наших купцов в Кафе задержали?

— Слыхал, государь.

— Надобно нам стребовать от кафинского правителя, чтобы рухлядь купцов вернул. А то купцы сильно кручинятся, поруха им великая. Завтра явись-ка с Девлеткой в гостевую палату, Мамырёв выдаст тебе посольскую грамоту. Поедешь в Кафу. Разберись во всём на месте от моего имени. Ежли пригрозить надобно, пригрози. Ступай, да поспеши с отъездом.

— Всё сполню, государь.

Беклемишев вновь поклонился и вышел. После него по переходам вновь раскатился богатырский бас Добрыни:

— Патрикеева и Захарьина к государю-ю!

Следующее утро началось для Ивана с неприятного — со счёта между воеводами Бутурлиным и Одоевским. Явился «искать места» Иван Бутурлин — первый воевода левой руки.

Предстал он перед государем в полной воинской справе. Из-под распашного старинного плаща-корзна виднелся бехтерец, на седой голове шлем с еловцем, на боку сабля с еломанью[127]. Взгляд у воеводы мужественный, прямой, могучей фигуре под стать. Веяло от него спокойной удалью и той основательностью, которую Иван особенно ценил у воевод. Такой в бою не растеряется, всегда примет верное решение. Был Бутурлин знаменит тем, что однажды с двумястами ратников в бою под Старой Русой разгромил пятитысячную конную рать новгородцев. И сам в том бою зарубил пятерых ушкуйников, прорвавшихся было к воеводе. Иван дорожил старым воителем, считал его за человека большого ума, а вот, поди ж ты, голос Бутурлина дрожал от обиды, как у малого ребёнка, когда он заговорил:

— Государь, пришёл тебе челом бить. Не вели казнить, вели выслушать.

— Ну, ну, воевода, кого ж мне и слушать, коль не тебя. Реки невозбранно.

— Ведаешь ли, государь, о делах старых слуг твоих? С твоего ли веления Стёпку Одоевского назначили первым воеводой Большого полка? Иль то поруха дьяка Разрядного приказа?

— То моё веление.

— Не забыл ли, государь, обо мне? Стёпка Одоевский отстоит от своего отчича на шесть мест, а я от своего — на пять.

— И то ведают мои дьяки, — посерьёзнел Иван.

— Коль ведают, как же Одоевского назначили первым воеводою, а меня оставили на прежнем? Я верою и правдою служил тебе, отцу твоему... — Старик горестно склонил голову.

Иван не мигая смотрел на старого воеводу, а вместо него видел ветвистое древо боярского местничества, где каждая большая ветвь — отдельный род, размноженный, в свою очередь, на веточки семей, на которых листочки — братья, сыновья, дядья, племянники, — попробуй сочти их, попробуй дай каждому место точно по счёту! Ошибёшься, не так передвинешь — обида смертная, подозрение: вдруг его обнесли нарочно, с ведома государя. Коль так, от обделённого все отвернутся, перестанут ровней считать, ибо государю неугоден, станут обиженного «утягивать» и дальше, вниз. А это потеря чести. А в ней смысл службы и жизни воеводы. Вот трудность в чём: сие древо давно омертвело, а тронуть его нельзя, всё боярское местничество рассыплется. Тогда все служивые встревожатся, мол, ненадёжен государь, своеволен, не поискать ли службы на стороне — у другого великого князя аль у Литвы. Рано древо рубить. А надо. Честь-то бывает не по уму дадена! Неумелый и глупый часто впереди умелого да умного оказываются. Отсюда беды великие.

Случай с Бутурлиным неспроста возник. Воевода стар, и Иван, не посоветовавшись с боярами, решил: пора ему на покой. Но как старому воителю об этом объявить? Поэтому он и велел дьяку Разрядного приказа более молодого Стёпку Одоевского повысить, а Бутурлина оставить на прежнем месте. Авось сам догадается и попросится со службы. А он пришёл с обидой.

Иван попытался найти выход. Он помнил, что Бутурлин приравнен к Одоевскому, как «сын к отцу», то есть отделён от Одоевского всего двумя местами, потому что воевода левой руки — четвёртое место, как у старшего сына. Но поскольку Одоевский отстоял от своего отчича на шесть мест, а Бутурлин от своего лишь на пять, то полагалось при повышении Одоевского поднять и Бутурлина на одно место — на третье. Сделать его воеводой сторожевого полка.

Уф-ф. Сколь трудно дьякам Разрядного приказа составить список и никого не обидеть. Почти всегда возникают споры. Но нельзя с Бутурлина начинать. Промашка вышла. И Иван отступил. Поднялся с кресла, подошёл к воеводе, обнял его.

— Назначаю тебя, славный воитель, на отдельную рать. Будешь в ней выше всех — первым! Поведёшь ты её... — Иван запнулся, рано об этом ещё говорить, — скоро узнаешь куда. Собирай рать!

Утешенный воевода удалился.

А дело было в том, что от новгородского «ябеды» прибыло ещё одно донесение: софийские бояре склонили вече к войне с «низовыми», то есть с Москвой. Новость принесли глава Тайного приказа и Квашнин. Первый вопрос, который задал государь, — велико ли войско собрали новгородские бояре?

— Сорок тыщ. Михалчичи, по слухам, все свои склады открыли — одёжа-обужа, оружие. Им в отступ идти уже нельзя. Михалчичи застращали народ голодом, тебя винят.

Тщательно обсудили все и решили, что войны не миновать. Но эта будет последней. Новгород должен сдаться Москве. Поэтому следовало собрать новую рать.

Так что назначение Бутурлина было выходом из положения.

Но узнав, кто будет первым воеводой новой рати, Квашнин высказал опасение:

— По чину ли, государь, Бутурлину быть первым? Не зачнётся ли новая замятия? Ему место быть третьим.

— Без места! — вскипел Иван. — Без места ставлю! О сём объявлю в указе и стоять буду! Порушу я сию перепутаницу, бояре! Велик разумом воевода — велик ему и чин. Ум должен впереди чести идти!

Помяли бояре свои бороды в задумчивости. Без места. Ум впереди чести. То дело доброе, но несвычное, а оттого тревожное. Сколько будет обид, челобитий, просьб «дать оборонь». А ежли неродовитый «в ряд и крепость возьмёт», «заедет» выше родовитых! Как это понять — по уму? Тут впору в затылке чесать.

Государь успокоил встревоженных бояр.

— Одного Бутурлина без места ставлю. А боле никого. Порухи большой не случится. Но указ объявлю: ум и радение впереди идут! Пусть привыкают! А там видно будет.

— Во сколько тыщ рать направим на Новгород? — спросил Квашнин.

— Это мы сейчас и посчитаем, — отозвался Иван.

После долгих обсуждений, сколько войск потребно на юге против ногаев и орды, сколько иметь на западе для защиты от Литвы, сколько на Казань двинуть, оказалось, что остаётся не больше двенадцати тысяч. Опять закуделили советники бороды: маловато.

— Против-то сорока тыщ... — нерешительно напомнил Квашнин. — Один против трёх.

— Вот Бутурлин и снадобится! — возразил Иван. — Под Старой Русой один на двадцать пять пошёл. Победил же! — И пошутил: — Победит — всех убедит!

— А ежли поражение ему нанесут? — спросил осторожный Квашнин.

Он хотел заметить, что тогда вина ляжет на государя. Но тот напомнил ему высказывание древнего германца Алариха: «Густую траву легче косить» — в ответ на предостережение римских послов о многочисленности римского войска и заключил беседу недоумённым вопросом:

— Неуж не победим?

И столько искреннего неприятия даже намёка о поражении прозвучало в голосе Ивана, что его вопрос с похвальной быстротой распространился по Москве, став как бы поговоркой, заранее утверждающей победу. «Неуж не победим?» — весело спрашивали во дворах, в которых собирали ратников в дальнюю дорогу, где женщины готовили съестное, воины точили сабли, чинили конскую сбрую, доспехи, а старики, отвоевавшие своё, сидя на тёплых завалинках, вспоминали былые походы, вызывая восторг у ребятни, переполненной гордостью за славных дедов и храбрых родителей. Всё останется в крепкой молодой памяти; пройдут годы и они уже возьмут в руки оружие, чтобы завоевать себе славы, а князю чести. Именно по этой причине многомудрый Квашнин велел бирючам ездить по улицам и многолюдным площадям и оповещать честной народ о подвигах русских воинов. Не только богатырей-иноков Осляби и Пересвета, павших на иоле Куликовом за землю Русскую, но и простых ратников Ивана Дуба, Степана Калашникова, Василия Буслаева, Кирилла Земца, крещёного татарина Касима, литвина Александра Боевита. А позже бирючи стали рассказывать и о мужестве Афанасия Хоробрита, убившего татарского царевича.

— Слушайте, христиане православные, о поединке инока Пересвета с татарским великаном Челубеем! — кричал бирюч и звенел литаврами на Ивановой площади в кбремле.

— А расскажу я вам, миряне, бывальщину о славном витязе Афанасии Хоробрите, коего окружила татарская рать несметная... — оповещал второй на торжище.

И собравшийся народ с упоением внимал глашатаям. А отъезжающие разносили бывальщины по всем украинам. В церквах и соборах по велению митрополита Зосимы напоминали прихожанам имена великих предков, молились за победу Руси над ворогами. И находили благодарный отклик в каждой душе, рождали в ней неукротимое стремление к единству. Матери убаюкивали младенцев в колыбелях песнями про Илью Муромца, Добрыню Никитича, Микулу Селяниновича.

У оратая кудри качаются,

Что не скачен, не жемчуг рассыпаются...

Через седмицу рать была готова к выступлению. Государь лично провожал полки, идущие на Новгород, объехал в сопровождении воеводы Бутурлина выстроившиеся на Куличковом поле войска. Развевались стяги, вздымались хоругви. Священники благословляли воинов на подвиг. Вынесли икону Георгия-Победоносца. Рокотали барабаны и гремели литавры. Все двенадцать тысяч воинов прошли мимо иконы и поцеловали край ступни святого воина, попирающего поверженного змия. Митрополит Зосима осенил войско золотым распятием. Солнце светило в чистом небе, отражаясь в доспехах, огненный зрак Даждьбога сверкал, вглядываясь в проходившие по полю полки, и над ратью гремел клич:

— За Русь единую! За государя! С нами Бог!

А вскоре вслед за войском прогромыхал по бревенчатой мостовой обоз. Со слов князя Семёна государь был осведомлён, что множество москвичей сбиваются в ватаги, чтобы идти в новгородские земли «шарпать вероотступников-ушкуйников», тех самых, что многие годы грабили по верхней Волге. Теперь пришёл черёд им быть ограбленными.

Не успел Иван проводить рать Бутурлина, как прискакал ещё один гонец от Андрея Холмского с известием, что обоз государевой невесты Софьи Палеолог в дне пути от Москвы.

Иван вместе с боярами выехал встречать невесту. Огромный караван растянулся по Смоленской дороге на две версты. От Литвы его сопровождал охранный полк, высланный загодя. Остановившись на взгорке, Иван с волнением наблюдал, как выезжали из леса на луг большие возки, крытые кожей, запряжённые шестёрками сильных лошадей. Скоро они заполнили луг. Вдоль каравана тянулась густая цепь всадников.

К государю подскакал Андрей Холмский в сопровождении Пафнутия Головина, воеводы охранного полка, воина сурового вида, в кольчуге и шлеме. Холмский был одет по-чужеземному — в широкий зелёный камзол с приподнятыми плечами-буфами, бархатную шляпу с перьями, вместо сабли на боку, кургузая шпага, лицо бритое. Князь и воевода соскочили с коней, поклонились государю. И опять Холмский повёл себя необычно: пятился, махал перед собой шляпой. Румяное лицо его оставалось хитроватым и озорным, он как бы посмеивался про себя. У Ивана вновь вспыхнула неприязнь к зятю. Он обнял его, проворчал:

— Гляжу, очужеземился ты борзо. Как доехали?

— В целости, государь.

— Больно ты зловонен стал, — строго заметил Иван, которому чужой запах зятя шибанул в ноздри.

Тот засмеялся:

— Что делать, царевна не любит наших ароматов. Чесноком, мол, от вас несёт и редькой, велела нам разных снадобий накупить для полоскания рта и обтирания лица.

— Где она?

— А эвон, в середине.

— Здорова ли? — У Ивана застучало сердце.

В оконце боковой стены самого большого возка виднелись насурмленные женские лица. Холмский многозначительно произнёс:

— Здорова, государь. Уж куда как здорова! Пока ехали, наш язык выучила. Везёт она, государь, библиотеку царьгородскую...

Князь Семён так и подпрыгнул в седле.

— Либерию? Да неуж? И что в ней, в Либерии, ась?

— Рукописи знаменитейшие! Аристофан, Пиндер, Цицерон, Вергилий, Полибий, Тацит, Тит Ливий — да всё и не перечислить. И учёного грека-монаха везу, Максима.

Радость князя Семёна была полной. Был доволен и Иван. Тем временем несколько самых щегольских возков подъехало к пригорку. Иван со свитой спустились к ним. Чужеземные слуги в камзолах и в чулках соскочили с облучка, поклонились государю, проворно развязали дверной полог возка. Иван ждал, окаменев лицом. За его спиной почтительно дышали бородатые бояре. И впрямь от многих несло редькой. Запах не для царского обоняния. Но раньше как-то этого не замечалось. Когда из дверного проёма показалась принцесса, многие за спиной Ивана негромко ахнули. Софья оказалась редкостно толста. Её дородность усиливали одежды. Видимо, прослышав от Холмского о здешних морозах, она была в длинном платье, поверх лисий шугай-душегрей, на голове кика с золотыми переперами. Лицо круглое, насурмленное, румяное, глаза большие, яркие, губы пунцовые, коса под кикой вокруг головы обвита. Невеста склонилась в низком поклоне, басом произнесла:

— Принцесса дома Палеологов рада видеть государя московского Ивана Васильевича.

Речь её была довольно правильной, только некоторые слова она выговаривала излишне округло, с придыханием на конце. Но то, что она успела выучить чужой язык, свидетельствовало об одарённости и об уважении к своему суженому. Не пренебрегла ничем, даже оделась в русскую одежду. Всё это Иван оценил сразу. Ну, а что невеста грузна, так ведь Марья Борисовна была слишком худа.

— Цветы! — сказал Иван.

Так было принято, чтобы жених дарил невесте букет. Решили от обычая не отступать. Подбор цветов производился со всем тщанием, каждый обозначал особенное чувство. Красная роза — знак пылкой любви, барвинок — верность своей избраннице, гиацинт числом бутонов намекал на день встречи, колокольчик указывал на страстность.

Ивану подали букет. И так получилось, что Софья и Иван протянули друг другу цветы одновременно.

Софья подарила белый букет, который обычно дарят невесты.

— Благодарью моего суженого за столь приятную встречу! — церемонно произнесла она.

Иван коснулся губами румяной щеки невесты. Она поцеловала его неожиданно страстно, но тотчас отодвинулась, не позволяя ничего лишнего, нескромного.

А день был не по-летнему прохладен, хоть солнце и светило. Сопровождающие царевну женщины зябко кутались в меха, испуганно поглядывая на грузных бородатых бояр в высоких шапках, словно спрашивая, зачем привезли сюда, под это безрадостное небо, в эти унылые поля. И люди здесь сумрачные, невесёлые, тяжёлые. Аве, Мария! Что с ними будет?

Софья со своими служанками поселилась в покоях умершей царицы. Иван распорядился выделить ей сенных девок да нянек сколь потребно, назначил к ней распорядительницей пожилую боярыню Анну Тютчеву, которая в своё время при нём была нянькой. Боярыня каждый вечер докладывала ему, как ведёт себя невеста.

— Властна, батюшка, ох властна! Всё по её должно быть. Ничего не упустит. Велела покои вымыть, выскоблить, все перины перетрясти, на солнце проветрить, высушить. Печи протопить заставила, коврами пол застелила, штоб ноженьки не мёрзли.

— Сама на скотный двор ходила глянуть на коров, как доятся, жирно ли молоко, опрятны ли скотники и молошницы. При ей две лекарши — женщины, всю еду досматривают, нюхают, пробуют, вкусна ли, свежа ли. — Боярыня поджимала топкие губы, покачивала седой головой, словно осуждая царевну за своеволие. — Вчерась, батюшка, её в банью водила, сама парила.

— Телеса каковы у неё, нянько? — нетерпеливо спросил Иван.

— Дородна, стать, ох дородна. Я у неё всё высмотрела. Она хитра, поняла, зачем боярыня к ней в обмывальщицы напросилась...

Разговаривали они вдвоём. Даже Добрыню Иван отослал во вторые сени. Достоинства будущей царицы — дело государственной важности. Какой приплод она принесёт — то пуще всего заботило Ивана. Он понимал, что его первая женитьба на Марье Борисовне была ошибкой, пожертвовал он молодостью ради дружбы с Тверью, ан не вышло так, как мечталось его родителю. Сынишка Иван тоже хлипок здоровьем оказался, часто простужается, кашляет. Лекарь-немец, осмотрев его, сказал, что, возможно, болезнь матери к сыну перешла. Это каково — без наследника остаться? А Иван загодя решил назначить Ивана своим соправителем, чтобы не было раздору между остальными детьми, в том числе и будущими. Ну, а если не выживет?

— Будут ли дети у Софьи? — спросил он.

Тютчева утешила, понимая его тревогу:

— Будут, батюшка. У меня глаз верный. Слава Богу, шестой десяток на свете живу. Она сама передо мной в баньке изгибалась да ноженьки расставляла. Мы, женщины, в таком деле оченно понимаем. Телеса розовые, чистые, ни единого пятнышка аль чирья. Бёдра широки правда, ножки толстоваты, но ты, батюшка, таких-то и любишь! — Тютчева говорила так потому, что сама отбирала девок для государевых утех. — Долго мы с ней беседовали. Всё женское при ней в целости и сохранности. Девка она. А уж здорова! При мне кадь с водой передвинула. А в кади-то двадцать вёдер! Не беспокойся, детушки здоровы будут!

Иван облегчённо перевёл дух, сказал:

— Добро, нянько, благодарствую за радение. Пусть отдохнёт с дороги. Познакомь её с нашими обычаями да порядками. На одёжу, кормление — всё, что надобно, денег не жалей. Сама за всем присмотри. Скоро я с ней поговорю.

— Ужо присмотрю, батюшка.

Когда боярыня выплыла из покоев, Иван велел позвать Холмского.

Разговор с зятем был долгим. Андрей рассказывал о последних событиях в западных странах: о войне англов с франками, о крестьянском бунте в Германии, о раздорах между Венецией и Генуей, упомянул он и о девице Жанне д'Арк, спасшей Францию и преданной своим королём, сообщил, что сам чёл «Книгу» венецианского путешественника Марка Поло, объездившего много восточных стран и семнадцать лет прослужившего у монгольского хана Хубилая, повелителя Китая.

— Побывал сей венецианец и в Индиянском царстве, — добавил Холмский. — Об этом у него в «Книге» описано.

— В индиянском? — заинтересовался Иван. — И что же он там сведал?

— Знаю, государь, что ты тамошними землями интересуешься, потому упросил Максима Грека перевести поскорей самые знатные места из «Книги». Скоро перевод будет готов. А ещё скажу, государь, что католичество ныне в упадке большом. Люди перестали верить папе римскому, даже проклинают его. Настолько тамошние папы Павел и нынешний Сикст развратны и гнусны. На Западе, государь, распространяются идеи, что церковь следует реформировать, отказаться от обрядов, от кардиналов и прелатов...

Иван слушал зятя с изумлением и даже недоверием. Но позже ему пришлось убедиться, что Андрей прав. Беседа с зятем позволила Ивану составить мнение о западных странах: обременены заботами и распрями, в военном деле не сильны, да и не столь могущественны, как уверял рыцарь фон Поппель. Если придётся скоро схватиться с Литвой, дабы отобрать у неё Смоленское княжество, то Запад не придёт на помощь Литве.

Заключение государя удивило Андрея Холмского. Обрисовывая далёкие страны, он вовсе не ожидал, что Иван извлечёт для себя столь поспешные выводы, которые могут принести Руси вред. Пришлось объяснять ещё раз. Теперь Холмский был гораздо осторожнее.

— Государь, излишние надежды опасны. Слабость тамошних держав суть временна. Нынешний король франков Людовик[128] уже объединил под своим началом большую часть Франции и начал отбирать у тамошних правителей феодов права на владения. Он усиливает свою власть. Я его видел. Он очень хитёр. Из всех, кого я там встречал, он лучше кого-либо может выпутаться из беды, старается подкупить всякого, кто может ему послужить или, напротив, оказать ему вред. Никто и никогда не выслушивал меня так внимательно, не расспрашивал столь тщательно. А главное — он с великим трудом переносит продолжительный мир!

Иван был уязвлён познаниями зятя, и в нём с новой силой вспыхнула подозрительность. Уж больно Андрей сведущ, без разрешения Ивана свёл знакомство с королём Франции. Для чего?

— Людовик опасен, государь, — осторожно сказал Холмский. — Будучи хитрым, легко может склонить папу Сикста и других государей к крестовому походу против Руси!

Иван оторопел. О подобной опасности он даже не думал. А ведь зять прав. Крестовых походов, совершенных ратями Запада, было много. И не только против турок-бусурман. При родителе Ивана папский легат в городе Братиславе объявил крестовый поход против королевства Богемского[129], где большинство населения — славяне. Ради поживы туда отправилось много рыцарей со всего Запада. Богемии был нанесён страшный разор.

Наконец боярыня Тютчева известила Ивана, что Софья Фоминишна готова к встрече с «кесарем Русин», как выразилась византийская принцесса. На первой встрече присутствовали лишь особо доверенные лица. Со стороны Ивана — Холмский, Квашнин, Ряполовский, Патрикеев. Со стороны невесты — её приближённые женщины и Анна Тютчева.

Софья и её свита, как показалось Ивану, не вошли в приёмный зал, а бесшумно вплыли в длинных, до полу, платьях, шитых золотом, атласных. По залу распространился приятных запах благовоний. Софья держала себя величественно, глядела надменно, едва ли не в потолок. Сразу видно, что кровь у неё царская. Ивану показалось, что невеста ещё больше раздобрела на русском хлебосольстве. Конечно, она не красавица, но приятна и возбуждала желание. Иван пошевелился в кресле, крякнул. Тютчева шёпотом сказала Софье, что ей следует сесть в пустующее кресло возле государя. Софья величаво и невозмутимо опустилась на мягкое сиденье, оперлась руками о золочёные подлокотники. Тютчева подсунула под туфельки невесты подушечку. Пышный бюст Софьи едва вздымался, она не испытывала ни малейшего волнения при встрече с царственным женихом. Что значит происхождение! Иван любил крупных полнотелых женщин. Глядя на платье, обтягивающее роскошные бёдра невесты, он почувствовал не просто желание, а азартное мужское вожделение.

Последовали обычные вежливые вопросы о дороге, о здоровье, о том, как ей здесь нравится, не чувствует ли она в чём нужду, привыкла ли к местным нравам и тому подобное. Софья отвечала бойко, с долей снисходительности, была пряма в суждениях, как человек, которому не пристало хитрить, льстить, угодничать. Холмский уже предупреждал Ивана, что у царевны тонкий ум и она весьма проницательна. Но сейчас она свою проницательность не стремилась обнаружить. Иван принялся расспрашивать Софью об Италии — что за страна, богата ли, каковы тамошние дороги и погоды, словом, попытался прощупать её ум.

Она отвечала, что Италия очень богата, там почти не бывает зим и плодородием её Господь не обделил. Но сейчас эта страна переживает трудное время раздробления, каждый край и даже города управляются независимым властителем, и каждый властитель стремится силой или хитростью отобрать земли у соседей, отчего идут беспрерывные войны. Люди перестали уважать законы и порядок и, впав в отчаяние, убивают друг друга днём и ночью, подобно зверям. Только в одном Риме бывает до двухсот убийств за две недели или до пятнадцати убийств за день. Бояре, расположившиеся на лавках вдоль стен, дружно ахнули, загомонили. Говорят, Москва — город татей, а здесь такого и вдесятеро не случается. Иван метнул на них быстрый взгляд, — примолкли.

— Города италийские — Неаполь, Милан, Венеция, Флоренция, Феррари и другие — считают себя государствами и управляются собственными династиями. Каждый город живёт наособицу. В душах людей нет ни страха Божия, ни уважения к законам, а есть лишь алчность и тщеславие. Между родами властвует кровная месть, всей Италии хорошо известны имена кровников: Монтекки и Капулетти, Берголини и Распанти, Торриани и Висконти, Орсини и Колонны. А это ведь славные роды, заслужившие уважение италийцев своей доблестью. Теперь они погибают во взаимной вражде, а вместе с ними погибает Италия, государь! — бесстрастно заключила Софья.

Иван слушал со всё возрастающим изумлением. Ничего себе, невестушка ему досталась! Да ей впору державой управлять. Иван вдруг заметил неприязнь в бычьих глазах Семёна Ряполовского, со вниманием слушавшего Софью. Бояре переглядывались, спешно куделили свои бороды. Оказывается, Русь-то почти рай!

— Я говорю лишь то, что думаю, государь, не утаивая и не скрывая мыслей. Ты спрашиваешь, как мне показались ваши обычаи? Многие хороши, а некоторые — не очень.

Среди бояр послышалось недоброжелательное перешёптывание. В чужой-то монастырь со своим уставом! Пусть и будущая царица, да уж прытка больно. Иван спросил, что Софье не нравится. Ответ опять удивил его. Софья за малое время сумела верно заметить то, на что у него, государя, ушли годы.

— У тебя, милый суженый, неказистый дворец, деревянный. При пожаре он может сгореть. Тебе нужен дворец, соответствующий величию твоей страны. В столице нет соборов, где можно было бы проводить торжественные богослужения, соразмерные с достоинствами православия. Нет палаты для приёма послов, столь же богато разукрашенной, насколько богата Росия. Отсутствуют, государь, и церемонии твоего выхода к народу. Ты слишком прост и открыт для всех. А подобное чревато неуважением!

Лихо Софья углядела суть. Взяла быка за рога. Бояре опешили и уже не перешёптывались, а задумались. Уж не собирается ли Софья вводить на Руси византийские порядки? Ряполовский ещё больше нахмурился. Иван почувствовал в нём недруга Софьи. Ни он, ни тем более князь Семён, ни Холмский не знали, да и знать не могли, что пройдёт не так уж много времени, и сын Софьи Василий, став государем, велит отрубить голову многим боярам, в том числе Холмскому и Ряполовскому, за неуважение к его матери.

Иван сказал, давая понять, что на первый раз достаточно:

— Надобно подумать над твоими словами, невестушка дорогая, много ты привычных для нас бед узрела. Пока прощай.

Софья ушла гордо, не зная, останется ли она после столь прямого разговора невестой. За ней выплыли и остальные. Замыкающая шествие Анна Тютчева, невольно подражая чужеземным манерам, тоже подняла голову и не пошла — поплыла.

— Наворочает она тут! — вырвалось у князя Семёна после ухода принцессы. Он говорил на правах верного советника. — Мы по-своему жили и жить будем, а не по-византийски.

Но мудрый Патрикеев возразил Ряполовскому:

— Я старик, мне кривить душой ради лести несвычно. Зрю я вперёд, князь Семён, и вижу: быть Руси самодержной! А какое уважение самодержцу, ежли он в лаптях да живёт в избёнке? Простота хороша не для престола. Он на уважении держится, на почитании, на страхе да на силе! А простота власть слабит! Софьюшка права: государю надобен дворец по чину, посольская палата — по богатству, храмы — по величию. Указы государевы оглашать следует не только на площадях, но и в храмах!

Забегая вперёд, скажем, что впредь так и поступали. Но пока храмов, соответствующих величию Росии и достоинству православия, даже в кремле не было. А ведь уже близилась победа над Новгородом. Она непременно должна быть чем-то увековечена. Ещё до приезда Софьи решено было строить новый Успенский собор, пригласили сначала московских мастеров-муромлей — Ивана Кривцова и Мышкина. Митрополит Зосима велел им соорудить храм по образцу Успенского собора во Владимире. Мастера съездили во Владимир, для чего им были выделены деньги из казны. Вернулись, решили возводить храм на месте старого собора, того самого, чьи своды и стены были подпёрты брёвнами. И вот Кривцов и Мышкин уже подводили новое здание под своды, когда однажды майским вечером недостроенный собор рухнул. Грохот обваливающихся стен услышал и Иван из своей опочивальни. Муромлей заключили под стражу, допросили. Кривцов и Мышкин плакали, сами от испуга тряслись. Мышкин в беспамятстве на пол падал. Что с них взять? Могли и ошибиться. Но в чём? Строительство — шутка сложная. Иван послал за псковскими мастерами. Те приехали, осмотрели развалины новостройки и решили, что причиной беды явился плохой известковый раствор, а также неудачный расчёт сводов, лёгших своей тяжестью на облегчённую северную стену. Псковские мастера от строительства отказались. А планы в отношении кремля у Ивана были грандиозные. Надлежало возвести не меньше трёх храмов, Грановитую палату по образцу Новгородской, но «вельми чюдной и всякой лепоты исполненной», построить княжеский дворец каменный, укрепить кремлёвские стены, поставить много башен. Кому всё это поручить? И тогда Иван велел Андрею Холмскому послать дьяка Семёна Толбузина в Венецию. Тот привёз итальянского архитектора Аристотеля Фиораванти, его сына Андрея и ученика Петра.

Вскоре после приезда Софьи Иван принимал итальянцев. Торопили хоть что-то успеть до свадьбы. В ранее состоявшейся беседе с Семёном Толбузиным Иван, помня конфуз с московскими муромлями, строго спросил посла, насколько сведущи итальянцы?

Бойкий молодой дьяк ответил:

— Аристотель Фиораванти очень знаменит, государь. Он сам из города Болони, но строил по всей Европе дворцы, храмы, крепости, а также прославлен в литейном деле и в механике. Множество людей уверяли меня, государь, что лучшего муромля в Европе нет.

— Смотри, ответишь головой!

— И отвечу! — смело тряхнул золотистыми кудрями дьяк. — А ежли я нрав, ты меня, осударь, наградишь?

— Награжу, — пообещал Иван, которому смышлёный дьяк понравился. Да и тон его не вызывал сомнения в искренности.

Несмотря на то, что Аристотелю Фиораванти было уже шестьдесят лет, он оказался весьма проворен. Пока Иван был занят Софьей, он успел построить в сельце Калитникове, где оказались хорошие глины, кирпичный завод, съездил во Владимир, потом через Ростов в Ярославль. И явился к государю Руси со своими чертежами и рисунками, на коих были изображены величественные храмы, великолепные дворцы с портиками и коринфскими колоннами, золочёными куполами и нарядными башенками. Ивану даже не поверилось, неужели всю эту красоту можно сюда перенести, в кремль? Велика и могуча та страна, в коей воздвигнуты сии здания! Слава о ней далеко разнесётся! Иван сразу решил — строить.

— За работу не поскуплюсь! — твёрдо сказал он. — Не стыдно будет домой вернуться. Ученикам тоже награду немалую дам. За каждого обученного русского ученика — отдельная плата. Но учите так, чтобы они сами сию лепоту могли и в плане нанести, и построить без порушения.

Семён Толбузин, прервав перевод, сказал Ивану:

— Государь, много москвичей уже убедилось, что Фиораванти секретов из своих знаний не делает. Всем желающим в Калитникове он показал, как нужно готовить известковый раствор. Десятки местных муромлей собрались смотреть. Он при них замесил известь, залил для пробы в стену. Утром её нельзя было ножом отковырнуть! Столь крепка оказалась. Как камень!

Седеющий, но ещё крепкий и подвижный Фиораванти пылко воскликнул:

— Деньги для нас не первое дело, государь. Важно признание! Нам приятно, что нас оценили. Могу уверить всех присутствующих, что увидев нас в деле, вы не измените о нас благоприятное мнение!

По случаю доброго согласия накрыли в трапезной стол с заливными молочными поросятами, жареными куропатками, блюдами волжских осётров, чёрной икрой и множеством других яств, от которых иноземцы пришли в полный восторг. Устроили пирок. На нём Фиораванти и подтвердил наблюдения царевны Софьи, которую, кстати, приезжие знали лично, о том, что Италия ныне находится в величайшей беде и разоре.

Поднимая в честь гостей серебряный кубок фряжского вина, Иван спросил, есть ли в Италии мастера достойнее великого Аристотеля Фиораванти? На что тот серьёзно ответил:

— Государь, я лишь песчинка у ног истинных титанов.

— Неуж так? — изумился Иван. — Кто же те титаны?

— Первый среди них Леонардо да Винчи. Равного ему гения земля ещё не рождала. Он молод, ему чуть больше двадцати лет, но ум его всеобъемлющ. Он усиленно занимается математикой, астрономией, оптикой, механикой, географией, топографией, физиологией — и во всех предметах делает ошеломляющие открытия! Дарование его столь велико, что в любых делах, к коим обращается его пытливый ум, он легко и просто находит верное решение. Силы в нём столь много и соединились они столь успешно, что он ежедневно что-либо изобретает. Он может с лёгкостью снести гору, прорыть туннель сквозь скалы, с помощью им придуманных рычагов передвигает дома, поднимает корабли в воздух, отводит воду из рек. К тому же он гениально ваяет, рисует, занимается философией. И его мозг не прекращает выдумок!

Иван и присутствующие на пиру бояре слушали восторженную речь итальянца недоверчиво. По силам ли такое одному человеку? Да ещё когда страна разорена и разобщена.

— В области архитектуры Леонардо изготовил много чертежей и планов, все они совершенны! Он предложил превратить реку Арно в канал на протяжении от Флоренции до Пизы. Изготовил рисунки мельниц, валялен, машин, приводимых в движение водой. Перед отъездом я слышал, что он избрал живопись предметом своих особых забот, и смею уверить, превзойдёт знаменитейших художников!

Так государь Руси Иван Васильевич на несколько лет раньше, чем в Европе, узнал о существовании гения всех времён Леонардо да Винчи. И первой его мыслью была: неужто на Руси нет даровитых самородков? Как их открыть, сберечь, воспитать?

Богатырь-диакон могучим басом прогремел, что «венчаются раб божий Иван Васильевич и раба божия Софья Фоминишна...» Титулов не указывали, перед Господом все равны. Старенький митрополит благословил суженых. Множество народу собралось вдоль крытого тротуара от церкви до великокняжеского дворца. Постарался Семён Ряполовский, свёз сюда зажиточных москвичей. Когда молодые вышли из церковных дверей, народ грянул:

— Многая лета жить и здравствовать в любви и согласии богоданным мужу и жене...

Поднесли им на рушниках пышный каравай. Осыпали хмелем. Сопровождающие процессию рынды кидали народу деньги. Люди новобрачных поздравляли искренне, им было объяснено, что византийская царевна своим замужеством превращает московского государя в преемника византийских императоров и тем возвеличивает Русь. «Два Рима были, третий — Москва, а четвёртому не быть». Царевна, как наследница Царьграда, перенесла в Москву свои державные права, где отныне разделит их со своим супругом.

Хор возле крыльца пел свадебные обрядовые песни. За столом голосили «горько!». Иван позволил себе расслабиться. Много пил и много целовал жену, крепко, сочно, и она впивалась в него столь нескромно, что даже старики почувствовали молодой задор и тайком оглаживали своих дебелых жён. Иван впервые так близко видел необъятную грудь молодой жены с выпирающими холмами молочной белизны, видел её нетерпеливые глаза, и его охватила страсть. Но после четвёртого или пятого бокала Софья властно положила полную белую руку, прикрыла серебряный кубок мужа, жарко шепнула Ивану на ухо:

— Не пей, мой любый, воздержись, нам скоро дитё зачинать!

Столь дальновидная забота супруги была достойна восхищения. Поэтому Иван лишь пригубил и отодвинул вино, коснулся под столом пышного горячего бедра жены, и вожделение ещё пуще овладело им. Отодвинулись, ушли вон снедающие государственные заботы, хотелось забыться в огненных глазах молодой супруги.

Ну и ночка была, доложить некому. Всю свою сбережённую мужскую силу Иван отдал Софье. Они возились на перинах, как два борца, сошедшихся в смертном поединке. Софья громко стонала. Но не от боли, что сопровождает расставание с девственностью, а от страсти. Иван рычал, подобно барсу, ибо не было у него сил сдерживать радость вожделения и того сладкого нестерпимого мига завершения акта любви. Ах, хороша была почка. Много после, став старым, Иван всегда вспоминал её с улыбкой и тайным сожалением, что всё проходит, даже страсть.

Как разительно быстро стал меняться облик кремля после приезда Аристотеля. Вырыли глубокие рвы для фундаментов, заложили в дно их глубокие сваи. Толпы москвичей смотрели на необычные строительные приёмы итальянца, когда он быстро и остроумно ударами изготовленных по его заказу окованных железом таранов разбил оставшиеся от рухнувшего собора стены. Архитектор лично переносил размеры с чертежей на фундаменты, объяснял муромлям расчёты, сам проверял крепость кирпичей и извести. Восхищенные москвичи после рассказывали, что «хитрый Фиораванти всё робить чрез кружало и в правило»[130].

Сотни людей копали котлованы под будущие храмы, лишнюю землю увозили подводами, на освободившееся место сгружали бутовый камень, красный прокалённый кирпич. В бадьях месили раствор, добавляя в него для крепости яичные желтки и красную икру. Благо хватало и того и другого. Возле Аристотеля неотлучно находились десяток молодых русичей, отобранных по всей Москве лично итальянцем, юношей даровитых и пытливых. Он прямо на земле расстилал чертежи, объяснял ученикам строительную премудрость. Потом в избе, отведённой под школу, они спешно осваивали математику и механику, рисовали чертежи.

Шумно стало в кремле на всех его двадцати шести квадратных десятинах площади. Вместо прежних деревянных хором государю стали возводить каменный дворец. И опять восхищенные москвичи рассказывали: «Бысть же сей дворец чюден вельми величеством, и высотою, и светлостию, и звоностию, и пространством, такого прежде не бывало на Руси, а мастер Аристотель». Стучали молоты, грохотали по булыжнику телеги, поднимаемая порой пыль затмевала солнце.

Поддаваясь настойчивости молодой царицы, Иван стал выступать на приёмах торжественной поступью, появлялся лишь в шапке Мономаха, в венце и в бармах. Софья привезла с собой византийский обрядник и всякий раз выбирала из него подходящие случаю церемонии. Иван не только не протестовал, напротив, был рад и горд. Отныне даже митрополит, обращаясь к нему, должен был называть его «преславным царём-самодержцем». Самое главное во всех нововведениях то, чтобы люди привыкли к ним.

А от привычки ко властепослушанию до обожествления власти — один шаг. Да и тот малый.

Бояре пред светлы государевы очи должны были являться, коль в них была нужда. А не наоборот. Софья за этим следила особенно строго. Она же велела распространить среди бояр сказанное Иваном, что «ум вперёд чести идёт». Но встал вопрос: что такое ум? Честь — понятно: блюди своё место, веди свой счёт по родству. А ум? Бояре пожимали плечами, обсуждая в думной палате нововведение, покачивали головами, мяли бороды. Было им горько.

Однажды Семён Ряполовский не без заднего умысла доложил государю о беседе Берсеня с приезжим Максимом Греком. Записал сей разговор один из писцов, приставленных к греку для ускорения переводов.

— Вот, — говорил Берсень Максиму, — у вас в Царьграде властвуют ныне бусурманские гонители; настали для вас злые времена, и как-то вы с ними перебиваетесь?

— Правда, — отвечал Максим, — цари у нас нечестивые, однако в церковные дела они не вступаются.

— Ну, — возразил Берсень, — хоть цари ваши и нечестивые, да ежли так поступают, стало быть, у вас ещё есть Бог. У нас хуже. Даже митрополит не вступается за опальных. Всё ныне делается по прихоти государя и новой царицы. Да вот взять хотя бы тебя, господин Грек. Ушёл ты со святой Афонской горы. А какую пользу мы от тебя получили?

— Я сирота, — обиделся Максим, — какой же от меня и пользе быть?

— Нет, — возразил Берсень, — ты человек разумный... Пригоже бы нам у тебя спрашивать, как государю землю устроить, как людей награждать, как митрополиту вести себя.

— У вас есть книги и правила, можете и сами устроиться.

— Нельзя, господин Грек. Нынешний государь людей мало жалует, всё больше своей жёнке доверяет, встречь против себя не любит, гонит тех, кто ему встречу говорит. Сам ты знаешь, да и мы слыхали от умных людей, что которая земля перестанавливает свои обычаи, та земля недолго стоит. А наш государь старые обычаи переменил, так какого же добра и ждать от нас?

Максим возразил, что Бог наказывает народы за нарушение его заповедей, но что обычаи царские и земские переменяются государями из интересов государства.

— Так то оно так, — возразил Берсень, — а всё же лучше старых обычаев ничего нет... Как пришла сюда Софья с вашими греками, так пошли у нас нестроения великие...

Доложив записанное ябедой-писцом, князь Семён хотел обратить внимание Ивана на недовольство бояр, которого государь опасался. А вышло так, что Ряполовский, сам того не желая, подставил Берсеня. Иван был взбешён. Худородный боярин изволит умничать. А если это начало заговора бояр?

А тут ещё братья недовольство проявили. До указа Ивана о передаче отчинных прав Андрея и Юрия на Москву Ивану братья владели Москвой совместно, собирая каждый со своей отчины пошлины и налоги. После указа Иван стал выдавать братьям денежное содержание. Но Юрий и Андрей были недовольны. Подачки старшего брата не заменяли даже налогов, не говоря уже о пошлинах. Однажды они явились к Ивану, и, в присутствии молодой царицы, между ними и Иваном произошёл спор. Зачинщиком выступил Юрий, как самый решительный.

— Ты обездолил нас! Разве так старшие поступают?

— Я даю вам по сто рублей, — напомнил Иван.

— Сто рублёв! — передразнил старшего Юрий. — А себе сколько прикарманиваешь? Бог тебе не простит нищеты нашей! Надысь хотел соли купить, двух рублей не нашлось. Рыбы нечем солить. А ты жиреешь!

Ивану было неловко, он кряхтел, морщился, но сдерживался. Всё-таки родная кровь. Надо бы им жалованья подбавить. А с другой стороны, Юрий несправедлив. Ведь прекрасно знает, что Иван не для себя старается. Нет у него денег — пришёл бы к старшему, разве Иван не дал бы?

— Дашь, но укоришь за траты, — пробасил Андрей. — То худчее.

И вдруг Софья произнесла со сдержанной силой:

— Ваша вина, Андрей и Юрий, что нищенствуете! Почему бы вам не отдать уделы старшему, а самим поступить к нему на службу? Уж тогда он бы вас не обездолил!

Братья оторопело уставились на царицу. Это им и в голову не приходило. А она невозмутимо продолжила:

— Рассудите, братья, правоту старшего. Ведь он печётся не об уделе, а о всей Русии. Он порушил удельность Москвы несправедливо для вас, но справедливо для Москвы. Иль вы считаете иначе?

Андрей при прямом вопросе Софьи несколько смутился и отрицательно покачал головой, мол, нет, он не считает иначе.

— А сможет ли быть Русь сильной, если останется удельной? Пропадёт Иван — пропадёте и вы!

— О чём ты говоришь, невестка? — вскочил с лавки горячий Юрий. — Ты в нашей семье без году неделя, а уже рассуждаешь, что правильно, а что неправильно! Да как у тебя язык поворачивается произносить поруху тому, что заповедали пращуры наши? С первого из Даниловичей так повелось: старшему великое княжество, а младшим — уделы! Это вотчина наша!

— Пора вам не об отчине радеть, а обо всей державе!

Юрий открыл было рот, чтобы вновь возразить невестке, но Андрей, кашлянув, толкнул его, сказал:

— Она права.

И Юрий замолчал.

Обрадованный таким поворотом дела, Иван расщедрился, хотя был скуповат, и увеличил откупные братьям за Москву до полутораста рублей. Произошло замирение. Иван даже прослезился и обнял братьев. Договорились тут же (раз уж к месту пришлось), что рать на Казань поведёт Юрий.

Вскоре после этого в Москве был учреждён Разбойный приказ, который должен был проводить в первопрестольной сыск, ловить татей. Возглавил его боярин Никита Ховрин, «буде тот распоряд единый держать, дабы Москву от татей пасти».

Наконец прибыло долгожданное известие от воеводы Бутурлина. На реке Шелоне его рать встретилась с конницей новгородцев. Гонец привёз письмо воеводы.

«За молитву святых отцов наших...

Государь пресветлый! Воеводишко Бутурлин тебе низко кланяется и доносит без умотчания о великой победе.

Собралось ушкуйников бес числа, и все конно да оружно. Среди их воителей сплошь чёрный люд — гончарники, медники, огородники, боярские холопи, шорники и прочие молодите, к бою несвычные. Поелику число их было несметно, я, помолясь, укрепился на холму. А они, государь, кинулись на нас всей ратью. Тако их оказалось много, што они мешали друг другу, а немало своих задавили. Слуга твой покорный велел в сию толпу стрелять, с божьей милостью ни одна стрела не пропала. Потом я выдвинул засадный полк и ударил им в тыл, дабы воспрепятствовать переправе на свой берег. Положили мы, государь-милостивец, врагов числом тринадцать тыщ, да восемь тыщ в полон взяли. Сё не воители, а мастера добрые. Шлю их тебе. Прибыли ко мне послы — бояре новгородские Михалка Степанич да Мирошка Незденич с посацким Андреяном Захарьиничем. Челом били и на кресте святом клялись, что согласны перейти под твою руку. Просят только разор им не чинить да оградить Новгород от людишек пришлых из Ярославля, Ростова, Костромы, даж из Твери и Москвы, кои приходят и посады граблют, говоря: «Вот мы вас ужо, ушкуйники! Как вы нас!» Послов я направил к тебе, государь».

Явились послы вслед за письмом. Торопились изрядно. Худой, носатый, чёрный как грач Михалка Стапанич и белый, пухлый Мирошка Незденич. Посадский же Андреян Захарьинич от переживаний в пути занемог и остался в Русе. Прибывшие бояре были подавлены, униженно кланялись. Такого страшного поражения Новгород ещё не терпел, у него не осталось войска. Софийские бояре согласились на все условия — войти неделимо под руку самодержца Руси, выполнять волю его наместника, вносить в казну все подати и налоги, не злоумышлять против Москвы. С новгородской ратью вышла заминка. Михалка Степанич уведомил государя о просьбе вече не посылать новгородские полки в низовые земли, то есть на юг, а ставить их на охрану западных рубежей, ибо они тоже стали заботой Ивана. Государь согласился. Хоть и была опасность сговора софийских бояр с тевтонами или с литовцами, но вводить на западные рубежи московские полки было ещё опаснее. На том и порешили. По случаю великой победы был устроен пир.

К ноябрьским холодам из Крыма вернулся Никита Беклемишев с послом от Менгли-Гирея Давлет-мирзой. Кафа товары русских купцов не отдала. До разрешения спора положила их на хранение. Вскоре в Кафу ожидается прибытие нового консула из Генуи, он и решит, кто нрав. Менгли-Гирей согласен на союз с Росией, обещает воспрепятствовать своим ордам грабить русские украины. Сие известие было радостью великой. Впервые за сотни лёг один из ханов отказывался бандитствовать и заявлял об этом открыто. Пусть это было начало, но весьма обнадёживающее.

На следующий день ко двору государя был приглашён посол крымского хана, и Иван подписал договор о союзе с Менгли-Гиреем. Это был первый внешний договор Москвы как равной стороны. И подписал его Иван так: «Иоанн, Божьей милостью государь всея Руси».

В ту же ночь, после бурных любовных утех, между Софьей и Иваном произошёл разговор, заставивший государя пожалеть, что у него оказалась столь проницательная жена.

— Любый, — сказала Софья, поглаживая голову уставшего мужа. — Любый, а ведь тебе нельзя называться царём.

Иван только засопел, но промолчал, и в его нерасположенности к разговору Софья почувствовала неприязнь. Но отступать она не могла, в её чреве уже зрела новая жизнь, и ей надо было бороться не только за себя, но и за того, кто скоро родится.

— Цари, рексы, короли, кесари, императоры, султаны, шахи — суть государи стран независимых, — пояснила она то, что Иван и без неё знал, — а ты данник Ахмада.

— Дай срок, любая моя! — Иван вновь принялся ласкать жаркое тело жены.

— Экий ты ненасытный! — шутливо упрекнула она, и когда Иван, отдыхая, опустил голову на её необъятную грудь, спросила: — Какой же срок тебе дать? Тебе немного нужно времени, чтобы на меня взобраться, оседлать да вскачь пуститься. Ты на мне смел и проворен. — И вдруг, вцепившись в его волосы сильными пальцами, жёстко произнесла: — А вот не допущу я тебя до своего тела, пока ты Ахмада не сбросишь! Пока истинным царём не станешь!

Иван на жену не обиделся. Её боль искренняя, от любви к нему. Какой царице приятно, что её муж данник?

— Тверь и Рязань возьму, тогда и пощщекотаю бока Ахмаду, — пообещал он.

На что Софья резко возразила:

— Тверь и Рязань только твоей помощью и держатся. Они давно твои! Ты их сейчас брать не хочешь! Я ведь догадалась, что ты измысливаешь!

Иван поспешно закрыл ладонью ей рот, привстал. Даже под кровать заглянул, хотя ни в опочивальне, ни в ближних сенях никого не было. Софья, горячая в любви, в момент наивысшего наслаждения могла испустить вопль блаженства силы непомерной. Хотя на людях превыше всего пеклась о пристойности.

— Чего ты буровишь? — прошипел муж.

— А вот чего. До сё ты прикрывался Тверью от Новгорода. Смоленском — от Литвы. Казанью — от неведомых племён за Волгой. Рязанью — от Ахмада. Ты не хотел оставаться с внешними врагами один на один. Чтобы они на большой кусок не набросились, ты им подсовывал кусочки помельче. Ио не в этом суть твоих измышлений. Я поняла, что ты пуще всего опасался неведомого! Не нагрянут ли новые орды из-за Уральских гор, из южных степей. Для выяснения повсюду проведчиков разослал, Хоробрита даже в Индию направил. Когда я об этом узнала, то и поняла, что Большая Орда, Крым, Литва — это твой второй круг обороны! Ты Жертвовал малым, чтобы не потерять всё. Но теперь с божьего благословения многое изменилось. Сил у тебя хватит, накопил. Отныне Русь — и моя забота. Побей Ахмада!

Иван ничего не возразил, лишь весело сказал:

— Завтра велю Квашнину изготовить печати с византийским гербом.

Так на печатях государя Ивана Васильевича впервые появился двуглавый орёл — знак преемственности русским государем Византии.

А наутро выпал ранний снег. Софья видела его впервые. Но некогда было им любоваться. Хлопоты наступали не ребячливые. Пора пришла схватиться с Большой Ордой.

ХОДЖА НАСРЕДДИН

Гурмызъ есть на островЂ, а ежедень поимаеть его море по двожды на день[131]. И тут есми взялъ 1 Великъ день[132], а пришёл есми в Гурмызъ за 4 недели до Велика дни. А то есми городы не всЂ писалъ, много городовъ великих. А в Гурмызъ есть варное солнце, человека съжжеть. А в ГурмызЂ былъ есми мЂсяць, а из Гурмыза пошёлъ есми за море ИндЂйское по Велице дни в Фомину недЂлю[133], в таву[134] с коньми.

И шли есмя моремъ до Мошката[135] 10 дни; а от Мошката до ДЂгу 4 дни; а от ДЂга до Кузряту, а от Кузрята до Конбату, а от Канбата к Чивилю... а шли есмя в тавЂ б недЂль моремъ до Чивиля».

Чем дальше удалялся Афанасий на юг, тем слабее становился Зов Леса. Здесь всё чужое. Давно стояла осень, и на родине уже трещали морозы и лежали глубокие снега. Здесь же было сухо и непривычно жарко. Он покинул Мазандаран с его густыми лесами, Эльбурс остался на севере. Дорога вилась по плоскогорью, между выжженных солнцем холмов и скал. Встречались селения, окружённые полями, попадались на пути люди, чаще мирные крестьяне с бронзовыми лицами и щетинистыми усами. Завидев всадника, они не приглядывались, приветствовали: «Селям алейкюм!» — кланялись и спешили дальше.

Неподалёку от города Рея и произошла встреча Афанасия с одним из удивительнейших людей земли, о котором он был наслышан ещё в Москве от купцов и шутки которого широко ходили по Руси.

На пятый день бегства из Чапакура, ближе к вечеру, дорога вывела к ручью. На берегу под тенистой чинарой отдыхал старик. Рядом на лужайке мирно пасся длинноухий серый ослик. Старик был одет в потрёпанные белые шаровары, широкую истлевшую рубаху, но на ногах были великолепные сафьяновые туфли с серебряными пряжками и загнутыми вверх длинными носами. Перед ним на лопухе лежала половинка большой лепёшки, чёрствый сыр, горстка диких абрикосов и кувшинчик с водой. Трапеза скудная, что и говорить, но незнакомец ел с удовольствием и при этом любовался своими красивыми туфлями, вытягивая ногу, поворачивая туфлю то вправо, то влево, восхищённо прищёлкивая языком. Афанасий напоил Орлика и хотел было продолжить путь, но старик окликнул его и пригласил отужинать с ним. Афанасия удивил его голос: в нём было нечто озорное и бойкое, не вяжущееся с почтенным возрастом незнакомца. Русич пустил жеребца пастись, прилёг рядом с владельцем роскошных туфель. Тот поцокал языком при виде Орлика, восторженно промолвил:

— Прекрасный жеребец! Царский! Не боишься, что его у тебя отнимут?

Хоробрит выразительно похлопал по ножнам сабли. Незнакомец оценивающе взглянул на широкие плечи и суровое лицо путника.

— Странно, по выговору ты не перс, по обличью не хоросанец, ведёшь себя не как мусульманин, но на шее у тебя нет христианского крестика. Откуда так хорошо знаешь тюркский язык?

Где потерялся крестик, Хоробрит и сам не знал. Он ответил, что долго жил рядом с тюрками.

Старик загорелый, курносый, выражение лица насмешливое, но не обидное, а весёлое, смеющиеся глаза в лучиках морщин доброжелательны. Чувствовалось, что это человек неунывающий, любящий пошутить. Афанасий спросил, куда он держит путь.

— В славный Багдад, — был ответ.

— Но ты удаляешься от него.

— Разве? — лукаво переспросил старик. — Знаешь ли, хозяин прекрасного жеребца, я никогда не спешу. Приду ли я в Багдад годом раньше или годом позже — какая разница? А куда ты направляешься?

— В Ормуз.

— Ормуз гораздо дальше Багдада. Мне говорили, что этот город поистине прекрасен. Почему бы и мне не побывать в Ормузе? Пойдём вместе. Одна ладонь шума не делает. Погляжу, может, там живут счастливые люди.

— Но ведь ты сказал, что идёшь в Багдад.

— И не только это! — возразил старик. — Я ещё сказал, что туда не спешу!

Афанасий засмеялся. Через самое короткое время они стали добрыми друзьями. Старик заявил, что ему интересно бродить по белу свету, потому что мир разнообразен, а у него всего два глаза.

— Да и не все красавицы живут в Багдаде. Много их и в Ормузе, — объяснил он своё желание побывать там.

Когда они переправлялись через ручей, который оказался довольно глубок, спутник Афанасия крикнул своему ослику:

— Эй, эй, на воду не опирайся! Ставь копыта на дно!

Ослик послушался, и они благополучно выбрались на берег. По дороге Афанасий спросил старика, откуда у него такая прекрасная обувь.

— Подарок купца, — объяснил тот. — Он подарил мне туфли за пророчество.

— Пророчество? Чьё? — удивился Афанасий.

— Моё. Я предсказал купцу, что он через год найдёт самородок золота, если оставит под говорящим деревом свои новые туфли. Что купец и сделал. Дело было так, о любознательный господин. Однажды я сидел на вершине абрикоса и наслаждался спелыми плодами. Вдруг к нему подъехал караван и остановился на отдых. Дерево было громадное, ветвистое и с дуплом, в котором можно спрятаться. Я и спрятался. За едой купцы заспорили, кто из них знает больше пословиц. А их, да будет тебе известно, было два. Вот один говорит:

— К идущей ноге пыль пристаёт.

Второй отвечает:

— Глаза друг друга невзлюбили, между ними нос вырос.

Первый говорит:

— Сорока мнит себя соколом, а каша — пловом.

— После бури за чекменём не бегают, — не сдаётся второй.

— Старый ноготь лишь укромное место чесать хорош! — кричит первый купец.

— К чему слепцу красивая жена?

И тут первый произнёс:

— Когда молла Насреддин упал с осла, сказал: «Я и сам бы слез».

Второй молчит. Мне стало его жалко, и я ответил за него:

— Кривая нога обязательно о камень ударится!

Оба купца вскочили, смотрят вверх, а меня не видят. Один спрашивает:

— Ты кто?

— Говорящее дерево, — отвечаю.

Они поверили. Тот, на ком были эти красивые туфли, осведомился:

— Можешь ли ты, говорящее дерево, предсказывать будущее?

— Могу. Для меня нет ничего проще.

— Скажи, что случится со мной через год?

— Ты найдёшь золотой самородок. Но в том случае, если оставишь здесь свои туфли и отправишься босиком в горы Демовента.

Купец и оставил свои туфли. Теперь они мои! Я бы, господин, не стал им вещать из дупла, если бы они не назвали моё имя. Меня зовут Ходжа Насреддин[136].

В то, что перед ним и на самом деле знаменитый Насреддин, Хоробрит поверил сразу, — слишком необыкновенен был старик и диковинны его рассказы.

Рей оказался мёртвым городом. Как и тот, что встретился Хоробриту на Кавказе. Место, где погиб имам Хусейн, лежало в развалинах. Страшное землетрясение не оставило ни одного целого дома. Здесь даже трава не росла, лишь песок и камень. Глядя на чудовищное запустение, невольно верилось, что Всевышний не оставляет без кары ни одного мерзкого поступка. Здесь негде было заночевать, и Насреддин предложил ехать дальше, в Кашаны.

Погода по-прежнему держалась сухая и тёплая. В лесах было много диких плодов, а каждый кустик мог стать местом ночлега. Ходжа Насреддин оказался не только весельчаком, но и человеком весьма сведущим, а поскольку Афанасий был любознателен, то дорога для обоих превратилась в приятное времяпровождение.

— Вот прекрасный Кашан! — воскликнул старик, когда они с перевала увидели в утренней дымке большой, окружённый полями и садами город с голубыми мечетями. — О, дивный Кашан, наверное, здесь живут счастливые люди!

Со всех дорог в открытые ворота втекали странники, пешком, на ослах, конях, в повозках. Крестьяне везли с полей плоды, гнали на продажу овец, буйволов.

Путники прошли за стадом в город. Пыльная улица полна народу. Привычна для восточных городов людская сутолока. Белели одежды, покачивались разноцветные чалмы, женщины прикрывались чёрными чадрами. Улица вывела на обширную торговую площадь. Здесь было от чего разбежаться глазам. По сторонам теснились бесчисленные лавки, в которых имелось всё, чем обилен восток. По более всего Афанасия поразило множество тканей — бумазеи, бархата, парчи, которая особенно ценилась на Руси и называлась камкой. Путники заметили постоялый двор и направились туда. Как заметил Насреддин, всё равно им покупать не на что, а продавать нечего.

Старик был неистощим на шутки и выдумки. Пока Афанасий ставил жеребца и ослика в конюшню, задавал им корм, Ходжа Насреддин вынул из-за пазухи лепёшку и, усевшись возле пылающего очага, на котором варилась баранья похлёбка, отламывал от лепёшки куски, подносил их к пару, исходящему из котла, а потом уже ел. Людей в харчевне было много. Мрачный одноглазый посетитель рассказывал Ходже, что Кашаны славятся трудом умелых мастеров — ткачей и посудников, что если бы приезжий купец пожелал купить тканей на десять тысяч динаров, то мог бы совершить покупку в один день. Оказывается, отсюда по всей Персии расходится фаянсовая посуда, глазурованная плитка для строительства, изделия из прозрачной бирюзы, фаянсы с росписью по эмали.

— Кроме того, мы сеем пшеницу и разводим хлопок, — говорил одноглазый.

— О, любезный, из твоего рассказа я заключил, что в Кашане, да будет он прославлен по всем землям, несомненно живут счастливые люди! — вскричал Ходжа, восхищенный трудолюбием местных жителей.

— Счастливые? — удивился посетитель, вперив в старика единственный глаз, сверкавший в полутёмной харчевне наподобие изумруда. — Да хуже нашей жизни нет во всей Персии!

Тут хозяин харчевни, толстый, рябой перс потребовал, чтобы Ходжа расплатился за еду. Старик протянул ему одну медную монетку — цену лепёшки. Рябой оттолкнул его руку, показал два пальца.

— Давай две монеты!

— Но лепёшка стоит одну.

— Ты должен заплатить и за пар от похлёбки!

Посетители удивились. Кто платит за запах от варева? Но хозяин упрямо стоял на своём: раз гость вдыхал запах бараньего бульона, значит, должен за него рассчитаться.

— Хорошо, — согласился Насреддин. — Сейчас произведём расчёт. — С этими словами он вынул ещё одну монетку, присоединил её к первой, зажал их в кулаке, протянул хозяину. Тот хотел взять деньги, но Ходжа попросил подставить ухо. Рябой подставил. Старик позвенел монетками возле волосатого уха хозяина.

— Вот, дорогой, мы и квиты.

— Как это? — взревел тот.

Насреддин спокойно объяснил:

— Запах твоей похлёбки стоит не дороже звона моих монет. Или ты считаешь иначе?

Раздался дружный хохот посетителей. Рассмеялся и рябой, оценив шутку. Вместо ссоры, он самолично налил гостю миску бараньей похлёбки, кляня себя за скаредность. Одноглазый весело воскликнул:

— Клянусь моим уцелевшим глазом, твоя острота, старик, достойна самого Ходжи Насреддина!

Тот скромно промолчал, уписывая дармовую похлёбку, лишь прокалённое солнцем лицо его выдавало сдерживаемый смех. Весь вечер посетители рассказывали о шутке старика. Харчевня то и дело сотрясалась от хохота. Вскоре в неё набилось столько гостей, что выручка перса превысила месячную.

Путники переночевали на постоялом дворе. Утром расщедрившийся хозяин опять угостил весёлого старика похлёбкой, дал на прощанье свежую лепёшку и просил заезжать ещё. Платы за ночлег он не взял.

— Жаль с тобой расставаться, старик! — сказал рябой, провожая гостей к воротам. — Вчера я убедился, что и шутки приносят прибыли!

— Умный говорит, — пословицами сыплет, — отозвался старик.

Хозяин спохватился.

— Назови своё имя, драгоценный.

— Ходжа Насреддин, — был ответ.

Рябой остолбенел, потом припустил за ними, прося погостить ещё.

— Даром! — кричал он. — Будете жить даром! Только оставайтесь! Ай-вай, почему я не спросил твоё имя раньше!

Но серый ослик уже весело нёс своего хозяина прочь от постоялого двора. На оживлённой улице Ходже вновь пришлось услышать своё имя.

На перекрёстке собралась шумная компания, там то и дело слышались взрывы смеха. Когда путники проезжали мимо, до них донеслось:

— У Насреддина была строптивая жена. Так случилось, что она утонула. Ходжа пошёл её искать вверх по течению. «Что ты делаешь? — удивились соседи. — Разве она там может быть?» «Конечно, — ответил Ходжа. — Ведь она всё делала наоборот».

— А вот послушайте о воре! Однажды ночью вор забрался в дом Ходжи и стал бродить по нему в поисках поживы. Насреддин проснулся и стал ходить за ним. Вор обернулся, увидел хозяина и спрашивает: «А ты за мной зачем ходишь?» «Мне интересно знать, что здесь можно найти», — отвечает Ходжа.

Вскоре Афанасию пришлось на деле оценить остроумие своего знаменитого спутника.

Однажды дорога вывела их к реке. Ходже не захотелось мочить свои красивые туфли, да и плавать он не умел. Старик сказал Афанасию, чтобы тот переправился один и перевёз бы его обувь и ослика.

— А ты как? — спросил Афанасий.

— Подожди меня на другом берегу — увидишь, — отозвался тот.

Афанасий благополучно переплыл реку, привязав поводья Серого к хвосту жеребца. Выбрался на берег, уселся обсыхать на солнцепёке.

А старик тем временем лёг на противоположном берегу, закрыл глаза и сложил на груди руки. Вскоре подошли к реке несколько странников, по виду это были дервиши — нищенствующие мусульманские монахи, — коих много бродит по дорогам Востока. Дервиши увидели старика, подумали, что он мёртв. Оставлять покойника — великий грех. Они посовещались и решили отнести тело в ближний город, который был неподалёку на той стороне реки. Но они не знали, где переправа. Принялись спорить. Наконец предположили, что брод ниже по течению. Подняли старика и понесли его туда. Ходжа Насреддин вдруг приподнялся и слабым голосом сказал:

— Когда я был жив, то брод находился чуть выше! Вон там!

Дервиши испугались, бросили старика и убежали. Пришлось Афанасию самому переносить Ходжу через реку. Выбрались на берег оба мокрые. Ходжа вздохнул и заметил:

— Когда неудачник купается, к нему и лягушка прилипнет.

Наконец путники добрались до города Йезда, расположенного в оазисе посреди пустыни. Как говорил Ходжа, которому уже приходилось бывать здесь, Йезд славен своими урожаями шёлка-сырца. А большая часть жителей состоит из ткачей.

Проезжая по улицам города, старик озирался вокруг с весёлым любопытством ребёнка и не уставал приговаривать:

— Благословенный Йезд, любимый аллахом город! Здесь люди рождаются под счастливой звездой и никогда не умирают!

Его славословие было услышано горожанами, и кто-то спросил:

— Ты откуда такой беззаботный?

— Из Хорезма, почтеннейший, — ответил Ходжа благожелательно.

— И что, у вас в Хорезме ничего такого нет?

— Есть, почтеннейший! Как нету, всё есть!

— Что же ты хвалишь наш город, если он не лучше вашего?

— Я же гость! — возразил Ходжа. — Попробовал бы я сейчас кричать: уй, какой отвратительный, какой грязный Йезд! А сколько здесь воров! Ты первый, почтенный, побил бы меня камнями!

Вокруг засмеялись. Кто-то тронул Афанасия. Рядом стоял приземистый парень с воровато бегающими глазами.

— Продаёшь жеребца?

Афанасий ответил, что не продаёт. Парень исчез. Насреддин продолжал шутить. Вокруг сгрудились зеваки.

— Почтенные, знаете ли вы, о чём я вам хочу рассказать?

— Не знаем! — кричали зрители.

— Раз не знаете, так что мне вам говорить?

— Знаем, знаем! — спохватились зеваки.

— Ну, раз знаете, незачем вам и говорить!

Вокруг захохотали. Кто-то догадался крикнуть:

— Эй, весёлый человек! Одни из нас знают, а другие — нет! Что ты на это скажешь?

— Скажу так: пусть те, кто знает, расскажут тем, кто не знает!

Вновь грянул дружный смех. В это время Афанасий почувствовал, что держит в руках пустые поводья. Он обернулся. Вздёрнутая морда его Орлика виднелась шагах в десяти. Орлик храпел, упирался, но его вели трое, вцепившись в обрезанные поводья.

Афанасий кинулся за ними, расталкивая людей. Приземистый, который спрашивал о продаже коня, попытался вскочить в седло, но жеребец взбрыкнул, и парень свалился на землю. Жеребец ударил его задним копытом. И тут Хоробрит догнал воров. Один из них, большеносый, с густыми спутанными волосами на голове, что-то прокричал. У третьего вора, широкоплечего, в рваном халате, в руке появился нож.

Парень оскалился, хищно изогнулся. Одним прыжком Хоробрит настиг его. Широкоплечий взмахнул ножом. Проведчик подставил согнутую руку, задерживая движение ножа, свободной рукой перехватил кулак татя с зажатым в нём ножом. Запястье вора хрустнуло. Он вскрикнул и выпустил клинок. Большеносый бросил поводья, метнулся к Хоробриту. Проведчик сбил кулаком и его.

В толпе кто-то звал стражей. Их явилось сразу несколько. К Афанасию протолкался Насреддин. Оценив обстановку, кинулся к своему спутнику, крича:

— Ай, молодец! Ай, спасибо, что задержал гнусных негодяев!

Старший стражник, длинноусый, с хмурым лицом, спросил, что здесь случилось. Большеносый, показывая ему свою изуродованную кисть, плачущим голосом завопил:

— Этот человек украл моего жеребца! Мы хотели его задержать! Он убил моего родича и поломал мне руку!

— Он лжёт, почтенный! — возразил Ходжа Насреддин. — Это они хотели украсть жеребца моего друга!

— Они оба чужеземцы! — завизжал большеносый. — Хватайте их, стражи, ведите к судье!

Растерявшиеся стражники окружили Хоробрита и Ходжу, спрашивая, кто они такие и откуда прибыли. Неизвестно, чем закончилось бы дело, если бы воры не исчезли, воспользовавшись суматохой. Удрал даже тот, кого Орлик ударил копытом.

— Куда же они подевались? — недоумевал длинноусый страж, ворочая выпученными глазами. — Сами пожаловались и скрылись. Как так?

По этому поводу Ходжа заметил:

— Не стоит удивляться. Воры сбежали потому, что знали: у меня есть самый честный и неподкупный свидетель!

— Ты кого имеешь в виду, старик? — грозно зашевелил усами старший.

— Моего осла! — объявил Ходжа. — Он не слушает лжецов и не берёт откупных!

Словно подтверждая слова хозяина, серый осёл вдруг басовито взревел и махнул хвостом.

— Ну вот, слышите! — изрёк старик и обратился к Серому: — Что же ты, почтенный, сразу не сказал и тем ввёл в заблуждение достойных и благородных воинов?

— Иа-иа! — прокричал осёл. — Иа-иа!

Ходжа спокойно объяснил:

— Он говорит, что надеялся на умных и честных людей. А их здесь не оказалось. Поищем умных в другом месте, правда, Серый?

— Иа, иа! — согласился тот.

Старший стражник вдруг закричал:

— Нет, стойте! Твой осёл оскорбил меня, назвав глупым! Или платите штраф, или пойдём к судье!

Окружающие зеваки захихикали. Им явно нравилось развлечение. Такого ещё не бывало в славном городе Йезде: страж будет судиться с ослом.

— Хорошо, пойдём к судье, — охотно согласился Ходжа Насреддин. — Пусть он рассудит, кто прав: ишак или ты!

Раздался громовой хохот. Казалось, на развлечении присутствует весь базар. Стражник сообразил, что смеются над ним, и стал разгонять толпу. В это время подошёл чрезвычайно толстый, смуглый, в шёлковом халате, перс. Вытирая платком обильно выступающий пот, с интересом глядя на осла, спросил, правда ли, что тот умеет разговаривать?

Видимо, перс был важной персоной, потому что люди почтительно расступались перед ним, а стражники раболепно поклонились.

— Истинная правда, господин, — охотно подтвердил Ходжа. — Я учил его три года! Ну-ка, подтверди мои слова! — обратился он к Серому.

— Иа-иа! — проревел тот и махнул хвостом.

— Вот видишь, почтенный!

— Но я не разобрал слов разумного животного, — застенчиво прошептал толстяк, косясь на осла.

Насреддин с лукавой назидательностью сказал, что разговору с его Серым тоже надо учиться. Перс спросил, долго ли нужно этому учиться.

— Такой смышлёный господин, как ты, усвоит уроки за самое малое время! — заявил Ходжа.

— Продай мне своего осла.

— Не могу, господин. Я ему стольким обязан! Он любит путешествовать, вдыхать запахи дорог. Мы привыкли друг к другу и умрём от тоски, если разлучимся. Ведь правда? — обратился старик к мышастому.

— Иа, — подтвердил тот.

— Видишь, господин, он согласен. Сказал «иа» и не взмахнул хвостом. Если бы он при этом махнул хвостом вправо, значит, я солгал. А если влево, то обиделся на меня.

— Тогда научи моего ишака разговаривать, — попросил перс.

— Этого мало, господин. Нужно вместе с ним и тебя научить. Но наука эта долгая и требует расходов.

— Я возмещу расходы!

— Сначала заплати вон тому стражнику, который так подобострастно слушает тебя. Он грозился отвести нас к судье.

— Но я и есть судья! — воскликнул перс. — Я Керим-ага!

Керим-ага отослал стражников. И так далеко, что те больше не попадались Ходже и Афанасию на глаза. Судья и Насреддин быстро сошлись в цене, при многочисленных свидетелях хлопнули по рукам и отправились к дому судьи. Керим-ага поклялся платить за учение — своё и ишака — по два ахча в день. Это было недёшево. Подобную щедрость мог проявить лишь тот, кто столь же глуп, сколь и богат. Видимо, судья крепко брал взятки. Причина его щедрости выяснилась по дороге. Керим-ага спросил Насреддина, можно ли будет после обучения показать учёного осла эмиру?

— Ты приятно удивишь его! — заявил Ходжа. — Он щедро осыплет тебя наградами!

— А если я подарю ему учёного осла?

— Он немедленно сделает тебя старшим судьёй! А может быть, назначит визирем! Ведь не должен человек, умеющий беседовать с ослами, прозябать в должности базарного судьи!

Керим-ага раздулся от гордости, заметил, что умный эмир должен выбирать себе и умных визирей.

Дом Керим-аги был велик, добротен и набит всяческими припасами. Тюки шёлка хранились даже в конюшне, где было несколько красавцев скакунов арабской породы, а в отдельном деннике, поедая отборный ячмень, стоял упитанный осёл — любимец хозяина. Керим-ага сказал, что учителю жить придётся в конюшне, спать на свежем душистом сене, а питаться они будут со слугами. Насреддин шепнул Афанасию, что им следует согласиться, ибо нужно набраться сил перед дальней дорогой в Ормуз. Он осмотрел хозяйского осла, зачем-то закрутил ему хвост, отчего животное сердито взревело и застучало копытами об пол.

— Видишь, он уже начал говорить! — обрадовался судья.

Но Ходжа охладил его восторг, заявив, что осёл слишком жирен и избалован, а такие животные к обучению не расположены.

— Но его, надеюсь, можно научить? — забеспокоился Керим-ага. — Я хочу стать визирем!

— Ты станешь им! — уверил его Насреддин, задумчиво оглядывая денник. — Но придётся много потрудиться. И даже выбить лень из твоего любимца. Если ты, господин, в урочный час услышишь его рёв, не пугайся, по ночам ослы особенно понятливы, а я человек добросовестный.

— Делай с ним что хочешь, лишь бы мне предстать перед эмиром.

— Только на его рёв не вздумай являться! — ещё раз счёл нужным предупредить старик. — Иначе наука впрок не пойдёт!

— Не приду, не приду! — замахал руками Керим-ага, ещё больше потея и волнуясь. — Кормите его вволю! Я разрешаю брать самый отборный ячмень и овёс.

Тут же Насреддин, не тратя зря время, преподал судье первый урок:

— Главное, почтенный, понять ослиный язык, как он произносит своё «иа-иа»: высоким или низким голосом, помахивает ли хвостом и в какую сторону; поднимает ли уши, вертит ли головой, стучит ли копытами, косит ли глазом; сколько раз произносит звуки — один, два, три, четыре или даже пять. Сердится ли при этом или ревёт ласково. Если один раз он произнёс «иа», значит, желает выслушать умного человека, если два — то сам желает высказаться. Три произнесённые подряд «иа» означают недовольство обществом, четыре «иа» — наоборот, осёл наслаждается беседой, а если пять подряд «иа» — он жаждет, чтобы его слушали со вниманием. Ах, почтенный, какое это наслаждение — слушать рёв и вникать в его смысл! Осёл может поведать об удивительных вещах! Недавно, например, мой Серый развлекал меня всю дорогу от Багдада до Тебриза, рассказывая о полководце Александре Двурогом. А ведь это путь неблизкий, почтенный! Но для меня он промелькнул, как время от утренней до полуденной молитвы. Прекрасно иметь просвещённого осла!

Керим-ага от удовольствия потирал жирные ладони, его распирали надежды. Ни у кого во всей Персии нет, а вот у него будет!

Когда судья ушёл, Насреддин тотчас выгреб из кормушки хозяйского осла весь отборный ячмень и честно поделил его между мышастым и Орликом.

— Нельзя же беспрерывно есть! — укорил он любимчика Керим-аги. — Тебе следует похудеть, почтенный!

Ночью, когда они отдыхали на душистом сене, Ходжа несколько раз вставал и колотил упитанного осла палкой. Тот обиженно ревел, стучал копытами. Под утро старик всыпал ему соломы. Ишак, проголодавшись, быстро подмёл её и, оставшись голодным, беспокойно забегал по деннику.

Когда в полдень в конюшню робко заглянул его хозяин, осёл встретил его таким неистовым рёвом, что Керим-ага в блаженстве закрыл глаза и в полном восторге воскликнул:

— Он произнёс десять «на»! Нет, одиннадцать!

— Это только начало! — успокоил его учитель Ходжа. — Если бы ты знал, почтеннейший, сколь трудно даётся учёба!

— А что он сейчас сказал?

— Жалуется на тяготы. Говорит, что его бьют палкой и мало дают ячменя.

Керим-ага ласково обратился к своему любимцу:

— Но ведь это для твоей же пользы, дружок! Слушайся своего наставника! А уж потом я вознагражу тебя всем, чем только пожелаешь!

Осел опять взревел и махнул хвостом сначала влево, потом вправо.

— Ну-ну, — грозно прикрикнул на него Ходжа. — Опять ошибаешься!

— Дорогой Ходжа, — умильно обратился к нему судья. — А когда ты соизволишь обучить меня?

— Скоро, — проворчал тот, осматривая обломанную палку, которой он колотил осла. — Как только новую палку вырежу.

Толстый судья забеспокоился.

— Зачем она тебе?

— Чтобы отвлекать от нехороших мыслей.

— Каких мыслей?

— Блудных, — пояснил Насреддин. — Во время ученья нельзя, чтобы в твою голову лезли непристойные картинки. Например, обезьяны с красным голым задом.

Керим-ага недоумённо воззрился на наставника, растерянно ответил, что он никогда не видел обезьян с голым задом.

— Посмотрим, — хладнокровно заметил Насреддин. — Если ты говоришь неправду, вот эта палка тотчас прыгнет ко мне в руки и, прости меня, почтенный, огреет тебя по спине. Ты согласен на такие условия?

— Конечно, учитель! Ха, обезьяна с голым задом! — Жирный Керим-ага хихикнул.

— Ещё и с красным. Запомни: с голым красным задом! Вечером приступим к обучению.

Судья торопливо выскользнул за дверь. Он очень спешил, иначе бы увидел, как Афанасий, изнемогая от хохота, упал на сено.

Когда Керим-ага вновь появился в конюшне, увесистая дубинка была уже вырезана и мирно покоилась возле стены. Судья покосился на неё, невольно почесал спину. Осёл вновь встретил его рёвом.

— Пять раз! — подсчитал судья. — Он хочет, чтобы его выслушали.

— Твой любимчик опять ошибся, — сказал Насреддин. — Он путается в количестве «иа». Он должен был произнести шесть «иа».

— А что значат шесть «иа»?

— Он хотел сказать, чтобы ты отдал мне два ахча, которые ты должен за вчерашний день. И ещё две монеты за сегодняшний.

Керим-ага безропотно вручил наставнику условленную плату. Насреддин спрятал деньги и сурово поинтересовался у судьи, не забыл ли тот уговор.

— Какой уговор?

— Не видеть обезьяну с голым красным задом.

— О да, конечно, — пробормотал тот и вдруг испуганно осёкся. Его глаза едва не вылезли из орбит. Керим-ага съёжился. И в это время дубинка, стоявшая у стены, внезапно прыгнула в руки Ходжи Насреддина.

— Так ты не видишь обезьяну с голым красным задом? — грозно спросил он.

— Н-нет, дорогой настав... Я... Ой!

Палка взлетела над судьёй и с размаху опустилась на его спину.

— Ой, ой!

Палка вновь взлетела и опустилась. Керим-ага потерял всякую солидность, взвыл, упал на колени, закрыл халатом лицо.

— Ой, уй, ух, не бейте меня, драгоценный! Ой, уй!

— Что у тебя сейчас перед глазами?

— О-обезьяна с голым... Ой! Я... Я ничего не могу с собой поделать! Ой!

Палка стучала по его жирной спине. Керим-ага выл, вертелся. Его любимчик тоже ревел, сочувствуя. Ему отозвался мышастый. Афанасий хохотал до слёз, зарывшись в сено. Судья с позором бежал из конюшни.

Но на следующий день он опять явился. Желание заслужить уважение эмира, а возможно, даже шаха Персии, превозмогло страх. Керим-ага за день осунулся, побледнел, стал робок, его выпученные глаза блудливо бегали, пот стекал с него ручьями. Его осёл тоже похудел и ревел по двадцать раз подряд. Но судья на этот раз не стал спрашивать, о чём хочет рассказать ишак, поспешно отдал Насреддину плату, беспокойно покосился на мирно покоящуюся у стены дубинку и вдруг в ужасе закрыл глаза. Дубинка тотчас прыгнула в руки Ходжи.

— Так ты опять видишь обезьяну с голым красным задом? О, аллах, когда это прекратится?

Керим-ага, не дожидаясь, когда палка примется колотить его, бежал, закрыв лицо полой халата.

На третий день произошло то же самое. И на четвёртый день Керим-ага бежал.

На пятый день он прислал слугу, и тот объявил, что хозяин расторгает договор. Насреддин потребовал плату за неделю вперёд.

— Я не виноват, что твоего хозяина посещают нежелательные видения. Когда мы заключали договор, было много свидетелей, я пожалуюсь эмиру.

Слуга ушёл. Вскоре он вернулся и вручил Ходже четырнадцать монет.

— Жаль, не успел Керим-ага научиться ослиному языку, — заметил довольный Насреддин, ссыпая монеты в кошель.

Отдохнувшие друзья вновь отправились в путь. Деньги весело побрякивали в кожаном кошеле учителя ослов. По дороге случилось ещё одно происшествие.

Они проезжали по улице к южным воротам, когда увидели, что возле бассейна толпится народ. Люди что-то кричали, перегибались через стенку, протягивали руку. Заинтересованные друзья приблизились и обнаружили, что в бассейне тонет человек. Он то выныривал на поверхность, отплёвываясь и фыркая, то вновь скрывался. Толпившиеся люди кричали ему:

— Дай руку! Дай руку!

Но тонувший почему-то не хотел воспользоваться помощью, обречённо глотая воду и явно обессилев.

— Дай же руку! — кричали ему.

Любопытный Насреддин спросил, кто же это так странно тонет.

— Ростовщик Халил, — ответили ему.

— Ну, тогда вы неправильно его спасаете! — С этими словами Насреддин слез с мышастого, подбежал к бассейну, протянул ростовщику палку, крикнул: — На, на!

Утопающий тотчас вцепился в палку. С помощью людей Ходжа выволок ростовщика из воды. Халил полежал на земле, похожий на толстую раздувшуюся жабу, начал подниматься. Ему пытались помочь, но он отталкивал людей, браня их:

— Дармоеды, бездельники, вы все хотели моей гибели.

Кто-то из присутствующих удивлённо спросил у Ходжи:

— Скажи, добрый человек, почему он принял твою помощь, а нашу отверг?

Насреддин объяснил:

— Такова натура ростовщика, он привык брать, но не отдавать. Поэтому следовало кричать: «На»! — а вы говорили: «Дай»!

Он уселся на Серого. К нему подошёл мокрый ростовщик, сказал, шаря в разбухшем кошеле:

— Назови своё имя, чтобы я упомянул его в благодарственной молитве.

— Моё имя, почтеннейший, тебе ничего не прибавит, а лишь отнимет. Поэтому оно тебе не нужно.

— Подари старику денег на халат, Халил-ростовщик! — закричали люди. — Награди спасителя!

Ростовщик нерешительно вынул из кармана несколько медных монет, возразил:

— В богоугодном деле плата не главное. Новый халат стоит восемь ахча, а у меня только три. Я бы отдал ему все три, но одно ахча я должен соседу. Поэтому я подарю тебе два ахча. — Он протянул было Ходже пухлую руку, но вдруг убрал её. — О, аллах, я вспомнил, что и второму соседу должен одно ахча. Так что, дорогой, прими мой щедрый дар! — Он протянул Насреддину ладонь, на которой оставалась одна монетка, при этом его рука описывала странный круг, то приближаясь к Насреддину, то удаляясь, причём удалялась быстрее, чем приближалась.

— Пусть твоё ахча останется в бассейне, как память о твоём спасении! — Ходжа нагнулся и ловко ударил по руке ростовщика. Монетка взлетела и, булькнув, исчезла в воде.

— О, аллах! — завопил Халил, бросаясь к воде. — Если бы я эту монету пустил в рост, она принесла бы мне пять ахча!

Через короткое время ростовщик вновь тонул в бассейне, и люди, смеясь, протягивали ему руки, крича:

— Дай! Дай!

И никто не произнёс: «На»!

— В путь, Афанасий! Нам здесь больше нечего делать! — Насреддин тронул своего мышастого.

Они ехали на юг, от города к городу, мимо полей, садов, лесов и рощ, пересекая солончаковые пустыни, поднимаясь на перевалы и спускаясь в цветущие долины. Тёплый ветер то дул им навстречу, то подталкивал в спины. Небо поднималось всё выше, напитываясь голубизной, а по ночам над головами путников горели яркие звёзды.

Однажды друзья встретили одинокого пахаря, который сидел в тени могучего платана, в одних холщовых штанах, загорелый до черноты, улыбаясь, ел чёрствую лепёшку, запивая её родниковой водой. Они присели возле него, пустили жеребца и ослика пастись, разговорились. Пахарь был худ, жилист, его ноги были черны, как черна земля, которую он обрабатывал, с лица не сходила приветливая улыбка, в ней ощущалась полнота жизни. Афанасий с удивлением его разглядывал, ибо это был второй беззаботный человек, встреченный им на пути. Первым был Ходжа Насреддин.

Звали пахаря Сирджан, что, как объяснил он, означает «счастливый».

— Ты ел что-либо вкуснее этой лепёшки? — спросил его Афанасий.

Тот ответил искренно и радостно, что нет, никогда.

— И ты считаешь себя счастливым? — поразился Афанасий.

— О да, я счастлив.

Ходжа Насреддин заметил:

— Я слыхал, что если счастливый человек подарит кому-либо рубашку, тот, кому он подарил, тоже станет счастливым.

— Рубашку? — переспросил Сирджан и засмеялся.

— Чему ты смеёшься? — спросил Насреддин.

— У меня нет рубашки! И никогда не было!

Сирджан рассказал путникам, что родился и вырос в деревне и никогда не покидал её, как и остальные жители, всю жизнь пахал, сеял, убирал урожай, молился аллаху, платил десятину эмиру, ещё десятину — мечети, ни к чему большему не стремился, ничего лучшего не желал. Здесь похоронены его предки, здесь выросли его дети, когда-нибудь умрёт и он, его похоронят под могучим платаном, и над ним будет вечно шуметь листва. Потом Сирджан поднялся, сказав, что ему нужно работать, попрощался, вернулся к своим волам, так и не расспросив путников, что нового в том беспокойном мире, где он ни разу не был.

Провожая пахаря глазами, Ходжа Насреддин задумчиво заметил:

— Лучше быть на родине бедняком, чем в Каире царём. — Вздохнул и добавил: — Свой край для себя и есть Багдад. Знаешь, Афанасий, я всю жизнь думал иначе. Каждый для себя прав.

Уже стемнело, когда друзья выехали к реке, за которой была деревня Сирджана, в деревне светились редкие уютные огоньки. На той стороне реки купались женщины и дети после жаркого дня; слышался беззаботный смех, плеск воды. Так, наверное, здесь было всегда в тёплые тихие вечера, проходили века за веками, но неизменно женщины приводили детей к реке купаться. Им не было дела, что где-то враждуют князья, что кого-то снедает тщеславие, гордыня, алчность, — всё это было ничто перед вечностью. Насреддин вдруг запел:

Мир друзей и милых родных,

Радости игр и то, что тешит,

Я всё покинул, чтобы стать бродягой.

Что ж ты, сердце, мною недовольно?

В голосе неунывающего Насреддина впервые послышалась грусть.

Неподалёку от города Лара, лежащего на окраине большой солончаковой пустыни, друзья встретили торговый караван, и владелец каравана, чернобородый купец, сказал, что направляется из Ормуза в Шираз, везёт финики, которыми в Ширазе кормят лошадей. Оказывается, он знал ормузского купца Хаджи Лутфулло и даже ходил с ним караваном в Шемаху. Афанасий представился русским купцом, сообщив, что он ищет новые торговые пути для Руси. Купец был осведомлён о Москве и, в свою очередь, известил чужеземца, что «товаров на Русь» в Ормузе много.

— А в Индии? — спросил Афанасий.

Купец, подумав, ответил, что из Индии обычно везут драгоценные камни — жемчуг, яхонты, топазы и другие, что в Индии их без числа.

— Но сейчас в Индию ехать опасно, — предупредил купец. — Великий визирь бахманидов Махмуд Гаван воюет с княжеством Гоа, раджа которого друг раджи Виджаянагара. Так что война будет долгой.

Новость заставила Хоробрита поторопиться. Но в городе Ларе им пришлось задержаться на отдых, потому что отсюда до Ормуза больше двухсот вёрст безводной пустыней. Они остановились в завийе, где их должны были три дня кормить бесплатно. Насреддин отправился помолиться в мечеть. И там другому верующему понравились его искусно сделанные туфли. Он подошёл к молящемуся Ходже и шепнул на ухо: «Господин, молитва не достигает слуха аллаха, если ты молишься в обуви. Сними её». Насреддин прервал своё занятие и столь же тихо сказал в ответ: «Если молитва и не будет услышана, то у меня, по крайней мере, останутся туфли».

Вечером он пошёл в другую мечеть, чтобы послушать проповедь муллы. Явился мулла, увидел, что слушатель всего один, и спросил, должен ли он говорить? Ходжа ответил: «О, наставник, я простой человек и ничего в этом не понимаю. Но когда я прихожу в конюшню и вижу, что все лошади разбежались, а осталась одна, я всё равно дам ей поесть». Мулла принял близко к сердцу его слова, начал свою проповедь. Он говорил больше двух часов. Закончив, решил узнать, насколько хороша была его речь, спросил: «Ну как, добрый человек, тебе понравилась моя проповедь?» Ходжа вздохнул и ответил: «Я уже сказал, что я простой человек и не очень понимаю всё это. Но когда я прихожу в конюшню и вижу, что осталась одна лошадь, я не дам ей всего корма, который предназначен для других лошадей».

Утром друзья спустились в харчевню завийи, чтобы подкрепиться перед дорогой. Здесь круглоголовый лысый человек, видимо мнящий себя остроумным, рассказывал:

— Однажды Ходжу Насреддина пригласили на званый обед. А он явился, ха-ха, в поношенном платье. Поэтому никто не обратил на него внимания. На столах было множество кушаний, глаза Ходжи разгорелись. Он потихоньку направился домой, вернулся в шубе, присел возле стола, особенно обильного яствами, и стал тайком прятать пищу в карманы. «Что ты делаешь?» — удивились гости, заметившие, что он ворует еду. Насреддин не растерялся и ответил: «Почтенные, я вспомнил, что давно не кормил свою шубу. И вот угощаю её. Кушай, шуба, кушай!»

Слава великого шутника, видать, была повсеместной. Среди людей, окруживших лысого, послышался гогот. Особенно выделялся громовой смех волосатого великана, которого остальные уважительно называли пехлеван Таусен, то есть борец Таусен. По здоровенным, обросшим чёрной шерстью ручищам было видно, что он неимоверно силён. И тут впервые Ходжа Насреддин позволил себе возмутиться:

— Не так всё было, почтенные!

Гуляки замолчали, удивлённо уставились на путников за соседним столом. Лысый угрожающе спросил:

— Ты обвиняешь меня во лжи, старик?

— Я не обвиняю тебя, я думаю, что тебе кто-то неверно пересказал этот случай. Аллах, дорогой, всё видит!

— Даже то, что я сейчас хвачу тебя кулаком по голове? — небрежно поинтересовался лысый, подходя к столу друзей.

Имея такого друга, как богатырь-пехлеван, можно быть уверенным и дерзким. Гуляка занёс над стариком кулак. Хоробрит одним движением отбросил задиру. Насреддин вскочил, крикнул:

— Нехорошо, почтенные, затевать драку только потому, что я старик. Побойтесь аллаха!

— Оставь их, Орхан! — лениво прогремел великан. — Они пришлые, пусть идут свой дорогой.

— Но они унизили меня!

— Прости их. Аллах велит всех прощать. Ты правоверный? — обратился пехлеван к Хоробриту.

— Нет, — помедлив, ответил Афанасий. — Я гость в вашем городе. Но я думаю, что Бог един для всех.

Ходжа Насреддин одобрительно кивнул. Гуляки в изумлении переглянулись. Ходжа, воспользовавшись замешательством, мирно сказал:

— Почтенные, если вы хотите послушать истории обо мне... то есть, я хочу сказать, о бродяге Насреддине, то я готов их поведать! Клянусь, это будут самые правдивые истории, когда-либо услышанные из чужих уст.

— Рассказывай, старик! Мы слушаем! — раздались голоса.

Афанасию казалось, что люди готовы слушать забавные истории про весёлого мудреца бесконечно.

Великан спросил:

— Как было с шубой, старик, на самом деле?

— С ней было так, — неторопливо начал Ходжа. — Насреддина пригласили на званый обед. Он надел поношенное платье, и никто не обратил на него внимания. Тогда он побежал домой, облачился в роскошные одежды и вернулся. Насреддина почтительно встретили, усадили за почётный стол. Хозяин принялся его угощать: «Пожалуйста, Ходжа, отведайте!» Насреддин стал подтягивать шубу к блюду и приговаривать: «Прошу, шубейка!» — «Что ты делаешь, Ходжа?» — удивились гости. «Раз почёт шубе, то пусть она и кушает!» Вот как было, почтенные!

Лысый ехидно заметил:

— Ты рассказываешь так, будто сам был на том пиру.

На него зашумели и попросили Насреддина рассказать ещё. И вот что поведал старик о случаях, которые произошли с ним.

— У друга Ходжи было две жены. И он при встречах очень красочно описывал, какой у двух цветков разный аромат. Раззадоренный Ходжа взял и себе вторую жену. В брачную ночь он захотел разделить с ней ложе. Она прогнала его: «Не мешай мне спать, иди к первой жене!» Он и отправился к первой. «Тебе здесь нет места! — сказала та. — Если ты взял вторую жену, то и ступай к ней!» Ходже ничего не осталось, как пойти в ближнюю мечеть, чтобы хоть там найти покой. Когда он попытался заснуть, то услышал за свой спиной покашливание. С удивлением обернулся. И что же? Оказывается, это был не кто иной, как его добрый друг. «Вах, почему ты здесь?» — спросил он друга. «Мои жёны не подпускают меня к себе. Это длится уже много недель». — «Но зачем ты рассказывал, как прекрасно жить с двумя жёнами?» Пристыженный приятель сознался: «Я чувствовал себя таким одиноким в мечети и захотел, чтобы рядом был ты».

— А вот ещё быль про шерстяную бороду, — возгласил Насреддин. — Однажды Ходжа торговал тканями. Пришла к нему женщина, чтобы купить материю для накидки своему мужу. Ходжа предложил ей хорошую ткань. Женщина спросила: «Ты можешь поклясться, что эта материя из чистой шерсти?» «Конечно, — ответил Ходжа, — клянусь всеми пророками, что вот это, — тут он погладил свою длинную бороду, — не из чего другого, а только из чистой шерсти!»

Хохот стоял неописуемый. Как всегда, привлечённые смехом, в харчевню набились посетители. Насреддин рассказывал всё новые и новые истории о собственных приключениях.

Когда друзья покидали Лар, их провожал едва ли не весь город. Хурджины Насреддина раздулись от подарков. Его ослик покряхтывал, бросая на хозяина укоризненные взгляды, словно хотел сказать: «Видишь, чем оборачивается веселье! Смеялся ты, а страдаю я!» Великан Таусен тоже провожал их и сказал, что он из Ормуза, а сюда приехал, чтобы схватиться с местным пехлеваном.

— Я скоро вернусь в Ормуз! — заявил он, выпячивая широченную грудь. — Только схватку выиграю. Будьте моими гостями. В Ормузе у любого спросите, где дом пехлевана Таусена.

За городом на развилке дорог Ходжа остановил ослика, отдал один хурджин Афанасию и показал на запад, где за солончаками виднелось море. По нему ходили крутые белопенные волны.

— Я всегда боялся моря, — признался вдруг он. — А ты хочешь в Индию плыть на судне.

— Но другого пути нет.

— Послушай, зачем тебе эта далёкая страна? Чем плоха Персия? Поедем лучше в Багдад!

— Но мне туда не нужно.

— Жаль. Прощай, друг!

— Как — прощай? Ты покидаешь меня?

— Приходится. Мне нужно в Багдад. Я привык путешествовать по суше. Мне хорошо в степи, но плохо в море.

Афанасий взмолился:

— Проводи меня до Ормуза. А оттуда, так и быть, отправляйся в Багдад! Ну что тебе стоит, Ходжа!

— Нет, — твёрдо произнёс старик. — Решений своих менять не стоит. Тебе нужно в Индию, а мне... Прощай, не знаю, встретимся ли мы ещё. Мы славно провели время. Но всему приходит конец. Даже счастью. Прощай! — С этими словами старик повернул ослика и погнал его по дороге на Шираз.

Хоробрит даже не подозревал, что может плакать, подобного с ним никогда не случалось. А тут слёзы выступили на глазах, так ему стало грустно и жаль расставаться с весёлым и лукавым стариком. У него мелькнула мысль бросить всё, догнать мудрого хитреца и странствовать вместе по пыльным дорогам, ни о чём не заботясь, встречая в степи восходы и провожая закаты, ведя неспешные беседы, смеясь над остротами, беспечно коротая время, зная, что тебе ничего не нужно от жизни, кроме куска хлеба и охапки травы для ночлега. Он колебался, следя за одинокой фигуркой на семенящем ослике. Ходжа Насреддин вдруг обернулся, взмахнул прощально рукой, вместе с ветром до Хоробрита донеслось:

— Проща-ай! Жизнь — это дорога-а!

— И-a, и-а! — прокричал ослик.

Орлик ответил им грустным ржанием. Нет, мгновенное острое желание не преодолело того, что вросло в душу, что можно было вырвать лишь вместе с жизнью. Когда Ходжа Насреддин скрылся в сиреневом мареве, Хоробрит повернул Орлика на дорогу в Ормуз. Он опять остался один.

Именно из Ормуза купцы привозили на Русь «гурмыжские зёрна», то есть жемчуг и другие драгоценные камни. Гавань Ормуза всегда полна кораблей. «Всего света люди в нём бывают, и всякий товар в нём есть, что на свете родится, то в Гурмызе есть всё. Живут здесь сарацины, Мухаммеду молятся. Жара тут сильная, и потому здешний народ устроил свои дома со сквозняками, чтобы ветер дул; и всё потому, что жара сильная, невтерпёж», — писал Марко Поло в своей «Книге», и эти сведения Хоробрит знал.

В первую очередь он осмотрел крепость Ормуза, расположенную на острове, в гавани которого стояла наготове военная флотилия правителя города Малика Хасана. Штурмовать крепость можно только с моря, но слишком обрывисты берега острова, слишком высоки стены. Видимо, по этой причине арабы и персы называли Ормуз «обителью безопасности».

В порту Хоробрит разыскал странноприимный дом, где жили купцы, прибывающие из Малой Азии, Египта, Индии, Ирака, Большой Орды и многих других мест. Здесь ему показали владельца тавы, который собирался отплыть в Индию. Маленький темнолицый капитан-индус с огромными щетинистыми усами и воинственно засунутым за кушак кинжалом, сидя в харчевне, ел кхичри — рисовые лепёшки с приправами в масле. Индус подтвердил, что он отправится в Камбей — порт на Индийском побережье, до которого плыть нужно шесть недель, но ждёт, пока соберётся караван судов, потому что одному в пути небезопасно из-за пиратов.

— На всё воля аллаха! — с достоинством произнёс маленький капитан, храбро шевеля закрученными вверх усами. — Отплывём дней через пять. Я не боюсь разбойников, но один с ними не справлюсь. Плата за проезд золотой динар. А если у тебя лошадь, то два динара.

Узнав, где стоит его тава, Хоробрит покинул завийю и отправился на розыски купца Хаджи Лутфулла. Он быстро нашёл его дом, окружённый глиняным дувалом, над которым свешивали ветви деревья. Открывшая ему калитку пожилая служанка сказала, что Лугфулло в отъезде и будет не раньше чем через месяц. Оказывается, он отправился в Мекку, повёз туда краску индиго и лек[137].

Надеясь встретить кого-либо из знакомых купцов, Хоробрит пошёл на рынок. Возле моря жара смягчалась, а между домами солнечный зной был невыносим. Спасало то, что здешние жилища устроены с проходами, в которых дули сквозняки, а над тротуарами имеются навесы, дающие тень. Самое жаркое время местные жители обычно проводили, сидя в водоёмах. Улицы словно вымерли.

Но крытый рынок был оживлён, встретил Афанасия привычным многоголосым шумом. На восточных базарах существовало незыблемое правило: купцы, прибывшие с севера, занимали северную сторону рынка. Сюда только что прибыл караван. Верблюды толпились между колоннами, погонщики и охрана разгружали тюки, сносили их в складское помещение.

Хоробрит спросил у приезжего купца, откуда караван. Оказалось, из Шемахи.

— Не приехал ли с тобой кто-нибудь из русских купцов? — с надеждой осведомился Афанасий.

— Как же. Приехал один. Только не купец, а пехлеван. Очень сильный пехлеван! — В голосе шемаханца прозвучало уважение.

— Где он? Как звать?

— Куда-то ушёл. А звать Кирилл. Может, к ордынцам отправился. Поищи, он где-то здесь.

Хоробрит кинулся на поиски Кирилла. Только теперь он осознал, как соскучился по землякам, родной речи. Народу на рынке было много. Вокруг мельтешило множество смуглых, усатых лиц. Головы мужчин были накрыты белыми платками, чалмами. Кирилла нигде не было видно. Хоробрит пробрался в ордынский ряд. Желание встретить своего притупило его бдительность. В денниках хрустели ячменём лошади, привезённые на продажу. Возле них было особенно много покупателей, осматривали, приценивались, торговались с купцами. Афанасий спросил одного из них, не видели ли здесь высокого русича. Ордынец настороженно всмотрелся в проведчика блестящими маслянистыми глазами, ответил, что да, видел.

— Пойдём, покажу, — сказал он. — Ты русич? Значит, мы земляки и должны помогать друг другу! — Голос ордынца был вкрадчив.

По виду он напоминал воина, его шёлковый халат оттопыривала сабля. Ещё двое татар как бы невзначай приблизились к ним. Под одеждой у них угадывались кольчуги.

Хоробрит понял: засада. Погоня его догнала. Из-за крайнего денника вдруг появилось лицо Муртаз-мирзы и поспешно скрылось. Ярость вновь охватила проведчика. Если ордынцы сообщат Малику Хасану, что они преследуют русича, который убил сына султана, малик выдаст его татарам.

— Ну что ж, пойдём, — согласился Хоробрит.

Мнимый купец повёл его за крайний денник. Двое шли за ними по пятам. За углом чернела открытая дверь склада. Видимо, Муртаз-мирза прятался там. Из Ормуза они вывезут его в тюке. Скорее всего, мёртвого. Хоробрит метнулся к колонне, нырнул в поток людей. Ордынец оказался сообразительным, закричав: «Держите вора!» — он кинулся за убегавшим.

Люди недоумённо останавливались, теснились за спиной Хоробрита. Татарам пришлось расталкивать горожан. Это немедленно вызвало гнев горячих арабов. Позади проведчика возникла свалка. К дерущимся уже спешила стража. Затеяли драку татары. Их вполне могли повести к судье. Хоробрит выскочил на улицу, скрылся за углом перехода, ведущего в порт. Но бежать из Ормуза, не найдя Кирилла, он не собирался. С моря подувал ветерок, нёс освежающую прохладу. Впереди на площади слышались крики, словно кого-то подбадривали:

— Вали его, Таусен-пехлеван.

— Хватай его за ногу! Вот достойные соперники!

Под белым портиком возле дворца малика густела толпа. Она — лучшее укрытие. Несколько мужчин в белых чалмах торопились туда же. Афанасий оглянулся, — его пока никто не преследовал. Дворец малика Ормуза сверкал на солнце подобно хрустальной глыбе. В голубой галерее толпились разнаряженные люди, смотрели вниз, на площадку, застеленную толстым ковром. На ковре боролись пехлеваны.

Словно невидимая рука привела Хоробрита в это место. Он пробрался в толпе к площадке. Один из пехлеванов поднял своего противника в воздух, с рёвом кинул на ковёр, навалился на него всей своей лоснящейся от пота тушей, прижал к земле. Подержав в таком положении поверженного, вскочил, пробежался по кругу, славя аллаха, воздев заросшие шерстью руки к небу. Хоробрит узнал пехлевана Таусена. Его пристыженный соперник скрылся в толпе. Возле ковра стояла серебряная чаша, куда восторженные зрители то и дело бросали монеты. Чаша была почти полна. На площадку взошёл глашатай, зычно объявил, что могучий из могучих пехлеван Таусен, прославленный во многих землях, только что одержал очередную победу и желает знать, не найдётся ли смельчак, который рискнул бы помериться с ним силой. Толпа притихла. Глашатай уже хотел сойти с помоста, как вдруг раздался так знакомый Хоробриту низкий голос:

— Найдётся! Как не найтись!

Из толпы выбрался громадный Кирилл. Таусен окинул нового борца острым взглядом. Тот неспешно начал раздеваться. Хоробрит хотел было подойти к нему, но сообразил, что в толпе вполне могли появиться ордынцы. Кирилл был более сажени ростом, весил не меньше десяти пудов. Большая бритая голова надёжно покоилась на короткой мощной шее. Выпуклая загорелая грудь походила на медную и была столь широка, что на ней вполне могла улечься пантера. Чресла богатыря были увиты выпуклыми мышцами, бревноподобные руки оттопыривались, тяжело свисая вдоль массивного туловища. Достойный соперник великану Таусену. Осторожность удержала Хоробрита окликнуть Кирилла. Прикрытый чужими спинами, он зорко оглядел толпу. И точно. Из-под татарского малахая за Кириллом следил чей-то вороватый взгляд. Проведчик узнал Митьку.

— Мы не ослышались, чужеземец, ты и на самом деле желаешь схватиться с Таусеном Непобедимым? — осведомился глашатай.

— Желаю, — прогудел Кирилл.

— А есть ли у тебя сто монет, чтобы бросить в чашу? Она — награда победителя.

— Найдутся! — Кирилл снял с широкого пояса мешочек, отсыпал на широкую ладонь горсть серебряных монет, прикинул, хватит ли, передал их глашатаю. Тот пересчитал, кинул их в чашу, спросил, как имя нового пехлевана.

— Хозя Керим Хоросани, — невозмутимо ответил русич.

Хоробрит восхитился находчивостью друга и решил, что ему тоже следует выбрать себе подходящее случаю мусульманское имя. Почему бы не назваться Юсуфом Хоросани?

Пехлеван Таусен был в холщовых шароварах, перехваченных у щиколоток ремешками. Кирилл сиял с себя одежду, остался в портках. Когда он и Кирилл ехали зимой к волхву, Хоробрит в шутку спросил у богатыря, что бы тот делал, если бы шатун напал на него.

«Што бы я делал? — удивился силач. — Удавил ба!»

Сейчас, глядя на могучего земляка, Хоробрит не усомнился, что Кирилл задавил бы медведя. Два гиганта — один белокожий, другой смуглый — шагнули друг к другу. Глашатай встал между ними, объявил правила борьбы:

— Победитель тот, кто прижмёт своего противника спиной к ковру. Борца не калечить, членовредительств не наносить. Кто по злобе нанесёт увечье противнику, того приговаривают к отрубанию руки. Знайте, за вашей схваткой будет наблюдать сам правитель Ормуза, достославный малик Хасан, да будет он любим аллахом!

Знатный араб, сидящий в галерее дворца, приподнялся, что-то сказал толпившимся подобострастно за его спиной приближённым. Тотчас один из них прокричал вниз:

— Радуйтесь, пехлеваны! Солнцеподобный правитель славного Ормуза малик Хасан признал вант достоинства и лично подарит победителю вот этот золотой перстень с гранатами!

Правитель поднял руку, и солнце засияло на его золотом перстне.

— Сходитесь и начинайте! — объявил глашатай.

Хоробрит вдруг заметил, что вороватый взгляд Митьки уставился на него и словно обжёг злобой. Пришлось выбраться из толпы. Митька последовал за ним. Позади их послышались возбуждённые крики. Видимо, на ковре началась схватка. Огненный шар солнца по-прежнему жарко пылал в белёсом небе, но со стороны моря медленно, клубясь, надвигалась чёрная туча. Хоробрит направился к порту. Он был взбешён, шёл быстро, надеясь успеть досмотреть схватку.

С широкой улицы он свернул в узкий проход между домами. Здесь не было навеса, и солнечный зной облил его с такой яростью, что перед глазами замелькали огненные круги. Показалась портовая мечеть. За ней потянулись склады. Когда идёт разгрузка кораблей, здесь всегда многолюдно. Но сейчас склады закрыты. В засовах дверей чернели огромные амбарные замки. За складами был скалистый береговой уступ. Там много валунов, за которыми легко укрыться. Берег обрывался в море крутым склоном. Хоробрит исчез за углом.

Митька, оглядевшись, вынул из-за кушака своё любимое оружие — чекан и тоже юркнул за склад. Здесь никого не оказалось. Тать прыгнул к ближнему валуну. Пусто. Пригнувшись, он зорко обежал взглядом берег. Проведчик прячется где-то рядом. Держа чекан наготове, Митька осторожно шагнул за соседний валун. И тут ему показалось, что на него обрушилась скала, придавив к каменистой земле. Чекан выпал из руки. Митька не мог поднять лица, чужие руки не давали повернуть головы. В спину упирались чьи-то колени.

— За сколько серебреников продал, иуда? — раздался над его ухом знакомый голос.

— Отпусти! — прохрипел Митька.

— Говори! — его спина под чужими коленями затрещала, хрустнула.

— Сто рублёв.

— Больше ничего?

— Ну, татарскую невесту посулили, ёж ли бусурманство приму. Отпусти, у меня два клада в Москве зарыто. Всё отдам.

— Велики ли клады?

— Два ста рублёв.

— Сколько же ты из-за них людей изничтожил?

— Ну, двенадцать. Тебе что до них? Ты мало убивал?

— Сравнил хрен с редькой. Я врагов Руси, а ты своих! Нет тебе прощения, тать!

Хоробрит рванул голову Митьки вверх, ломая шейные позвонки. Хруст собственной плоти показался татю оглушительным. Потом всё померкло.

Хоробрит подтащил безвольно обмякшее тело к береговому откосу, под которым тяжело колыхалась зелёная вода, заложил в одежду татя несколько крупных камней, столкнул труп в море. Тело булькнуло, исчезая в глубине. Тотчас возле берега мелькнул плавник акулы. За первой хищницей появилась вторая. Хоробрит подобрал выпавший у татя чекан, бросил в воду.

Он появился возле помоста в тот момент, когда багровый от усилия Кирилл дожимал пехлевана Таусена к ковру. Толпа вокруг ревела. На галерее дворца малик Хасан, вскочив с кресла, что-то кричал и топал ногами. Глашатай, он же судья, упав на колени, следил, когда непобедимый Таусен коснётся лопатками ковра. И вот это случилось. Судья некоторое время подождал, надеясь, что любимый пехлеван вывернется, но напрасно.

— Вай, Таусен! — выл кто-то в толпе.

Глашатай дал знак, что схватка окончена. Кирилл отпустил поверженного противника, поднялся, добродушно подал руку побеждённому, чтобы помочь подняться. Но Таусен гневно сверкнул глазами и оттолкнул его руку. Судья вручил Кириллу чашу с монетами и перстень с гранатами. Русич взял чашу, отсыпал из неё половину серебра в свой кошель, остальное, в том числе и перстень, дружелюбно протянул бывшему противнику. Тот нерешительно уставился на чашу.

— Бери, друг! Поделимся по-братски! — прогудел Кирилл. — Ты могучий борец! Если бы твоя рука не соскользнула, лежать бы мне на ковре! Не возьму я всю награду. Ты старался не меньше моего.

В толпе ахнули. Подобного в Ормузе ещё не случалось: победитель делится с побеждённым! И награда немалая. Даже половина её — целое состояние. Можно купить на неё таву.

Таусен взял чашу и перстень, прижал к груди, благодарно сказал:

— Отныне ты мой побратим, Керим Хоросани!

В это время пехлеванов окликнули с галереи дворца. Оказалось, что правитель Ормуза желает лицезреть обоих борцов. Глашатай повёл их во дворец. Прячась за спины людей, Хоробрит наблюдал, нет ли в толпе других соглядатаев татар. Люди стали расходиться, шумно обсуждая схватку, восхищаясь благородством чужеземного пехлевана. Несколько человек принялись скатывать ковёр.

Туча, пришедшая с моря, закрыла солнце. Стало прохладнее. Из дворца вышли Кирилл и Таусен, о чём-то оживлённо беседуя, и стража приветствовала их дружным взмахом копий. Когда пехлеваны спустились на площадь, Хоробрит вновь остался за колоннами портика, но никого подозрительного не обнаружил. Возможно, татары ждали вестей от Митьки, которого уже сожрали акулы.

Пехлеваны остановились на краю площади, и Таусен стал уговаривать русича пожить у него.

— У меня лошадь на постоялом дворе, — отнекивался тот.

Ему, видно, не хотелось идти в дом друга, и о причине Хоробрит догадывался.

— Я приду к тебе завтра, — пообещал Кирилл.

— Зачем завтра! Идём сейчас! Моя жена приготовила отличный плов! Вах, пальчики оближешь!

— У меня дело есть, Таусен. Очень важное!

— Скажи, какое, и я подниму на ноги весь Ормуз!

— Не обижайся, Таусен, но я приду завтра.

Наконец пехлеваны расстались. Таусен удалился, взяв с русича клятву погостить у него. Кирилл повернул к порту. За ним никто не последовал. Только убедившись в этом, Хоробрит догнал земляка, окликнул.

Если бы широкая ладонь Хоробрита не зажала рот силача, тот от неожиданности испустил бы радостный вопль такой силы, что сотряс бы весь Ормуз.

— О тож чюдно! — бормотал ошарашенный Кирилл. — Я ж его везде ищу, а он сам на меня набрёл!

— Где ты остановился?

— А на постоялом дворе. Туточки через две улки. Меня к тебе послал князь Семён...

— После расскажешь. Ты привёл за собой татар.

— Каких татар? — изумился Кирилл, но сразу сообразил. — Уж не хасторанских ли? Касима-султана?

— Да. Как ты добрался сюда?

— По Волге и Хвалынь-морю. Приплыл прямо в Чапакур. Васька Папин сказывал, мол, из Баку ты уплыл с купцом Мехмедом из Чапакура. Я и разыскал его. Мехмед вернулся из Тебриза, а тебя нет. Ну и наделал ты грохоту в Чапакуре! Там до сё тебя вспоминают! Татары, стало быть, меня выследили? Мехмед сказал, что ты первым делом отправишься в Индию, а другого пути, кроме Ормуза, у тебя нет. Вот я и оказался здесь. Ты как?

Коротко рассказав, что случилось на базаре, а позже на берегу моря, Хоробрит предупредил Кирилла, что на постоялом дворе его ждёт засада.

— Да и на моём тоже, — прибавил он.

Кирилл рассердился.

— Пожди меня тут, я скоро.

— Куда ты?

— Пойду передавлю ворогов!

— Негоже сие. Стражники схватят!

— Не схватят, — усмехнулся Кирилл. — Меня малик Хасан в своё войско берёт. Сразу сотником, во!

— Пойдём-ка лучше на берег моря, там и поговорим. Там нас никто не услышит.

Уже в темноте они прошли в порт, свернули за склады к валунам и здесь присели на тёплые камни.

Кирилл первым делом поведал, что у Алёны родился сын, назвали его Афанасием. Так что Хоробрит теперь не один на белом свете. Все передают проведчику низкие поклоны. Алёна просила сообщить, что сынок очень похож на отца, даже лицо такое же суровое, видно, воином будет добрым. Ждёт она мужа не дождётся.

— А главное, — сказал Кирилл, — государь о тебе помнит и просит порадеть за землю Русскую. Князь Семён наказывал, чтоб я доставил тебе гостинец. — Кирилл вынул из-за пазухи мешочек и подал его Хоробриту. — Чай, соскучился по родине!

В мешочке была земля. Чёрная, жирная, запашистая. Хоробрит жадно вдохнул её, размял на ладони, потёр, опять вдохнул, в ней сохранился пряный осенний аромат; показалось Хоробриту, что зашумел над его головой могучий дуб, прошелестела берёзка, — это был запах родины, росных трав, синих туманов. До смертной тоски захотелось увидеть луга за рекой Осётр в красном зареве заката, полежать в луговых травах, побродить по знакомым тропинкам. И вдруг Хоробрит явственно услышал, как голос волхва произнёс:

— Берегись!

Но безлюдно было вокруг и тихо. Хоробрит бережно ссыпал землю обратно в мешочек, спрятал на груди.

— Передай князю Семёну, Кирилл: что нужно сделать, то сделаю. Тебя мне в помощь прислали?

— Нет, друже. Князь строго наказывал, мол, встреть, дай ему денег, всё выспроси — и незамедлительно возвращайся. Сведения твои, Хоробрит, очень нужны! Государь их ждёт! Рассказывай, что видел, что слышал, какие страны проехал, велики ли у тамошних шахов войска, кто с кем воюет, с кем нужно незамедлительно дружбу завести аль союз заключить, какая от того выгода, главное — сколько крепостей, мощны ли.

А знал Хоробрит много. Останавливаясь в странноприимных домах, путешествуя с Ходжой Насреддином, встречаясь с купцами, с жителями городов, слушая рассказы, запоминая увиденное, задавая между делом мимолётные, как бы случайные, вопросы, Хоробрит выяснил то, ради чего сюда прибыл.

Рассказывал он Кириллу долго. Выводы из наблюдений проведчика в основном сводились к тому, что Ирак, Сирия, Персия да и Аравия и Малая Азия пока слабы, не поднялись после разрушительных походов Тимура-хромца. И поэтому союза с ними сейчас искать не нужно, союз будет лишь обременять Русь. Ни одного чужедального племени, могущего в скором времени появиться в южнорусских степях, опасаться не следует. Тылы Руси в обозримом будущем обеспечены. Ширван слаб. Персия не сможет собрать рать числом выше ста тысяч воинов. Турки-османы воюют с Узуном Хасаном и, вероятнее всего, победят, но замыслы их направлены на Балканский полуостров — Греция, Болгария, Кипр и далее. Возможно, они захватят Крым, скинут Менгли-Гирея, но за крымским перешейком лежит дикое поле, прикрывающее и Русь, и Литву. Слишком долго нужно готовиться к переходу через него. Зачем? Овладев Грецией и Албанией, османы нависнут над Италией, встанут на рубежах западных стран — богатейших, многолюдных. Поэтому турки спешно строят флот. Уже сейчас он насчитывает до трёхсот судов с артиллерией.

Кирилл слушал внимательно, некоторые места и цифры просил повторить, чтобы лучше запомнить. А после заметил:

— Рассказываешь ты чисто как бусурманин...

Он не успел договорить. Из-за угла ближнего склада вылетели два аркана и пали на плечи Хоробрита и Кирилла. Выкатилась из-за моря поздняя багровая луна, осветив желтоватым светом берег. Засеребрилась лунная дорожка.

Проведчиков спасло то, что они были воинами, готовыми встретить опасность в любой момент. Петли арканов мгновенно затянулись, но Хоробрит и Кирилл перехватили ремни и рванули к себе, выдернув из-за угла сразу двоих. Сила бешеных рывков была такова, что напавшие упали на каменистую площадку и плашмя заскользили к валуну. За углом взвыли.

Две огромные собаки, рыча, метнулись на русичей, чтобы в прыжке опрокинуть, сдавить врагу горло мощными челюстями. Одна бросилась на Хоробрита, другая — на Кирилла. Но те уже успели вскочить на ноги. Хоробрит гибко склонился, и когда тело выжлеца взлетело над ним, поймал пса за задние ноги, крутанул над головой и кинул в море. Кирилл схватил выжлеца, и одним махом размозжил ему голову о камень. В море завыла собака, пытаясь взобраться по крутому откосу. Из-за валунов к русичам метнулось несколько человеческих фигур. Враги не захватили с собой луков, опасаясь вызвать подозрение стражей «обители безопасности». Поэтому шестеро татар кинулись на проведчиков с саблями. Но их уже ждали. Двое нападавших, задавленных собственными арканами, валялись в пыли. Хоробритом и Кириллом владела ярость. Та самая, что превращает воина в героя. Двое против шестерых — о, это славный бой! Жаль, он закончился слишком быстро. К несчастью для нападавших, не ожидавших встретить столь свирепое сопротивление. Два дамасских клинка с быстротой молнии отбили удары врагов, у троих татар сабли были вырваны из рук и отброшены прочь. Двое тотчас зарублены. И опять дамасские клинки взлетели, тускло отсвечивая в лунном разгорающемся свете. Один ордынец оказался разрублен на две половинки, словно его разделили на двух близнецов, у третьего слетела голова, покатилась по площадке и упала в море. Князь Ряполовский мог бы гордиться своими питомцами, видя столь молниеносный бой. Да боя, собственно, и не было. Нападавшие не оказывали сопротивления. Это было всё равно как если бы десяток детей пытались атаковать полного сил и отваги воина. А тут их двое. Все шестеро оказались искромсаны в мгновение ока. В море всё ещё выла собака. И вдруг замолчала. В лунном свете на поверхности воды промелькнул плавник акулы. Где-то за складами послышался тревожный вопрос, произнесённый по-фарсидски:

— Вай, что там происходит?

Уже ничего не происходило. Восемь трупов валялись на каменистой площадке. Кирилл и Хоробрит обыскали ордынцев, забрали деньги, перстни, кольца. Муртаз-мирзы среди убитых не оказалось. С досады Хоробрит плюнул. Кирилл поднял один из трупов над головой, бросил в море. Далеко внизу послышался плеск. Скоро все восемь оказались под обрывом. Сегодня у акул пиршество.

— Сколько ордынцев ещё осталось? — деловито спросил Кирилл. — Прикончим их всех разом?

— Гналась за мной сотня, — ответил Хоробрит. — Сколько осталось — не считал. Где ты их сейчас искать будешь? Вот что, Кирилл, сведения, что я тебе передал, очень важны. Тебе ни в коем случае не следует рисковать. Ступай сейчас к Таусену и переночуй у него. Утром вдвоём отправитесь на твой постоялый двор и заберёте лошадь. Муртаз-мирза за тобой не погонится, ему нужен я. Повторю, друже, сведения очень нужны государю. Он ждёт их!

— Я знаю, — проворчал богатырь, почёсывая затылок. — Ты-то как?

— Обо мне не беспокойся. Оба письма доставлю кому нужно. Как только узнаю, что в Индии, — сразу же вернусь. Прощай!

Им всё-таки пришлось ещё свидеться. И очень скоро. Воры в Ормузе, да будет всем известно, отсутствуют, а значит, нет надобности и в воротах. Лишь стражи порядка время от времени обходят улицы города с пылающими факелами, покрикивая:

— Всё спокойно в обители безопасности! Всё спокойно!

Двери странноприимного дома, где остановился Хоробрит, тоже были открыты. По случаю ночной прохлады многие спали во дворе. Из тёмных углов доносился храп, сонное бормотание. Здесь же горел очаг, на нём кипело мясное варево для припозднившихся гостей. Возле костра расположились несколько странников в ожидании позднего ужина. У коновязи хрустели сеном лошади. Хоробрит не стал таиться. Зачем? Люди Муртаз-мирзы уже знают, где он поселился. Поэтому он открыто прошёл к конюшне проверить перед сном Орлика. В тёплой душной темноте Орлик вдруг встретил его тревожным ржанием.

Верный конь предупреждал об опасности. Значит, его здесь ждали и эта ночь будет беспокойной. Хоробрит чувствовал усталость, не было привычного азарта. Возвращаясь в завийю, он постоянно думал о сыне, — как хорошо было бы подержать сейчас мягкое тёплое тельце, родную кровиночку, вдохнуть его запах, ничего бы больше не надо, только покой. Это его и расслабило. Страшный удар обрушился ему на голову. Падая возле денника, он видел Алёну и сына, слышал ржание Орлика.

Когда он пришёл в себя, то обнаружил, что лежит связанный в углу конюшни. В маленькое оконце светила угасающая луна. Голову разламывало от боли, по лицу текло что-то липкое.

— Очнулся, пёс? — спросил знакомый ненавистный голос.

Над ним склонились несколько человек, у одного из них по-волчьи мерцали глаза. Вот как им довелось встретиться! Муртаз-мирза присел на корточки возле своего врага, удовлетворённо поцыкал, схватил Хоробрита за волосы, поднял его окровавленную голову.

— Долго же мы за тобой гнались! Жаль, я тебя не прикончил сразу вместе с твоими родителями. Задал ты нам хлопот. Ты проведчик царя Ивана?

— Наклонись поближе, Муртаз-мирза, чтобы не услышали остальные, — прохрипел Хоробрит.

Сотник наклонился, Хоробрит плюнул ему в лицо и рассмеялся. Тотчас три ножа блеснули в тусклом лунном свете.

— Не здесь! — яростно прошипел сотник, утираясь рукавом. — Заткните пока ему вонючую пасть. Я хочу, чтобы он помучился! Я буду резать его по кусочкам и радоваться, видя, как он воет от боли и страха! Я хочу насладиться его страданиями, хочу услышать его мольбы! Эй, Ахмад, волоки сюда хурджин! Мы вынесем его в мешке!

— Лучше отрезать ему голову сейчас, — предложил кто-то из ордынцев. — Голову легче вынести. Во дворе слишком много народу.

— Нет! Я вывезу его из Ормуза живым, чтобы устроить ему казнь, о которой вы долго будете вспоминать с наслаждением! Он убил моих лучших воинов!

Ордынцы слишком увлеклись и забыли, что дверь конюшни осталась распахнута. В ней бесшумно возникли две громадные фигуры. Богатыри-пехлеваны подкрались к татарам столь бесшумно и ловко, словно пролетели по воздуху. Муртаз-мирза сидел по-прежнему на корточках. Его сообщники стояли. Это и спасло сотника. Пехлеваны обрушились на тех, кто стоял, смяли их. Сотник прыжком метнулся в темноту и скрылся.

— Держите Муртаз-мирзу! — прохрипел Хоробрит, пытаясь освободиться.

Кирилл бросил задушенного им воина, кинулся к двери, где мелькнула фигура ордынца. Но сотник был ловок. Во дворе раздался топот копыт. Там что-то закричали. Слышно было, как по двору пронёсся всадник. Раздосадованный Кирилл вернулся. Таусен ножом разрезал кожаные ремни на Хоробрите.

В конюшню вбежал хозяин постоялого двора, с ним слуги.

— Что случилось? — испуганно спрашивали они.

Пехлеван Таусен рывком приподнял уцелевшего ордынца. Двое лежали на полу конюшни. Узнав Таусена, хозяин обрадованно прокричал:

— О, аллах, великий человек навестил меня! А кто этот человек, которого ты, Таусен, так небрежно держишь за шиворот?

— Они хотели убить твоего гостя! — свирепо проревел пехлеван. — А ты ничего не видишь и не слышишь!

Письма к Махмуду Гавану и шаху Узуну Хасану были целы, ордынцы не успели обыскать Хоробрита. Мешочек с деньгами оказался у одного из убитых. Узнав, что разбойники хотели ограбить постояльца, перепуганный хозяин послал слугу за стражами порядка. Те явились и забрали с собой оставшегося в живых ордынца.

Утром на постоялый двор явился сам кутовал — начальник охраны города. Видя, что знаменитый пехлеван Таусен является другом русичей, кутовал был особенно любезен и сказал, что аллах покарал разбойников руками могучих пехлеванов. Он тотчас отправил стражников на розыски Муртаз-мирзы и его воинов. Но оказалось, что те уже покинули город.

В обители безопасности Ормузе подобных происшествий давно не было, и город был взбудоражен слухами о попытке грабежа и убийстве двух ордынцев. Человеческая натура такова, что людей больше всего привлекает смешное и страшное, ибо то и другое, по сути говоря, нелепости, но делающие жизнь увлекательной. Как в местах, где рассказывали о похождениях Ходжи Насреддина, набивались слушатели, так и сейчас постоялый двор был заполнен любопытствующими. Тем более что здесь неотлучно находились два пехлевана. Кирилл рассказал Хоробриту, что очень беспокоился, оставив друга одного, его словно кто подталкивал вернуться в портовую завийю. Зайдя к Таусену, он сообщил ему о своих опасениях, и они вдвоём кинулись сюда. Хорошо, успели.

В полдень следующего дня Афанасия разыскал маленький капитан тавы и объявил, что завтра вечером его судно отплывает. Караван будет состоять из двадцати кораблей. Поведёт флотилию знаменитый лоцман Ахмад ибн Маджид, изложивший в стихах лоцию южных морей[138].

— Вместе с тобой плывёт некий португалец, который морем прибыл в Константинополь, а оттуда перебрался в Ормуз, — сказал владелец тавы. — Ваши каюты рядом.

Хоробрит знал об устройстве здешних судов из «Книги» Марка Поло. «У них одна палуба, на ней более шестидесяти покоев, и в каждом одному купцу жить хорошо. Они с одним рулём и четырьмя мачтами; зачастую прибавляют ещё две мачты... Сколочены они вот как: стены двойные, одна доска на другой; внутри и снаружи законопачены; сколочены железными гвоздями».

К вечеру тава была загружена товарами. На палубу завели десятка три лошадей, предназначенных на продажу в Индии.

Провожали Хоробрита многие. Таусен поклялся, что не бросит Кирилла и проводит его хоть до Шемахи. Вскоре матросы на таве засуетились, отдали швартовы, подняли паруса, и судно вышло из гавани. За уходящим судном из-за валунов скалистого берега следили волчьи глаза сотника Муртаз-мирзы, который утром расспросил капитана, и тот сказал, что тава идёт в Камбей.

И сейчас Муртаз-мирза молил аллаха, чтобы индийское судно не застигла буря, не захватили пираты, чтобы плавание его было благополучно.

Ветер надувал паруса. Тава всё дальше удалялась на юго-восток, поскрипывая мачтами.

К Хоробриту подошёл маленький капитан в сопровождении рослого стройного незнакомца. Португалец с пристальным взглядом голубых глаз и с тем выражением решимости на худом твёрдом лице, которое легко выдаёт воина. В облике чужестранца, в его мягких вкрадчивых движениях ощущалось что-то недоброе, хищное.

ГАРИП[139]

тутъ есть ИндЂйскаа страна, и люди ходить нагы всЂ, а голова не покрыта, а груди голы, а волосы в одну косу плетены. А всЂ ходят брюхаты, дЂти родять на всякый год, а детей у них много. А мужы и жёны всЂ черны, яз хожу куды — ино за мною людей много, дивятся бЂлому человЂку. А князь их — фота на головЂ, а другаа на бёдрах; а бояре у них ходить — фота на плещЂ, а другыя — на бёдрахъ; а княгыни ходить — фота на плечемъ обогнута, а другаа на бёдрахъ. А слугы княжия и боярьскыя — фота на бёдрахъ обогнута, да щит, да мечь в руках, а иныя с сулицами, а ины с ножи, а иныя с саблями, а иныи с лукы и стрелами, а всЂ нагы, да босы, да болкаты[140]; а жонки ходят — голова не покрыта, а груди голы; а паропкы да девочкы ходят нагы до 7 лЂт, а сором не покрыть».

Когда даже враги молятся о твоём благополучном плавании, то судьба хранит корабль.

Больше сорока дней стремилась тава в Камбей — и лишь морская гладь, безоблачное небо да ветер попутный. Пылали по ночам небесные огни. Резвились в тёплой воде стаи весёлых дельфинов, гнались за судном огромные акулы, надеясь на случайную поживу.

Больше всего капитан опасался пиратов. Он говорил, что из области Мелибар, да ещё из другой, что рядом и зовётся Гузуратом, каждый год более ста судов выходят, чтобы захватить купцов.

— Большие они разбойники и нам много убытков делают, — разглагольствовал индус, зорко оглядывая море, по которому бойко плыли корабли купеческой флотилии один за другим, словно стая белых птиц. — У них привычка отдаляться друг от друга миль на пять. Займут большое пространство и ждут добычу. Если видят судно, подают друг другу знаки. Уйти от них трудно. А всё потому, что правители разрешают грабить. У них уговор: всех захваченных лошадей разбойники должны отдавать своим раджам.

Но море было пустынно. Лишь промелькнёт на горизонте порой белый парус и растворится в солнечной дымке.

С португальцем Афанасий за время плавания не только не подружился, но они даже стали врагами. То, что Диего Деца (так звали португальца) был проведчиком, Афанасий понял после первых разговоров с ним. Но это было не самое худшее. Диего обладал высокомерием, свойственным людям, возомнившим себя господами. В день встречи, оставшись наедине с русичем, он обозвал капитана черномазым, а об арабах и персах отозвался как о дикарях. Хоробрита возмутил пренебрежительный тон португальца. О своих друзьях хоросанце Мехмеде, тюрке Насреддине, персе Таусене, арабе Лутфулле он всегда вспоминал не просто с уважением, но с любовью. Это были благородные люди. Промолчать в ответ на презрительное мнение Диего означало бы разделить это мнение. Пришлось холодно напомнить португальцу старую истину, что плохие люди встречаются у всех народов, а местные жители вовсе не варвары.

— Вот как! — свысока поглядел на русича португалец, не найдя в нём сообщника. — Эти люди рабы! Грязные мерзкие животные. Господь предназначил белым людям повелевать ими!

Так вот для чего прибыл сюда этот проведчик. Опытный Хоробрит знал много; глядя на его замкнутое лицо, трудно было предположить, сколь велики его знания, он их редко использовал в повседневности, обычно отмалчиваясь, не выдавая своих секретов. Но тут он не сдержался и напомнил Диего, что когда мавры пришли в Испанию, они нашли там жалкие лачуги — приюты дикарей, невежественных и суеверных. Когда же настала их очередь отступать и сдавать свои крепости после шести веков господства, они оставляли испанцам благоустроенную страну с трудолюбивым и сведущим населением, богатые города с сокровищницами знаний, роскошные дворцы, окружённые садами, университеты, являющиеся средоточиями наук, где преподавали риторику, математику, медицину. И первое, что сделали победители, явившись в города, — разрушили бани и выбросили из жилищ ванны.

Хоробрит и Диего стояли возле борта на узком пространстве, прикрытом косым парусом и тюками кожи, оставленными по случаю хорошей погоды на палубе. И разом обнажили сабли. У Диего тоже был дамасский клинок. Изготовленный мастерами, которых он называл дикарями. Он напал первым, и казалось, удар бывалого бойца неотразим. Но Хоробрит легко отбил атаку. Португалец отступил, зло щуря голубые глаза. Звон сабель привлёк внимание маленького капитана. Он возник перед ними внезапно, выйдя из-за тюков кожи, недоумённо моргая.

— Вы чем занимаетесь, чужеземцы? — растерянно спросил он, переводя взгляд с одного противника на другого.

— Упражняемся, почтенный! — хладнокровно ответил Диего, вкладывая клинок в ножны. — Решили на досуге посостязаться, чтобы не потерять сноровку. А что?

— Гм. Осёл осла в долг чешет! — пробормотал индус добродушно. — Раз так, продолжайте, мешать не буду. — И с достоинством удалился.

— Мы встретимся в Камбее! — прошипел португалец. — Я вижу, ты едешь в Индию не за товарами.

— А ты?

Дон Диего смерил его взглядом, промолчал и отправился в свою каюту. Он шёл по палубе наискосок, и тень, отбрасываемая его длинным телом, виделась надломанной. Как любил повторять Ходжа Насреддин, у хромого и тень хромая. Больше за время плавания они не беседовали. Но встречаться им приходилось. Обедали они втроём в каюте капитана. Причём Диего, несмотря на свою надменность, тщательно расспрашивал индуса о его родине.

— Камбей — самый большой порт на побережье! — охотно отвечал тот, не подозревая, что кроется за любознательностью португальца. — Есть ещё Чаул и Дабхол, но те поменьше. Камбей же — пристанище всему Индийскому морю. Триста пятьдесят кораблей заходит в его гавань ежегодно. На рынках в изобилии нард, красная смола, индиго, шёлк, хлопчатобумажные ткани, ковры, драгоценные камни! Много краски, лака, съестного и прочих товаров! — гордо перечислял капитан, чем богата его родина, не замечая алчно прищуренных глаз португальца и блуждающей улыбки на его загорелом лице.

Он говорил, что в Индии много государств-княжеств — Мальва, Гоа, Конкан, Гузурат, Малабар, Орисса, Гуджарат, но все они разобщены, а потому слабы, хотя раджи владеют несметным количеством золота, серебра, драгоценных камней. И только две империи могучи, могут выставить многочисленные войска — это империя Бахманидов и империя Виджаянагар, которой правит махараджа Вирупакша[141].

Именно по этой причине Хоробрит собирался посетить столицу страны Бахманидов Бидар. Однажды, помня о беседах с купцом Мехмедом, он спросил капитана о пророке Кабире. Оказалось, что владелец тавы ученик Кабира, проповедующего «бхакти», что означает «любовь к богу».

— Знайте, чужеземцы, — гремел маленький капитан с воодушевлением, — великий Кабир учит, что Бог един, Создатель всего сущего. Город мусульманского бога на западе Мекка и город индусского бога на востоке Бенарес не являются убежищами истины! Не должно быть посредников между человеком и создателем, а потому не ищите их на западе или востоке, а ищите в сердце своём, ибо только там бог мусульман и индусов! — И обернувшись к Хоробриту, капитан, несколько рисуясь, добавил: — Ты увидишь его! Увидишь великого Кабира, потому что он мой родной брат!

В Индии странноприимные дома называются патхва-сала, то есть «приют для странников», или дхарма-сала, что значит «дом благочестия». Как и в мусульманских завийях, в дхарма-сале путнику могут предоставить на три дня бесплатное питание и кров. Об этом Хоробриту сообщил капитан. Но Афанасий не собирался задерживаться в Камбее и спросил о дороге на Бидар. Оказалось, что на Бидар лучше идти из порта Чаул, откуда дорога ведёт на город Пали.

— А там через горные перевалы выйдешь к городу Джуннару, от него дорога ведёт к Бидару. Но идти придётся через джунгли, опасные для путников. В Пали тебе лучше дождаться каравана на Джуннар.

— Из Камбея на Чаул плавают суда?

— Каждый день. Порой по несколько. Вчера португалец тоже об этом расспрашивал. Почему бы вам не отправиться в Джуннар вместе?

Хоробрит только усмехнулся. Сегодняшней ночью он слышал, как дверь его каюты пытались открыть. Дон Диего явно торопился, поняв, что русич ему соперник. Поразительно, на крохотной индийской таве, затерянной в океане, умудрились сойтись интересы Росии и Португалии. Поистине, пути судьбы неисповедимы. Но Хоробрит хотел попасть в Индию с иной задачей, чем Диего Деца, который разведывал Малабарское побережье с единственной целью — выяснить возможность захвата тамошних портов Португалией. Эта страна стремится на Восток в поисках золота, драгоценных камней, пряностей. И не зря. Фунт восточных пряностей в Ормузе стоил один динар, в Европе же — почти тысячу динаров. Цена неслыханная, но тем не менее возможная. И разумеется, ради удовлетворения алчности португальцы превратят местные народы в рабов, объявив их неполноценными, мерзкими животными, дикарями, варварами. Изощрённому уму предлог для оправдания собственной подлости найти столь же легко, как блуднице прикинуться непорочной девой. Поэтому дону Диего нужно как можно быстрее и без шума устранить русича. Объявив о том, что они встретятся в Камбее, португалец желал усыпить бдительность Хоробрита. Схватка двух иноземцев в большом городе, несомненно, привлечёт внимание местных властей. А этого ни португальцу, ни Хоробриту не хотелось. Кто-то из них должен пойти на корм акулам ещё в море. А плавания оставалось несколько дней.

При благоприятной погоде ночью на палубе тавы находилось три человека — два рулевых и один вперёдсмотрящий на носу судна. Скинуть труп в море незаметно труда не составит.

Вечером Хоробрит, почистив Орлика и дав ему корма, прогулялся по палубе. Вдоль противоположного борта прохаживался Диего Деца, делая вид, что любуется прекрасным закатом, но иногда он быстро и зорко поглядывал в сторону Хоробрита. Каюты пассажиров находились под палубой, и к ним вели три трапа — носовой, палубный и кормовой. Помещение Хоробрита было ближе к носу тавы, а португальца — возле кормы. Так велел капитан, видя, что между чужеземцами возникла неприязнь. Но возможно, что каюту для себя выбрал сам Диего преднамеренно. Больше пассажиров на таве не было. Все пустующие помещения капитан велел заполнить товарами, которые от непогоды могли пропасть.

Величественный закат начал медленно гаснуть, и по мере того, как меркли золотистые краски, море стала окутывать темнота. Хоробрит не спеша направился к носовому трапу. Спустившись по нему, он стремительно пробежал по узкому проходу между каютами, обогнул трап, ведущий на палубу, и одним прыжком взлетел по кормовой лестнице. Оказавшись за тюками кожи, он осторожно выглянул. Диего Деца уже находился возле коновязи и недоумённо озирался, стремясь понять, куда исчез русич. Хоробрит беззвучно рассмеялся. Надменный португалец был не так уж и сообразителен. Высокомерие сродни глупости. Наконец Диего решил, что русич спустился в свою каюту, и направился к палубному трапу. Каюта Хоробрита заперта на наружную задвижку. Даже недогадливый португалец сообразит, что коль задвижка на месте, русича в каюте нет. Но дон Диего поостережётся проверить помещение, не зная, где её обитатель, который может нагрянуть внезапно. Дело не в том, что Диего боялся, что его могут застать врасплох, а в том, что его могли заподозрить в воровстве. А это для самолюбия дона унизительно. Таких, как он, легко поймать на напыщенной гордости.

Голова португальца исчезла в трюме. Он или останется в своей каюте, или поднимется по кормовому трапу на палубу, чтобы попытаться разыскать русича. Пребывать в неведении относительно врага слишком опасно. Хоробрит вышел из укрытия и направился к рулевому помещению, где сейчас находился капитан, давая последние наставления рулевым. Он остановился возле индуса и стал расспрашивать его о дороге от Умри до Бидара. Капитан отвечал охотно, у него была слабость — показывать свою осведомлённость. Слушая, Хоробрит не забывал искоса следить за кормовым трапом. Так и есть, скоро на нём показалась голова Диего Децы. Было уже довольно темно. Закончив свои работы, с палубы разбредались матросы. Поколебавшись, Диего спустился вниз. Но там сейчас вахтенный зажигает фонари, освещающие проход. И там же возле палубного трапа укладываются спать матросы. Простившись с капитаном, Хоробрит отправился к коновязи. Что сейчас предпримет португалец?

Скорей всего, дождётся полной темноты и вновь проверит, в каюте ли русич. Но не найдёт его там и станет искать на палубе. Хоробрит устроился возле коновязи, откуда ему были видны все выходы из трюма на палубу. Наступила ночь. Зажглись в небе звёзды. На носу тавы вперёдсмотрящий зажёг фонарь. То же сделал второй рулевой на корме, потом он прошёл к средней, самой большой мачте и повесил ещё один фонарь над люком. Слабый свет едва рассеивал темноту. Но в море он виден далеко. У коновязи шумно вздыхали и переминались лошади. Хоробрит притаился возле Орлика, верный жеребец изредка тыкался ему в плечо мягкими шелковистыми губами. Где-то впереди и позади тавы невидимые в ночи плыли корабли купеческой флотилии, которую уверенно вёл знаменитый лоцман Ахмад ибн Маджид. Прямо по носу в море виднелся огонёк кормового фонаря ближнего судна.

Хоробрит едва не прозевал появления португальца. Тот выскользнул из среднего люка, остановился на мгновение возле мачты, озираясь, и, крадучись, отправился на корму. Скоро темнота поглотила его. Предугадать действия дона Диего не представляло труда. Скоро он появится у коновязи. Здесь самое шумное сейчас место. Лошади всегда беспокойны, стучат копытами, фыркают, взвизгивают.

Португалец появился со стороны кормы. Держа саблю наготове, он осторожно шёл вдоль борта. И едва не наткнулся на распростёртое между коновязью и тюками тело. Отпрыгнув назад, дон Диего замер, пристально вглядываясь в неподвижную фигуру. Покойник или спящий? Может, конюх заснул прямо на палубе?

— Эй, кто это? — шёпотом окликнул он.

Но фигура не пошевелилась, и обычного храпа не было слышно. Лошади вели себя тревожно. Каким образом здесь оказался покойник? В темноте трудно было разглядеть, кто это. Пришлось шагнуть поближе. Диего склонился над телом.

И вдруг труп ожил. Молниеносно взметнулись вверх две руки, обхватили шею португальца. Он рванулся. Но Хоробрит не выпустил жертву. Пальцы его продолжали душить с яростной силой, скручивая шею дона словно стальными тисками. Португалец не мог произнести ни звука, рухнул на колени, слабеющими руками попытался вынуть саблю, но не успел. Свет ночных звёзд померк в его глазах, дыхание прервалось. Лошади сбились в кучу, насколько позволяла привязь, фыркая и прядая ушами. Они почуяли смерть. Лишь Орлик вёл себя спокойно. На палубе так никто и не появился. Вперёдсмотрящий был заслонён от коновязи грудой тюков. Хоробрит поднялся, не теряя времени перевалил труп через борт. Звук плеснувшей воды показался оглушительным. На кормовом мостике в свете фонаря появился рулевой, прислушался, крикнул:

— Эй, что там упало в воду?

Но ответа не было. Подождав немного, матрос окликнул вперёдсмотрящего. Тот отозвался, что тоже слышал плеск, кажется по правому борту.

— Ну так сходи посмотри, что там случилось? Почему лошади тревожатся?

— Может быть, морское чудовище утащило коня? — предположил вперёдсмотрящий.

О морских чудовищах, обитающих в глубине океана и порой всплывающих на поверхность в поисках жертвы, наслышаны все жители побережья. Поэтому ничего нет удивительного в том, что догадка матроса напугала и рулевого. Он ударил в медный колокол, висящий возле фонаря. Нижняя палуба мгновенно наполнилась шумом, криками. Наверх стали выскакивать матросы. Появился и капитан. Но Хоробрита здесь уже не было. Незаметно спустившись по носовому трапу, он открыл свою каюту и улёгся на лежанке. Вскоре в помещение вбежал капитан с несколькими матросами. Один из них нёс фонарь.

— Ты здесь, чужеземец? — крикнул капитан.

— Сплю. А что случилось?

— Пропал португалец. Его нет в каюте! Ты когда видел его в последний раз?

— Вечером. Он гулял вдоль борта.

— О, аллах! Куда же он делся? Эй, откройте все помещения, обыщите палубу! Беда пришла, чужеземец!

— Для тебя какая беда? — зевая, поинтересовался Хоробрит.

— Какая? Пропал человек с моего корабля. В команде тридцать матросов. Языков не удержат. Скоро по всему Камбею разнесётся слух, что на моей таве исчезают пассажиры! Мне перестанут доверять, русич! О, аллах!

Странно, индус был последователем учения бхакти, а поминал аллаха, как мусульманин. Видимо, мусульманская среда повлияла на его привычки. Горе его и на самом деле было велико. Бедный маленький капитан не подозревал, кто был причиной его несчастья, и остался в совершенном неведении относительно того, что, возможно, его беда на несколько лет отодвинула беду Индии.

Утром он, горестный, подошёл к Хоробриту и сказал, что португальца не нашли и придётся в Камбее сообщить начальнику охраны города об исчезновении дона Диего.

— Один Всевышний ведает, что будет, — уныло добавил он, — я могу разориться.

Чтобы хоть как-то утешить несчастного, Хоробрит произнёс любимую поговорку Ходжи Насреддина:

— У кого шаровар нет, у того и сто богатырей их не снимут.

Оказывается, капитан был любителем народной мудрости и незамедлительно отозвался:

— Ты прав. После бури за чекменём не бегают!

Хоробрит вновь пролил бальзам на душевную рану владельца тавы:

— Умный говорит — пословицами сыплет.

Индус этой поговорки ещё не знал и приободрился. Окончательно развеселился он, когда Хоробрит выдал ещё одно изречение мудрого старика:

— В своей норе и мышь — лев! — И тут же добавил: — Зачем льву перина?

Капитан рассмеялся. И они, весёлые, отправились обедать.

За обедом владелец тавы сообщил, что утром они прибудут в Камбей.

— Завтра я постараюсь разыскать Кабира, познакомлю тебя с ним. Право, ты услышишь много интересного! Но мой брат бродяга, он любит странствовать по Индии и проповедовать бхакти. У него много учеников в разных городах.

Раннее утро только начало рассеивать синюю предрассветную мглу, как тава оказалась в гавани Камбея. Попрощавшись со славным капитаном и сказав ему, что он сам постарается разыскать Кабира, Хоробрит свёл на берег Орлика и отправился вдоль длинного мола на поиски судна, отплывающего в Чаул. В большой гавани было множество кораблей. Пристань напоминала базар — так на ней было шумно от разноязыкого говора, грохота якорных цепей, криков надсмотрщиков. Слышалась фарсидская, арабская, индийская, тюркская речь. В короткое время Хоробрит нашёл несколько кораблей, готовящихся отплыть в Чаул. Один из них уходил даже сегодняшним вечером. Хоробрит тут же сговорился с капитаном, молодящимся стариком с крашенными хной волосами, и вручил ему золотой — полную плату в качестве задатка. В том, что капитан не отплывёт без него, Хоробрит не сомневался, много раз убеждаясь в честности здешних людей.

Время до вечера он провёл на улицах Камбея. Здесь не было той изнуряющей жары, что в Ормузе, зной смягчался многочисленными садами и парками, воздух освежали фонтаны. Их, кстати, Хоробрит видел у господаря Молдавской земли, куда ездил по тайному поручению государя Ивана, поручению столь секретному, что проведчик вспоминал о нём лишь мельком и тут же спешил забыть.

Далеко на востоке синели горы. Западные Гхаты, как пояснил ему пожилой индус. Там клубились сизые тучи, плащом окутывая могучие плечи гор. Заснеженные вершины, подобно гордым седым главам, поднимались выше облаков, что производило странное впечатление, словно вершины существовали самостоятельно. Бродя по городу, на площадях и рынках которого звучала разноязыкая речь, Афанасий заметил, что индийцы стараются держаться особняком, не смешиваясь с персами и другими мусульманами. Кроме всего прочего, князь Семён наказывал ему:

— Душу народа постичь надобно! В сём нужда не менее великая, допрежь казны и войска чуй. Воинов в народе набирают, какой у воинов дух, то по мирным людям видно. Ежли парубки малые деревянными сабельками машут, воинствуют, стало быть, и душа у народа воинственная.

Князь Семён был прав. Проезжая по Персии мимо становищ племени чернобаранных, Хоробрит видел, как упражнялись в воинском мастерстве подростки. Укрепив три прутика в ряд, они с пятидесяти шагов старались сбить их все одной стрелой из детского лука. И удавалось это им довольно часто. Среди упражнявшихся были и малыши, которые и ходили-то ещё неуверенно, но уже держали лук. Один пятилетний ребёнок сумел увернуться от трёх стрел, и только четвёртая опрокинула его. Правда, на стреле вместо наконечника прикреплён войлочный кружок. Но удар, видимо, был болезненным. Малыш сморщился, закряхтел, но не заплакал. Зато чернобаранные ныне считаются лучшими воинами во всей Передней Азии. Хорошо, что этот народ невелик.

В Камбее дети не махали сабельками, они играли в какие-то свои тихие игры: бегали взапуски, ловили мяч, у девочек были куклы. И лица многих встреченных индусов не выглядели воинственными или угрожающими, а, напротив, были добродушны и мечтательны. Капитан тавы говорил, что они любят искать истину, но она представляется им мрачной. Об этом же упоминал и философствующий купец Мехмед, утверждая, что индийцам присуще горькое разочарование в земной жизни, они считают её только призраком истинного бытия. И что удивительно, это мнение разделяют даже цари.

— О, горе, к чему же служат царский блеск, роскошь и удовольствия, если они не могут предохранить человека от старости, от болезней, от смерти! Как несчастны люди! — так говорили величайшие из них.

А величайший из величайших Будда, чьё учение когда-то владело умами почти всех индийцев, возглашал: «После беспрестанного круговорота в бесчисленных формах существования, после бесчисленных перемен состояний, после всех трудов, беспокойств, волнений, страданий мы, наконец, свергаем с себя узы страстей, освобождаемся от времени и пространства и погружаемся в покой и безмолвие, в убежище от всех печалей и страданий, в ничем не нарушаемое благополучие — нирвану».

Зная, каким желаниям следуют индийцы, Хоробрит уже мог поворачивать назад, возвращаться на родину. Но во всём следует убедиться собственными глазами.

Он видел проезжающих по улицам Камбея разнаряженных мусульман-хоросанцев и легко угадывал в них воинов. А хоросанцы правили в султанате Бахманидов — самом могучем из индийских империй.

Но улицам Камбея беспрепятственно бродили коровы — священные для индийцев животные, они паслись и на лужайках, и никто не прогонял их прочь. Площади и перекрёстки были чисты, ухожены. Проезжая по городу рано утром, Хоробрит видел, как худые чёрные индусы в одних набедренных повязках старательно подметали улицы, убирали конский и коровий навоз. За ними присматривал конный надсмотрщик-перс. Как он объяснил Хоробриту, уборщики принадлежали к самой отверженной касте «неприкасаемых».

— Они всё равно что рабы, — уточнил грузный, раскормленный перс русичу, угадав в нём чужестранца. — Выполняют самую грязную работу! Видишь, у многих на лице повязки, — это для того, чтобы они не оскверняли своим зловонным дыханием благородных! Эй, вы! — взревел он, обращаясь к уборщикам. — Поторапливайтесь! Скоро на улицах появятся люди!

Он явно не считал «неприкасаемых» людьми. Но чистоту в городе наводили их жилистые худые руки. И именно среди отверженных было большинство сторонников учения бхакти. В чём скоро Хоробриту пришлось убедиться.

Когда поднявшееся солнце озарило город и наполнило благоуханный от цветущих растений воздух золотистым светом, навстречу Хоробриту прошествовал слон. На его спине сидел худенький смуглый человечек в белом тюрбане, управляя громадным животным с помощью палки и пронзительно крича попеременно на фарсидском, тюркском и индийском языках:

— Великий пророк Кабир на площади собирает людей! Будет объяснять им учение о любви к единому Богу! Спешите, дабы насладиться мудростью пророка!

Услышав слова погонщика, народ и на самом деле устремился к площади. Хоробриту пришлось задержаться возле брадобрейной, где толпились индусы, слушая сказителя. Возле него сидела крохотная обезьянка с медной кружкой в руке. Время от времени она обходила слушателей, и каждый бросал в кружку медную монетку. Сказитель, сидя на скрещённых ногах, монотонно раскачиваясь и закрыв глаза, наизусть читал:

Я пришёл в мастерскую к горшечнику.

Увидел: у круга стоит горшечник,

Трудится он, делает ручки к горлышкам сосудов

Из черепов царей и из ступней нищих.

На пути к истине — два храма:

Храм внешний и другой — храм сердца.

Доколе можешь, посещай сердце,

Ибо больше, чем тысяча храмов, одно сердце.

Пришёл человек и постучал в дверь к любимой.

Она спросила: «Кто ты?» И он ответил: «Это я».

Любимая сказала: «Тебе нет входа!»

И он ушёл. И странствовал целый год.

Наконец вернулся. И опять постучал.

И любимая воскликнула: «Кто у дверей?»

И он ответил: «Это ты, любимая».

И она сказала: «Пусть я войду».

И он вошёл.

Люди слушали сказителя в благоговейном молчании, и в этом молчании ощущалась душа народа.

На площади уже собралась многочисленная толпа. Здесь были и мусульмане, и индусы. Они окружали высокий помост, устланный камышовыми циновками. На помост стремительно вбежал человек с седыми кудрями до плеч, с лицом прекрасным и вдохновенным, словно освещённым изнутри пламенем. Оно приковало внимание Хоробрита беспрестанной игрой чувств, на нём отражались жалость и сострадание, искренность и великодушие, в то время как блестящие глаза оставались странно неподвижными. Он вскинул в приветствии руки. По площади пронеслось:

— Кабир! Кабир! Слушайте пророка!

Если только капитан тавы не обманывал, что Кабир — его родной брат, то это были самые непохожие братья на свете. Не приступая к проповеди, пророк наклонился к бедно одетой девушке, стоящей у помоста с кувшином в руке, попросил принести ему воды из бассейна. Девушка испуганно отшатнулась и прошептала:

— Но, господин, я неприкасаемая!

Кабир звучно возразил:

— Сестра! Я спрашиваю тебя не о касте, я просил лишь воды.

Толпа невнятно зашумела. Девушка, смущённо опустив глаза, подошла к водоёму, зачерпнула воды и, привычно прикрыв рот краем платка, подала кувшин Кабиру. Кто-то враждебно крикнул:

— Кабир, не смей пить воду из рук неприкасаемой!

Столь же враждебные голоса послышались в разных концах площади. Отверженная съёжилась, прикрываясь платком. Но, как бы в ответ на враждебность, донеслись и другие слова:

— Кабир нашёл истину!

— Нет ни брахманов, ни париев — всё это выдумки властителей.

Кабир подал кувшин девушке, поблагодарил её, вновь назвав сестрой, воскликнул, обращаясь к толпе:

— Что за радость — унижать людей, рождённых равными и свободными? Доколе привычки будут довлеть над разумом? Братья и сёстры! Я вижу здесь персов, тюрков, арабов — и спрашиваю себя: есть ли между нами разница? Мы все имеем одинаковую душу, тело, глаза, ибо мы все — творение Всевышнего! Мы одинаково чувствуем боль и радость, видим унижение в том же, в чём и другие, понимаем справедливость так же, как и другие! Истину можно уподобить цветку, аромат которого упоителен, а сам цветок прекрасен. Именно эти свойства заставляют высоко ценить его. Но, к сожалению, цветок нежен, он блекнет от легчайшего дуновения и отрывается от стебля. Что делается тогда с ним? Игрушка ветров, носится он по пространству земли, из стороны в сторону, покуда не обратится в прах. То же и с истиной! В руках грубых и злых людей она превращается в ничтожность. Бурные страсти враждебны ей, алчные помыслы гонят прочь мудрость — источник правды! Неужели истина не найдёт себе пристанища? Братья и сёстры! Пусть ваше сердце будет посредником между вами, а не брахман или мулла, ибо сердце лгать не может!..

В это время на помост взошёл нарядно одетый хоросанец в сопровождении двух стражей порядка. Он громогласно объявил, что по распоряжению правителя города Кабиру отныне запрещается выступать перед народом, ибо он подстрекает людей к неповиновению властям.

— Или займись своим исконным делом — ткачеством, или ступай прочь из города! — изрёк хоросанец. — Если не то и не другое, тебя ждёт тюрьма! Я всё сказал! Что ты выберешь?

— Свободу! — воскликнул пророк. — Я уйду из города!

Кабира Хоробрит слушал жадно. В его словах он нашёл то, что искал давно. Если столь разные люди, взращённые в разных землях и воспитанные несхожими обычаями, выходцы из народов, дотоле никогда не соприкасавшихся, рождённые от разных матерей, задаются одним и тем же вопросом и приходят к одинаковым заключениям, это может означать лишь одно — они правы.

Когда Кабир спустился с помоста, Хоробрит последовал за ним. Постепенно толпа редела. Скоро пророк остался один. Тогда Хоробрит и подошёл к нему, низко поклонился. Кабир встретил чужеземца пронизывающим взглядом, словно хотел проникнуть до самых глубин души чужестранца.

— Ты ищешь истину? — воскликнул он. — Я вижу, тебя снедает беспокойство! Кто ты?

— Русич. И хочу передать тебе привет от весёлого мудреца Ходжи Насреддина.

— Я слышал о нём и очень рад, что он знает меня. Но я ещё не встречал русичей.

— Ты узнаешь о далёкой северной стране Руси — моей родине, если согласишься отплыть в Чаул. Корабль скоро отходит.

Капитан ждал Хоробрита, и как только тот с Кабиром взошли на борт, велел убирать сходни и ставить паруса. Узнав, что с русичем плывёт знаменитый Кабир, араб отказался взять с него плату. На востоке уважают мудрость.

И опять бескрайний океанский простор в ярком солнечном свете, посвисты ветра, крик чаек и шум парусов. Плавание продолжалось шесть дней и оказалось гораздо легче предыдущего. Попутчиком у Хоробрита был мудрец. И все шесть дней они провели в беседах.

Уже в который раз Хоробрит рассказывал о своей стране, о борьбе с татарами, о православном христианстве, о жизни простых людей и бояр, об обычаях и обрядах, устройстве жилищ, о бескрайних просторах своей земли, о её лесах и могучих реках, леших, русалках, домовых. И в конце упомянул о волхве. Кабир слушал с детским увлечением, потом задумчиво сказал:

— Когда вы объединитесь, то станете могучим народом. Жаль, но бхакти вам пока недоступно, ибо вы народ, борющийся с внешним врагом, а тот, кто стремится победить своих противников, не может относиться к ним с приязнью. Но придёт время, и вы приблизитесь к совершенству, и тогда воспримете идеи бхакти в полной мере, ибо другого пути к миру и процветанию просто нет. Судьбы Индии и Руси схожи. — Он проницательно взглянул на Хоробрита, ветер развевал седые кудри, пророка. — Ты говорил, что волхв — Хранитель леса. Но и не только. Он хранитель памяти земли. Я думаю, ты ещё встретишься с ним, русич!

— Но он умер.

— Память земли не может умереть. Расскажи-ка мне какую-нибудь из ваших сказок. Ту, которую матери обычно рассказывают детям.

Не составляло труда понять, почему пророк обратился с этой просьбой: душа народа выражена в творчестве. Подумав, Хорабрит изложил Кабиру незатейливую историю про курочку Рябу. Жили-были дед и баба. И была у них курочка Ряба. Снесла курочка яичко, да не простое, а золотое. Дед бил-бил, не разбил. Баба била-била, не разбила. Мышка бежала, хвостиком махнула, яичко упало и разбилось. Дед плачет, баба плачет, а курочка кудахчет: «Не плачь, дед, не плачь, баба, я снесу вам яичко не золотое, а простое!»

От сказки Кабир пришёл в восторг и заявил, что стремление к умудрённой простоте есть путь к совершенству.

На другой день Афанасий спросил его, что нужно сделать, чтобы скорее обрести знания.

Кабир улыбнулся.

— Я ждал этого вопроса, русич, ибо по твоим глазам ясно, к чему ты стремишься на самом деле. Говорят, что раковина, желая заполучить драгоценную жемчужину, покидает морское дно и поднимается на поверхность моря, чтобы плавать с открытыми створками, пока на неё не падёт капля волшебного дождя света. Затем она погружается опять на дно и остаётся там, пока из дождевой капли не образуется светозарная жемчужина.

— Но я воин, Кабир! — невольно вырвалось у Хоробрита. — Я приучен убивать!

Мудрец вновь улыбнулся.

— Мне понятны твои сомнения: не лучше ли быть побеждённым, чем, убивая, победить? Ты уже пришёл к мучительному вопросу и ждёшь долгожданного слова. Но у меня его нет. Ты должен найти его сам. И тем ослепительнее будет победа над собственным несовершенством!

Спустя несколько лет, сидя под старым дубом-великаном, что растёт на тайной поляне и называется Духов дуб, под которым часто сиживал старый волхв, где сверкают молоньи и неостановочно вращаются Жернова Времени, Афанасий вспомнит Кабира и шепнёт ему слова благодарности за прекрасную притчу о капле волшебного дождя.

«И язь грЂшный привезлъ жеребьца в ЫндЂйскую землю, дошёл есми до Чюнеря богъ дал поздорову все, а стал ми сто рублёвъ[142]... А изъ Чювиля пошли есмя сухом до Пали 8 дни до индЂйскыя горы[143]. А от Пали до Умри 10 дни, то есть городъ индЂскый. А от Умри до Чюнейря 6 дний, и тут есть Асатьхан ЧюнЂрьскыя индЂйскыя, а холопъ меликътучаровъ[144], а держить, сказывають седмь темь от меликтучара меликътучаръ. А сЂдит на 20 тмах[145], а бьётся с кафары 20 лЂт есть, то его побиютъ, то он побивает ихъ многажды.

Чюнеръ же град есть на острову на каменомъ, не дЪланъ ничим, богомь сътворенъ; а ходить на гору день по единому человЂку, дорога тЂсна, пойти нелзя.

Зима же у них стала с Троицина дни. А зимовали есмя в ЧюнЂйрЂ... а всюда вода да грязь. В тЂ же дни у них орють да сЂютъ пшеницу, да тутурганъ, да ногут, да всё съястное. Вино же у нихъ чинят в великы орЂсех — кози гундустаньскаа; а брагу чинят в татну. Кони кормять нохотом, да варять кичирисъ с сахаромъ, да кормять кони, да с масломъ, порану же дають шьшени. Во ИндЂской же земли кони ся у нихъ не родят, въ их земли родятся волы да буволы, на тЂx же ЂздЂть и товаръ иное возять, всё дЂлають».

Писал эти строки Хоробрит, тщательно обдумывая каждое слово. Это были первые данные о войске, которые он раздобыл, зимуя в Джуннаре. Но сообщить нужно не только о количестве воинов, но и о взаимоотношениях между местными боярами, князьями, о длительности войны, о съестных припасах для рати и для коней, во что одеваются воины (Хоробрит уже понял, насколько это важно), о привычках властителей, и о многом другом, но так, чтобы посторонний, кому случайно или преднамеренно попадут эти записи, не обнаружил бы в них ничего такого, что выходило бы за пределы обыкновенных путевых заметок. Что, например, с того, что он указал расстояние между городами? Ясно, что эти записи сделаны для тех купцов на Руси, которым эти данные неизвестны. Или то, что великий визирь бьётся с кафарами (неверными) двадцать лет? Это важно знать купцам, которые поставляют лошадей в Индию. Или то, что зимой, с Троицына дня, здесь всюду вода и грязь? Опять же предупреждение купцам, чтобы не приезжали в это время сюда.

По тот, кому предназначены эти записи, легко поймёт, что Махмуд Гараи, воюя двадцать лет, истощил свою казну, несёт потери в войске, что содержание конницы обходится неимоверно дорого, что правитель Джуннара хоть и подчинён Махмуду Гавану, но владеет неприступной крепостью, которую не взять никаким штурмом. Более того, предыдущая запись Хоробрита гласила, что вся двухсоттысячная рать Махмуда Гавана боса и не имеет иной одежды, кроме фаты[146] на бёдрах. Для того, чтобы этой рати выступить на север, ей надо быть одетой. Где великий визирь возьмёт двести тысяч порток, рубах, сапог и прочего? Да ещё подтвердились сведения, полученные от попутчиков, что за зиму в Индии дохнет восемь лошадей из десяти, привезённых из Ормуза. А в здешней земле родятся только волы да буйволы, которые хороши для обоза, но не для стремительного броска конницы.

Подумав, Хоробрит записал ещё: «Ханъ же езди на людех, а слоновъ у него и коний много добрых. А люде у него много хорозанцевъ. А привозить их изъ Хоросаньскыя земли, а иныя из Орабаиьскыя земли[147], а иныя ис Тукърмескыя земли, а иныя ис Чеготаньскыя земли, а привозять всё моремъ в тавах — ИндЂйскыя земли корабли».

Теперь сведущему человеку становилось окончательно ясно: переправить индийское войско можно только морем. Но сколько для этого понадобится судов? А если плыть только в один конец при исключительно благоприятной погоде более сорока дней, то одному судну нужно почти три месяца на один рейс. Продолжительность же времени между бурями — четыре месяца, то есть судно не сможет сделать более одного рейса. А тут ещё и пираты Гоа. У конканских раджей, враждебных Бахманидской империи, более трёхсот пиратских кораблей.

Хоробрит размышлял столь же напряжённо, как и при решении знаменитой задачи про критянина, утверждавшего, что все критяне лгуны. О сухопутье он решил не упоминать. Хотя ему было известно, что примерно сто лет назад в Индию по сухопутью прошли войска Тимура-Хромца. Они смогли одолеть Сулеймановы горы, пустыню Тар. Значит, там есть дороги через горные перевалы Гиндукуша. Но армия Тимура шла с севера на юг, она была одета, обута, закалена предыдущими походами, упоена победами и вёл её прославленный Потрясатель вселенной. Южные же армии на север никогда не ходили, несмотря на всю их многочисленность. Хоробрит расспрашивал многих сведущих людей, и никто из них не мог припомнить ничего подобного. Причина этого Хоробриту уже была ясна: южане не просто не готовы к походу на север, они никогда не смогут подготовиться. Их нельзя оторвать от родины. Они все полягут на заснеженных тропах Гиндукуша.

И всё-таки надо ехать в Бидар на встречу с Махмудом Гаваном. Один человек, если он обладает достаточной властью, может поворачивать колесо истории куда угодно. Великий человек легко может внушить народу мысль о походе на север, если не подозревает, что такой поход заведомо обречён. Оратор, обладающий даром красноречия, способен зажечь у народа надежду, вдохнуть в людей веру настолько, что даже задавленные унижениями и нуждой неприкасаемые могут воспрянуть в едином порыве. Таких случаев множество. Необходимо выяснить, насколько умён и опытен великий визирь Бахманидов.

Хоробрит и Кабир высадились в Чауле, куда хозяин судна привёз гуджаратские ткани, кокосовые (гуньдостанские) орехи и тростниковый сахар. Низкий песчаный берег, стволы пальм, согнутые от ветра, белая полоска океанского прибоя навевали на Хоробрита тоску.

В небольшом портовом городке многие обратили внимание на вдохновенное лицо Кабира. Здесь проповедь пророка слушал сам правитель города, жизнерадостный старик, любитель всяческих развлечений. Слушал он вначале благосклонно, согласно кивал, но затем голова старика опустилась на грудь и он благополучно задремал, а когда внезапно проснулся, ничуть не смутившись, подарил Кабиру горсть серебряных монет и пожаловался на свой гарем, где у него было больше трёх десятков жён и все ему до смерти надоели. Правитель предложил мудрецу стать его придворным философом, ибо, как он объяснил, проповеди хорошо усыпляют. Кабир был разочарован и от столь почётной должности отказался.

— Плотские утехи затмевали правителю разум в молодости и не оставили ему сил для размышлений в старости, — заметил Кабир, когда он и его спутник покинули дворец. — Потому здешние жители никогда не знали блага.

Выводы мудреца были, как всегда, кратки и точны, в этом смысле они были схожи с выразительными изречениями древних римлян, которые Хоробрит любил и часто повторял. Мульта пауцис — многое в немногих словах. Вокс попули — вокс дэи — глас народа — глас божий. Разумеется, об этих изречениях Кабир знать не мог, а когда Хоробрит назвал некоторые, пришёл в восхищение. Мудрец преклоняется только перед чужой мудростью.

Они отправились в город Пали. Поскольку Кабир был пешим и не захотел садиться на Орлика, то Афанасию пришлось вести жеребца на поводу. В пути они продолжили беседу.

Дорога сначала шла мимо возделанных полей, но скоро углубилась в джунгли. Хоробриту ещё не приходилось так близко соприкасаться с природой Индии. Его поразило буйство растительности, её неуёмная сила, ощущаемая на каждом шагу. Огромные деревья подступали к тропе, свешивая длинные лианы, похожие на извивающихся змей. Воздух был душен и влажен настолько, что не хватало дыхания и путники обливались потом. В ветвях прыгали обезьяны, раскачиваясь на хвостах, тараторя на своём непонятном языке, визжа и ссорясь. Это был весьма легкомысленный и беспутный народец. Разноцветные птицы тучами проносились над лесом. Мириады насекомых жужжали в листве. Густые заросли дымились испарениями. Через дорогу то и дело переползали змеи. Кабир предупредил, что эти твари для индусов — священные существа и убить змею — тягчайший грех. Приходилось порой останавливаться и пережидать, когда свившаяся кольцами кобра, лежащая на тропе, пожелает уползти. По если она не выражала этого намерения, Кабир вынимал из своей походной сумки блестящий шарик и показывал его змее. Блеск шарика притягивал взгляд кобры, она поднимала голову, раздувая шею, покачиваясь, следила за движениями Кабира немигающими полуприкрытыми глазами. Кабир добродушно просил почтенную змею-матушку удалиться и дать им пройти, уверяя её, что они мирные люди и никому не хотят причинить зла. Двухсаженная кобра слушала, беспрестанно высовывая длинный язык, шипела и уползала.

Беседы Кабира никогда не были пусты и бесцельны, как у заурядных праздных людей, которые в этом смысле напоминают обезьян. Он был прирождённым проповедником и страстным оратором. Для Афанасия многое прояснилось. Оказалось, например, что варны, которые он считал в некотором роде сословиями, являются лишь как бы берегами реки, распадающейся на множество рукавов, которые могут появляться или исчезать, но сближение между ними невозможно. В варнах существует множество каст, разделённых запретами, главные из которых — запрет на совместный приём пищи и на заключение браков. Если же мужчина и женщина разных каст соединили свою судьбу, то каждый из них терял свою касту и они образовывали новую.

— Недаром о каноджиских[148] брахманах говорят: «Три каноджиских брахмана — и тринадцать очагов!» — насмешливо говорил Кабир, давая понять, насколько ему отвратительно подобное отчуждение людей.

— Но для чего это понадобилось?

— Причина — в непомерной гордыне брахманов. Без брахмана нельзя ступить и шагу с рождения и до самой смерти. Брахман не поклонится даже изображению богов, если они стоят в доме человека низшей касты. Когда ему кланяются, он в ответ лишь благословляет.

— Наверное, они многознающие люди?

— Да, они много знают, а потому столь спесивы. Брахма — наш главный бог, поэтому жрецы его с младенчества изучают обряды, запоминают молитвы, овладевают санскритом — это язык, на котором пишутся священные тексты — Веды. Трудно провести границу между добром и злом. Знания жрецов — благо, но они породили исключительность брахманов, то есть породили зло! Чтобы победить отчуждённость людей, надо нарушить эту исключительность, сделать знания достоянием простого народа, включая и неприкасаемых. Это очень трудно! Но надо же когда-то начинать. Дальний путь открывается первым шагом. И совершить его Всевышний указал мне! — Кабир поднимал голову, и тогда седые длинные кудри водопадом ложились на его плечи, а лицо становилось ещё более вдохновенным. Он был тоже горд.

И, странно, при этом он искренне верил в возможность равенства. Не было ли его убеждение всего лишь жаждой славы? Для того, чтобы стать проповедником, надо верить в собственную исключительность. Ах, Кабир, Кабир...

Так они день за днём продолжали свой путь, и дорога казалась бесконечной. Однажды путники ещё издали услышали впереди громовой рёв, треск кустарника. И вдруг, шагах в тридцати от них из зарослей на дорогу вывалилось нечто ужасное, напоминающее бешено бьющийся живой клубок зелено-рыжего цвета, из которого торчали сразу два хвоста — один тонкий, с пушистой кисточкой на конце, другой длинный, змеиный. Клубок, издавая рёв и шипение, заметался по дороге, оба хвоста, торчащие из него, без устали молотили воздух. Путники оторопели. Уж на что Орлик был привычен ко всяким неожиданностям, и тот вздрогнул, попятился. Скоро Хоробрит понял, что огромный удав обвил сплошными кольцами большого гривастого льва и усердно душил. Лев катался по земле, стремясь сбросить с себя чудовищные удавки, рвал когтями толстое бронзовое тело врага, но ему никак не удавалось освободить голову, зажатую в страшной петле, чтобы пустить в ход клыки. Он придушенно ревел, рвался. Пыль поднялась над схваткой. Обезьяны оцепенели на деревьях, с благоговейным ужасом наблюдая за великой битвой властителей джунглей. Сильное тело льва продолжало метаться, змея грозно шипела, удваивая свои усилия, слышался хруст рёбер зверя. Казалось, ещё немного, и упорство льва ослабнет. Вдруг взвизгнула одна из обезьян, явно не желая, чтобы победило самое опасное существо — удав. Вопль обезьяны словно придал силы льву, — он судорожным рывком освободил голову, впился острыми клыками в тело змеи, напоминающее гибкий ствол дерева. Теперь могучий хищник получил некоторое преимущество и умело им воспользовался. Он рвал шею врага клыками, его огромная пасть окрасилась кровью. Тело удава обмякло, хвост вяло опустился на дорогу. Лев почти перегрыз туловище противника, рванулся. Кольца удава распались. Помятый, растрёпанный зверь протащил мёртвую змею по дороге, стряхнул с себя и одним прыжком исчез в кустах. Но ещё долго слышался его приглушённый рёв, полный ярости и боли. Проходя мимо поверженного чудовища, Хоробрит сосчитал шагами длину змеи. Тело удава равнялось двадцати трём шагам, или почти тридцати аршинам.

Потрясённый Кабир долго шёл молча, наконец, вздохнув, промолвил:

— Даже столь ужасные создания сотворены Всевышним. Видимо, для того, чтобы люди, видя чудовищ, проникались величием и грозной мощью замыслов Создателя! Но мы упорствуем в неведении.

По этому случаю он рассказал забавную притчу.

— Был человек, который поклонялся Шиве и ненавидел всех других богов. Звали его Гханта Карна. Однажды Шива явился к нему и заявил: «Ты не можешь считаться истинно верующим, пока будешь ненавидеть других богов». Но Гханта Карна был непреклонен. Разгневанный Шива перестал ему являться. Но человека и это не смутило. Деревенские мальчишки начали дразнить его, призывая в его присутствии другого бога — Вишну. Гханта Карна не мог стерпеть этого и повесил на свои уши колокольчики. Как только дети произносили ненавистное имя, он тряс головой, чтобы звон колокольчиков заглушал голоса. И стали звать его Колоколоухий Гханта Карна.

Притча развеселила Хоробрита. Даже долгий путь не кажется утомительным, если он сопровождается смехом и шутками. Хоробрит, в свою очередь, рассказал несколько историй, случившихся с человеком, о котором даже в Индии были наслышаны.

— Однажды могущественный калиф Багдада тяжело заболел. Никто не мог его вылечить. Тогда слуги привели к нему Насреддина. Ходжа осмотрел больного и сказал: «Увы, тебе поможет только одно средство — клизма». «Что? Клизма? — закричал калиф. — Кому собираешься ставить клизму?» У калифа был такой страшный взгляд, что Ходжа перепугался и робко ответил: «Себе, мой повелитель!» И сам себе поставил клизму. И — о чудо! — калиф стал поправляться. С того времени всякий раз, когда его начинала терзать болезнь, он вызывал Насреддина и приказывал ставить самому себе клизму.

Иногда мудрецы ведут себя, как дети. Кабир хохотал до изнеможения, хлопал в ладоши, восторгаясь остроумием лукавого хитреца Насреддина, восклицая:

— Поистине скучен был бы мир без таких людей! О, Ходжа, да будут твоя жизнь долголетия! Не знаешь ли ещё что-нибудь про него? — умоляюще обратился он к Хоробриту.

За время, проведённое в Персии, проведчик узнал столько, что ему не составило труда удовлетворить просьбу Кабира.

— А вот ещё был случай, — продолжил он. — Однажды Ходжа гулял по Багдаду. Встретившийся ему водовоз решил подшутить над стариком. Подошёл к нему и спросил: «Говорят, ты учёный человек, Ходжа. Не скажешь ли мне, где лежит твоя борода, когда ты спишь, — на одеяле или под ним?» Ходжа удивился вопросу, но ответил, что никогда не обращал на это внимания. Когда наступила ночь и он лёг спать, было жарко, он откинул одеяло, и его борода оказалась наверху. Потом стало прохладно, он укрылся одеялом, и борода оказалась под ним. Сон не шёл к Насреддину, и он промаялся всю ночь; то клал бороду поверх, то прятал её. Утром он, вздыхая, сказал шутнику: «До сих пор я считал мою бороду украшением моей учёности, а теперь убедился, что она украшает мою глупость! Какая разница, где она лежит, лишь бы сон был крепок!»

Последняя шутка особенно понравилась Кабиру, и он воскликнул:

— Велик человек, если он может смеяться над самим собой!

А разве не велик тот народ, который способен смеяться над собой?

И тут оживившийся Кабир рассказал ещё одну притчу, которая поразила Хоробрита.

— Жил-был голубь, он постоянно менял гнёзда. Неприятный запах, исходивший от них, был ему невыносим. Однажды он пожаловался старому мудрому другу: «Почему от моих гнёзд идёт столь сильное зловоние?» И тот ответил: «Оттого, что ты постоянно меняешь гнёзда, ничего не изменится. Запах, который мешает тебе, идёт не от гнезда, а от тебя самого».

В этой притче Хоробрит увидел глубокий смысл, заставивший его задуматься. Запах, столь ненавидимый голубем, мог исчезнуть только с ним. Не иначе. Неопытный голубь пытался менять гнёзда. Но можно ли убежать от самого себя?

Неподалёку от города Умри путники встретили толпу измождённых индусов, одежда которых состояла из куска материи, обёрнутой вокруг бёдер. Они явно принадлежали к париям и занимались расчисткой дороги от наступающих джунглей. Кабир попытался с ними заговорить. Но они дружно опустили головы, съёжились, прикрыв рты ладонями. Здоровенный волосатый надсмотрщик удивлённо глянул на путника, признав в нём брахмана, и сказал, что здесь он только один из варны кшатриев, намекая, что беседовать следует с ним, а не с париями. Кабир объявил во всеуслышание, что он не признает каст, для него все люди равны.

— Каждый муж и каждая жена, когда-либо родившиеся, — одной породы с вами! Мы все братья и сёстры! И те, кто очищает улицы от нечистот, и кто живёт во дворце — все одинаково любимы Всевышним...

Надсмотрщик слушал Кабира с неприкрытым изумлением, хлопая глазами. Парии же ещё больше съёжились, на их худых чёрных лицах читался откровенный испуг. Но наиболее смелые, робко оглядываясь на растерянного надсмотрщика, стали мелкими шажками нерешительно приближаться к седому человеку с вдохновенным лицом пророка. Воин-кшатрий не знал, как отнестись к происходящему, его лицо побагровело, он недоумённо вертел круглой головой. Наконец, поняв, что на его глазах совершается святотатственное, неуверенно выдавил:

— Господин, прошу простить меня, но людям надо работать, иначе они не выполнят урочного задания и их за это накажут. — В его волосатой руке палка как бы сама взлетала вверх, словно напоминая хозяину, что пора взяться за работу.

— Пусть отдохнут! — величественно возразил Кабир. — Божественная воля и законы Ману и Ашоки[149] требуют милосердия! Или ты не знаешь об этом, кшатрий?

— Моё дело присматривать, чтобы эти люди работали. Мой хозяин никогда не напоминал о милосердии, — угрюмо проворчал страж, вытирая со лба обильно выступающий пот.

— В душе твоего хозяина нет бога! Разве его не заботит будущее перевоплощение?

— Этого я не знаю, господин.

— А ты задумывался над этим?

— Я выполняю волю моего хозяина, а не Ашоки! — рассерженно проревел надсмотрщик, и палка в его руке вновь поднялась вверх.

После его грозного окрика парии испуганно и покорно стали разбредаться по обочине дороги, принимаясь за работу. Одни рубили мелкие деревья и кусты, другие засыпали ухабы и убирали с дороги камни. Вид париев был жалок — скелеты, обтянутые чёрной кожей, а в глазах робость детей.

Кабир вдруг с грустью произнёс:

То, что мечта кистью надежды

Пишет на досках сердца,

То судьба как ребёнок

Стирает, смеясь, украдкой.

Казалось, он пал духом. Афанасий спросил, что такое перевоплощение. Кабир ответил, что после смерти тела душа человека переходит в какое-либо живое существо. Если человек при жизни был злым, то его душа перевоплотится в крокодила, если был пустословен и суетен — быть ему обезьяной.

Ночевать они остановились в большой деревне, окружённой частоколом — защита от диких зверей. И на самом деле, как только стемнело, какой-то крупный хищник стал бродить вокруг ограды, своим рыком тревожа буйволов и собак.

Узнав, что Кабир брахман, их пригласил к себе староста деревни. Глиняный пол его просторной хижины был застелен циновками, вдоль стен стояли сундуки с добром, много было посуды на полках и даже лакированный низкий столик, за которым обедали, — несомненный признак состоятельности. Когда поужинали, хозяин не велел жене убирать со стола, объяснив, что скоро должны появиться отшельники. Прошло немного времени, и в открытом окне показалась тёмная фигура обнажённого человека с жалкой тряпицей вокруг бёдер. Человек протянул чашку и бесстрастно произнёс:

— «Знай, так велят Веды... Когда дым перестанет подниматься из труб, когда пестики в ступах замолкнут, и уголья потухнут, и народ кончит свою еду... тогда приходит отшельник за своим подаянием».

Хозяин дал знак жене, и пока та укладывала в подставляемые чашки шешни — рисовые лепёшки, политые приправой, — старости речитативом говорил отшельникам, один за другим подходившим к окну:

— «Да не желает он умереть, да не желает он жить; пусть не скорбит он, когда ничего не получит, пусть не радуется, когда получает, и пусть ему будет безразлична пища, которую он получает...»

В каждую протянутую чашку жена старосты клала по одной небольшой лепёшке. Бесстрастный и молчаливый пустынник пропадал в темноте.

Когда подаяния были розданы, старости облегчённо вздохнул, оправдываясь, сказал, что отшельников, живущих в роще за околицей, больше полутора десятков, а многие жители деревни бедны.

— С сегодняшнего дня нам придётся кормить ещё и трёх певцов. Они прибыли утром и будут читать нам «Махабхарату» и «Ригведу»[150]. А это продлится много дней, — добавил он.

Узнав о певцах, Кабир изъявил желание их послушать. Староста отправился вместе с ними. Они прошли мимо пруда, расположенного в центре деревни. Здесь росло священное дерево — толстая смоковница, возле него стоял каменный алтарь, где жители совершали жертвоприношения. Уже спала дневная жара, повеяло свежестью наступивших сумерек. Людей на улицах не было. Лишь одинокий мужчина-прачка на берегу ручья стирал бельё. Миновав бедные кварталы земледельцев и горшечников, они вошли в квартал ювелиров. И здесь из большой хижины, освежённой несколькими масляными светильниками, до слуха Хоробрита донеслось:

Не было тогда небытия, не было и бытия;

Не было воздуха и неба над ним.

Что было сокрыто? Где? В чьей охране?

Были ли воды непроницаемо глубокие?

Не было смерти и не было бессмертия,

Не было признака дня и ночи.

Это единое дышало само, без ветра;

Кроме него, не было иного...

Родство бытия и небытия нашли мудрецы,

Ища в сердце размышления

Мерку поперёк они натянули,

Было ли «внизу», было ли «вверху»?

Голос первого певца сменил голос второго, не менее звонкий и отчётливый.

...Откуда явилось творение?

Из этого творения явились боги.

Но кто знает, откуда они явились?

Откуда явилось это творение?

Создано оно или не создано?

На высшем небе, кто на всё взирает,

Тот верно знает — ИЛИ И ОН НЕ ЗНАЕТ?

— «Ригведа», — благоговейно прошептал Кабир, вслушиваясь в торжественно-мелодичное звучание гимна, и, закрыв глаза, блаженно повторил:

На высшем небе, кто на всё взирает,

Тот верно знает — или и он не знает?

— Какой великий смысл вложен в эти слова, Афанасий! Какие мучительные раздумья скрыты в них! Какая благодатная пища для пытливого ума! — восторгался Кабир, с раннего детства, как и многие индусы, заучивавший «Махабхарату» наизусть, а в ней, по словам старосты больше двухсот тысяч стихов.

За низкой оградой во дворе жилища ювелира слышалось тяжёлое дыхание множества людей. Здесь собралась почти вся деревня. Люди будут слушать до утра. А утром выйдут на свои поля, чтобы вечером опять собраться. И так в продолжение нескольких месяцев. И всё это время деревня обязана кормить певцов бесплатно. Вот как велика жажда познания у простых людей.

Утром странники вновь отправились в путь. Могучие деревья смыкали кроны высоко над головой. В пёстрой тени над дорогой пролетали стайки разноцветных попугаев. Обезьяны, галдя, бросались в путников сорванными плодами. Кабир не обращал на них внимания, лишь как-то заметил, что у обезьян есть свой предводитель, имя которому Хануман.

— Говорят, он объявил войну людям и недавно с обезьяньим войском напал на несколько деревень и изгнал из них жителей.

От влажной земли поднимались густые испарения, в чаще слышались чьи-то хрипы, стоны, шум схваток. Дикий джунгли полны неведомой опасности, таинственной и грозной, здесь постоянно кто-то защищается или нападает, преследует или убегает, а всё живое трепещет, напрягается в азарте борьбы за жизнь.

Как было просто и понятно на родной земле, где в домах живут весёлые домовые, в реках — русалки, а лес светел и мудрый волхв бережёт всё сущее. Там и дышалось легко. Хоробрит невольно коснулся мешочка с землёй родины, спрятанного за пазухой.

Несколько раз Хоробрит замечал в чаще джунглей гибкое рыжее тело тигра, слышал, как проламывались в молодой поросли серые туши слонов. Однажды дорогу перебежало стадо чёрных свиней, задрав морды и усиленно нюхая воздух розовыми пятачками.

Местность становилась холмистой, встречались долины, где шумели высокие травы, по берегам озёр паслись стада, а в густом иле нежились длиннорогие буйволы. Горы день ото дня приближались, росли всё выше, внушительнее вздымались скалистые пики над склонами, заросшими густым тропическим лесом. Попадались мелкие речушки, бегущие с хребтов Западных Гхат. Вечерами горели великолепные закаты, а когда наступала темнота, зелень джунглей словно смыкалась, наполняясь тревожными криками, рычанием, трубными звуками.

Насколько джунгли были полны яростной борьбой за существование, настолько тихо и вяло текла жизнь в деревушках, затерявшихся в глубинах бескрайнего леса, словно лес отнимал у людей все силы, делая их пугливыми и робкими. Жители рассказывали Кабиру и Хоробриту, что никогда не уходили дальше своего поля или выгона. Они не знали, что делается в мире, и лишь изредка скуку их рассеивали бродячие поэты и живописцы.

Однажды они пришли в деревню и обнаружили жителей в убогом храме, где люди молились двуликому четверорукому богу. Оказалось, что на днях кто-то из деревенских жителей нечаянно уронил с повозки на проползавшую кобру горшок с углём. Разгневанная кобра стала нападать на людей и перекусала больше десяти человек, из которых пятеро умерли в мучениях. И вот теперь люди молились богу, чтобы он упросил кобру смилостивиться. После жертвоприношения жрец-брахман в сопровождении всех жителей деревни прошествовал к гигантской смоковнице, где была нора змеи, произнёс заклинание и поставил возле отверстия норы горшок прохладного молока. Кобра вскоре показалась между корней, подняв голову, оглядела преклонённую толпу, подползла к горшку и стала пить молоко.

Чтобы чувствовать себя индусом, надо родиться им. Удивительно, на этой благодатной земле, где круглый год можно ходить без одежды, где каждый кустик мог стать ночлегом, а урожаи можно собирать по несколько раз в год, простые люди не чувствовали себя счастливыми, были робки и безответны. Повлияла ли на них созерцательность, столь свойственная индусам? Или религия? А может быть, беспрестанная борьба с лесом отнимала у людей все силы без остатка?

— Всё это, и ещё боязнь наказания, — замечал Кабир и наизусть принимался читать священные для индусов тексты Вед.

«Наказание есть по-настоящему царь, наказание истинно муж по силе, руководитель, повелитель, ответственный за соблюдение законов. Наказание управляет всеми, их охраняет, наказание бодрствует, когда все спят. Мудрые знают, что наказание — это закон. Если бы царь не применял наказания, то сильнейшие обижали бы слабейших... ни по отношению ни к чему не сохранилось бы право собственности, низшие ниспровергали бы высших. Итак, весь мир держится в границах наказания, ибо человек безгрешный труднонаходим... Из страха горит огонь (Агни), из страха сияет солнце, из страха движется ветер и пятый — Смерть...

Где шествует чёрное наказание с красными глазами... там люди не отступают от истинного пути. Царь, который любострастен, пристрастен и обманчив, будет уничтожен тем самым наказанием, которое он незаконно применяет».

Они брели по дороге, держа на поводу Орлика, и дни текли в бесконечных беседах. За это время Хоробрит достаточно освоил разговорный санскрит, и Кабир хвалил способности своего ученика, утверждая, что Афанасий теперь может смело бродить от деревни к деревне и проповедовать учение бхакти.

— Или стать отшельником и размышлять на поляне в кругу мудрецов-пустынников о смысле жизни. В Индии много одиноких мыслителей, питающихся лишь воображением.

— Нет, Кабир, я вернусь на Русь, — говорил Хоробрит. — Там меня ждут. Родина дороже всего. Только на чужбине это понимаешь.

Однажды, проходя в тени развесистого платана, Хоробрит вдруг почувствовал чей-то пристальный взгляд, поднял голову и увидел на толстой ветке среди листвы большую серую обезьяну. Лицо её было необычно бледное, гладкое, глаза круглые и внимательные. Обезьяна молча и пристально рассматривала путников, не выказывая враждебных намерений, во взгляде светилось лишь любопытство. На её голове было надето подобие короны, усеянной блестящими камнями. Вдруг обезьяна благожелательно кивнула Афанасию.

ХАНУМАН — ПОВЕЛИТЕЛЬ ДЖУНГЛЕЙ

имЂ же у них ходить люди фота на бёдрах, а другаа на плещем, а третья на головЂ. А князи и бояря тогда въздевають на собя порткы да сорочицу, да кавтанъ, да фота по плечемъ, да другою ся опояшеть, а третьею фотою главу обертить; а се оло, оло абрь, оло акъ, оло керимъ, оло рагымъ (о, боже, боже великий, боже истинный, боже благий, бог милосердный!).

А в томъ ЧюнерЂ ханъ у меня взял жерепца, а увЂдал, что яз не бесерменинъ, русинъ. И онъ молвит: «И жерепца дам, да тысячю золотых дам, а стань в вЂру нашу в МахмЂт дени. А не станешь в вЂру нашу в Махмет дени, и жерепца возму и тысячю золотых на главЂ твоей возму». А срокъ учинил на 4 дЂни, въ говЂйно Успении на Спасовъ день[151]. И господь богъ смиловася на свой честный праздникъ, не отстави от меня милости своея грЂшнаго, и не повёлЂ погыбнути в Чюнеръ с нечестивыми. И канун Спасова дни приЂхал хозяйочи Махмет хоросанець, билъ есми челомъ ему, чтобы ся о мнЂ печаловалъ; и он Ђздилъ к хану в город, да мене отпросил, чтобы мя в вЂру не поставили, да и жерепца моего у него взялъ. Таково господарево чюдо на Спасовъ день!

Ино, братья русьстии християне, кто хочеть пойти в ЫндЂйскую землю, и ты остави вЂру свою на Руси, да въскликну Махмета, да пойди в Густаньскую землю!..

Во ИндЂйской земли княжать все хоросанци, и бояре все хоросанци, а гундустанци все пЂшиходы, а ходят борзо, а все нагы да босы, да щитъ в руцъ, а в другой мечь, а иныя слугы с великими с прямимы лукы да стрелами. А бой их все слоны, да пЂших пускають наперёд, хоросанци на конехъ да в доспЂсехъ и кони, и сами; а к слономъ вяжуть к рылу да к зубом великмъ мечи по кендарю[152] кованы, да оболочат ихъ в доспЂхъ булатный, да на них учинены городъкы, да в горотькЂ по 12 человЂкъ в доспЂсех, да все с пушками да стрелами».

Они поднимались всё выше в горы. Мрачный лес остался внизу. Пыльная дорога вилась между скал, земля была каменистой, здесь росли приземистые деревья, по обочинам журчали ручьи, исчезая в джунглях. Когда из еды у них осталась одна лепёшка, Хоробрит стрелой сбил небольшого козла, выбежавшего на тропу, зажарил его. Но Кабир отказался от жаркого, с отвращением заявив, что индусы ни под каким предлогом не едят мяса.

На следующий день они поднялись на перевал, где буйные чащи розового тамариска источали пряный запах. Далеко внизу на западе, откуда они пришли, на лесистых склонах хребта клубились утренние туманы, а ещё ниже темнели джунгли. Выше них в розовом небе плавали орлы и вздымались вершины гор. На востоке вставало солнце, и в его лучах желтели высокие купола минаретов; синяя предутренняя дымка скрывала спящий город.

— Джуннар! — воскликнул Кабир, показывая на вспыхивающие золотом купола. — Погляди, русич, какая царственная красота сотворена Всевышним! Где ты ещё увидишь подобное! — Он широко обвёл рукой светлеющий горизонт, где в сумрачных ущельях между величественными горами ещё мерцали дрожащие огоньки угасающих звёзд и вспыхивали зарницы, словно пламя преисподней.

Рождённый поэтом всегда им остаётся до самой смерти. Увиденное извлекло из памяти Кабира воспоминание, которым он поделился с Хоробритом.

— Однажды мать рассказала мне сказку, которая, подобно бриллианту, сверкает в ожерелье мудрых творений моего народа. Послушай!

«Эго было давно, и мир тогда был ещё юн, тот мир, который уже стар. И всё было не так, как теперь, и Великий Вестарван был царём над горами. И тучи ложились плащом на его плечи, а голова стояла гордо и одиноко в синем небе. Надменный, он взирал лишь на солнце и звёзды. И тёмной ночью звёзды сияли венцом вокруг его головы. Зависть и злоба закрались в сердца окрестных гор: Харамука и Нангапарбат гневались и негодовали на презрение Вестарвана. Одна дивная Гвашбрари, холодная и сияющая среди льдов, молчала, наслаждаясь своей красотой. Однажды, когда Вестарван окутался тучами и скрылся из глаз, окрестные горы повели злобные речи. И с презрением сказала им красавица Гвашбрари: чего вы спорите и негодуете? Горд великий Вестарван, и главу его венчают звёзды, но ноги его здесь, на земле, как и у нас. В нём только немного больше камня, вот и всё.

— Так что он гордится? Кто сделал его царём среди нас? — улыбнулась красавица Гвашбрари, улыбнулась нехорошей улыбкой. — Кто сделал его царём? Да вы сами! Но для меня он не царь, даже в венце из звёзд. А вот я царица.

И горы вокруг засмеялись, ибо ниже всех была красавица Гвашбрари. А низкое не кажется великим.

— Подождите ж, встанет завтра солнце, и у моих ног ляжет гордый Вестарван.

И вновь загрохотали смехом окрестные горы. И весь летний день красавица Гвашбрари сияла и чарующе улыбалась. Солнце стало заходить, и бледная Гвашбрари вспыхнула, блестя красотою и любовью. И увидел высокий Вестарван это сияние, обернул свой надменный взор туда, в долину, и глядел в немом изумлении на дивную красоту. Ниже опустилось солнце, ещё ярче зарделась красавица Гвашбрари. И тогда по долине, словно гром, пронёсся крик:

— Гвашбрари, поцелуй меня, или я умру.

Поражённые стояли вокруг горы и молчали, а эхо разносило слова Вестарвана из долины в долину. Улыбнулась Гвашбрари, ответила:

— Как быть тому? Ты высок бесконечно, а я так низка, о царь гор! Как мне достичь твоей венчанной главы?

И вновь раздался тот же крик Вестарвана. И красавица с ледяным сердцем Гвашбрари шепнула:

— Если любишь меня, наклонись ко мне, поцелуй!

Ниже и ниже наклонялся Вестарван, пока не лёг к ногам красавицы Гвашбрари. И солнце село. Как всегда холодная и надменная, стояла красавица Гвашбрари — и у ног её лежал развенчанный великий Вестарван, а на небе сиял его звёздный венец».

Поднялось солнце, тёплым светом озарились джунгли. В ближней роще запели птицы, золотые купола стали ближе. Показались белые зубчатые стены на вершине обрывистой горы рядом с Джуннаром. Крепость напоминала Дербентскую, только склоны горы ещё круче.

Когда они шли вдоль ручья, вытекающего из озера, берега которого заросли бамбуком, Хоробрит вдруг увидел след огромной босой ноги на илистой отмели. Остановился, чтобы рассмотреть его. Кабир равнодушно заметил:

— Этот след оставил момон.

— Кто такой момон?

— Похож на человека. Только очень большой, почти великан. И дикий. Живёт в горах, ближе к снегам. В долины спускается редко. Люди его боятся, потому что он очень сильный, может задушить тигра.

Цепочка гигантских следов, пересекая ручей, тянулась по болотистой низине к ближним скалам за озером. Точно такой же след Хоробрит нашёл однажды в лесу под Москвой, когда ехал в Тверь с Дмитрием и Степаном по тайному поручению князя Семёна. Неужели и здесь есть лешие? Хоробрит вспомнил, что когда умер волхв, леший приходил прощаться со стариком.

Тревожное предчувствие охватило Афанасия. Зачем здесь, в далёкой жаркой стране, ему вновь встретился сумрачный, нелюдимый великан?

В Джуннар они явились под вечер. Утёс, который опоясывала белая стена, оказался гранитной скалой, напоминавшей каменный остров среди застывших гребнистых волн. К вершине, где была крепость, вела тропинка, настолько узкая, что по ней мог пройти лишь один человек. Неприступная крепость называлась Даулобад.

Ворота города были ещё открыты, и к ним с окрестных полей спешили крестьяне. В потоке людей путники зашли в город и направились в странноприимный дом. Но на площади им пришлось задержаться. Стража перегородила её, оттеснив людей. На противоположной стороне площади стоял красивый дворец из белого мрамора со стрельчатыми окнами и балконами, увитыми цветущими растениями. Два фонтана освежали воздух на зелёных лужайках, где росли роскошные мальвы и магнолии. Разукрашенная медная дверь вдруг распахнулась, из неё выбежали стройные, легконогие скороходы с большими палками в руках. За ними показалась процессия: вначале разряженные вельможи, потом шестеро рослых слуг вынесли золочёную кровать, на которой возлежал, опираясь на подушки, рослый мужчина в чалме, шёлковом халате, с завитой крашеной бородой, насупленными бровями и закрученными в кольца усами. Он глядел поверх голов, куда-то вдаль.

В толпе пронеслось:

— Хан Асад! Выехал на прогулку!

По краям носилок бежали опахальщики, обмахивая грузного хана веерами на палках. Следом ехали жёны правителя, тоже на носилках, но их несли верблюды, в сопровождении многочисленных служанок верхом на красивых иноходцах; последними ехали евнухи. Что и говорить, выезд был торжественным. Одежды вельмож и самого хана блестели золотыми и серебряными украшениями. Чадры скрывали лица жён.

Народ безмолвствовал. И вдруг в полной тишине раздалось одинокое ржание Орлика, долго не видевшего коней. Завитая борода хана дрогнула, он гневно повернул голову. Заметил жеребца Хоробрита и оценил его по достоинству, приподнялся на кровати, впившись взглядом в великолепного скакуна, что-то повелительно произнёс.

Один из сопровождавших хана вельмож подъехал к Хоробриту, осмотрел Орлика, одобрительно прищёлкнул языком, спросил, чей жеребец.

— Мой, — отозвался Хоробрит.

Всадник оглядел и его, властно спросил:

— Ты кто? Из каких земель?

— Я ходжа Юсуф Хоросани.

— Ты мусульманин?

— Нет.

— Почему же называешь себя хоросанцем Юсуфом?

— Потому, что я прибыл сюда из Хоросана. На самом деле я русич.

— Русич? — удивился всадник. — Эта страна далеко на севере. Как ты попал сюда? Впрочем, следует известить Асад-хана, великолепного своей мудростью. Охраняйте его! — строго обратился он к стражам, повернул коня, подскакал к хану. Они поговорили, хан махнул рукой. Вельможа вернулся к толпе и велел стражам вести русича за ним.

— Куда? — спросил Хоробрит. — И я не один. Со мной друг.

— Кто твой друг?

Кабир выступил вперёд, назвал себя. Видимо, слава бывшего ткача достигла и Джуннара, потому что всадник спросил:

— Ты тот самый Кабир, который проповедует учение бхакги? Говорят, ты брахман, но женился на девушке из касты ткачей? И сам занимался ткачеством?

Бродячий проповедник подтвердил, что всё так и есть.

— Ты прибыл в наш город смущать умы правоверных и индусов?

— Не смущать, а просветлять, почтенный. Прости, не знаю твоего имени и должности, которую ты заслужил своим усердием, — гордо и слегка насмешливо ответил Кабир.

Лицо вельможи вспыхнуло и побагровело от проявленного к нему открытого неуважения.

— Я куттовал города Хасан-амир! — проревел он. Моя обязанность — следить за порядком в Джуннаре! Поэтому я не могу допустить твоих проповедей! Эй! — крикнул он стражам. — Выведите этого бродягу за ворота! И не впускайте впредь в Джуннар! А если вернётся, бросьте его в тюрьму! Ты же останься, — велел он Хоробриту.

Несколько стражей с копьями в руках окружили Хоробрита. Другие повели к воротам Кабира. Афанасий рванулся было за ним, но кольцо воинов вокруг него сомкнулось теснее.

— Кабир! Пророк явился в Джуннар! — заволновались люди. Многие двинулись вслед за стражами, уводящими проповедника.

— Прощай, Афанасий! — крикнул тот. — Ты был славным товарищем! Желаю тебе благополучно добраться до своей родины! Я верю, вы будете великим народом!

Афанасия отвели в странноприимный дом, объявили, что завтра он предстанет перед самим Асад-ханом, а его жеребец пока будет находиться в конюшне правителя города.

— Завтра пресветлый правитель поговорит с тобой, — зловеще усмехнулся старший стражник. — Моли своего бога, чтобы добрый Асад-хан смилостивился и оставил твою голову в целости! Отдай-ка мне свою саблю, — с этими словами он протянул руку к дамасской клинку Хоробрита.

Тело проведчика привычно сжалось, готовое к схватке. Стражников было четверо, и ничего не стоило раскидать их. Ладонь его коснулась рукояти клинка. Глупцы просто не знают, с кем имеют дело. Но вдруг голос волхва шепнул ему, что в этом случае он никогда не вернётся на родину. Хоробриту показалось, что спрятанный на груди мешочек с землёй шевельнулся. Ледяная волна окатила его. Он молча вынул из ножен саблю и подал стражнику. Глаза того вспыхнули хищным блеском, он немедленно засунул клинок за свой кушак. Возможно, по этой причине даже не стал обыскивать русича. Стражники удалились, предварительно предупредив Хоробрита, чтобы он не пытался бежать из города.

Утром его привели во дворец. Асад-хан находился в приёмном зале. Возле его кресла расположился Хасан-амир и несколько пожилых хоросанцев в чалмах. Правитель Джуннара не отрывал от Хоробрита насупленного недоброго взгляда. Хоробриту вдруг показалось, что Асад-хан безголов. Видение длилось мгновение и пропало.

— Ты проповедовал вместе со смутьяном Кабиром? — вкрадчиво спросил Асад.

— Нет, господин, я лишь сопровождал его.

— Охранял?

— Нам было по пути. Поэтому мы шли вместе.

— Зачем явился в Джуннар?

Хоть этот город входил в империю Бахманидов, Хоробрит не решился сказать о письме, зная, что Асад ищет предлог, чтобы отнять у него Орлика, но не зная, какие у него отношения с Махмудом Гаваном.

— Я купец, господин. А купцам все пути открыты.

— Почему же ты без товара? Но с оружием?

— Дорога небезопасна. Товары я не привёз потому, что не ведаю, что пользуется спросом. Купцов нигде не обижают, господин. По мусульманским законам христиане могут торговать беспрепятственно год.

— Я вижу, ты хорошо знаешь наши законы. Пресветлый султан Мухаммед, да никогда не покинет его мудрость, действительно разрешил христианам торговать в течении года. Сколько времени ты находишься в нашей стране?

— Три месяца, господин.

— Чем докажешь, что не больше?

— Я прибыл на судне знакомого капитана-араба из Камбея. Он может подтвердить мои слова.

— Мы разыщем этого араба. Но ты должен знать, что у нас христианам запрещается ездить на лошадях.

И тут Хоробрит допустил оплошность, сказал, что этот запрет не соблюдается. Глаза хана обрадованно сверкнули.

— Не хочешь ли ты, чужеземец, сказать, что мы нарушаем собственные законы? — Асад гневно приподнялся в кресле. — Сейчас ты увидишь, что это не так. Даю тебе сроку четыре дня. За это время ты или примешь ислам, или лишишься жеребца. Если примешь ислам, дам тебе тысячу золотых и жеребца верну. Если не примешь — и жеребца отберу, и тысячу золотых с твоей головы возьму! Ступай! Через четыре дня явишься. И не вздумай бежать, воротная стража тебя не выпустит!

Асад-хану хотелось заполучить прекрасного жеребца и выглядеть справедливым. Он не сомневался, что русич откажется от его предложения принять ислам, тогда можно со спокойной совестью обобрать его. Хоробрит напомнил правителю, что у него отобрали и саблю.

— Ты её получишь вместе с жеребцом. Или не получишь вовсе.

Выйдя из дворца, Хоробрит прошёл к городским воротам. Их охраняло больше десятка стражей. Увидев чужеземца, охрана насторожилась. Пришлось вернуться на площадь. Как узнать, где стоят ханские лошади?

Он дождался, когда из дворца появились два чёрных индуса в набедренных повязках, и подошёл к ним. Индусы были явно из дворцовой прислуги. Они испуганно отпрянули от светловолосого чужестранца, но, видя, что он хочет заговорить с ними, склонились в почтительном поклоне.

— Не бойтесь! — шепнул он на санскрите. — Я друг пророка Кабира.

Если даже куттовал знал это имя, то об индусах и говорить нечего. Хоробрит не ошибся. Слуги выпрямились, переглянулись. Один из них — пожилой, с длинными серебряными волосами, с лицом, словно выточенным из тёмного дерева, другой помоложе, кудрявый, с живыми бойкими глазами. Седой переспросил:

— Ты друг Кабира-проповедника? Это ты вчера вместе с ним прибыл в Джуннар?

— Да. Но куттовал изгнал пророка, а Лсад-хан отобрал у меня жеребца.

— Мы знаем об этом. Разве ты не мусульманин?

— Нет, я гарип, христианин.

— Лучше быть гарипом, чем мусульманином! — невольно вырвалось у молодого. И тем он сказал многое. — Ты веришь в учение бхакти?

— Да. Иначе я не сопровождал бы Кабира.

В глазах молодого блеснула радость, он хотел что-то произнести, но более осторожный старший предупреждающе положил худую руку на его плечо.

— Что же ты от нас хочешь, господин? — спросил он.

— Чтобы вы помогли мне вернуть лошадь.

Индус с серебряными волосами покачал головой, подумал, спросил:

— Нет ли у тебя, господин, заступника среди хоросанцев? Человека, который бы смог тебя защитить от Асада.

И тут Хоробрит вспомнил, как его друг Мехмед рассказывал ему о своём дяде, которого тоже звали Мехмед-ara. Как он не подумал о нём сразу!

— Есть! За меня может заступиться хозяйочи[153] великого визиря Мехмед-ага!

Дворцовые слуги обычно гораздо осведомлённее, чем об этом принято думать. Старший индус оживился.

— Если это так, радуйся, господин! Хозяйочи Мехмед-ага сейчас в Джуннаре. Находится в крепости Даулабад, что на горе. По тебя туда не пустят. Мы поможем тебе. У хозяйочи повар — мой хороший знакомый, мы с ним из одной касты вайшьев. Где и когда ты познакомился с пророком?

— В Камбее. Я приплыл туда из Ормуза на таве его брата.

— Значит, ты русич, мы знаем о тебе. Ты и Кабир шли дальней дорогой через Умри. Не удивляйся, господин, у нас свои секреты, которые мы не разглашаем даже друзьям. Но тебе я скажу. Есть ближняя дорога из Камбея в Джуннар, она ведёт через перевал, который даже летом бывает засыпан снегом. Весть о вас дошла сюда раньше, чем вы явились. Мы верим тебе, русич. Сколько дней сроку дал тебе Асад?

— Четыре дня. Если я не приму ислам, он отберёт у меня жеребца и тысячу золотых.

— Будь спокоен. Казначей Мехмед-ага очень влиятельный человек. Через четыре дня, а может, и раньше, он явится в суд. Асад-хан не посмеет его ослушаться. Если он спросит о тебе, что ему сказать?

— Скажите, что я кунак его племянника из Чапакура, которого русич Василий Папин спас от расправы в Астрахани.

— Этого достаточно. Сейчас мы должны уйти. Доверься нам.

Только когда индусы скрылись, Хоробрит вспомнил, что даже не спросил, как их звать. Добрые услуги часто остаются безымянными. И это лучшее доказательство их бескорыстности.

Позже Хоробрит назовёт своё избавление «чудом в Спасов день». Через четыре дня за ним явился сам Хасан-амир и был весьма любезен.

В приёмном зале находился Асад-хан и ещё один человек, в котором Хоробрит сразу признал дядю Мехмед-аги, поскольку они оказались очень похожи. Казначей Махмуда Гавана сидел в кресле правителя, а Асад-хан смущённо и беспокойно расхаживал по возвышению. Хоробрит уже знал, что хан всего лишь наместник Махмуда Гавана в Джуннаре, то есть его приближённый. И Хасан-амир, почтительно стоявший у двери как простой стражник, казался не столь уже грозным, а скорей унылым. Дамасская сабля русича лежала на кафедре, откуда судьи обычно провозглашают приговоры. Круглолицый казначей дружелюбно спросил Хоробрита:

— Так ты и есть русич Афанасий?

— Да, господин.

— Мне рассказывал о тебе племянник. Я с ним встретился в Тебризе, когда ездил послом к шаху Узуну Хасану. Племянник очень просил оказать тебе содействие. Я рад, что могу тебе помочь в малом. Асад-хан оказался столь любезен, что не настаивает на своём предложении. Разумеется, если ты от него откажешься.

— Отказываюсь, господин!

— Я так и думал. Тебе возвращают жеребца со всем, что было при нём, а также твою саблю. Племянник говорил, что ты хороший воин. Не хочешь ли перейти на службу к моему великому визирю, светочу аллаха?

— Я хотел бы встретиться с великим визирем. У меня к нему поручение от моего государя и письмо.

— Вот как? — изумился казначей. — Племянник мне об этом не сказал. Он лишь намекнул, что ты не простой купец. Гм. Скоро я выезжаю в Бидар. Хочешь присоединиться — буду рад. Тебя о моём отъезде известят. В дороге мне всё и расскажешь.

Ставший необыкновенно учтивым Хасан-амир сам повёл Хоробрита к конюшне и лично вывел ему Орлика. Тот радостно заржал, приветствуя друга. Всё, что было приторочено к седлу, оказалось в сохранности — саадак с налучьем, колчан со стрелами, тохтуй, джид.

В завийе Хоробрита встретил хозяин, жирный хитрый коротышка, низко кланяясь, объявил, что гостю отведена самая почётная келья, что он велел постелить в ней ковёр и кормить жеребца гостя отборным зерном. А платы он решил не брать. Понятно, почему он вдруг стал добрым и щедрым. Хоробрит сказал, что ему больше ничего не нужно, лишь спросил, какие товары здесь можно купить для вывоза на север. В конце концов, ему следовало делать вид, что он купец.

«Мене залгали псы бесермена, а сказывали всео много нашего товару, ажно нЂть ничево на нашу землю, токмо перецъ да краска, то дёшево; бесермени возятъ морем, и они пошлин не дают, а нам пошлины велики, и разбойниковъ много, кафары[154] бо разбиваютъ, а вЂрою они погани, молятся каменнымъ болваномъ и Христа не знаютъ.

А ис ЧюнЂря есми вышли на Успениев день к Бедерю, к болшему их граду, а шли мЂсяцъ. А оттолЂ до Кулонкеря 5 дни, оттуда же до Келбергу 5 дний. Да и промеже тЂхъ градовъ много и иныхъ градовъ, на всякъ день шли по три и по четыре грады; сколко кововъ[155], столько и градовъ. От Чювиля до Чюнейря 20 кововъ, а оттолЂ до Бедеря 40 кововъ, до Колунгеря 9 кововъ, паки от Бедеря до Колобергу 9 кововъ».

В поездке казначея сопровождал пеший отряд индийской пехоты, свита из конных хоросанцев в доспехах и два боевых слона. По тому, как уважительно носился к нему Асад-хан, Мехмед-ага был доверенным лицом великого визиря. И в том, что он вполне соответствовал своей должности, Хоробриту скоро пришлось убедиться. Умён был казначей Махмуда Гавана, ох умён, да ещё и любопытен, а поскольку и сам Хоробрит нуждался в человеке сведущем, то беседы, кои они вели в долгом пути, были обоюдно полезны.

Мехмед-агу интересовало буквально всё на Руси: государственное устройство, войско, казна, что производят ремесленники, чем торгуют купцы и в каких количествах; оружие, количество его, что закупают и сколько; города, дороги, протяжённость, что сеют, какие урожаи собирают; имеет ли государь запасы на случай стихийных бедствий или войны; деньги, налоги, пошлины, какие монеты чеканятся на Руси, их ценность сравнительно с золотым бахманидским динаром; сколько дани платит Москва Большой Орде, — словом, казначея интересовало то, что составляет мощь любого государства.

Поскольку империю Бахманидов империю не следовало рассматривать в будущем как опасную для Руси, скорей, наоборот, то Хоробрит был довольно откровенен.

Казначей великого визиря однажды заметил:

— Как ты говоришь, Русь платит Большой Орде десять тысяч рублей. И в то же время год работы должника оценивается у вас в полгривны, то есть в одну двадцатую рубля. Гм. Это означает, что вы татарам ежегодно в качестве дани отдаёте труд двухсот тысяч работников. Это очень много, русич! Государству трудно выдержать столь великое бремя!

— Вот почему Русь хочет освободиться и ищет союзников.

— Да, да. Теперь я понимаю, кто ты. Но не держи опасений, при дворе великого визиря ты найдёшь покровительство.

— Благодарю тебя, Мехмед-ага!

— Кунак моего племянника — мой кунак! — несколько торжественно произнёс Мехмед-ага, подумал: и вдруг прибавил просто: — Я люблю племянника. Аллах не дал мне своих детей. Надеюсь, ты ничего не скрыл от меня, не преуменьшил, не преувеличил?

— Если только память мне не изменяла, Мехмед-ага.

— Верю, что этого не произошло, — улыбнулся казначей. — Я задавал некоторые вопросы недаром. Они как бы проверяли твои предыдущие ответы. На твою откровенность отвечу откровенностью. Меня, например, насторожило, когда ты вначале сказал, что Русь обширна. Тогда, если ты помнишь, я попросил назвать количество городов в твоей стране. Оказалось, что число городов невелико. В империи Бахманидов их гораздо больше. Я подумал, неужели ваша страна столь малолюдна? Позже я убедился в правильности твоих ответов, узнав, сколько у вас войска и какое количество денег вы собираете налогами в казну. Ты точно указал соотношение между денежными сборами, количеством войска, которое можно на эти деньги содержать, и прочими расходами государства. По этой же причине я спросил о ценности вашего рубля. Поверь и мне, я никогда не злоупотреблю твоей откровенностью. Но почему ваш государь не послал к нам своё посольство?

Хоробрит объяснил. Казначей, соглашаясь, кивнул.

— Твоё задание, храбрый русич, необычное. Подобных тебе из других стран я ещё не встречал. Велик тот государь, у которого есть столь умные и храбрые проведчики, заменяющие собой посольство. Человеку, подобно тебе презревшему многочисленные опасности, можно довериться. Я бы хотел создать такой же Тайный приказ и в Бидаре. Об этом следует поговорить с Махмудом Гаваном. Знай, он очень умный человек.

Скоро Хоробриту пришлось показать, на что способен проведчик московского государя как воин.

Когда отряд Мехмед-аги спустился с Джуннарского плоскогорья и дорога опять пошла сумрачными джунглями, их стал преследовать крупный тигр-людоед. Несколько дней он неотступно следовал за караваном, по временам издавая громовой рёв. Видимо, хищник пристрастился к человеческому мясу и надеялся на поживу. И притом был смел.

В первую же ночь он утащил со стоянки индуса-воина, стоявшего на посту. Напарник погибшего с ужасом рассказал, что огромная кошка подкралась совершенно бесшумно. Они увидели тигра, когда тот уже прыгнул. Схватив индуса, зверь перемахнул через ограду и исчез в зарослях с такой быстротой, что воин не успел метнуть вслед копьё. Полусъеденный труп несчастного нашли в кустарнике всего лишь в тридцати шагах от стоянки. Пришлось разжигать большие костры и увеличить ночную охрану.

Па следующую ночь тигр бродил возле стоянки, невидимый за линией костров, кашлял, угрожающе ворчал. На рассвете, когда утомлённая стража утратила бдительность, хищник перескочил через угасающее пламя, ударом могучей лапы сбил с ног задремавшего караульного и, держа его в зубах словно крысу, скрылся в джунглях. Правда, другие воины успели метнуть дротики, пустили стрелы. Раненый тигр взревел, выпустил свою жертву. Но караульный был уже мёртв.

Встревоженный Мехмед-ага решил устроить облаву. Отряд индусов и хоросанцы, растянувшись длинной цепью, принялись прочёсывать лес. Слоны шли на флангах и время от времени трубно кричали, пугая хищника. Случилось так, что один из индусов нечаянно наступил на змею, та, разъярённая, мгновенно обвила ногу и укусила. Нога пострадавшего быстро распухла, посинела, лицо вздулось, глаза вылезли из орбит. Через короткое время воин скончался в страшных мучениях. Четверо его товарищей понесли мертвеца на стоянку.

На них и напал тигр. Он вылетел из-за корневища упавшего дерева и сверху обрушился на людей. Хоробрит услышал вопли индусов, кинулся к ним, проламываясь сквозь кустарник, и увидел страшную картину. Тигр метался по небольшой полянке, на глазах Хоробрита он повалил одного из носильщиков, перекусил ему шею и тотчас прыгнул на другого, пытавшегося убежать. Три трупа валялись в траве. Неподалёку тревожно трубил слон, что-то повелительно кричал Мехмед-ага. Хоробрит метнул дротик. Оружие пронзило загривок зверя. Хищник оставил свою жертву и метнулся к Хоробриту. Громадная полосатая туша летела, растопырив когтистые лапы, глаза зверя горели жёлтым огнём. Хоробрит выстрелил из лука. Стрела пробила шею зверя, но не остановила. Воин мгновенно отпрянул, выхватывая дамасский клинок. Могучая кошка упала на то место, где только что стоял Хоробрит, развернулась и прыгнула опять, но лапы рванули пустой воздух. Воин пронзил тигра саблей, вогнав клинок по рукоять. Когда Мехмед-ага на слоне пробился на поляну, тигр был мёртв. Хоросанец молча оглядел место битвы.

— Ты поистине великий воин! — только и вымолвил он в изумлении. С этими словами он снял с руки золотой браслет и подал его Хоробриту.

Высыпавшие из кустов индийцы с благоговейным ужасом созерцали убитого зверя. И тут Хоробрит вновь почувствовал чей-то пристальный взгляд. Он поглядел вверх. Над поляной нависал гигантский платан. Из полутьмы густой листвы на него глядела большая серая обезьяна с серебряным венцом на голове. Обезьяна, как и в первый раз, благожелательно кивнула ему и скрылась в зелёной кроне так тихо, что не вздрогнул ни один листок.

«Есть у них одно мЂсто, шихбъ Алудинъ пить атыръ бозаръ алядинандъ. На год единъ бозаръ; съЂждается вся страна ИндЂйская торговати, да торгують десять дний; от Бедеря 12 кововъ, приводять коней до 20 тысящь... Есть в томъ Алянде и птица гукукъ, летаетъ ночи, а кличетъ «гу-кукъ». А на которой хоромине сЂдить, то тут человЂкъ умреть; а къто ея хочеть убити, ино у нея изо рта огнь выйдеть. А мамонь ходят ночи да имають куры, а живуть в горЂ или в каменье. А обезьяны то тЂ живуть по лесу. Да у них есть князь обезьяньскый, да ходить ратию своею. Да кто их заимаеть, и они ся жалують князю своему, и онъ носылаетъ на того свою рать, и они, пришедъ на град, и дворы разволяють и людей побьютъ. А рати ихъ, сказываютъ, велми много, и языкы их есть... В Бедери же их столь Гундустану бесерменьскому. А град есть великъ, а людей много велми; а салтан невелик 20 лЂт, а держать бояре, а княжат фарасанци, а воюютъ все хоросанци.

Есть хоросанець меликтучаръ бояринъ, ино у него рати двЂсте тысячь, а у Меликхана 100 тысячь, а у Харатхана 20 тысячь; а много тЂх хановъ по 10 тысячь рати. А с салтаном выходят 300 тысячь рати своей. А земля людна велми, а сельскыя люди голы велми, а бояре силны добрЂ и пышны велми; а все их носять на кровати своеих на сребряных, пред ними водятъ кони въ снастех золотых до 20; а на конехъ за ними 300 человЂкъ, а пЂших 500 человЂкъ, да трубниковъ 10, да нагарниковъ 10 человЂкъ, да свирЂлниковъ 10 человЂкъ.

Султан же выещаеть на потЂху с матерью да с женою, ино с ним человЂковъ на конех 10 тысящь, а пЂших 50 тысящь, а слоновъ водят 200 наряженых в доспЂсЂх золочоных, да пред ним 100 человЂкъ трубниковъ, да плясцевъ 100 человЂкъ, да коней простых 300 въ снастех золотых, да обезьянъ за ним 100, да блядей 100, а все гаурыкы[156].

В султанов же дворъ 7-ры ворота, а в воротЂх сЂдят по 100 сторожевъ да по сто писцевъ кофаровъ; кто поидеть, ини записывають, а кто выйдет, ини записывають; а гариповъ не пускають вЂ град. А дворъ же его чюденъ велми, все на вырезЂ да на золотЂ, и послЂдний камень вырЂзанъ да золотомъ описанъ велми чюдно; да во дворЂ у него суды розныя.

Город же Бедерь стерегутъ в нощи тысяча человЂкъ кутоваловых, а Ђздятъ на конех да в доапЂсех, да у всЂх по свЂтычю... В Бедери же змии ходят по улицам, а длина ея двЂ сажени... и тут бых до Великого заговейна в Бедери и познася со многыми индЂяны и сказах им вЂру свою, что есми не бесерменинъ, исаядениени есмь, християнинъ, а имя ми Офонасей, а бесерменъское имя хозя Исуфъ Хоросани. И они же не учали ся от меня крыти ни о чёмъ, ни о ЂствЂ, ни о торговле, ни о маназу, ни о иных вещех, ни жонъ своих не учали крыти... Да о вЂрЂ же о их распытах все, и оны сказывают: вЂруем въ Адама, а буты[157], кажуть, то есть Адамъ и род его весь. А вЂр въ ИндЂи всЂх 80 и 4 вЂры, а все вЂрують в Бута; а вера с вЂрою ни пиеть, ни ястъ, ни женится, а иныя же боранину, да куры, да рыбу, да яйца ядять, а воловины не ядять никакаа вЂра».

В Бидаре Афанасий сделал свои первые записи, боясь упустить то главное, ради чего он сюда прибыл. Отчёт следовало составить так, чтобы он был, но возможности, краток, точен, но не вызвал подозрения, если попадёт в чужие руки. Именно поэтому его нужно разбавить бытовыми деталями, но не любыми. Нельзя упоминать о том, что из Джуннара в Бидар Афанасий ехал с казначеем Махмуда Гавана и что, прибыв в столицу некоторое время жил в усадьбе Мехмед-аги, который приготовил ему встречу с великим визирем. Он постоянно помнил, что среди турок и татар есть люди, владеющие русским языком и, окажись записки в их руках, они сразу поймут истинную цель путешествия русича. И не только это. Им станут понятны замыслы государя Руси Ивана. Нельзя писать и о схватке с тигром, ибо это свидетельствовало, что Хоробрит вовсе не купец, и даже не простой воин, а человек, обученный особому воинскому мастерству сражаться в одиночку, то есть проведчик. А уж о встрече Хоробрита с царём обезьян Хануманом упоминать и вовсе не следовало. Об этой странности вообще надо забыть.

Встреча, похожая на сон, произошла в пути, когда отряд Мехмед-аги разбил стан в долине на берегу ручья. Люди поужинали и стали располагаться на покой. Повара, приготовив кхичри из овощей с приправами, вылили из котлов густую, пряно пахнущую еду в громадные корыта, посыпали солью, сахаром, размешали и дали слонам. Те насытились и, подобно серым башням, уснули стоя. За весь долгий путь Хоробрит так и не смог узнать, кто из индусов оказал ему содействие в Джуннаре. Индусы были скрытны.

Афанасий пустил пастись Орлика в табун, который охраняли дежурные воины, улёгся на попону. Ночь была тёплая, звёздная и дышала покоем. Пушистые звёзды пылали в чёрном небе, словно светильники. Хоросанцы называли их небесными кострами. Джунгли начинались за говорливым ручьём. Там, в таинственной темноте, была своя жизнь. «Гук-гук!» — сонно вскрикивала неизвестная птица, зловещим уханьем наводя тревогу. Потом и она умолкла.

Ночь опустилась на землю чёрным покрывалом, наступила тяжёлая давящая тишина, в которой ощущалась скрытая угроза. Хоробрит задремал под неумолчный говор ручья. Ему приснилась Алёна, — будто бы живут они в избушке волхва, и Алёна качает в зыбке светлоглазого румяного сынишку, а он, Афанасий, сидя на чурбачке, строгает сыну деревянный заговорный меч. Им троим покойно и уютно, потрескивают дрова в печи, ветер воет в трубе, за окном морозная ночь, и ледяные звёзды заглядывают в избушку. Вдруг открывается заиндевелая дверь, в клубах синего тумана возникает фигура седобородого старика в длинной белой рубахе, и волхв ласково говорит Афанасию:

— Мочь ждёт нас, сыне, пойдём!

Он послушно встаёт, откладывает незаконченную работу, роняя стружки на пол, оглядывается на Алёну; она задумчиво и нежно кивает ему, как бы зная, куда он сейчас отправится. Афанасий выходит вслед за волхвом на заснеженную поляну, её обступили тёмные ели с распростёртыми лапами, слышится шум незамерзшего ручья, за ним воют волки. Волхв говорит:

— Ничего не бойся, сыне, лес — наше владение.

Вдруг вместо заснеженной поляны оказываются джунгли, лианы свешиваются с ветвей огромных деревьев, тянутся к Хоробриту, подобно змеям, в чаще видна тропа, озарённая красноватым светом, неясные тени мелькают по сторонам. Афанасий оглядывается на избушку, но её и след исчез, а вместо поляны виден стан Мехмед-аги, горят костры, и два слона словно каменные изваяния стоят возле шатра.

— Но ведь это Индия, старик, — с тревогой говорит Афанасий. — Верни меня к жене и младеню.

— У тебя свой путь, сыне! — сурово говорит волхв. — Скоро я оставлю тебя. Пойдём, я покажу, где отыскать живую и мёртвую воду! Она понадобится тебе.

Волхв ведёт его мимо деревьев, кустов и крадущихся теней. За спиной проведчика слышится осторожное дыхание. Он оглядывается. Призраки отступили, лишь раскачиваются лианы. Старик подводит Афанасия к мшистому валуну, на котором изображено встающее солнце, говорит, что надо отвалить валун и тогда из-под него забьют два родника и потекут в разные стороны.

— Что это за знак на валуне, отче? — спрашивает Афанасий.

— Он означает единство солнца и земли. И пока виден на камне, союз земли и солнца сохраняется. Береги валун!

Вдруг волхв исчезает, а стоит перед Афанасием обросший шерстью сумрачный великан. Нет и валуна, вместо него возвышается гора, а в ней видна огромная пещера, освещённая пылающими факелами. Великан ведёт Хоробрита в пещеру.

— Я привёл его, царь Хануман!

И чей-то голос повелительно произносит:

— Подойди сюда, русич. Раньше я видел тебя только сверху, теперь хочу рассмотреть вблизи.

Нет, это не сон, а явь. Слишком отчётливо происходящее. Афанасий видит, что огромная пещера заполнена рядами коленопреклонённых обезьян, а над ними возвышается золотое кресло, на котором сидит большая серая обезьяна с серебряной короной на голове. Стены пещеры украшены красными цветами, на потолке горят звёзды. Корона на голове Ханумана искрится. Великан-момон падает ниц. Хоробрит не испытывает страха, лишь любопытство. Вдруг одна из обезьян вскочила, подбежала к стене, проворно заменила догорающий факел на свежий.

— Ты славный воин! — говорит Хануман, вглядываясь в Хоробрита сверкающими глазами. — Я видел твой бой с тигром и восхищен. Всё это мои воины! — он показывает на обезьян и на момона. — Можешь ли ты сейчас показать бой на мечах, чтобы мои воины поучились у тебя? Они храбры, но неумелы.

Хануман кивнул одной из обезьян, охранявших его кресло. Та выступила вперёд, держа в руке меч. Вид у неё воинственный и нелепый одновременно, но она крепко стояла на задних лапах, гримасничая и скалясь, ожидая повеления своего господина.

— Насмерть? — привычно спросил Хоробрит, вынимая дамасский клинок.

— Ни в коем случае! — воскликнул Хануман. — Скоро предстоит священная война, воинов мне следует поберечь. Этим я отличаюсь от ваших царей. Начинайте!

Услышав приказ, обезьяна прыгнула вперёд и довольно ловко взмахнула мечом. Хоробрит привычно ускользнул от удара. Обезьяна действительно оказалась неумела и орудовала мечом, как мужик цепом. Хоробрит легко уходил от чужого клинка, не пытаясь нападать. Они кружились перед золотым троном, и глаза Ханумана горели от возбуждения. Но скоро его лицо нахмурилось. Хоробрит одним ловким движением выбил меч у обезьяны. Хануман поднял лапу, прекращая поединок. Обезьяна понуро вернулась на своё место.

— Это мой лучший воин! — грустно промолвил царь обезьян.

— Позволь спросить, с кем ты собираешься вести священную войну?

— С людьми! — воскликнул Хануман. — Я хочу освободить от них мои джунгли! Я захватил уже несколько деревень, и жители их в страхе разбежались. Некоторые пытались сопротивляться, но мои воины никого не пощадили. Я верю, наступит время, и мы в полной мере овладеем умением сражаться! Ты ловок и быстр, чужеземец. Из каких лесов ты прибыл?

— Мой лес очень далеко. На холодном севере.

— А есть ли в ваших местах обезьяны?

— Нет, повелитель, но момоны там есть.

Обросший шерстью гигант мирно сидел среди обезьян, он был втрое крупнее самой крупной из них, а его широченные плечи выдавали чудовищную силу.

— Прекрасно! — воскликнул Хануман. — Все момоны мои подданные. Каждый из них стоит слона. Если удастся собрать их сюда, в джунгли, я смогу победить людей! Послушай, чужеземец, не хочешь ли ты стать учителем моего войска? Я щедро вознагражу тебя! Столь щедро, как не награждал никто из земных владык! В джунглях скрыты города и дворцы, в которых когда-то жили раджи, я знаю множество царских сокровищниц, наполненных золотом, серебром, драгоценными камнями, прекрасными изделиями ювелиров, слитками, монетами, царскими коронами, кольцами, браслетами, перстнями! Богаче тебя не будет никого на всём круге земли, и джунгли будут покорны тебе! Я вознесу тебя на вершину могущества, и слава твоя затмит славу всех властителей!

— Нет, царь Хануман.

— Я подарю тебе своих лучших самок! О, как они страстны и неутомимы в любви!

Афанасий отказался и от столь щедрого дара, сказав, что он служит своему государю и не хочет ему изменять.

— Ты прав, — вынужден был согласиться царь обезьян. — Если ты предашь своего государя, то рано или поздно предашь и меня. Поэтому я не в обиде на тебя. Прощай!

Очнулся Хоробрит на своей попоне в стане Мехмед-аги. Казначей стоял перед ним, уже готовый к отъезду, и удивлённо говорил:

— О, аллах! Как же долго ты спишь! Я не велел будить тебя, ибо нехорошо прерывать сон, от которого не хочется просыпаться.

Ездивший в Тебриз к шаху Персии Мехмед-ara отсутствовал в Бидаре больше года. И за это время в Бидаре произошли кое-какие изменения. Казначей поделился опасениями с Хоробритом. Оказывается, Махмуд Гаван был в походе, подавлял восстание в провинции Телинган, которую он года два назад отнял у соседнего государства Ориссы. На время его отлучки юный султан Мухаммед назначит визирем соперника Махмуда Гавана Малика Хасана.

— Малик Хасан — брахман, перешедший в ислам. Он злой и очень хитрый человек, не гнушается ничем ради того, чтобы занять место великого визиря, — сказал казначей с озабоченным видом. — Я уже послал гонца к Махмуду Гавану. Надеюсь, визирь скоро вернётся. Мне неприятно, Афанасий, об этом говорить, но будет лучше, если ты на это время переселишься в завийю. Если Малик Хасан узнает, что ты мой гость, я не дам за твою жизнь и медной монеты. Увы.

Сопровождал Хоробрита в странноприимный дом пожилой индус с курчавыми волосами. Хоробрит видел его в пути среди слуг. Отойдя на достаточное расстояние в безлюдном переулке, индус оглянулся и прошептал:

— Меня звать Чанакья, господин. Я был вайшья, то есть купцом, но разорился и поступил поваром к Мехмеду-аге.

— Почему же ты раньше не открылся мне?

— Слуги знают много, господин, но вынуждены молчать. Только что за нами шёл соглядатай Малика Хасана. Сейчас он прячется вон за тем углом. Я знаю, ты добр и справедлив. Мой хозяин тоже добрый человек, может, единственный среди хоросанцев. Нам нельзя злоупотреблять его добротой. Среди его слуг есть доносчики Малика Хасана. Если тебе нужна будет помощь, покажи любому индусу в городе два сомкнутых пальца — указательный и средний — но так, чтобы ник-то больше не заметил. Если он спросит, кто ты, шепни, что друг Кабира. А вот и завийя! — индус показал на ворота, над которыми возвышался каменный свод с полумесяцем на верху.

«В Бедери же бых 4 мЂсяца и свЂщахся с индЂяны поити к Первоти[158], то их Ерусалимъ, а по бесерьменьскый-Мягъкат, дЂ их бугхана. Там же поидох съ индЂяны да будутьханы мЂсяць, и торгу у бутханы 5 дни. А бутхана же велми велика есть, с пол-ТвЂри, камена, да рЂзаны по ней дЂяния бутовыя. Около ея всея 12 рЂзано вЂнцевъ, какъ бутъ чюдеса творил, какъ ся имъ являлъ многыми образы: первое человЂческым образом являлся; другое человЂкъ, а носъ слоновъ; третье человЂкъ, а виденье обезьянино; в четвёртые, человЂк, а образомъ люгаго звЂря, являлся имъ всё съ хвостом, а вырезанъ на камени, а хвостъ черезъ него сажень...

К бухану же съеждается вся страна ИндЂйскаа на чюдо бутово. Да у бутханы бреются старыя жонкы и дЂвки, а бреют на собЂ всЂ волосы, и бороды и головы, да поидуть к бутхану. Да со всякыя головы емлють по двЂ шек шени пошлини на бута, а с коней по 4 футы[159]. А сЂжщается к бухану всЂхъ людей бысть азаръ лекъ вахтъ башетъ сат азаре лекъ (20 тысяч лакхов, а бывает время и сто тысяч лакхов)...

А свиней у них велми много. А ядят же днёмъ двожды, а ночи не ядять. А Ђства же их плоха. А вина не пиють, ни сыты. А с бесермены не пиютъ, не едять. А ядят брынець да кичири с маслом, да травы розныя, ядят всё рукою правою, а левою не приимется ни за что, а ножа не держать, а лъжицы не знают. А на дорозЂ кто же собЂ варит кашу, а у всякого по горньцу. А от бесермян скрыются, чтобы не посмотрилъ ни в горнець, ни въ яству. А посмотрил бесерменинъ на Ђству, и он не ясть. А ядять, иные покрываются платомъ, чтобы никто не виделъ его».

Впечатлений было много. Особенно поразила Хоробрита в дороге разобщённость воинов-индусов и мусульман-хоросанцев. Как же они воюют, если каждый индус сам себе варит пищу, да ещё укрывается платком, чтобы никто не видел его? Будут ли они защищать хоросанцев? Не написать об этом было нельзя. Как нельзя было не побывать в Мекке индусов — Парвате, куда, как говорили Афанасию, съезжается вся Индия. Конечно, всего населения множество государств он подсчитать не мог. Да и кто способен на подобное? Хоробрит поступил иначе. Он заплатил нескольким жрецам храма каждому дал по золотому, и они назвали сумму денежного сбора в праздник. По этим суммам Хоробрит прикинул, что ежегодно сюда прибывает разное число людей. Самое малое — два миллиона, но бывает и десять миллионов. Отсюда нетрудно было подсчитать количество боеспособных воинов в данных государствах — около полутора миллионов. Но если по полученным сведениям у султана Мухаммеда была трёхсоттысячная рать, у Махмуда Гавана двухсоттысячная и ещё сто тысяч имел Малик Хасан, то вся империя Бахманидов могла выставить не более семисот тысяч воинов. Следовательно, восемисот тысяч войска имели другие государства, с которыми династия Бахманидь были во враждебных отношениях. Отсюда ясно, что противостояние Бахманидов с Виджанаягаром и соседними государствами было примерно равным. Вот почему война между ними длится уже двадцать лет и каждый из них был то бит, то побеждал. И нет оснований считать, что положение может измениться. Да к тому же разобщённость и соперничество мусульман и индусов в самой империи Бахманидов не свидетельствовали в пользу того, что все их силы могут быть собраны в единый кулак. Если к этому присовокупить предыдущие выводы, то можно определённо сказать, что многолюдная Индия слаба, разобщена и никому, кроме внутренних врагов, угрожать не может. Но и помочь тоже. «Сказание об Индийском царстве» и на самом деле оказалось ложью. Можно было возвращаться домой. Осталось дождаться Махмуда Гавана, чтобы вручить письмо государя Ивана.

Бидар был прекрасно укреплён. Город и крепость внутри него обнесены стенами в десять саженей высотой и такой ширины, что поверх могли пройти шесть воинов в ряд. Как раз перед приездом Хоробрита все тридцать семь башен крепости приспособили для использования пушек — расширили амбразуры, усилили перекрытия, и сейчас каждая башня щетинилась медными и бронзовыми стволами орудий. Причём пушки были отлиты местными мастерами, но оказались настолько тяжелы и громоздки, что могли служить лишь для обороны.

В первый же день пребывания в Бидаре Хоробрит натолкнулся на огромную змею, ползущую по улице столь же свободно, как если бы она охотилась в джунглях. Люди уступали ей дорогу. Извивающееся чудовище толщиной в бедро человека скрылось в норе под домом. В Бидаре священным животным — змеям и коровам — позволялось бродить везде, где им заблагорассудится.

Перебравшись в завийю, Хоробрит продолжал работать над записями. Когда ему нужно было разбавить отчёт бытовыми особенностями жизни индусов, он бродил по городу, посещая рынок и ремесленные лавки. На рынке он видел, как приезжие индусы в укромных местах на костерках варили себе пищу, стараясь спиной заслонить горнец от нескромных взоров. Покупатели сами брали то, что им нужно из еды, отсчитывали деньги и клали их на прилавок. Продавец совершал над монетами обряд очищения: что-то шептал над ними, дул на деньги, а затем преспокойно укладывал в кису. Для мусульман и гарипов были устроены отдельные прилавки, где они могли торговать мясом. Мусульман-торговцев Хоробрит видел много, но гарипов не было. Гарипом он оказался один. Хотя и был одет, как хоросанец, но выделялся среди смуглых, а то и вовсе чёрных жителей светлыми волосами и белой кожей, поэтому порой толпы любопытных сопровождали его. Сначала Хоробрита это раздражало, ибо он привык к совершенно обратному — быть незаметным, но шила в мешке не утаишь. Слух о появлении в Бидаре белокожего человека разнёсся по городу.

За Хоробритом следили. С того времени, как он поселился в завийе. Это не было безотчётным вниманием любопытствующих, а упорное сопровождение, дабы узнать, с кем он встречается, то есть следил соглядатай. В Бидаре Хоробрит мог быть опасен только одному человеку — Малику Хасану, ибо новый визирь наверняка уже знал, что чужеземец прибыл в свите казначея Махмуда Гавана.

Однажды, когда, полный смутных мыслей, Хоробрит шёл по улице, его обогнал незнакомый индус и осторожно показал два сомкнутых пальца — знак внимания, шепнул:

— Иди на улицу оружейников, господин. Там, в лавке Вараручи, тебя ждут.

С оружейником Вараручи Афанасий успел познакомиться, ибо в первую очередь проведчик обязан знать две вещи в чужой стране: умение воинов и качество оружия. В лавке Вараручи не было хороших сабель. А его луки стреляли не далее двухсот шагов. Это очень мало. В первый день их знакомства Вараручи, оправдываясь, сказал:

— Что поделаешь, господин, наши мастера неумелы.

А когда оружейник узнал, кто такой чужеземец, он уже обстоятельно пояснил, степенно поглаживая бороду:

— На самом деле наши мастера умелы, господин. Они могли бы ковать сабли не хуже дамасских, изготавливать луки, стреляющие на пятьсот шагов. Но почти всё наше оружие приобретают хоросанцы. А мы не хотим поставлять им хорошее боевое снаряжение. Ты видел пушки на башнях?

— Да, видел.

— И надеюсь, обратил внимание, насколько они неуклюжи и громоздки? Их отлили такими не потому, что плохи литейщики, а потому, что хоросанцы — завоеватели!

Афанасия не удивило услышанное, а лишь подтвердило то, что он уже знал. Во всей империи завоевателям-хоросанцам оказывали тайное сопротивление. Это не могло кончиться добром[160].

Чтобы попасть на улицу оружейников, надо было пройти через рынок. Хоробрит, направляясь туда, как бы случайно обернулся и тут же заметил юркого человечка, который поспешно скрылся за углом. Пробираясь в толпе, Афанасий встречал знакомых индусов, которые ему приветливо улыбались. Но не останавливались и не пытались заговорить. В толпе полно соглядатаев куттовала города, приближённого Малика Хасана. И если собирается несколько человек, то соглядатай тут как тут. Подобно выжлецам, они везде вынюхивают заговоры. Потому даже ночью по городу ездили сотни стражников с факелами. Подобного количества сторожей Хоробрит не видел ни в одном городе, которые ему довелось проезжать.

Когда Афанасий вышел в конный ряд, мимо прошёл страж, стуча колотушкой в тулумбас и громко взывая:

— Жители славного Бидара, бойтесь похитителей, берегите свои деньги. Куттовал извещает, что в наш город проник багдадский вор!

Предостережение было нелишнее. Воровство в многолюдной столице процветало, случались и грабежи. Наказание для уличённого в воровстве жестокое — пойманному по первому разу отрубали руку, по второму разу — вторую. Знакомые индусы рассказывали, что озлобленные воры, лишившись обеих рук, умудрялись воровать культями или зубами. Оставалось только удивляться, как это им удаётся. Кражи кошельков в последнее время участились, поэтому и прошёл слух о появлении знаменитого багдадского вора, известного всему востоку своей ловкостью и смелостью. Уж не тот ли это приземистый плутоватый парень, который в Йезде едва не увёл у него Орлика?

В конном ряду было особенно многолюдно. Лошадей на продажу пригнали из Чагатая. Тамошние кони ценились за выносливость. Хоробрит приметил необыкновенно могучего жеребца, похожего на Орлика, такого же широкогрудого, мускулистого, с красивой гривой и золотистой шерстью. Жеребец был редкостно хорош. Хоробрит долго им любовался, забыв, зачем он сюда явился. Вспомнив о деле, поспешил к Вараручи. Выбравшись из толпы, он случайно коснулся рукой своей одежды и обнаружил, что халат его в том месте, где висел мешочек с деньгами, умело разрезан и деньги исчезли. Он кинулся было обратно в толпу. Но в людском водовороте обнаружить похитителя невозможно. Особенно если его не знаешь. Кругом мелькали разномастные лица. Досадуя на собственную оплошность, Хоробрит поспешил к оружейной лавке.

По там его встретил работник Вараручи и, показав два сомкнутых пальца, шепнул, что хозяин ждёт его в другом месте. Велев Хоробриту идти вперёд по узкому переулку, работник проверил, нет ли за русичем слежки. Потом догнал его. Уже темнело, накрапывал дождь. Воздух был прохладен и влажен. Индус долго вёл Афанасия узкими переулками между глинобитными хижинами бедняков, где под навесами, тускло освещёнными масляными плошками, на циновках ужинали семьи. Наконец он привёл Хоробрита в крохотный дворик. Здесь находилось несколько человек. Работник остался на улице сторожить. Голос Вараручи произнёс:

— Мира и радости тебе, русич, присядь вот сюда, на циновку. Мы ждём тебя.

Невидимая в темноте рука усадила Хоробрита. Пришлось скрестить по-татарски ноги. Та же рука вложила в его ладонь чашечку с кисловатым напитком, по вкусу напоминающим сок киви. Из дома выскользнула женщина и молча поставила перед Афанасием блюдо с кичхери. По обычаю, разговор с гостем начинают после того, как он насытится. Когда Афанасий отодвинул опустошённое блюдо, кто-то подал ему кувшин с водой, полил на руки.

— Послушай новость, важную для тебя, — произнёс Вараручи. — Сегодня мы получили известие, что в Камбее высадился отряд татар, которые разыскивают русича-проведчика. Они направились в Джуннар по длинной дороге. Это было больше трёх недель назад. Отряд конный и идёт быстро.

Значит, Муртаз-мирза опять настиг его. Скоро преследователи будут в Бидаре.

— За что они преследуют тебя?

— Я убил сына султана Астрахани.

Присутствующие ахнули, зацокали языками, показывая, что дела у русича плохи. Татары теперь не отстанут, будут гнаться за убийцей, пока не настигнут. Вараручи негромко заговорил с кем-то. Но не на санскрите[161], которым Хоробрит сносно владел, а на одном из пракритов, коих в Индии великое множество.

— Где сейчас Кабир? — спросил Хоробрит.

— Твой друг в Гулбарге. Но тебе туда нельзя. Это тараф, что означает владение, Малика Хасана. Вчера мы узнали, ты ему ненавистен, потому что приехал с казначеем Махмуда Гавана, его личным врагом. Малику Хасану стало известно, что ты хочешь встретиться с великим визирем. Ты кому-нибудь об этом говорил?

Имеющий уши — услышит. Да, он говорил многим. Откуда ему было знать, что у великого визиря есть смертельные враги.

— Теперь ты враг Малика Хасана, — произнёс в темноте чей-то голос. — Он не оставит тебя в покое, за тобой постоянно ходит соглядатай.

Вараручи, помолчав, сказал:

— У нас есть верные люди во всех дворцах Бидара. Один из них предупредил, что вчера Малик Хасан велел тебя убить. Ты друг Кабира, и мы хотим тебе помочь.

— Что вы мне посоветуете?

— На время покинуть город.

— Куда мне идти?

— В Парват. Скоро туда отправится множество паломников. Там храм бога Шивы, а ему поклоняется большинство индийцев. Парват по ту сторону границы султаната. Люди, с которыми ты пойдёшь, будут тебя оберегать. Ты сможешь вернуться, когда Мухаммед-шах отправится воевать с Виджаянагаром. Вместе с ним уйдут все визири, в том числе и Малик Хасан. Это лучшее, что мы можем тебе предложить.

Подтверждался вывод Хоробрита, что Индия будет долго ещё вести внутренние войны. Но он на всякий случай спросил, не ложная ли эта весть.

— Преданный человек передал из дворца Мухаммед-шаха, — отозвался Вараручи. — Это так же верно, как если бы услышать новость от самого султана.

— Спасибо вам. Я отправлюсь в Парват.

— Не стоит благодарности. Мы всегда помогаем друг другу. Иначе простым людям трудно выжить. Мой работник привёл тебя сюда, чтобы ты остался здесь. В Парват паломники пойдут дня через два.

— Но я этого сделать не могу. В конюшне завийи остался мой жеребец. Мне нельзя его лишиться!

— Ты хочешь смерти?

— Мне нельзя разлучаться с Орликом. Без него я тоже пропаду.

Только вернувшись в завийю, Хоробрит вспомнил, что у него украли деньги. Вот незадача. Остаться без средств к существованию в чужой стране — смерти подобно. Правда, казначей велел хозяину завийи кормить русича и его жеребца бесплатно. Но для хождения в Парват нужны деньги. Отправиться к Мехмед-аге? Больше взять не у кого. Был ещё заработок, которого Хоробрит несколько стеснялся и о котором предпочёл бы не вспоминать. Вчера служанка принесла ему ужин и начала к нему ластиться. То ли свой муж надоел, то ли не хватало его. Баба на удивление крупная, налитая, бёдра что у раскормленной кобылицы, губы что розы, и глаза горят. С ней и хозяин завийи при нужде баловался, и слуги, что помоложе. Всё одно — мало.

— Приласкай меня, гарип! — попросила она умильно. — Я тебе шеш кени дам!

Кени — монета мелкая, шеш кени — три монеты. Как раз на день прокормиться ему и Орлику. Конечно, Хоробрит не был монахом, тем более — сама просит. Значит, её и грех. Пришлось приласкать. Три раза. Она так и вцепилась в него, глаза закрыла, блаженно застонала, а горяча — спасу нет. Хоробрит даже вспотел, пока ласкал. Убралась она довольная. И принесла не шеш кени, а десять кени. Хоробрит поинтересовался, что, мол, они у неё, лишние? Звали служанку Зензюль.

— Лишние, лишние! — уверила она, смеясь. — У нас такой обычай, за хорошую любовь женщина должна платить! Я завтра опять приду!

Следовало поторопиться. Афанасий и сам уже желал встречи с любвеобильной Зензюль. Он зашёл проведать Орлика. И тут в конюшню как бы по делу заглянули две молодые женщины; увидев гарипа, захихикали, завиляли бёдрами. Одна зашла в денник, принялась гладить жеребца, томно изгибаясь, зазывно хихикая. Вторая осталась у входа сторожить. Приблизившись к Афанасию, первая служанка как бы случайно коснулась горячей ладонью порток чужеземца пониже пояса, ойкнула.

— Гарип сильный мужчина, большой! Хочешь меня?

Хоробрит только зло сплюнул, сказал:

— Жеребца бы тебе, Камала, а не мужика!

— Жеребца Камала нет! — отказалась она. — Слишком велик. Гарип как раз. Зачем сердишься?

— У вас своих мужей нету, что ли?

— Есть. Но мелкие. Любят слабо.

— По десять кени с каждой, — потребовал Афанасий.

— Ой, у нас только десять на двоих.

— Вот когда принесёте, тогда и полюблю.

Камала разочарованно выскользнула из денника, сообщила подруге:

— Олафу просит. Жалованье. По десять кени.

Женщины скрылись. Афанасий отправился к усадьбе Мехмед-аги. Ещё издали увидел, что усадьба ярко освещена, во дворе слышны крики, мечутся факелы.

— Что там случилось? — спросил Афанасий у пробегавшего мимо индуса.

Тот прокричал:

— Отравили казначея! Прибыл куттовал, всех арестовал.

Индус убежал. Поколебавшись, Хоробрит решил вернуться домой, надеясь утром узнать подробности. Ах, как плохо. Он не сомневался, чьих это рук дело. Малик Хасан спешил до приезда великого визиря. В усадьбе слышались грубые голоса стражей, сгонявших жён Мехмед-аги во двор. Поистине, несчастье не приходит одно. Вернувшись в свою каморку, он с досады записал:

«В Бедери же торгъ на кони и на шолкъ, да на овощь; а на Рускую землю товару никакова нЂтъ; да в нём же купите люди черныя, всЂ бо там черны, а все злодЂи, и тати, и лживъцы, а жонки такоже все бляди, да вЂдь, да тать и государей своих зельем морять».

И тут в комнатку Хоробрита заглянул хозяин завийи. Сначала в дверь просунулся огромный живот перса, а уж потом пухлое бородатое лицо с настороженными глазками. Хоробрит едва успел спрятать тетрадь. Перс уже знал о смерти казначея и бесцеремонно потребовал у русича оплатить расходы на проживание и корм его и лошади.

— Но Мехмед-ага велел содержать нас бесплатно, — напомнил Хоробрит.

— Казначей мёртв! — живо возразил хозяин. — Кто теперь вернёт мне потраченные на вас деньги?

— Казначей заплатил тебе за месяц вперёд. Или ты забыл?

— Этого не было!

— Но Мехмед-ага сам предупредил меня об этом.

— Он солгал!

В это время во дворе раздались взволнованные голоса, шумно что-то обсуждающие. Кажется, новость была настолько поразительной, что вызвала переполох. В каморку Хоробрита в поисках хозяина заглянула Зензюль и, расширив в ужасе глаза, сообщила, что Мехмед-ага жив.

— Лекарь великого визиря влил ему противоядие! — кричала она. — Мехмед-ага вдруг поднялся с носилок и спросил, почему в его усадьбе так много народу, уж не умер ли кто. А его старшей жене уже отрубили голову!

Новость повергла перса в величайшее изумление, он бросился было к двери, мелко семеня ногами, но Хоробрит окликнул его:

— Эй, постой! Ты, кажется, говорил, что казначей солгал?

— Ничего я не говорил, почтенный.

— Сейчас я отправлюсь к Мехмед-аге и расскажу о твоём мздоимстве.

Хозяин посерел лицом, взвыл, от досады стукнул себя кулаком по плешивой голове, кляня за торопливость.

— Сколько, почтенный, стоит твоё молчание?

— Пятьдесят футунов, — деловито отозвался Хоробрит.

Хозяин опять взвыл. Но делать было нечего. Он мог столь же легко лишиться головы, как и старшая жена Мехмед-аги, заподозренная в том, что отравила мужа.

— Хорошо, я согласен. Принесу завтра утром.

— Немедленно, — сказал Хоробрит.

Плюясь и проклиная всё на свете, перс отправился в свои покои и вскоре вернулся с деньгами. Что у него происходило в душе, когда он отдавал запрошенную сумму, было видно по жёлтым, выпученным от бешенства глазам.

И тут во дворе вторично послышались изумлённые крики. Спустя короткое время в каморку влетела ещё более запыхавшаяся и растерянная Зензюль, крича:

— Мехмед-агу опять отравили! О, небо! Вторая жена! Он попросил пить, а она подала ему питьё, в котором был яд! Она клялась, что ничего не знала, что в питьё кто-то успел подмешать яд! Но её никто не послушал и тотчас отрубили голову. Куттовал приказал отрубить заодно ещё двум слугам и двум жёнам.

Он заявил, что если настоящий убийца скрывается среди десяти невиновных, то отрубить головы следует всем одиннадцати, тогда убийца понесёт заслуженную кару!

Странное понимание справедливости было у начальника охраны порядка города. Хозяин завийи ещё больше посерел, лицо налилось кровью, казалось, его вот-вот хватит удар. Он вытолкал болтливую Зензюль за дверь, протянул к Хоробриту пухлую ладонь:

— Верни деньги!

— А ты не торопишься? — насмешливо спросил Афанасий. — Может, Зензюль ошиблась?

Перс, несмотря на свою дородность, пушинкой вылетел во двор. Вскоре вернулся.

— Плати мне за молчание сто футунов! — взревел он.

Хоробрит вытянул вперёд правую руку, состроил известную на Руси фигуру из трёх пальцев и молча показал хозяину. Тот понял её правильно, вдруг успокоился, зловеще сказал:

— Хорошо же, чужеземец, ты ограбил меня. По деньги не пойдут тебе на пользу. Береги свою голову, над ней витает смерть!

С этими словами он ушёл. Думал Хоробрит недолго. Он не сомневался, что ему попытаются отомстить. Теперь уже неважно, подошлёт ли убийц Малик Хасан, или это сделает хозяин завийи. Скрыться? Но к Вараручи сейчас не пойдёшь, ночью его жилище найти невозможно, да и стража куттовала ездит по улицам. Каморка Хоробрита находилась на втором этаже, дверь вела на галерею. Он выскользнул из неё и спустился во двор. Здесь толпились верблюды и люди. Только что прибыл караван. Хоробрит прошёл к каморке Зензюль. Женщина обрадовалась, увидев его, а узнав, что он хочет провести с ней ночь, и вовсе расцвела. Из галереи вдруг донёсся зов хозяина завийи:

— Зензюль! Зензюль, размести прибывших но спальням!

— Сейчас, хозяин, бегу! — отозвалась она и шепнула Хоробриту: — Подожди меня здесь, я скоро вернусь.

Он придержал её, сказал:

— Посели купца в моей комнате, Зензюль. Мы с тобой будем наслаждаться до утра, вернёшься — я не выпущу тебя из своих объятий!

Женщина торопливо показала, что всё поняла, исчезла во дворе.

Вернулась она после полуночи. Оказалось, купец, расположившись в комнате Хоробрита, потребовал себе роскошный ужин и самую красивую служанку. Самой красивой оказалась Зензюль.

— Купец такой жирный, толстый, как слизняк, бр-р! — сообщила она. — Мне пришлось обмываться в водоёме. Купец дал мне тридцать кени. Я отдам тебе всё!

Поистине, любовь за ценой не стоит.

В момент особенно бурной ласки, когда Зензюль приглушённо стонала и извивалась под ним, подобно скользкой рыбе, Афанасий услышал на галерее крадущиеся шаги. Там скрипели половицы под чьим-то грузным телом. Афанасий зажал рот женщине. Она притихла. В комнатах завийи двери не запираются на ночь. Хозяин экономил на замках и нанимал сторожа. Тот сейчас спокойно спал у ворот. Хоробрит напряг слух. Вот тихо скрипнула дверь. Так тихо, что звук могло уловить только опытное ухо проведчика. Вдруг он ощутил явственный запах смерти, наполнивший воздух каморки Зензюль жутью. Чужая смерть всегда отзовётся безотчётной тревогой в бодрствующей душе. Зензюль вскрикнула.

— Тише! — шепнул ей Хоробрит. — Купец в комнате один?

— Да. Ты думаешь, его убили? О, аллах!

— Молчи! Всевышний успокоит его душу.

Шаги возвращались. Вот скрипнула лесенка, ведущая из галереи во двор, две тёмные тени промелькнули мимо оконца, направляясь к воротам. Афанасий соскользнул с ложа.

— Не оставляй меня одну! — взмолилась женщина. — Я пойду с гобой!

Во дворе было пусто. В дальнем углу возле коновязи стояли верблюды, пережёвывая жвачку. Хоробрит бесшумно поднялся на галерею. За ним тенью — Зензюль. Дверь в помещение купца распахнута. Вокруг — сонная тишина. Но в этой убаюкивающей благости явственно витала смерть. На пороге комнаты свернулся клубочком человек. Он казался спящим. Но там, где должна быть голова, расплылось тёмное пятно. Голова валялась в двух шагах от туловища. В слабом свете был виден страшный оскал мёртвого лица. Пахло свежей кровью. Хоробрит перешагнул через труп. Купец лежал на кровати. И у него оказалась отрезана голова. На полу чернела большая лужа. За спиной Хоробрита испуганно вскрикнула Зензюль.

Хоробрит быстро увлёк женщину обратно. В случае чего служанка расскажет, что здесь произошло на самом деле, что Хоробрит не виноват в убийстве купца и его телохранителя. Он быстро собрал свои пожитки, попрощался с Зензюль, велел ей не выходить из своей каморки до утра. Уже рассветало, когда он вывел Орлика из конюшни.

Стражей порядка на улицах не было, лишь у ворот дворца султана бодрствовала охрана. Хоробрит благополучно добрался до жилища Вараручи. В крохотном дворике жена оружейника готовила на костре еду. Вараручи молча выслушал рассказ Хоробрита о том, что произошло ночью в завийе. Как отравили казначея и отрубили головы его жёнам, он уже знал.

— Меня хотели убить люди Малика Хасана. А помогал им хозяин завийи, — закончил Хоробрит. — Малик Хасан спешит убрать людей Махмуда Гавана.

— Ты прав. Куттовал — человек нового визиря. Он отрубил головы жёнам Мехмед-аги, чтобы представить дело так, будто они отравили своего мужа. В этом Малик легко убедит султана, а с мёртвых не спросишь. Ну что ж, тебе ещё раз повезло, русич. Всевышний всегда на стороне хороших людей. — Вараручи оглядел Орлика, одобрительно прищёлкнул. — Жеребца тебе придётся оставить здесь. Не волнуйся, о нём позаботятся. Те люди, которые тебя будут сопровождать до Парвата, идут пешком.

ДВА ВИЗИРЯ

буханЂ же бут вырЂзанъ ис камени, велми великъ, да хвостъ у него черезъ него, да руку правую поднялъ высоко да простёръ, акы Устьянъ царь Царяградскы, а в лЂвой руцЂ у него копие, а на нёмъ нЂтъ ничево, а гузно у него обязано ширинкою, а виденье обезьянило, а иныя буты нагы, нЂт ничево, кот ачюк, а жонкы бутавы нагы вырезаны и с соромомъ, и з дЂтми, а перет бутом же стоить воль велми великъ, а вырезанъ ис камени ис чёрнаго, а всь позолочен, а целують его в копыто, а сыплют на него цвЂты, и на бута сыплют цвЂты...

А намазъ же их на востокъ по-руськы, обе рукы подымають высоко, да кладутъ на тЂмя, да ложатся ниць на земли, да все ся истягнеть по земли, то их поклоны. А ясти же садятся, ини омывають рукы да ногы, да и ротъ пополаскывають. А бутуханы же их без дверей, а ставлены на востокъ, а буты стоять на востокъ. А кто у них умрёть, и они тЂх жгутъ, да пепел сыплють на воду. А у жены дитя родится, ино бабить мужь, а имя сыну даёть отець, а дочери мати; а добровтра у них нЂтъ, а сорома не знають. Или пришёл, ины ся кланяють по-чернечьскы, обе рукы дотычють до земли, а не говорить ничево...

В Бедери же мЂсяць стоить 3 дни полон. В Бедери же сладкаго овощу нЂтъ. В ГундустанЂ же силнаго вара нЂтъ; силно варъ в ГурмызЂ, да в Катобагряимъ, гдЂ ся жемчюгъ родить, да в ЖидЂ, да в БакЂ, да в МисюрЂ, да в Остани, да в ЛарЂ; а в Хоросаньской земли варио, да не таково; а в Чеготани велми варио; а в ШирязЬ, да въ Езди, в Кашини варно, да вЂтръ бывает, а в Гиляни душьно велми да парищо лихо...»

Все эти сведения нужны Руси, Тайному приказу, в них нет ничего зряшного, ибо они дают представление о стране, которая пока на Руси неведома, ведь общение двух далёких друг от друга многолюдных народов не за горами. А как общаться, не зная языка, обычаев, климата, поведения людей?

Именно по этой причине Хоробрит присматривался к людям, с которыми он шёл в Парват. Чем они живут, в чём видят счастье? У него из головы не выходил встреченный им в Персии пахарь, который всю свою жизнь не покидал своей деревни и был весел, безмятежен, не имея даже рубашки.

А шёл Хоробрит в Парват с людьми из касты бродячих рисовальщиков. Каста была небольшой, около тридцати человек, вместе с женщинами и детьми. Старший в ней был когда-то брахманом, но женился на женщине из шудр, его как нечистого отвергли брахманы и не приняли шудры. Поэтому Хала, так звали его, вынужден был образовать свою касту, позже к нему присоединилось ещё несколько таких же отверженных пар, склонных к рисованию, как и Хала. Глядя на них, трудно было определить, к чему они больше питают пристрастие: к бродяжничеству или художеству.

Путь был долог, потому что рисовальщикам было безразлично, придут ли они в Парвату через неделю или две. Поэтому из Бидара они отправились загодя. Останавливались в каждой деревне, продавали жителям свои картины, рисунки из «Махабхараты» и «Рамаяны», красили в богатых домах стены, изготавливали для предстоящего праздника маски, венчальные веера, фонарики, лепили глиняных кукол. Словом, добывали себе пропитание трудом. Закончив в одной деревне, шли в другую, неся в тючках всю свою утварь: краски, кисти, кувшины, спальные принадлежности. На вечерних привалах, когда наступала прохлада, Хала рассказывал Хоробриту о своей жизни и о своей джати — так называл он касту.

— Джати в Индии очень много — певцы, сказители, танцовщики, музыканты, рисовальщики, кровельщики, кузнецы, горшечники, прачки, каменщики, мелкие торговцы — все, кто не имеет постоянной работы в деревне и не склонен жить в шумном городе, поэтому большая часть джати не оседлы, а бродят от деревни к деревне, от города к городу. Мы привыкли дышать воздухом свободы, проводить время среди полей и лугов, мы отвергаем любое насилие и довольствуемся малым.

— Вы счастливы? — спрашивал Хоробрит.

Приземистый, широкоплечий Хала, имевший огромные губы и уши, напоминающие лопухи, был философом, как и большинство индийцев, поэтому отвечал серьёзно:

— Когда мы имеем работу, то счастливы.

— А если не имеете?

— Не падаем духом, верим: наступят лучшие времена, а вместе с ними и большая радость.

И вы не хотите изменить свою жизнь?

— Нет, — кратко и выразительно отвечал Хала.

— А если власти запретят вам бродяжничество?

— Тогда они должны нас уничтожить. Или к каждому человеку из джати поставить по стражнику. Пойми, мы такими рождены. Нашим родоначальником был бог Вишкарман, он научил моих предков рисовать.

— Почему ваша джати маленькая?

— Ома не всегда была такой. Вишкарман научил нас не только рисовать, но и шить башмаки, работать с кожей. Но позже башмачники и кожевенники выделились из джати и образовали свои. Теперь мы не берём друг у друга даже воды и не допускаем прикосновения.

— Но для чего это нужно?

— Так повелел Вишкарман.

— Хорошо, спрошу иначе: какая польза от запретов?

— Польза есть, — уверенно отвечал Хала. — Например, мы, рисовальщики, никогда не останемся без работы, значит, и без кхичри, потому что нашу работу другим делать запрещено. Тот, кто жаждет рисовать, — а такие ведь есть, верно? — должен разыскать нашу джати и вступить в неё. Конечно, это не распространяется на всю Индию, она слишком велика, а только на нашу округу, где нас все знают. То же и с остальными джати.

— Это я понимаю. Но почему вы не допускаете даже прикосновения?

— Так повелел Вишкарман.

Когда Хала затруднялся ответить на вопрос, он всегда ссылался на богов.

Есть невыразимое очарование в новизне ощущений, когда сладкое онемение от увиденного можно сравнить лишь с райским наслаждением. Нечто подобное испытал Афанасий при виде храмов, когда внезапно из-за туч выглянуло солнце и осветило Парват. Загорелись и заискрились снежно-белые стены, словно глыбы льда, и как бы ожили изображения аватар Вишну, коих, как известно любому индусу, десять. В первом перевоплощении Вишну спасает первочеловека Many, затем превращается в льва, рыбу, черепаху, вепря. При осмотре седьмого перевоплощения — Вишну в облике Рамы — Афанасий почувствовал, как белая птица пролетела мимо, опахнув его холодным ветром, — на него со стены смотрело каменное лицо Ханумана. Тот же венец на голове, те же демонические красные глаза. Они притягивали, и на этот раз взгляд владыки обезьян был грозным.

Поистине, Парват для индусов — что Мекка для мусульман. Окрестности храмов были заполнены паломниками. И они всё прибывали. Нескончаемый поток людей, не прерываясь, тёк ко входу храма, богатые ехали на конях и волах. Все в праздничных белых одеяниях, со свежевыбритыми головами. В воротах стояли монахи. В каменные чаши возле них с тихим шелестом сыпались монеты.

В сумеречном свете храма людской поток обтекал изваяние Вишну и позолоченного быка Нанду. Каждый паломник целовал Нанду в копыто и сыпал на него цветы. И на статую Вишны сыпали цветы. Священнодействие проходило в полном молчании, лишь шарканье множества ног. Под потолочными сводами, где уже сгустилась темнота, носились летучие мыши и ласточки. На голову Афанасия упала капля помёта. Кто-то взял его руку, шепнул:

— Не следует стряхивать, господин, прошу прощения.

Фраза была произнесена на санскрите с той излишней старательностью, которая выдаёт чужеземца. Афанасий оглянулся. За ним шёл человек в одежде латинянина — шёлковый камзол, белая рубашка, короткие бархатные штаны, чулки. За латинянином шествовал слуга, неся башмаки господина. За три с лишком года пребывания Афанасия на чужбине он впервые увидел белого человека. Незнакомец приложил палец к губам, прося о соблюдении молчания, и увлёк Афанасия к выходу.

Углубившись в одну из аллей храмового сада, они остановились возле пруда. Незнакомец изящно раскланялся.

— Помпоний Лето[162], сударь, к вашим услугам.

Афанасий назвал себя. Тщательно выбритое румяное лицо итальянца выразило изумление.

— Неужели, мой друг, вы из холодной Русии?

— Из Твери.

— Ах, это неважно, мой друг. Дело в том, что я прибыл сюда из Москвы. Через Ширван, Армению, Иран. Вы удивлены? И тем не менее это так. Вижу по вашему лицу, что вы горите желанием узнать последние новости. Но сначала скажите, давно ли вы оттуда?

— Скоро четыре года.

Помпоний Лето ахнул, покачал головой.

— Достойно удивления! Как вы вынесли столь долгое пребывание на чужой земле? По какой причине?

Афанасий объяснил, что он купец и ищет новые торговые пути на юг.

— Так вы не учёный? — несколько разочаровался итальянец. — Но всё равно, я очень рад встретить здесь достойного человека. Надеюсь, я смогу удовлетворить ваше желание узнать о своей родине. Но это долгий разговор. Прошу быть моим гостем.

Новый знакомый повёл Афанасия мимо храма. Скоро они оставили шумную ярмарку в долине. На зелёном берегу реки под смоковницей стояла походная палатка итальянца. Возле неё ещё один слуга Помпония, молодой парень, жарил на костре цыплят.

Некоторые из новостей, рассказанных Помпонием, Афанасий уже слышал от Кирилла, о других узнал впервые. Итальянец сообщил о женитьбе царя Ивана на Софье Палеолог, о приезде в Москву итальянских мастеров, которые уже строят Ивану Успенский собор, заложили ещё один храм — Архангельский и заканчивают возведение Грановитой палаты, предназначенной для приёма иностранных послов, которую собираются украсить так, что она по великолепию превзойдёт все приёмные залы европейских дворцов.

— Вообще государь Иван собирается перестраивать весь кремль, обновить стены, построить новые башни. Москва, дорогой Афанасий, скоро будет одной из красивейших столиц мира! — разглагольствовал Помпоний, угощая русича жареными цыплятами. — Откровенно признаюсь, я дня не могу прожить без мясного, мне все эти кхичкери и шешни опротивели! А поскольку индийцы не могут без отвращения смотреть на мясо, то подобное противоречие несколько затрудняет моё общение с местными жителями, хотя я против них ничего не имею, индийцы порядочные и честные люди, а это в наше время, дорогой Афанасий, преимущество немаловажное! Итак, на чём я остановился? Ах, да, государь Иван, надо отдать ему должное, весьма дальновиден и расчётлив. Он присоединяет к Московии одно княжество за другим. Например, почти два года назад прибавлена Новгородская республика. Его брат Юрий совершил поход на Казань и едва её не взял. Он и казанский хан, простите, забыл его имя, у татар такие труднопроизносимые имена, подписали мирный договор, по которому хан вернул Москве всех русских пленников, захваченных казанцами в течение сорока лёг! Вы представляете! Теперь на очереди присоединение Тверского княжества и Рязанского. Судя по тому, как государь Иван умело собирает своё государство, он скоро станет царём самой обширной страны мира. От Чёрного моря до Каменного Пояса, так кажется, если память мне не изменяет, на Руси называют горный хребет, который угры называли Уралом. Ах, да, ещё одна немаловажная новость для вас, как для патриота. Государь приказал открыть в Москве Пушечный двор. Там уже начали лить пушки! Скоро ваше войско пополнится новым оружием — пищалями, коих в Москве уже окрестили самопалами. Должен вам сказать, мой друг, что Иван весьма удачно выбрал себе жену — Софью Палеолог. Она умна редкостно. Благодаря ей сейчас в Москву съезжаются лучшие представители учёного мира Европы и отменные мастера. Посему не удивлюсь, если именно на Руси появится восьмое чудо света, а Москва станет третьим Римом.

Нетрудно было понять, что женитьба Ивана на Софье немало способствовала появлению у латинян интереса к Руси и её дальнейшей судьбе.

Помпоний оказался человеком весьма сведущим, доброжелательным, что чувствовалось по тону его голоса, не в пример португальцу дону Диего Деца. Хоробрит почувствовал приязнь к добродушному итальянцу, который сам себя называл новым для Афанасия словом «гуманист» и говорил, что это слово сейчас в Европе входит в самое широкое употребление.

— Меня не влечёт Индия как земля обетованная, — говорил он, — я изучаю нравы, обычаи народов, хочу понять различия характеров и склонности народов в зависимости от образа жизни, климата. Это, друг мой, весьма перспективное направление науки, которую можно назвать гуманистической. Индийцы, например, мечтательны по натуре, они не агрессивны, далеко не воинственны и вряд ли когда-нибудь предпримут захваты земель своих соседей, если над ними будут столь же незлобивые и мирные правители. Я не беру в пример династию Бахманидов, они мусульмане. У них изначально заложено стремление присоединять к своей вере другие народы, и чаще насильственно, а это уже предполагает воинственность. Отсюда проистекает причина постоянных войн султаната с соседями.

Далее наблюдательный итальянец, сам того не подозревая, подтвердил выводы Хоробрита о том, что устремление Бахманидов на юг является ошибкой, ибо нечего и мечтать распространить свою веру на чрезвычайно стойкий в своих обычаях народ, а военный успех Бахманидов невозможен по причине многолюдства южных государств.

— Но в просчёте великого визиря Махмуда Гавана таится благо для северных соседей, ибо мусульмане не могут повернуть свои армии на них, — заключил Помпоний, явно владеющий искусством стратегических расчётов. — Впрочем, дорогой Афанасий, со стороны Махмуда Гавана подобное тоже было бы недальновидно. Он просто погубил бы своё войско. Судьба Бахманидского султаната сама по себе весьма любопытна.

— Чем же? — спросил Хоробрит.

— Тем, что она доказывает известную истину: если захватчики в результате первоначальных побед получают власть над более многочисленным народом и не хотят слиться с покорёнными, а распространить свою веру не имеют сил, то господство победителей не может длиться долго. Я в этом не просто убеждён. В Бидаре мне пришлось наблюдать многое, что скрыто от глаз хоросанской верхушки. И должен заметить, дорогой Афанасий, судьба государства Бахманидов в некотором смысле схожа с судьбой Золотой Орды. Пройдёт не так уж много времени, и Русь не только освободится от унизительного данничества, но и поглотит саму Золотую Орду.

То, о чём в последнее время упорно размышлял русский проведчик Хоробрит, находило полное подтверждение в наблюдениях итальянского учёного, человека многознающего, умного, а самое главное — беспристрастного.

Они беседовали всю ночь. И всё это время шумел в долине огромный лагерь паломников, где собралось множество людей, пришедших с юга и севера, востока и запада, из сухих степей и влажных джунглей, объединённых одной верой, упорно желающих жить по своим исконным обычаям. И какая сила могла им в этом воспрепятствовать?

Да, Помпоний Лето был прямой противоположностью кичливому португальцу Диего Деца. Поэтому утром итальянец и Хоробрит расстались друзьями. Помпоний хотел ехать дальше на юг, в государство Виджанаягар, а Хоробриту нужно было возвращаться в Бидар. За прощальным завтраком, подняв кубок с виноградным вином, итальянец гуманист возгласил:

— Моя мечта проста: земля должна цвести и благоухать! А для этого её следует очистить от скверны! Насколько бы все народы продвинулись вперёд в образовании, науке, искусстве, если бы с тела земли удалось соскоблить все зловонные наросты, отмыть её и нарядить в белые чистые одежды! Я пью за процветание земли!

Он искренне верил, что это возможно. Но Хоробрит выпил тоже.

«От Первати же приехал есми в Бедерь за 15 дний до бесерменьскаго улу багря[163]... и язъ позабылъ вЂры христьяньскыя всея, и праздниковъ христианьскых, ни Велика дни, ни Рожества Христова не вЂдаю, ни среды, ни пятници не знаю; а промежу есми вЂръ тангрыдань истремень, олъ сакласынъ: «Олло худо, олло акъ, олло ты, олло акъберъ, олло рагымъ, олло керимъ, олло рагымелъло, олло каримелло, танъ танъ-грысень, худо сеньсень (я молю Бога, пусть он сохранит меня: «Господи, боже истинный, ты Бог, Бог великий, Бог милосердный, Бог милостивый, всемилостивейший и всемилосерднейший, ты, Господи Боже!) Бог еди единъ, то царь славы, творець небу и земли.

А иду я на Русь, кетьмышьтыръ имень, уручь тутъ-тымъ (с думой: погибла вера моя, постился я мусульманским постом?) МЂсяць марта прошелъ, и азъ мЂсяць мяса есмь не ялъ, заговЂлъ с бесермены в недЂлю, да говЂл есми ничего скоромнаго, никакия ястъвы бесерменьскыя, а ярлъ есми всё по двожды днёмъ хлЂбъ да воду, вратыйял ятьмадымъ (с женщиной не ложился я). Да молился есми Богу вседержителю, кто сътворилъ небо и землю, а иного есми не призывал никоторово имени, богь олло, богь керимъ, богъ рагымъ, богь худо, богъ акъберъ, бог царь славы, олло варенно, олло рагымелло, сеньсень олло ты! (Господи Боже, Бог милостивый, Бог милосердный, Бог Господь, Бог великий, Бог царь славы, Бог зиждитель, Бог всемилостивейший, — это всё ты, о Господи!)»

Порой тяжкий груз жизненного опыта превращается в неверие, в тоску, отчаяние, и нет рядом близкого человека, могущего утешить, ободрить, мрачные думы заполняют душу, и мир кажется средоточием вражды, злобы, пороков. В особо тягостные минуты человек непременно обращается к Богу. Но подвигло Афанасия написать эти строки не только отчаяние, но и стихи, прочитанные Помпонием за прощальным завтраком.

— Послушай, дорогой Афанасий, что пишет один из величайших поэтов, когда-либо рождённых женщиной! — воскликнул он.

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу,

Утратив правый путь во тьме долины.

...Мой дух ещё в смятенье бега,

Вспять обернулся, озирая путь,

Где, кроме смерти, смертным нет ночлега.

Когда я телу дал передохнуть, то

Прочитал над входом в вышине:

«Оставь надежду всяк, сюда входящий»[164].

— Это «Божественная комедия»! Надпись автор увидел над входом в ад: «Оставь надежду всяк, сюда входящий» — сказано о грешниках. Позволю себе заметить, что стихи «Божественной комедии» противоречат постулату христианства об отпущении грехов. Кто прав?

Восхищаясь сочинением великого Данте, Помпоний оставался прежде всего учёным. Его вопрос задел за живое Хоробрита и навёл на смутные мысли. Может быть, по этой причине возникло у него, стойкого человека, состояние безысходности.

Но всё кончается. Даже безысходность.

«ИндЂяне же вола зовутъ отцемъ, а корову матерью. А каломъ их пекут хлЂбы и Ђству варять собЂ, а попеломъ тЂм мажуть ся по лицу и по челу, и по всему тЂлу их знамя. В недЂлю же да в понедЂникъ ядять единожды днёмъ. Въ ИндЂе же какъпа чекътуръ а учюзедерь: сикишь иларсень ики шитель; акечаны иля атырьсень атле жетель берь; булара досторъ; а кулъ каравашъ учюзъ: чар фуна хубъ, бемъ фуна хубЂсия; капкара амьчуюк кичи — хошь. (В Индии же гулящих женщин много и потому они дешёвые; если имеешь с ней тесную связь, дай два жителя; хочешь свои деньги на ветер пустить — дай шесть жителей. Так в сих местах заведено. А рабы и рабыни дёшевы: 4 фуны хороша, 5 фун хороша и черна; чёрная-пречёрная амджик маленькая, хороша).

А Келекогъ (Кожикода) есть пристанище ИндЂйскаго моря всего. А пройти его не дай богъ никакову кестяку[165], а кто его ни увидитъ, тотъ поздорову не пройдеть моремъ. А родится в нём перець, да зеньзебиль, да мошкатъ, да калафуръ, да корица, да гвозникы, да пряное коренье, да адряк, да всякого коренья родится в нёмъ много. Да всё в нём дёшево. Да кулъ да каравашь письяръ хубь сия. (А рабы и рабыни многочисленны, хорошие и чёрные).

А Силян (Цейлон) есть пристанище ИндЂйскаго моря немало, а в нёмъ баба Адамъ на горЂ на высоцЂ[166]. Да около его родится каменье драгое, да червьци, да фатисы, да бабогури, да бинчай, да хрусталь, да сумбада[167]. Да слоны родятся, да продають в локоть, да девякуши продають в вЂсъ[168].

А Шабаитьское пристанище ИндЂйскаго моря велми велико. А хоросанцемъ дають алафу по тенкЂ на день, и великому и малому. А кто в нёмъ женится хоросанець, и князь шабатьской даетъ по тысячи тенекъ на жертву, да на алафу, даЂтъ на всякый мЂсяц по десяти денёк. Да родится в Шаботе шёлкъ, да сандал, да жемчюгъ, да всё дёшево.

А в Пегу же есть пристанище немало. Да всё в нём дербыши (дервиши) живугь индЂйскыя, да родится в нёмъ камение дорогое — маникъ, да яхутъ, да кырпукъ, а продают же каменья дербыши.

А Чиньское же да Мачиньское[169] пристанище велми велико, да дЂлають в нём чини[170], да продають чини, в вЂсъ, а дёшево...

Шаибатъ же от Бедеря 3 мЂсяци пути, а от Дабы ля до Шаибата 2 мЂсяца моремъ итьти. Чинь да Мачимъ от Бедеря 4 мЂсяца моремъ итьти, а там же делаютъ ними[171], да всё дёшево. А до Силяна 2 мЂсяца моремъ итьти...

В Кузряте же родится краска, да люкъ. Да в КамбатЂ родится ахыкъ (сердолик). В Рачуре же родится алмазъ бир кона да новъ кона (старые копи и новые копи). Продают почку[172] по пяти рублёвъ, а доброго по десяти рублёв, новаго же почка алмазу пЂнечьче кени, сия же чар — шеш кени, а сипитъ екъ тенка (чёрного алмаза по четыре — шесть кени, а белого — одно кени).

Алмазъ же родится в горЂ каменой, а продають же тую гору каменую по двЂ тысячи фунтовъ золотых новаго алмазу, а кона алмазу продають в локоть по 10 тысячь фунтовъ золотых. А земля же тоя Меликханова, а холопъ салтановъ. А от Бедеря 30 кововъ... Да в ШабатЂ же всё дёшево, а родится шёлкъ да сахаръ велми дёшево. Да по лесу у них мамоны да обезьяны, да по дорогамъ людей дерут, ино у нихъ ночи по дорогамъ не смЂють Ђздити, обезьянъ дЂля да мамонъ дЂля».

Приведённые выше сведения (кроме последних — о мамонах и обезьянах) Хоробрит занёс в тетрадь после тщательных расспросов купцов. Самому побыть везде не представлялось возможным, слишком долго и трудно. Теперь русские купцы будут иметь представление, чем богата индийская земля, что эта далеко не блаженная страна «неподалёку от рая, где нет ни татя, ни разбойника, ни завидлива человека». Нельзя держать людей в мечтательности и в ложных надеждах.

Совсем другую Индию увидел русский проведчик Афанасий Никитин и рассказал о ней исключительно правду, и только правду. Спрятав записи, Хоробрит задумался: будут ли довольны князь Семён и государь Иван его поездкой?

Да, он лишит государя надежд. Но когда ложь была полезней правды? Особенно в делах, которые решают судьбу страны?

Тем более что он выполнил главную задачу, поставленную перед ним, — выяснил, что НЕВЕДОМЫХ ПЛЕМЁН, МОГУЩИХ НЕОЖИДАННОЙ ЛАВИНОЙ ОБРАШИТЬСЯ НА РУСЬ, НА ЮГЕ НЕТ. Но и не только на юге, их нет и на востоке. Теперь Русь все свои силы, включая резервы, может не опасаясь бросить в решающую схватку с Золотой Ордой. Татарскому игу скоро придёт конец.

Выполнил Афанасий Никитин и второстепенную, но не менее важную задачу: открыл для Руси Индию. Отныне всякий, прочитав его записки, поймёт, что из себя представляет эта неведомая, почти сказочная страна. Русский проведчик Хоробрит проложил в неё путь. Теперь по нему могут пойти послы и купцы.

Итак, он совершил небывалое. Остальное от Хоробрита уже не зависело.

Что же касается упоминания о мамонах и обезьянах, то о них и расспрашивать никого не надо было. Всё происходило на глазах Хоробрита. Предупредить об опасности следовало, хотя бы потому, что в ночь после отъезда Помпония на лагерь паломников напали.

Эго было настоящее нашествие обитателей джунглей, потому что нагрянули вместе с обезьянами и другие дикие звери. У Хоробрита сложилось впечатление, что вёл их один предводитель. И конечно, им был царь Хануман. Правда, сам случай Хоробрит не решился описать по причине, упомянутой выше, и отчасти ещё потому, что видел он нападение как бы в полусне.

Нападения хищников на богомольцев происходили весьма часто. И много паломников гибло. Но последнее было нечто из ряда вон выходящее. Словно звери задались целью изгнать людей из Парвата. Услышав неясный шум, Афанасий вскочил, увидел, как в долину, освещаемую красноватыми всполохами, из чёрной чащи леса выскальзывают ряд за рядом обезьяны. Величественный царь Хануман сидит на носилках, которые несут два могучих волосатых великана.

Отовсюду доносились вопли обезьян и крики индусов. Где-то за рекой трубил разъярённый слон. Ему вторил другой. Ревели тигры, выли волки, кричали шакалы. Афанасий вдруг заметил, что к нему подкрадываются неясные тени. Это были необыкновенно рослые обезьяны.

— Хануман, Хануман... — произносила одна из них, нерешительно приближаясь к Хоробриту, всячески показывая, что у них нет намерения напасть на чужеземца, напротив, Хануман любезно приглашает его к себе.

Но в руках Хоробрита была сабля. Она описала в ночи сверкающий полукруг. Голова ближней обезьяны слетела с сутулых шерстистых плеч. Другие, гневно завизжав, бросились прочь. Мимо бесшумными прыжками пронеслась огромная кошка, держа в пасти трепещущее тело индуса. Ночь была наполнена воплями, рёвом, мольбами о помощи, треском ломаемых кустов. Где-то крушил шалаши слон.

И вдруг на долину стал наплывать белый туман, клубы его шевелились, словно живые, сгущались, превращаясь в белесоватую влажную мглу, заглушая все звуки. И вскоре настала такая мёртвая тишина, словно Хоробрит остался во всём мире один. Его потянуло в необоримый сон, глаза стали слипаться, ему хотелось упасть навзничь в мягкую густую траву и забыться. Но вокруг него собирались безмолвные тени, манили за собой. После Афанасий вспомнил, что кружил над головой саблей, очерчивая некий магический круг, а земля в мешочке на груди шевелилась.

Сколько времени провёл он в таком состоянии, трудно сказать. Плыла ночь, наполненная красными всполохами, яркими звёздами, дуновениями ветра, странными движениями серых теней и мельканием тумана. Его звал чей-то голос, и Хоробрит брёл на зов словно заворожённый. Но это был не голос волхва. Хоробрит то ли бредил, то ли видел наяву горящие глаза тигра, хобот слона, обнюхавший его, гримасничащую морду обезьяны. А потом перед ним предстал Хануман на царской кровати, которую держали два момона. И повелитель обезьян вновь спросил, не желает ли он служить в войске Джунглей.

— Нет, — ответил Хоробрит.

— Смотри, чужеземец, от чего ты отказываешься! — воскликнул Хануман и повёл лапой.

Джунгли расступились, и разверзлась земля. Глазам Хоробрита предстали мраморные дворцы, увитые лианами, подземелья, полные сокровищ, по которым ползали лишь змеи. Но Хоробрит остался равнодушен. Видение пропало, джунгли вновь сомкнулись. Не стало Ханумана и момонов. Хоробрит увидел, что стоит на лесной поляне и держит в руке саблю. Вокруг шумел утренний лес, листья и травы были мокры от росы и тумана. Пересекая поляну, в траве вилась узкая тропинка.

Он вышел в долину лишь к полудню. В солнечном свете сверкала река, а за ней ледяной глыбой блестел храм Парвата. Долина была пуста. Лагерь паломников исчез.

По дороге к храму ехала повозка, влекомая волами. В ней находились два бритых монаха в белых одеяниях. Афанасий спросил, куда делись люди.

— Три дня назад на лагерь напали звери. Люди разбежались. Отправились по домам. Теперь их не будет до следующей «ночи Шивы».

— Как — три дня? Разве это было не сегодняшней ночью?

— Нет, господин, прошло три дня.

Монахи уехали. Хоробрит вброд перешёл реку. Шалаши были развалены, на чёрной вытоптанной земле виднелись следы слонов, тигров, момонов. Хоробрит выбрался на дорогу, ведущую в Бидар.

Он шёл от селения к селению, от города к городу, загорелый, голубоглазый, светловолосый, и женщины в завийях охотно платили ему за «ночь любви».

В дне пути от Бидара, там, где дорога идёт по узкому ущелью, Хоробрит встретил двух всадников. Они выехали из-за поворота, и шум водопада, низвергавшегося со склона горы в ущелье, заглушил звук копыт. Ещё издали по лохматым бараньим шапкам и вольной посадке Хоробрит узнал татар. А когда один из них поднял голову и под шапкой блеснули волчьи глаза, у русича тревожно стукнуло сердце. Это был Муртаз-мирза. Второй был широкоплечий воин с костлявым бритым лицом. Вот где его настигла погоня! Муртаз-мирза тоже узнал Хоробрита, дико взвизгнул, срывая с плеча лук.

— Русич! — крикнул он своему спутнику. — Аллах милостив к упорным!

Но и одного слова было достаточно, чтобы бритый сообразил, какое им выпало везение. Встретить одинокого врага в ущелье, где ему негде скрыться, да ещё пешего! Спутник Муртаз-мирзы в полном восторге поднял свою лошадь на дыбы, выхватил саблю и пустился во весь мах к Хоробриту, не слушая, что ему кричит сотник. Он жаждал первым добраться до русича и снести ему голову, за которую обещана неслыханная награда: куча денег и звание тысячника.

— Стой, подлый Шакал! — выл сотник. — Остановись, это моя добыча!

Какое там — остановись. Крик лишь подстегнул Шакала. Где начинается соперничество, там кончается покорность. Это у воинов в крови. Став тысячником, Шакал заставит сотника заплетать ему на ночь косицу. Уступить добычу, ради которой вот уж сколько времени он скитается по чужим землям? Ха, дождёшься! За его спиной свистнула стрела. Это стрелял Муртаз-мирза, надеясь издали поразить русича. Но тот стоял к нападавшим правым плечом, прикрывшись лезвием дамасского клинка. Шакал увидел, как русич сделал неуловимо быстрое движение, как бы сдвигая клинок вправо, и стрела пролетела мимо. Шакала порадовало, что сотник промазал. Он расскажет об этом остальным. В это время русич стремительно повернулся и выставил вперёд левое плечо. И вторая стрела Муртаза просвистела мимо. Лошади Шакала оставалось всего несколько прыжков. Вай, как хорошо! И тут обнаружилась досадная оплошность: впереди один за другим лежали два крупных валуна. Их следовало обогнуть. Но Шакал нарочно скакал на них, чтобы закрыть русича своим телом от стрел Муртаза. Он ударил лошадь плёткой. Та прыгнула через первый валун.

И случилось неожиданное. Русич оглушительно свистнул. Дикий разбойничий свист испугал коня, заставил остановиться. Последовал второй свист. Лошадь, храпя, прянула в сторону. Шакал едва удержался в седле. Новый оглушительный свист вынудил лошадь подняться на дыбы. Прилетела третья стрела, ударила в спину Шакала, прикрытую кольчугой. Татарин выругался и потряс саблей. В горячке он не заметил, каким образом русич оказался рядом с его конём. Сабля Хоробрита распорола брюхо лошади. Та опрокинулась навзничь, хороня под собой седока. Раздалось предсмертное ржание.

Муртаз-мирза забросил за плечо лук, выхватил аркан и пустил жеребца к Хоробриту. Змеевидная петля взметнулась и пала на плечи русича. Сотник мгновенно рванул аркан. Но клинок Хоробрита оказался проворней. В руках Муртаза остался лишь обрывок кожаной верёвки. Он взревел. В несколько прыжков его лошадь приблизилась к русичу, и клинок сотника с размаху опустился на врага. Такой удар обычно разваливает человека надвое. Но замах оказался напрасен. Хоробрита на прежнем месте не оказалось. Выругавшись, Муртаз-мирза с похвальной быстротой метнул в русича джерид. Проведчик едва увернулся. От второго джерида ему не спастись.

И тогда Хоробрит использовал приём, который применял в особо опасных случаях. Он метнулся влево. Муртаз-мирза рванул лошадь в ту же сторону. Но Хоробрит задержал прыжок, и его бросок вправо был великолепен. Ещё прыжок. И проведчик оказался за спиной сотника. Лошадь осела на задние ноги под тяжестью двух седоков. Муртаз-мирза почувствовал, как чужие руки обхватили его словно тисками. Подпруга не выдержала двойной нагрузки и лопнула. Воины рухнули вниз. Нога сотника запуталась в стремени. Жеребец протащил татарина и русича по каменистой дороге, остановился. Седло сползло, и сотник сумел освободить ногу.

Они боролись не на жизнь, а насмерть. Татарин был силён и ловок. Его жёсткие пальцы тянулись к горлу русича, смуглое лицо налилось кровью, волчьи глаза горели злобой. Но Хоробрит сумел опрокинуть его на спину и придавить к земле. Муртаз не мог признать себя побеждённым, выл, изгибался, норовя сбросить противника. Хоробрит, улучив момент, оглушил его ударом булыжника. Сотник потерял сознание. Этого времени хватило, чтобы связать его, Хоробрит с трудом поднялся с земли. В десятке шагов всё ещё билась лошадь Шакала в предсмертных судорогах, а под ней лежал мёртвый Шакал.

Первым делом Хоробрит поймал жеребца, привязал к камню, разыскал в походной сумке Муртаза запасную подпругу, укрепил седло. Подобрал лук, джериды. Обыскал Шакала, нашёл кожаный мешочек с деньгами. Потом то же самое проделал и с сотником. Тот лежал неподвижно, но ресницы закрытых глаз едва заметно вздрагивали. Хоробрит забрал деньги и у Муртаза. Подойдя к водопаду, умылся. Когда вернулся, от него не ускользнуло движение врага, пытавшегося перетереть путы на руках о камень.

— Зря стараешься. — Хоробрит устало присел рядом. — Кончилась твоя погоня. Да и Русь больше не доведётся тебе грабить.

Сотник молчал, следя прищуренными глазами за врагом.

— Как ты узнал, что я в Парвате? — спросил Хоробрит.

— Аллах подсказал верный путь.

— Тогда поблагодари его и за то, что сейчас связанный лежишь.

— Это не его вина. Меня убьёшь?

— Подумаю. Где твои люди?

Муртаз-мирза промолчал. Хоробрит вынул свой клинок, проверил жало. Сотник опустил голову, выдавил:

— Пятеро ждут тебя в Ормузе. Столько же в Камбее и Чауле. Трое в Джуннаре. Есть мои люди в Баку и Шемахе. Тебе всё равно не уйти. Рано или поздно, мстители убьют тебя. Султан Касим, да дарует ему аллах бессмертие, разослал твои приметы во все города. Лучше бы тебе сдаться.

— Чтобы мне отрубили голову?

Сотник помолчал, неуверенно сказал:

— Я бы мог уговорить султана, да будет он всегда любим своими жёнами, чтобы он оставил тебя в живых, взял бы на службу, ты ведь умелый и храбрый воин. Такие люди Касиму нужны. Ты мог бы стать даже тысячником. Если примешь ислам.

— Не старайся, Муртаз-мирза. Я помню, как ты клялся моим родителям, что никуда не сбежишь.

— Не будь дураком! — вскричал сотник. — Тебе на Русь не пробиться! Зачем не веришь? Отпусти меня!

— И опять начнёшь охотиться за мной?

— Не начну, клянусь аллахом!

Хоробрита удивила горячая клятва сотника. В сущности, он не держал зла на этого человека. Даже смерть родителей но вине Муртаза не вызывала за давностью лет прежнего гнева. Видимо, Хоробрит старел. Он тоже убил на своём веку немало, пожалуй, гораздо больше, чем его враг. Но у каждого воина рано или поздно наступает время, когда хочется лишь тишины и покоя.

Сотник быстро сказал:

— Если уж аллах не позволил прикончить тебя в этом ущелье, значит, он запрещает убивать тебя. Я это только сейчас понял.

— Но твоего жеребца я заберу.

— Согласен! — В голосе бывшего врага прозвучала радость.

Хоробрит перерезал путы на руках и ногах сотника. Тот легко поднялся, исподлобья посматривая на русича.

— Прощай, Муртаз-мирза! Помолись своему аллаху, чтобы мы с гобой больше не встретились.

— Помолюсь! — покорно отозвался тот, всё ещё не веря в своё спасение.

Хоробрит вернул ему мешочек с деньгами, оставил саблю и лук. Но без стрел. Подойдя к неподвижному Шакалу, снял с него шапку, вынул из походной сумки платок, которым прикрывают лицо, если застигла песчаная буря. Вскочил на жеребца и пустил его вскачь.

Он опасался, что воротной страже Бидара приказано его задержать. Но в шапке, да ещё прикрытый платком, он стал неузнаваем. Охрана беспрепятственно позволила ему въехать в город. В завийе Хоробрита наверняка ждала засада. Поэтому он отправился к Вараручи.

Тог был в лавке. И не один. Несколько мужчин, по виду арабы, внимательно осматривали оружие. Хоробрит незаметно для них приподнял край платка, и оружейник узнал русича. Быстро выпроводив арабов, он закрыл лавку, сказал Хоробриту.

— Тебя по городу ищут люди Малик Хасана. Куттовал объявил, что ты убил двух его лучших стражей.

— Вернулся ли Махмуд Гаван?

— Да, вернулся. Он подавил восстание, и султан пока к нему благосклонен. Но это временно. Малик Хасан постепенно забирает власть в свои руки.

— Как мне встретиться с великим визирем?

— Сегодня вечером ко мне придут нужные люди, они всё сделают. Махмуд Гаван уже знает о тебе. Ему рассказывали, что ты друг убитого казначея. С Орликом всё в порядке. Приходится покупать ему отборный ячмень. Пока в моём дворе его никто не видел, Шива нас бережёт. Тебе передаёт наилучшие пожелания пророк Кабир. Он отправился в Виджиянагар.

Во время беседы в дверь постучали покупатели. Пришлось её прервать. Оказывается, вернулись арабы, решившие всё-таки приобрести сабли Вараручи. Когда они удалились, хозяин закрыл лавку.

Утром в дом Вараручи прибежал индус и сказал, что Махмуд Гаван готов принять русича.

Но сначала Хоробриту довелось наблюдать выезд самого султана.

«На баграмЂ на бесерьменской выехал султанъ на теферичь, ино с ним 20 възырей великых да триста слоновъ наряженых в булатных доспЂсех, да с гороткы, да в городкы окованы, да в городках по 6 человЂкъ в доспЂсех, да с пушками, да с пищалями, а на великомъ слонъ 12 человЂкъ. На всяком слонЂ по два проборца великых, да к зубомъ повязаны великыя мечи по кентарю, да к рыломъ привязаны великыя желЂзныя гыры. Да человЂкъ сЂдить в доспЂсЂ промежу ушей, да крюкъ у него в руках желЂзной великы, да тЂмъ его править. Да коней простыхъ тысяча въ снастехъ золотых, да верблюдовъ сто с нагарами, да трубниковъ 300, да плясцевъ 300, да ковре 300. Да на султанЂ ковтанъ весь саженъ яхонты, да три сабли на нёмъ золотомъ окаваны, да седло золото. Да перед нимъ скачет кофаръ пЂшь да играеть теремьцемъ[173], да за нимъ пЂшихъ много. Да за ним благой[174] слонъ идётъ, а весь в камкЂ наряжанъ, да обиваеть люди, да чепь у него велика желЂзна во ртЂ, да обиваеть кони и люди, чтобы кто на султана не наступили блиско.

А братъ султановъ, тот сидит на кровати на золотой, да над нимъ теремъ оксамитенъ, да маковица золота со яхонты, да несуть его 20 человЂкъ.

А махтумъ[175] сидит на кровати на золотой, да над нимъ теремъ шидянъ с маковицею золотою, да везутъ его на 4-хъ конехъ въ снастехъ золотыхъ. Да около людей его множество, да перед нимъ пЂвци, да плясцевъ много, да всЂ с голыми мечи, да с саблями, да с щиты, да сулицами, да с копии, да с лукы с прямыми с великими. Да кони всЂ в доспЂсехъ, да сагадакы на них. Да иныа нагы всЂ, одно платище на гузнЂ, зоромъ завЂшенъ».

Когда торжественная процессия проезжала мимо Хоробрита, сопровождавший его индус показал на третьи носилки, медленно плывущие вслед за слоном султана и кроватью его брата, сказал:

— Вон махдум, господин! Великий визирь, к которому мы идём!

Но пробиться к визирю через несколько цепей охраны было невозможно. Пришлось следовать за ним. Дворцы султана и Махмуда Гавана стояли рядом, как бы соперничая в роскоши и отделке. Нетрудно было понять, что подобное долго продолжаться не могло: султан быстро взрослел, рано или поздно он не захочет делить власть. Возле украшенных резьбой ворот дворца Махмуда Гавана смирно сидели десятка два желающих попасть к нему на приём. Несколько человек в богатых одеждах, остальные простолюдины. Видимо, великий визирь был доступен всем. Вскоре ворота распахнулись, появился важный распорядитель приёмов в сопровождении писца-брахмана, который записал имена просителей. Распорядитель, узнав, что приёма ждёт русич, сказал, чтобы тот зашёл первым.

Наконец-то Хоробрит увидел человека, встречи с которым он так упорно добивался, пройдя через неслыханные трудности и препятствия.

Махмуд Гаван сидел в кресле, выделяясь среди окружавших его придворных могучей высокой фигурой.

Если в одном человеке проявилось хотя бы несколько лучших качеств человеческой породы, этого человека смело можно назвать совершенным.

Встреча стоила трудностей. Перед проведчиком был не просто великий визирь, но ещё воин, математик, поэт, философ.

Внешность Махмуда Гавана поражала своей гармоничностью. Геркулесовское телосложение не подавляло взор чрезмерной мощью, скорее, высокий рост подчёркивал стройность и гибкость мускулистого тела. Крупная голова на сильной шее соразмерна широким плечам, чёрные кудри красивыми прядями обрамляли властное, с правильными чертами лицо, выражавшее отвагу и благородство — редкое и счастливое совпадение качеств. В карих глазах, спокойных и проницательных, светился высокий доброжелательный ум. Такой ум в сочетании с первыми двумя свойствами делает человека поистине величайшим героем. Или мудрецом. И Махмуд Гаван подтвердил это своими деяниями.

Он слегка удивился, когда Хоробрит произнёс надлежащее приветствие на безупречном фарсидском языке, потом на санскрите и вручил ему письмо Ивана, которое ещё в Москве было переведено на фарсидский и арабский языки.

Внимательно прочитав письмо, Махмуд Гаван отложил его, изучающе осмотрел чужеземца, одеждой не отличающегося от мусульман, звучным голосом спросил:

— Ты воин?

— Человек, столь долго пребывающий на чужбине, должен быть воином, великий визирь.

Махмуд Гаван благосклонно кивнул:

— Ты прав. Я уже слышал о тебе. Жаль, не пришлось застать моего казначея в живых. Как ты думаешь, русич, кто его мог убить?

— Не стану скрывать, великий визирь, правду, которую ты знаешь. Его отравили люди Малик Хасана.

— Ты не задумывался, что обвинение может быть клеветой?

— Готов ответить за свои слова перед кем угодно! За день до того, как отправиться в Парват, я убил соглядатая Малик Хасана. Той ночью было совершено нападение на меня. Но в моей комнате поселили приезжего купца, и люди Малик Хасана по неведению отрубили головы ему и его телохранителю. Мне пришлось покинуть завийю и искать безопасное место. Соглядатай последовал за мной. Я поймал его, и он поведал о том, что я уже знал: отравили твоего казначея не жёны Мехмеда-аги, а люди куттовала, подчинённого Малик Хасану. Мои слова могут подтвердить многие.

— Гм. Я вижу, ты достаточно осведомлён о наших делах и способен из них извлекать правильные выводы. Говорят, что со стороны виднее, я согласен с этим утверждением. Скажи, к каким же выводам ты пришёл?

— Они не для посторонних ушей, великий визирь.

— Хорошо. Поговорим об этом в другой раз. Твой государь Иван тебе верит?

— Да, великий визирь.

— Прекрасно. Письма царю Руси я писать не стану. И не потому, что мы не нуждаемся в союзе с далёкой Русией, но потому, что письмо может быть перехвачено и использовано против меня. Когда встретимся в следующий раз, я передам всё, что нужно, на словах. Я полагаю, что большую часть того, что я намереваюсь ответить, ты уже знаешь. Так или не так?

— Так, великий визирь.

— Похвально. У мудрого государя, несомненно, и умные приближённые. Встретимся через три дня. Прощай.

Ну что ж, первая встреча и должна быть такой, то есть оставить много недоговорённого. Иначе беседа продлилась бы слишком долго. А Махмуд Гаван приехал лишь несколько дней назад. Но сегодня же Малик Хасан узнает, что русич был у великого визиря, которого юный султан наградил званием махдума. Это означало, что Хоробрита убить пока не посмеют.

Выйдя из дворца, он смело направился в завийю. Человеку всегда хочется вернуться туда, где с ним произошло нечто знаменательное, пережить вторично ощущение избегнутой опасности. Это возбуждает и не позволяет терять боевого мастерства. Именно это заставило Хоробрита побывать в том переулке, где он обнаружил за своей спиной соглядатая. Или тот был слишком недоверчив и не поверил тем, кого послали убить русича, или слишком догадлив. Как бы там ни было, пронырливый соглядатай представлял опасность, ибо ждал появления ночных стражей, чтобы позвать на помощь. А если бы Хоробрита схватили в отсутствие Махмуда Гавана, то проведчика немедленно бы казнили. К счастью, ночной охраны поблизости не оказалось. Хоробрит оглушил соглядатая, когда тот пришёл в себя, быстренько допросил, а после сломал ему хребет.

Во дворе завийи его встретила Зензюль, ещё более раздобревшая, обрадованно кинулась ему на шею.

— О, любимый, я так переживала за тебя! — И быстро шепнула: — Уходи скорей, тебя здесь ждут стражи...

Но на галерее уже показался хозяин завийи, а с ним вышли четверо рослых воинов. Перс быстро скрылся в своих покоях, а стражи спустились во двор и окружили Хоробрита. Один из них, узколицый, горбоносый, устрашающе шевеля вислыми усами, спросил:

— Ты ходжа Юсуф Хоросани?

— Да, я ходжа Юсуф.

— Ты обвиняешься в убийстве приезжего купца и его телохранителя.

— Но с того случая прошло уже два месяца. Вы что, не могли найти настоящих убийц?

— Вот мы и нашли, — проворчал вислоусый.

— Но убивал купца не я.

— Сейчас мы тебя проводим к куттовалу, он и разберётся.

Хоробрит мысленно усмехнулся. Люди куттовала убили, а куттовал ищет убийц. Конечно, он их не найдёт. Но зато какой удобный предлог свалить вину на чужеземца. Осталось только сделать вид, что он обозлён до крайности и не прочь схватиться со стражами. Хоробрит кинул ладонь на рукоять клинка. Вислоусый был далеко не трус и тоже вынул саблю. Некоторое время они мерили друг друга свирепыми взглядами. Остальные после недолгих колебаний воинственно выпятили груди и обнажили клинки. Конечно, они не знали, с кем хотят схватиться. Хозяин завийи высунулся было из своих покоев, но, обнаружив, что дело принимает дурной оборот, вновь скрылся. Схватку предотвратила Зензюль. Встав между мужчинами, она взмахнула метлой и смело заявила:

— Эй, вы, храбрецы, не хотите ли сразиться с женщиной? Я готова! Метла против сабли!

— Отойди, Зензюль! — проворчал вислоусый. — Ступай к себе. Я скоро приду, и тогда мы с тобой сразимся, ха-ха, в постели! Уверен, тогда ты покажешь спину!

— Ха-ха! — громыхнули остальные стражи.

Зензюль немедленно заявила:

— Меньше, чем за сорок тенке, я не согласна.

— Сорок тенке? — взвыл вислоусый. — За что, женщина?

— За тот синяк, который ты поставишь мне своим горбатым носом!

— Го-го-го! — залились воины.

Вислоусый уступил.

— Ладно. Если хорошо поработаешь, получишь сорок тенке. Сейчас я отведу чужеземца к куттовалу и быстренько вернусь.

Но повели они Хоробрита не к куттовалу, а во дворец Малик Хасана.

«Бесерменинъ же Мелик, тотъ мя много понуди в вЂру бесерменьскую стати. Аз же ему рекох: «Господине, ты намазь кыларесенъ, мен да намазъ киларьменъ; ты бешь намазъ киларьсизъ, мен да 3 каларемень: менгарипъ, а сень иньчай». Онъ же ми рече: «Истину ты не бесерменинъ кажешися, а христьаньства не знаешь». Аз же въ многыя помышления впадохъ и рекох себЂ: «Горе мнЂ, окаянному, яко от пути истиннаго заблудихся и пути не знаю уже самъ пойду. Господи боже вседержителю, творецъ небу и земли! Не отврати лица от рабища твоего, яко скорбь близъ есмь. Господи! Призри на мя и помилуй мя, яко твоё есмъ создание; не отврати мя, Господи, от пути истиннаго и настави мя, Господи, на путь твой правый, яко никоея же добродЂтели в нужи той сотворих тебЂ, господи мой, яко дни своя преплых все во злЂ, Господи мой, олло перводигерь, олло ты, каримъ олло, рагымъ олло, каримъ олло рагымелло; ахалимъдулимо (Господи мой, покровитель ты, Боже, Господи милостивый, Господь милосердный, милостивый и милосердный. Хвала Богу!)... Уже приидоша 4 Великыя дни в бесерменьской земли, а христианства не оставихъ. ДалЂ Богъ вЂдаять, что будетъ. Господи боже мой, на тя уповаЂ, спаси мя, Господи боже мой!»

Записал он это, вернувшись от Малика Хасана, когда в нём с новой силой пробудилась тоска по родине. Сейчас на Руси весна. Он явственно увидел синее бездонное небо, слепящее глаза солнце, пригорки, покрывшиеся юной травой, услышал шум ручьёв, курлыканье возвращающихся журавлей, ощутил запах разогретой смолы. Боже, боже, когда он увидит родину.

Малик Хасан оказался небольшого роста, в огромной чалме и золотых туфлях. Усы лихо закручены, и вид у него был весьма воинственный, как и у многих обделённых ростом людей. Задиристостью обычно возмещают собственную невзрачность. Он встретил вошедшего Хоробрита безжизненным взглядом по-совиному выпуклых немигающих глаз.

Человек, из правоверного брахмана ставший правоверным мусульманином, в душе имеет мало святого. Хоробрит уже знал о нём много. Но эта встреча ему нужна. Ради того, чтобы возвыситься, бывший брахман готов на всё — ложь, клевету, лесть, убийство, заведомый обман, шантаж, заговор, — при этом обладал упорством и был смел. Такие люди ни перед чем не останавливаются, а потому опасны.

Два человека вступили в схватку за власть в Бахманидском султанате — поистине благородный Махмуд Гаван и поистине подлый Малик Хасан. Если победит Малик Хасан, в чём уже можно было не сомневаться, то страну ждёт печальное будущее и великие потрясения.

— Мира и благополучия тебе, господин! — Хоробрит поклонился.

Малик Хасан не ответил. Телохранители возле его кресла беспокойно переминались, косясь на чужеземца. Видно, наслышаны о нём.

Убранство приёмного зала визиря не уступало в роскоши дворцу султана. Огромные пушистые ковры на полу. В окнах разноцветные венецианские стёкла создавали неповторимое освещение. Вечереющее солнце светило в окна, и в зале плавало разноцветное искрящееся сияние, в золотистой дымке возник как бы сказочно дивный сад, где словно по волшебству вырастали хрустальные цветы, свисали налитые плоды, покачивались травы, меж радужных колонн возникали замки, струились водопады, темнели гроты. Какой мастер сумел так подобрать и слепить кусочки стекла? И словно в продолжение ощущения, в резные распахнутые двери вливались ароматы плодоносящих деревьев.

Чтобы казаться выше, Малик Хасан сидел в кресле на трёх подушках. Он вдруг повернул голову и глянул на Хоробрита искоса. Так смотрят птицы и змеи. В его белой чалме сверкал большой бриллиант. Приняв прежнюю позу, визирь наклонился к Хоробриту, широко раскрыл круглые глаза и как бы опахнул ими русича, словно стремясь вобрать в себя его душу, проникнуть в неё, исследовать потаённое. Через мгновение взор его померк, глаза полузакрылись, смуглое лицо приняло равнодушное выражение. Молчание длилось долго. Уже и волшебный сад в зале начал тускнеть.

— Скажи-ка, русич, — внезапно раздался каркающий голос визиря, — знал ли ты раньше фарсидский язык?

— Нет, господин.

— Сколько времени ты находишься на юге?

— Четыре года.

— И за это время успел выучить фарсидский, санскрит, арабский, тюркский языки?

— Тюркский я раньше знал, купцу часто приходится бывать в чужих землях.

— Ты не купец! Мне про тебя многое известно. Ты воин. Зачем лжёшь?

— Я не лгу, господин, у нас воинскому делу обучают сызмальства. Хороший купец должен уметь защищаться. Всяк норовит его ограбить.

— Знаешь ли ты наши законы?

— Знаю, господин.

— Читал ли ты Коран?

— Не только читал, но выучил наизусть многие суры.

— Вот даже как. Гм. За четыре года тебе следовало принять ислам.

— Но я хочу вернуться на родину, — возразил Хоробрит. — И я верую в единого бога.

— Хочешь сказать, что исповедуешь бхакти?

— Да, господин. Кабир благородный человек, и я верю ему!

Маленький визирь нахмурился, сжал тонкие губы. Две глубокие складки на его запавших щеках отвердели, придав лицу выражение жестокости. Он сказал:

— Допустим, Кабир благородный человек. Но разве это означает, что он не может ошибаться?

— Разумеется, нет. Но сначала нужно доказать, что он ошибается.

Малик Хасан не нашёл что возразить. И опять глянул на чужеземца искоса.

— Прими нашу веру. Истинно видно, что ты и не мусульманин, но и не христианин. Даже своих обычаев не соблюдаешь.

Хоробрит горячо возразил:

— Господин, ты молитву совершаешь, и я молитву совершаю. Ты пять раз намаз делаешь, я — три раза. Я чужестранец, а ты здешний. Велика ли заслуга в принуждении?

Он многое мог бы сказать бывшему брахману, хитростью расчищавшему путь к власти, но счёл за лучшее промолчать.

— Беседовал ли ты с Махмудом Гаваном, и о чём был у вас разговор? — спросил визирь, не употребив при имени махдума его обычных титулов.

— Он интересовался моей страной, господин.

— Что за письмо ты ему передал? — быстро спросил Малик Хасан, впившись взглядом в русича.

Беседовал Хоробрит с Махмудом Гаваном не столь уж давно. И слышали беседу лишь приближённые великого визиря. Это и хотел знать Хоробрит. Он был уверен, что Махмуд Гаван не стал бы посылать своих соглядатаев в стан врага. Следовательно, он проиграет. Малик Хасан больше не интересовал Хоробрита. Но Хоробрит весьма интересовал Малика Хасана, маленького воинственного визиря с лихо закрученными вверх усами. Они торчали, как пучки сосновых иголок. И только поэтому, не дождавшись ответа от русича, Малик Хасан не обиделся, а хладнокровно сказал:

— Слушай меня внимательно, славный воин. А что это так, я прекрасно осведомлён. Знаю не только о схватке с тигром, но даже о бое в ущелье. Ты удивлён? Но я не открою тебе своих секретов. Пока. Я даже не настаиваю, чтобы ты выдал мне свои секреты. Видишь, насколько я благороден, хотя по твоим глазам я догадываюсь, что у тебя другое мнение. Скоро ты его изменишь. Итак, буду с тобой откровенен. Махмуд Гаван мне враг. И я жажду его гибели. Оцени, насколько я доверился тебе! Мне нужна победа. Скажу больше. Скоро Бахманидский султанат начнёт войну с могучим Виджаянагаром. И султан отправит против махараджи Вирупакши войско во главе с Махмудом Гаваном. Если ты возлагаешь на него какие-то надежды, знай, они несбыточны. Махмуд Гаван проиграет эту войну. И последствия для него будут ужасны. Останься на несколько месяцев в Бидаре, и ты убедишься в моей правоте. У меня к тебе есть предложение: переходи ко мне на службу! Скоро у меня будет своё войско. Я сделаю тебя главным наставником молодых воинов. Обучи их всему, что знаешь сам. Я хочу, чтобы они стали моей гвардией! Я назначу тебе неслыханное жалованье, дам дворец, лучших красавиц Индии, у тебя будет всё, что только ни пожелаешь! Не торопись отвечать. Подумай над моим предложением.

— Разреши, господин, воспользоваться твоим советом и подумать.

— Разрешаю. В знак моего расположения к тебе я велю куттовалу забыть об убийстве приезжего купца.

— Но его убил не я.

Ответ маленького визиря лишний раз подтвердил правоту Хоробрита в том, что Малик Хасан победит Махмуда Гавана.

— И об этом я знаю, дорогой русич, как знаю и то, что на суде ты никогда не докажешь свою правоту. Сейчас я пошлю гонца в завийю предупредить хозяина, чтобы он принял тебя наилучшим образом. Ты хочешь этого?

— О, да! Благодарю, господин!

— Ступай. Я жду. Мы — ты и я — многого сумеем добиться, если объединим наши усилия. Я — мудрец, ты — богатырь! Моя голова будет направлять твои могучие руки! Тогда мы станем непобедимы. — Помолчав, Малик Хасан добавил, усмехнувшись: — В этом случае Бахманидский султанат сможет помочь далёкой стране Русии. Ты понял? Но только моё государство я назову по-другому! Ступай!

Хоробрит долго раздумывал над предложением маленького визиря. Оно было заманчиво, что и говорить. Но только в том случае, если Малик Хасан не ошибался. Хоробрит был уверен в обратном. Малик Хасан знал много, гораздо больше Махмуда Гавана, но Хоробрит знал ещё больше. Прежде чем отправиться в завийю, он навестил своих друзей Чанакью и Вараручи. И те подтвердили, сославшись на осведомлённых людей, что Махмуд Гаван никогда не победит махараджу Вирукпашу.

— Об этом догадывается и сам великий визирь, — объяснил Вараручи. — Но ему некуда деваться. Благородство не позволит ему сослаться даже на нездоровье. После поражения дни великого визиря будут сочтены. Но ошибается и Малик Хасан, считая, что после крушения великого Махмуда Гавана наступит его торжество. Наоборот, после этого его судьбой станут сплошные горести, ибо все индусы помнят, что он брахман, предавший Индию![176]

Ночь после возвращения из Парвата Хоробрит провёл в объятиях Зензюль. Хозяин завийи стал необычайно любезен с Хоробритом, даже не стал напоминать о пятидесяти потерянных футунах, лишь изредка горестно вздыхал. Он отвёл русичу лучшую комнату, кормил бесплатно его и Орлика, выжидая, не изменится ли расположение к чужеземцу сильных мира сего.

Муртаза-мирзу Хоробрит в Бидаре не встречал, возможно, тот старался не попадаться ему на глаза. Но ощущение опасности у Хоробрита не проходило. Случай, происшедший с жеребцом сотника, подтвердил догадку Афанасия, что Муртаз-мирза всё-таки следит за ним. Через несколько дней после возвращения в Бидар он продал на конном рынке жеребца знакомому вайшье за шестьдесят футунов. Цена устраивала обе стороны, хотя сильная лошадь стоила самое малое сто футунов. Через седмицу вайшья явился к Афанасию и заявил, что жеребца украли, увели ночью прямо из конюшни, да ещё дверь выломали. По словам вайшьи, лошадь увёл человек, которого она привыкла слушаться. Чужих к себе жеребец бы не подпустил. Это был намёк на то, что увести коня мог только русич. Пришлось отправиться к судье, которого знала Зензюль и называла единственным неподкупным и честным во всём Бидаре.

Старичок-судья внимательно выслушал вайшью и попросил назвать приметы купленной лошади. Когда тот назвал, судья велел привести стражника, охранявшего ворота Бидара в день кражи. Тот вспомнил, что рано утром на этом жеребце из города выехал человек в лохматой бараньей шапке.

— Лошадь та самая — рыжеватая в подпалинах, с красной гривой. Всадник же по обличью татарин.

Поняв, что это был не кто иной, как Муртаз-мирза, Хоробрит рассказал о встрече в ущелье, объяснив, что это его враг, который гонится за ним от Астрахани, что, победив противника, он сохранил ему жизнь и деньги, но взял жеребца.

— Чего только не случается в жизни, — выслушав, заметил судья. — Кто может подтвердить твои слова?

— Визирь султана Малик Хасан.

Судья задумался, покачивая головой, то наматывая на кулак белую бороду, то засовывая её в ноздри. Толстяк вайшья, видя это, громко засмеялся. Судья покосился на него, расправил бороду, спросил, были ли при продаже лошади свидетели.

— Да, были. Все они тут.

Судья спросил у свидетелей, как обстояло дело. Те рассказали, что русич и вайшья хлопнули в знак заключения сделки по рукам, купец отсчитал русичу цену жеребца, передал ему деньги, а тот отдал купцу поводья, и вайшья повёл жеребца домой.

— Лошадь пошла за ним спокойно? — спросил судья.

— Да. Не рвалась, не металась. За воротами купец сел в седло и поехал домой верхом.

— Так, так, значит, сделка была честной, — заключил судья и спросил у вайшьи, весёлый ли он человек.

Удивлённый толстяк ответил, что смеётся, когда находится в хорошем расположении духа.

— Значит, и сейчас ты рассмеялся по этой причине? — спросил судья.

Вайшья смутился, пробормотал, что не совсем так, просто он увидел смешное.

— Тебе показалось смешным то, что я засовываю бороду себе в ноздри?

Вайшья опять рассмеялся. Улыбнулись и присутствующие. Судья вдруг сказал:

— Я впервые вижу истца, которому весело в суде после того, как у него совершили столь крупную кражу. Значит, вайшья беспечный человек. Лошадь увели из конюшни по твоей собственной вине. Её следовало лучше охранять. Твой иск отклоняется, почтенный!

— Сделка была нечестной! — спохватившись, завопил толстяк. — Он продал мне чужую лошадь!

— Ты это, почтенный, можешь доказать?

— Русич сам сказал, что отобрал лошадь у какого-то татарского сотника! Разве это не грабёж?

— Это считалось бы грабежом, если бы сотник пришёл в суд и заявил, что у него отобрали жеребца. Но он этого не сделал, следовательно, сам не считает, что его ограбили, — назидательно заметил судья. — Ваша сделка, заключённая при свидетелях, честная, а потому повторяю: твой иск отклоняется.

Старый судья и на самом деле оказался человеком справедливым.

Слух о скором походе на Виджанаягар подтвердил Хоробриту сам Махмуд Гаван при новой встрече, которая на этот раз проходила с глазу на глаз.

— Я хочу, русич, чтобы ты понял неизбежность происходящего, — сказал Махмуд Гаван. — Моя воля ничего изменить не может, равно как и воля султана. Я вижу, в твоих глазах мелькнуло сомнение. Причина его понятна: ты убеждён, что властители начинают войны по собственной прихоти, ими двигают страсти, включая и тщеславие. Но это верно лишь отчасти. Представь себе, дорогой Афанасий, что все когда-либо существовавшие и нынешние правители обладали и обладают сходными пороками. А что это так, не приходится сомневаться. Но это же значит, что войны будут длиться до тех пор, пока у большинства властителей присутствуют воинственность и жажда славы. Прошлые стремления переходят в нынешние привычки. Создаётся порочный круг, из которого ни одному властителю не выбраться. Неважно, защищается он или нападает, важно, что он постоянно воюет. Если он не нападает сам, то должен защищаться. Но поскольку последнее гораздо хуже, то чаще предпочитают нападать. Как при таких условиях сохранить мир? Если бы даже юный султан Мухаммед хотел исключительно мира, то есть не нападал бы ни на кого из соседей, то вынужден был бы обороняться. Я хочу сказать, что причина войн гнездится в душах людей, а не во внешних обстоятельствах. Те лишь подталкивают. Или отсрочивают. Но не устраняют. Если наш мир таков, то изменить его может единственное — опасность взаимного уничтожения. Но я даже не пытаюсь предугадать, когда это произойдёт. Ясно, что только после чудовищного истребления народов, а до этого мы будем такими, какие есть.

Бахманидский султанат действительно могуществен, и войско его, дорогой Афанасий, достаточно многочисленно. В этом смысле ваш царь Иван не обманулся в своих ожиданиях. Но, увы, помочь ему мы ничем не можем. Если бы мы не воевали на юге, то воевали бы на западе или востоке. Но не на севере. Надеюсь, ты понимаешь, почему?

— Да, великий визирь.

— Для этого тебе пришлось пожить в Индии, — заметил Махмуд Гаван. — А теперь поведай мне о Руси и об окрестных землях и народах.

Когда Хоробрит закончил рассказ, Махмуд Гаван заметил:

— Поистине, вы исполнены упорства и скоро освободитесь от власти татар и приметесь расширяться на юг, восток и запад. У Руси, как мне думается, удивительная судьба. Вам придётся выдержать много войн, ибо на ваши земли будут зариться соседи. Я даже допускаю, дорогой Афанасий, что осознание угрозы взаимного уничтожения начнёт распространяться именно от вас! Итак, ты знаешь, что передать своему государю?

— Знаю, великий визирь.

Махмуд Гаван с задумчивым любопытством глянул на русича, помедлил, сказал:

— Назови мне одну из ваших пословиц.

Хоробрит, не промедлив, выдал:

— На миру и смерть красна.

— Ещё!

— Встречают по одёжке, провожают по уму.

— Отлично! Теперь можно уверенно сказать: здравый разум вашего народа не замутили посторонние влияния. Это о многом говорит! Прощай, русич! Возможно, мы больше не увидимся. На днях наше войско уходит на юг. А после... — Махмуд Гаван только рукой махнул. Он знал, но не хотел говорить. Хоробрит тоже знал и тоже не хотел говорить. На том они и расстались.

Величие не опускается до низменных хитростей. Махмуд Гаван так и не поинтересовался, о чём беседовал Хоробрит с его врагом Маликом Хасаном.

Зато маленький визирь при встрече тотчас велел передать ему разговор русича с Махмудом Гаваном.

— Это очень трудно, визирь. Мы обсуждали, можно ли избежать войн.

— И к чему пришли?

— Махмуд Гаван утверждал, что войны неизбежны.

— Гм. Что ещё?

— Великий визирь объяснил мне, почему ваша страна не может помочь Руси.

— Он так и сказал — не может помочь? — деланно изумился Малик Хасан. — Хорошо. Об этом позже. Дальше что было?

— Махмуд Гаван попросил назвать несколько русских пословиц. Потом сказал, что через несколько дней отбывает на юг. И мы попрощались. Вот и всё.

Насколько прямодушно благородство, настолько изощрённо коварство. Маленький визирь немедленно объявил, что Махмуд Гаван лжец, что помощь Руси будет святой обязанностью Малика Хасана, как только он станет султаном Бахманидского государства.

— Для этого я захвачу морские порты Гоа, соберу в Камбее тысячу судов, посажу на них войско. Самое большее через два месяца я появлюсь в Ормузе. Не пройдёт и полугода, русич, как я разгромлю Астраханскую Орду! Всё уже обдумано, взвешено и рассчитано. Государю Ивану останется только благодарить меня за бескорыстное содействие. Ты удивлён, русич, моей осведомлённостью? Не стану скрывать, письмо твоего государя сейчас у меня! Но зачем Махмуд — это жалкое ничтожество — интересовался вашими пословицами?

— Я не знаю, визирь.

— Гм. Ну, хорошо. Теперь я желаю развлечься. Не хочешь ли сразиться с кем-либо из моих телохранителей? Или, может быть, ха-ха, сразу с двумя?

В приёмном зале было четыре телохранителя Малика Хасана, двое возле кресла, двое — у дверей. Рослые, крепкие и, видать, умелые воины. Каждый из них выше Хоробрита на пядь. Превосходили они и шириной плеч.

— Вот с этими. — Хоробрит показал на тех, что стояли у входа в сад и в зал.

— Ты хочешь биться с двумя? — уточнил Малик Хасан.

— Да, визирь. Как ты желаешь — насмерть?

— Как ты сказал? — не поверил визирь.

— Я говорю: убить их или оставить в живых?

— Ты уверен, что сможешь их убить? О, аллах! Твоя самонадеянность мне нравится. Вот этот, — визирь показал на ближнего богатыря, — по имени Максуд, при штурме Белгаона первым ворвался в крепость и сразил пятерых врагов. Мой повелитель Мухаммед, да будет славно это имя, наградил его сотней золотых. Тот, что стоит у двери, один управлял огромным тараном и сумел проломить ворота! Это случилось на моих глазах. Ты не отказываешься от своих слов?

— Убить их или оставить в живых? — безразлично повторил вопрос Хоробрит.

Малик Хасан впился совиными глазами в коренастого русича. На его жестоком лице промелькнула хищная усмешка.

— Насмерть! — сказал он и добавил своим воинам: — Убейте его! Сто золотых — награда!

Не успел он отдать приказ, как Хоробрит прыжком выскочил на середину зала. В руке его оказался клинок, он выдернул его в прыжке-полёте. Оба телохранителя проворно кинулись на него. На их лицах не отразилось удивления. Это были умелые рубаки. Две сабли свистнули одновременно. Но разрубили лишь воздух. Там, где только что был русич, оказалась пустота. Отскочив, Хоробрит сжался, упал клубком — и оказался за спинами своих противников. Воины с похвальной быстротой повернулись лицом к нему, вновь бросились в атаку. Хоробрит метнулся за колонну. Две сабли, не удержав замаха, врубились одновременно в золотые пластины облицовки столбов, оставив на них глубокие отметины.

И тут же свистнул дамасский клинок. Кольчужный воротник ближнего телохранителя не прикрывал толстой шеи, и это погубило воина. Голова его скатилась с широких плеч, с глухим стуком упала на пол, орошая ковры чёрной кровью. Следом рухнуло туловище. Второй воин, издав вопль ярости, отскочил от колонны, его сабля описала сверкающий круг. Телохранитель, поняв, насколько ловок враг, старался не подпустить его к себе.

Малик Хасан вскочил с кресла, сжав руками серебряный пояс. Он тяжело дышал. Его богатырь отступил перед чужеземцем! Такого ещё не бывало! Тем временем воин, издавая хриплые крики, продолжал крутить саблей. Хоробрит вновь изобразил колесо, прокатился под сверкающим кругом, проделав это столь молниеносно, что противник не успел ничего предпринять. Хоробрит обхватил обе ноги великана, дёрнул, и тяжёлая туша грузно упала. Вздрогнули и закачались на бронзовых цепях светильники. Хоробрит поставил ногу на широкую спину поверженного богатыря, приставил к его обнажённой шее остриё клинка. Силач беспомощно замер. Хоробрит глянул на бледного Малика, взглядом требуя знака — убить или оставить в живых.

— Убей! — прохрипел побеждённый. — Убей! Мне уже не жить после такого позора!

— Прикончи его! — хладнокровно обронил визирь, опускаясь в кресло.

Хоробрит вдавил жало клинка в толстую шею богатыря, хрустнули шейные позвонки. Тело силача вздрогнуло, выгнулось, замерло. Малик Хасан позвонил в серебряный колокольчик. Вбежали слуги-индусы.

— Убрать! — велел визирь.

Глаза двух оставшихся телохранителей были налиты злобой, они, по-бычьи угнув головы, упорно следили за Хоробритом, сжимая в громадных руках сабли, ожидая повеления броситься на чужака. Но визирь молчал. Хоробрит тщательно вытер клинок о халат одного из убитых, вложил в ножны.

— Много ли на Руси подобных тебе? — спросил Малик Хасак.

— Я не из лучших, визирь, — отозвался Хоробрит.

— Ты согласен стать наставником моих воинов?

— Согласен, визирь.

— Превосходно! Ты отправишься в поход со мной.

Это случится скоро. Султан Мухаммед... — Визирь запнулся, но не произнёс обычного славословия. — Султан Мухаммед со своим войском пойдёт вслед за Махмудом Гаваной. Вместе с ним отправляюсь и я. Останешься ли на это время в завийе или поселишься во дворце?

— Останусь в завийе, визирь.

Малик Хасан усмехнулся.

— Неужели тебя прельщает любовь служанки Зензюль? Ну, будь по-твоему. Глядя на тебя, я уже чувствую себя победителем!

КАЗНЬ МАХМУДА ГАВАНА

ултанъ же пришёлъ до меликътучара с ратию своею 15 день по улу багрямЂ, а всё Кельбергу; и война ся им не удала, одинъ городъ взяли индЂйской, а людей много изгыбло, и казны много истеряли. А индЂйской же султан кадамъ велми силёнъ, и рати у него много, а сидить в горЂ в БиченЂгирЂ. А град же его велми великъ, около его три ровы, да сквозЂ его рЂка течеть; а со одну сторону его женьгЂль[177] злый, а з другую сторону пришёл дол, чюдна мЂста велми и угодна на всё. На одну же сторону приити нЂкуды, сквозЂ град дорога, а града взяти нЂкуды, пришла гора велика да деберь зла тикень. Под городом же стояла рать мЂсяць, и люди померли съ безводия, да головъ много велми изгыбло с голоду да с безводоци; а на воду смотрить, а взять нЂкуды. Град же взялъ индЂйскы меликъчан ходя, а взял его силою, день и ночь билъся съ городом, 20 дни, рать ни пила, ни яла, под городом стояла с пушками; а рати его изгыбло 5 тысяч люду добраго, и город взял, ины высЂкли 20 тысяч поголовия мужескаго и женьскаго, а 20 тысяч полону взял и великаго и малаго, а продавали полону голову по 10 тенекъ, а иную но 5 тенекъ, а робята по две теныкь, а казны же не было ничево, а болшаго града не взял...»

Исход войны с Виджианагаром предвидели почти все, кто имел к ней какое-то отношение, кроме юного султана.

— Тем горше для Мухаммеда станет неудача, — объяснял маленький визирь Хоробриту. — Ему потребуется виновник. Само собой, им окажется Махмуд Гаван. Гибель войска, потеря пушек, расход казны — ему за всё придётся заплатить!

Именно Малик Хасан убедил султана повременить с выступлением на помощь великому визирю, который взял с собой всего лишь сто тридцать тысяч войска и сто слонов. Расчёт Малика Хасана был прост: обескровить армию Махмуда Гавана как самую боеспособную и верную султану, ибо весь её командный состав, включая десятников и даже старших воинов, состоял из хоросанцев. Это была гвардия Мухаммеда, окружавшая его трон неприступной стеной. Уничтожение её вело к гибели самого трона. Султан не подозревал по младости, насколько коварен бывший брахман, уговаривая его послать гвардию против Виджаянагара.

— Нам нужен быстрый успех! — убеждал он юного владыку. — И дух Вирупакши будет сломлен! Им овладеет страх перед неотвратимостью твоей победы, о бесконечно мудрый повелитель!

При Хоробрите он называл Мухаммеда «жалкий недоносок с куриными мозгами», не боясь, что русич выдаст его. Кто поверит чужеземцу? Но Хоробрит молчал не только по этой причине.

Стать очевидцем крушения могучего государства, проследить истоки катастрофы, ко всему прочему, означало заполучить опыт, о котором можно было только мечтать. Именно такой опыт позволяет предвосхищать будущее других стран, его бы следовало называть пророческим. По этой причине Хоробрит решил остаться в Бидаре ещё на несколько месяцев, хотя душа и рвалась на родину, согласился на предложение Малика Хасана о наставничестве и даже решил сопровождать визиря в походе.

Малик Хасан времени даром не терял. Вместе с Хоробритом он выбрал место для тайной подготовки своей гвардии, облюбовал скрытую в горах долину неподалёку от того самого ущелья, где Хоробрит сразился с Муртазом. Долину с трёх сторон окружали неприступные горы, вход в неё вёл по высохшему руслу реки. Там росли плодовые деревья и бил родник.

— Здесь я провёл год своего отшельничества, — заметил Малик Хасан, когда они осматривали скрытное место, — это было в юности, когда меня занимал смысл жизни и я верил, что правитель должен руководствоваться пятью верховными обязанностями: человеколюбием, правосудием, жаждой истины, верностью и честностью. Но скоро я убедился, что это несбыточно так же, как курице снести страусиное яйцо.

— Много ли среди брахманов отшельников? — спросил Хоробрит.

— Каждый второй. Но путь, который они избирают, ложен. Я предпочитаю верить в гурий[178], нежели в будущее перевоплощение душ. Итак, здесь мы разобьём лагерь. Посты охраны выставь в таких местах, чтобы их никто не видел, а они бы видели всё. Любого, кто попытается проникнуть в долину, немедленно убить.

— Сами воины не разгласят тайны?

— Опасность есть. Но посылать сюда я буду только тех, кто доказал свою преданность мне. И потом. Я велю уничтожить тот десяток, из которого сбежал воин. Все они будут жить здесь и ждать сигнала. Знай, русич, я тороплюсь. Гвардия мне понадобится самое большее через полгода. Посылать сюда людей я буду по сотням. Сколько тебе понадобится времени, чтобы обучить первых?

— Не меньше двух месяцев.

— Раньше нельзя?

— Невозможно, визирь. У нас говорят, спешка нужна при ловле блох.

— Ладно. Тогда я не возьму тебя в поход.

— Но я могу проводить тебя и вернуться.

— За это время ты успеешь обучить две сотни воинов. Клянусь аллахом, я щедро вознагражу тебя!

Малик Хасан был таким же мусульманином, как и брахманом. Оставалось только удивляться спокойствию, с каким он обещал телохранителям награду за смерть Хоробрита, а сейчас клялся вознаградить того, кого собирался убить. И при этом верил в преданность себе.

Вернувшись из долины, Хоробрит навестил Вараручи. За Хоробритом следили теперь два соглядатая — один спереди, другой сзади. Афанасия забавляло, как передний неуверенно оглядывался, когда не знал, куда сворачивать. Но дома оружейника они так и не увидели. Задолго до новой слежки Хоробрит обнаружил калитку в высокой ограде, которая вела в покинутое жильё. О нём проводчику сообщил один из людей Вараручи, сказав, что несколько лет назад здесь от чумы вымерло большое семейство и люди боятся этого места. Соглядатаи не решались заходить в калитку и терпеливо дожидались русича. Он всегда возвращался этим путём.

Слишком много людей желали гибели Бахманидскому султанату. Так много, что это не могло не сказаться на его судьбе. Большинство индусов в Бидаре днём были покорными исполнителями чужой воли, а ночью — тайными заговорщиками. Это касалось и общества приверженцев бхакти. Вараручи получал сведения гораздо раньше, чем о них узнавали во дворце султана, ибо скороходы Мухаммеда бежали по дорогам, а гонцы заговорщиков шли секретными тропами.

Хоробрит рассказал Вараручи о плане Малика Хасана создать собственную гвардию и о сроке выступления визиря. Выслушав, Вараручи покачал головой:

— Малик Хасан торопится. К этому времени он даже не успеет вернуться из Виджаянагара. Знай, Афанасий, что среди воинов, которых ты будешь обучать в долине, находятся и наши люди. Они тебе не откроются. Есть новость: Махмуд Гаван штурмует крепость Белгаон. Когда Мухаммед собирается выступить?

— Малик Хасан уговаривает его подождать.

— Ну что ж, пока желания визиря совпадают с нашими. Жаль, у нас мало денег для закупки оружия. Ах, если бы мы были так же богаты, как Малик Хасан! Когда Бахманиды захватили провинцию Телингану, отняв её у Ориссы, оттуда была вывезена огромная добыча, и все драгоценные камни из этой добычи скупил визирь.

— Где он хранит свои драгоценности?

— В подвале дворца. Но их захватить невозможно. Стены подвала сложены из огромных камней, толщина их не меньше пятнадцати пядей[179]. В подземелье ведёт лестница из небольшой комнаты, где бодрствует охрана — не меньше десяти стражей. Столько же охраняют ворота.

— Сколько воинов во дворце?

— Не меньше пятидесяти. Во дворе находится казарма, где отдыхает смена. Их тоже пятьдесят.

— Твои люди есть в охране?

— Нет. Её подбирал сам визирь. Но есть среди слуг.

Из помещений дворца Хоробрит знал лишь приёмный зал. О том, где находится секретная комната, он не знал, поэтому попросил Вараручи к следующему приходу нарисовать ему подробный план дворца. Оружейник обещал это сделать.

— Ты что-то задумал? — спросил он.

— Скажу, когда увижу план.

Попрощавшись с Вараручи, Хоробрит прошёл через сад, в конце его перебрался через глинобитную стену. Обогнув пруд, вновь оказался перед стеной, где виднелась дверь, за ней был другой сад, но уже заброшенный, принадлежавший тем, кто умер от чумы. Проведчик появился перед сидящими на корточках соглядатаями, сделал вид, что не заметил их, и направился к завийе.

Во дворе странноприимного дома Зензюль, размахивая метлой, наступала на толстяка-хозяина, крича:

— Немедленно заплати мне за те ночи, что спал со мной! Я тебе не какая-нибудь плевательница, а честная женщина! Гони мне деньги, или я пожалуюсь судье!

Требование разъярённой служанки ошеломило перса, и он плачущим голосом спросил:

— Сколько я тебе должен, женщина?

— Сто тенке!

— Хорошо, хорошо, я отдам тебе его тенке! Но никогда больше не подойду к тебе!

— Мне только это и нужно! — проворчала Зензюль.

Остальные служанки осторожно хихикали, наблюдая за смелой Зензюль, не боявшейся расточать свои ласки в долг, сами же они брали деньги вперёд. Что поделаешь, женщин в Бидаре много и услуги их дёшевы. Зензюль — дело другое, она пышна, красива, в любви страстна, к ней много мужчин тянется. Но Зензюль нравится только один — русич. С ним она ласкова и покорна. Недавно Зензюль во всеуслышание объявила, что понесла от русича и теперь не подпустит к себе мужчин, кроме светловолосого чужеземца, потому и принялась выколачивать старые долги. Ай да Зензюль!

На следующее утро Хоробрит отправился в потайную долину, где воины охраны дворца строили шалаши для него, сотника и десятников, а также навес для простых воинов. Осмотрев с сотником, молодым гибким индусом по имени Рама, посты, Хоробрит убедился — никто не выскользнет незамеченным из долины. Рама сообщил ему, что первая сотня воинов прибудет через два дня. Он с любопытством и почтительным уважением посматривал на чужеземца, о котором был много наслышан, и наконец решился спросить, правда ли, что русич может защищаться одновременно от десятка врагов, мгновенно исчезать и появляться в неожиданных местах?

— Правда, — коротко отозвался Хоробрит.

— И ты нас всему этому научишь? — в восхищении вскричал Рама.

— Если будете стараться, — научу.

Рама расширил восторженно чёрные влажные глаза, с пугливой таинственностью сказал:

— А ещё говорят, что ты знаешься с ночными демонами — момонами и даже... — Он понизил голос, оглянулся, выпалил: — Говорят, что ты беседовал с самим царём обезьян Хануманом... Это правда?

— Встречался, — не стал обманывать Хоробрит.

— И он показывал тебе подземные сокровищницы раджей, которые давно умерли?

И тут Хоробрит вспомнил ночное происшествие в Парвате и подумал, что мог бы помочь Вараручи, если бы согласился на предложение владыки обезьян. Вдруг Рама вскрикнул и показал Хоробриту на вершину горы, нависающей с севера над долиной.

— Там кто-то есть, русич! Выглянул из-за скалы... огромный, заросший шерстью. Похож на момона!

Но вершина была пуста. Лишь ветер раскачивал остатки бурой прошлогодней травы, завесой свисающей с уступа.

— Был. Только что был! — горячо уверял индус. — Кто-то наблюдает за нами! Это нехорошее место!

Афанасия тоже не оставляло ощущение чужих глаз, следящих за ним. Кто мог подсматривать? Как чужак взобрался на неприступную гору? Хоробрит велел Раме взять десяток воинов и обойти гору с внешней стороны.

К полудню индус вернулся и сказал, что они никого не увидели, но на песчаном берегу ручья обнаружили след огромной босой ноги.

— Это демон ночи, господин! — сказал один из воинов. — По нашим поверьям, в тех местах, где он появляется, обязательно случается что-то плохое.

В тот вечер Вараручи получил известие о взятии Белгаона войсками Махмуда Гавана.

— Погибло пять тысяч воинов-хоросанцев, — сказал он Хоробриту. — Примерно в четыре раза больше ранено. Оказывается, раджа Белгаона сбежал в Виджаянагар — столицу махараджи Вирупакше со всей своей казной. Султан недоволен великим визирем и объявил, что лично отправится с войском, чтобы победить Вирупакшу и присоединить Виджанаягар к своей империи! Малик Хасан злорадствует. Теперь он торопится!

Предвиденье Вараручи сбылось. Поздним вечером в завийю явился сам распорядитель приёмов визиря и сообщил, что русича ждёт Малик Хасан.

Маленький визирь объявил, что завтра он хочет побывать в долине и посмотреть, как русич обучает его воинов.

Но желанию Малика Хасана не дано было осуществиться по самой необычной и неожиданной причине.

В сопровождении Хоробрита и многочисленной охраны Малик Хасан прибыл на место обучения и расположился под навесом. Сотня молодых воинов была уже здесь, и Рама начал спешно выстраивать их по десяткам, по приказу Хоробрита выделяя самых боеспособных в отдельные пары. Все были вооружены саблями и дротиками. Щиты, луки, арканы сложили пока отдельно.

Долина протянулась с востока на запад почти на треть кова, то есть на три версты, а в ширину не достигала и двухсот шагов. Склоны окружавших её гор круты, местами обрывисты, с торчащими там и сям валунами. Деревья росли редко, лишь местами образовывали отдельные рощицы. В одном из ущелий бил родник, вытекая из расселины, и пропадал под корнями. Шалаши и навес построили в глубине долины. Тут же была и коновязь.

И вот когда Малик Хасан удобно расположился в тени навеса, а сотник Рама выстроил своих воинов, люди вдруг услышали грохот катящегося вниз валуна. Все удивлённо подняли головы. Прямо на выстроившихся воинов с обрывистого склона горы мчался огромный камень, сдвигая по пути более мелкие камни; лавина с ужасающим шумом устремилась вниз.

— Бегите! — выкрикнул Хоробрит.

Его команду едва успел повторить Рама. Воины испуганно метнулись врассыпную. Но лавина настигла некоторых спасающихся, погребая их под собой, камни, ударяясь друг о друга, разлетались осколками. Многие воины оказались ранены. Несколько валунов, набрав большую скорость, катились прямо на шалаши и навес. Все с криками выбежали оттуда и в поисках безопасного места устремились к склону противоположной горы, забыв про маленького визиря, который улепётывал на своих коротких ногах, отстав от вельмож. Он был смертельно напуган и взбешён одновременно.

Оказалось, что ему повезло. Едва толпа успела добежать до края долины, как сверху донёсся уже знакомый звук мчащегося вниз валуна, а вслед за ним шум сдвигаемых камней. Толпа вельмож и воинов в панике кинулись назад. Оказавшийся было позади Малик Хасан теперь нёсся впереди всех. Но его обогнали. Хоробрит настиг маленького визиря, подхватил его на руки и в несколько прыжков успел скрыться за стволом громадного орехового дерева. И тотчас с другой стороны в ствол ударился валун. Сила тычка была такова, что могучий ствол качнулся и затрещал. С веток посыпалась листва и мелкие сучья.

— Спаслись! — выдохнул Хоробрит, ставя Малика Хасана на ноги.

Тот только отплёвывался, яростно вращая совиными глазами, повторяя в изумлении:

— Что это? Кто посмел?

Камнепад прекратился. К визирю стали робко приближаться вельможи. Возле навеса метался Рама, собирая свою изрядно поредевшую сотню. Малик Хасан, воздев руки вверх, возопил:

— Кафыры! Ослы! Так вот какова ваша преданность! О, негодные! Почему падали камни!

И словно в ответ на его вопрос с ближней вершины раздался громовой рёв. Там, ухватившись волосатой лапой за скалу, а другой колотя себя в широченную грудь, стояло гигантское существо. Даже издали были видны его горящие подобно светильникам глаза. На глазах у замерших людей момон оторвал от скалы огромный камень и метнул его вниз. Воины и вельможи опять бросились врассыпную. Осколок упал на один из шалашей и разнёс его в щепки. И тотчас схожий рёв послышался с соседней горы. Ещё один великан находился там. Ополоумевшие от страха люди метались по долине, и крики сливались с грохотом низвергавшихся с гор валунов и булыжников. Никто даже не пытался схватить лук, настолько все растерялись и перепугались свирепых демонов ночи.

Но скоро момоны исчезли. Настала тишина. Люди опомнились. Возле коновязи бились и ржали лошади. Некоторые, оборвав привязь, убежали вглубь долины. Малику Хасану принесли походное кресло. Но он не хотел садиться в него без подушек. Разыскали смятые подушки. Он успокоился, взобрался на сиденье, молча оглядел виноватых понурых вельмож. Подбежал сотник Рама, доложил, что погибли двенадцать воинов и ранено осколками пять. Нашли раздавленными трёх вельмож. Никто не мог припомнить подобного нападения средь бела дня таинственных демонов ночи. Да ещё с такими ужасающими последствиями. Кто-то предложил поставить на вершинах окружающих гор дозоры. Но это предложение отвергли, потому что туда нельзя было подняться.

— А если они опять появятся? — спросил Рама.

Малик Хасан едва не свалился с кресла. Его бережно поддержали, он кинулся к коновязи. Остальные побежали за ним. Кое-как успокоили лошадей, подсадили визиря. Он ударил жеребца плёткой и поскакал прочь. Вельможи мчались следом. Никто даже не вспомнил о погибших. В долине остались Хоробрит и Рама с уцелевшими воинами. Хоробрит велел сотнику отправить полусотню вслед за визирем, а остальным предать огню трупы, а пепел по индусскому обычаю развеять.

Только узнав, что армия Махмуда Гавана овладела крепостью Белгаон, султан распорядился выступить в поход. Новое потайное место для подготовки воинов Малика Хасана искать было некогда, и визирь распорядился дождаться его возвращения. Все эти дни он был крайне зол, метал громы и молнии, грозя разогнать всех приближённых. Но к спасшему его Хоробриту был благосклонен и даже подарил ему перстень, сняв со своей руки. Слух о нападении момонов на охрану и свиту, сопровождавших Малика Хасана во время прогулки, разнёсся по всему Бидару. На улицах люди шумно обсуждали случившееся. Вараручи рассказывал Хоробриту, что жители Бидара склоняются к мнению, что Вишну во всех своих воплощениях разгневался на вероотступника визиря, переметнувшегося в мусульманскую веру, и теперь ему несдобровать. Эти разговоры доходили и до Малика Хасана; он ещё больше свирепел, порой задумчиво ворочал выпуклыми глазами, размышляя о своём будущем. Но скоро новые впечатления отвлекли внимание жителей Бидара от момонов.

Из города уходила армия султана Мухаммеда — триста тысяч воинов (конных и пеших), триста слонов в доспехах. Скороходы вели на цепях сто гепардов. С султаном отправилось двадцать шесть визирей, каждого сопровождали десять тысяч конницы и тридцать тысяч пеших воинов. Неисчислимое войско несколько дней двигалось тремя сплошными потоками мимо ошеломлённого Бидара. Шум, грохот, крики заглушали голоса на улицах, и вдобавок к этому над городом повисла пыльная туча, закрывшая солнце.

Несколько дней Хоробрит сопровождал войско, стремясь понять, как может существовать в походе столь огромное количество людей и животных — лошадей, верблюдов, слонов. Как говорил сотник Рама, ехавший рядом с Хоробритом, армия выступила в поход, имея всего четырёхдневный запас пищи.

— Наверное, ты уже обратил внимание, господин, что индийцы очень умеренны в еде, — объяснил Рама. — Едва ли каждый двадцатый воин употребляет мясо. Верблюды же легко переносят голод и жажду, едят всё что угодно.

Хоробрит повернул назад, только увидев своими глазами, как на стоянках мелкие торговцы и купцы, обязанные по приказу султана сопровождать войско, разбивают свои палатки и принимаются торговать съестным, погонщики выводят лошадей на поля, а фуражиры шныряют по деревням и забирают всё, что попадётся под руку, выводят слонов на крестьянские посевы и широкими граблями сгребают траву. Безропотные крестьяне молча наблюдали за гибелью своего урожая. Они имели несчастье поселиться вблизи военной дороги и теперь пожинали плоды своей непредусмотрительности. Чаще это были шудры, получившие от владетелей местных угодий — брахманов или кшатриев — клочок земли, который в любое время мог быть у них отобран. Крестьяне были безучастны по въевшейся в души привычке к покорности, ибо «только одно занятие Владыка указал для шудры — служение этим варнам (брахманам и кшатриям) со смирением».[180] В утешение перед смертью они могли сказать: «Слава вам, боги... Вы не поднимете против меня зла... У вас нет против меня обвинения, и вы скажете обо мне правду перед ликом Вседержителя... ибо я не оскорбил бога, и нет ко мне обвинений со стороны царя... Я чист, я чист, я чист!» А чем ещё, как не молитвой, может утешиться крестьянин, имеющий робкую душу? Глядя на индусов, Афанасий вспоминал русского мужика Степана Козьи-Ноги из сельца Медведково и поражался различию.

Теперь одна мысль владела Хоробритом: донести до родной земли всё увиденное и услышанное, а самое главное — передать соль впечатлений — выводы.

«Господи боже мой! На тя уповахъ, спаси мя, господи! Пути не знаю, иже камо пойду изъ Гундустана; на Гурмызъ поити, а от Гурмыза на Хоросанъ пути нЂтъ, ни на Чеготай пути нЂтъ, ни на Катобагряим пути нЂту, ни на Ездъ пути нЂту. То вездЂ булгакъ[181] сталъ, князей вездЂ выбыли (выбили), Яшну мурзу убилъ Узуосанъбекъ, а Солтамусаитя окормили, а Узуосанъбекъ на Ширязи сЂлъ, и земля ся не обронила, а Едигерь Махмет, а тот к нему не ЂдЂтъ, блюдётся (бережётся). Иного пути нЂтъ никуды. А на Мякъку (Мекку) пойти, ино стати в вЂру бесерменьскую, заньже христиане не ходят на Мякъку вЂры дЂля, что ставятъ в вЂру. А жити в ГундустанЂ, ино вся собина исхарчити, заньже у них дорого всё одинъ есми человЂкъ, и яз по полутретия алтына на день харчю идёть, а вина есми не пивалъ, ни сыты».

Записав эти строки, перечислив дороги, ведущие на север и северо-запад, в Бахрейн и Аравию, Хоробрит не вспомнил о Иерусалиме, где можно встретить русских паломников и с ними вернуться на родину. Но запамятовал он Иерусалим не по оплошности. Душа противилась встрече с людьми, сохранившими православие в первозданности, слишком много за годы пребывания на чужбине он увидел, услышал, узнал, передумал, и ему любая вера, кроме той, что была завещана пращурами, которую олицетворял волхв, стала казаться притворной. Хоробриту привиделся в углу каморки волхв, как бы желавший напомнить о себе, о своей исступлённой надежде в животворящую силу родной земли, о бережении духов родного леса и воды — хранителей родины. Вера волхва — вера пращуров. Неужели они жили не по истине? Не знали истинного Бога? Но если, как учит пророк Кабир, Бог — в сердце каждого смертного, значит, он во всём сущем, к чему человек относится с любовью, — в каждой былинке, в каждой капле росы, в каждом цветке. Поклоняясь дубу, разве пращуры поклонялись не Богу?

И Хоробрит записал первыми всплывающими в его памяти словами мысль, показавшуюся ему крайне важной.

«Маметь дени иариа. А расть дени худо донот (Мухаммедова вера им годится. А правую веру Бог ведает). А праваа вЂра Бога единаго знати и имя его призывати на всяком мЂсте чисте чисто».

Он долго сидел за столом, обхватив обильно седеющую голову мозолистыми от рукояти меча ладонями. Господи Боже мой! На тебя уповаю, спаси меня, Господи! Молил — и не верил, что кто-то ему поможет, кроме родного дуба на поляне, где под замшелыми валунами скрыты родники с живой и мёртвой водой.

Боже, Боже, слаб человек и подвержен сомнениям, немощному ли духу противостоять искусительному разнообразию мира? Велики соблазны, но не столь велики силы, чтобы бороться с ними. Оттого и душа плачет.

Ночь — обитель грехов и сомнений. Но наступало утро, и Хоробрит вновь был твёрд душой. Прежде чем покинуть Бидар, следовало помочь Вараручи. Стыдно не отблагодарить друзей-индусов, людей мечтательных, с чистой и робкой душой, помогавших ему в трудную минуту. Они негодовали на Малика Хасана, но никогда бы не решились причинить ему зло. Но над душой Хоробрита не властвовали законы Ману, а справедливость он понимал как борьбу, а не как покорность. Да и велик ли грех отнять неправедно нажитое?

Ещё до отъезда визиря Вараручи показал русичу план дворца, начертив его на стене углём. А когда Хоробрит запомнил чертёж, немедленно стёр.

Двухэтажный дворец имел больше пятидесяти жилых и хозяйственных помещений. Ограда в две сажени изнутри оплетена колючими растениями. Во дворе — конюшни, казарма, склады, кухня, соединённая крытым переходом с трапезной. По словам Вараручи, бывали дни, когда за обедом у визиря присутствовало до пятисот человек. Второй этаж, где размещались женские покои, спальни, курительные комнаты и другие помещения, не интересовал Хоробрита. На первом этаже устроены зимние сады. Из приёмного зала — дверь в комнату для отдыха, так называемую диванную. За ней потаённый коридор ведёт на лестницу подвала. В отсутствие Малика Хасана десять воинов охраняют зал. Проникнуть в потайной коридор можно только из диванной. Как открывается ведущая в него дверь, не знает никто, кроме визиря. В ней скрыт какой-то секрет. Окна из приёмного зала выходят в зимние сады. Это Хоробрит уже видел.

— Ты могучий вони, Афанасий, — сказал Вараручи. — Но никто из нас не хочет, чтобы ты жертвовал своей жизнью. Слуги тебе ничем помочь не смогут, а воинов невозможно подкупить! Тебе не пробиться сквозь охрану. Но если даже и сумеешь, как откроешь дверь в подвал? Ты же не знаешь секрета её.

Вараручи мог ошибаться. Потайные механизмы кажутся чем-то непостижимым лишь людям несведущим. Раньше Хоробрит много раз имел с ними дело. Однажды князь Семён даже попросил его понаблюдать за мастерами, сооружавшими подземный ход из Тайного приказа к Москве-реке, и Хоробрит видел, как молчаливые умельцы ставили пружины в секретные запоры, укрывали рычаги в колодцах, а сами колодцы прятали так, что даже наблюдательный человек не обнаружил бы схоронку.

Людьми Вараручи во дворце визиря были два повара, конюх, смотритель фонтанов и опахальщик. Последний был столь услужлив и незаметен, что воспринимался не более как часть опахала. Но именно этот человек передавал оружейнику самые важные сведения. Сейчас он сопровождал своего господина. А вместе с ним оба повара и конюх. Остался во дворце лишь смотритель фонтанов но имени Баба.

С ним и поговорил Хоробрит.

Известно, что Бог создавая всякой твари по паре, имел в виду не просто мужчину и женщину, но и людей похожих, подобно близнецам. Всевышний настолько мудр, что ничего не делает зря, хотя цели его людям чаще недоступны и не стоит пытаться постичь замыслов Всесущего, ибо невозможно и помыслить о соперничестве ума слабых созданий с умом божественным. Поэтому неизвестно, по какой причине Баба оказался похож на Малика Хасана, словно их зачал один отец. Что, впрочем, могло и случиться. Но маленький визирь никогда не замечал маленького смотрителя фонтанов, а последний постоянно помнил, что если его нарядить в роскошные одежды Малика Хасана, придать лицу надменности, то отличить их можно было бы только по рукам. У визиря руки изящные, холёные, а у смотрителя грубые и мозолистые. Но на руки редко кто обращает внимание.

Об этом и сказал совиноглазый Баба Хоробриту, скрывая за насмешливостью блеск ума.

Работа Бабы, по его же словам, такова, что он знал все городские водоводы. А поскольку те не что иное, как глиняные трубы, уложенные в подземных ходах, то Баба знал то, что нужно было Хоробриту. Он был гневен на Малика Хасана и имел больше причин мстить тому, чем остальные, а душа его отнюдь не была покорна, ибо родитель его был брахманом. Голос маленького Бабы вздрагивал от волнения, когда он говорил:

— Я знаю Малика Хасана ещё с того времени, когда он был простым писцом, и у ворот дворца султана записывал желающих лицезреть повелителя. Тогда он меня узнавал и даже называл братом и угощал кхичри. Иногда я давал ему в долг несколько тенке и никогда не требовал вернуть их. Ладно, то дело прошлое. Три года назад я задолжал за лечение дочери много денег и попросил Малика дать мне взаймы. Он не стал меня слушать и выгнал прочь, да ещё кричал вслед: «Кафыр! Ты посмел приблизиться ко мне!» Такие обиды не забываются, русич. Тогда я пошёл к Махмуду Гавану и застал его в саду, когда он читал стихи. С того времени я их помню.

Павлин кричит в лесу от страсти пьяный,

Окрашены рудой тёмно-багряной,

Уносят молодые воды рьяно

Цветы кадамбы жёлтой, саржи пряной.

Воинственные тучи грозовые

Блистают, словно кручи снеговые,

Как стяги их — зарницы огневые,

Как рёв слонов — раскаты громовые...[182]

Выслушав, Махмуд Гаван велел мне идти к казначею Мехмеду-аге, чтобы тот выдал мне денег, сколько я скажу. Я попросил казначея дать мне в долг пятьдесят футу нов — столько я задолжал. Мехмед-ага дал шестьдесят футунов безвозмездно. Почему так получается, русич, что хороших людей сживают со свету? А когда я узнал, что Малик Хасан хочет погубить благородного человека и поэта Махмуда Гавана, я решил, что кому-то надо вмешаться. Но что я мог сделать, простой смотритель фонтанов?

Ночью небольшой караван из нескольких ослов и погонщиков прошёл по улицам Бидара, направляясь к водоёму, что расположен на вершине холма, откуда вода через задвижки течёт к городским прудам и фонтанам. Холм окружали сады, безлюдные в ночное время. Строение, к которому шёл караван, стояло у подножия холма и охранялось двумя стражниками-индусами. Там же, в хижине, одиноко жил смотритель задвижек, в обязанности которого входила подача воды в город.

— Он мне друг, — говорил Баба Хоробриту, уверенно шагая впереди каравана по тропинке. — Раньше он жил в Гуджарате и был кшатрием, но однажды в гневе убил брахмана и стал нечистым, то есть чандалом[183], неприкасаемым. Ему пришлось бежать из Гуджарата. Я встретил его на улице Бидара, когда он просил подаяние. Мне стало его жалко. Тогда смотрителем задвижек был я. Управитель дворца Малика Хасана мне сказал, чтобы я перешёл во дворец для обслуживания фонтанов. Я согласился, но попросил, чтобы на моё место назначили Говинду, так звали беглеца из Гуджарата. Никто ведь не знал, что там он был чандалом. Управитель переговорил с куттовалом, и Говинда стал смотрителем задвижек. Вот мы и пришли. Ослов лучше оставить здесь. К водоёму могут приехать стражи порядка, и тогда нам несдобровать.

Заросли прикрывали тропинку со стороны холма и дороги. Впереди слышался шум воды, льющейся в водоём из глиняных труб. Текла она с ближних гор, но откуда именно — знали только несколько человек в Бидаре, потому что трубы были упрятаны в землю. Одним из этих людей был Баба. Как он объяснил, лишить Бидар воды означает обречь город на гибель.

Вместе с Бабой и Хоробритом сюда пришёл Вараручи и трое крепких молодых индусов. Привязав ослов и оставив пожилого Вараручи стеречь их, остальные взяли пустые хурджины и последовали за Бабой.

— Удачи вам! — прошептал им Вараручи и с решимостью добавил: — Если Всевышний всезнающ, он вам поможет!

Поистине, вера обретается надеждой, а теряется опытом. Видя, что творится на земле, Вараручи стал сомневаться во всемогуществе Бога. Однажды в беседе он заметил Хоробриту, что перевоплощение душ — это обман, который невозможно опровергнуть.

Маленький отряд прошёл по тропинке, пересёк неглубокий овраг и поднялся к холму. Шум падающей воды усилился настолько, что заглушал голоса. Впереди зачернела каменная постройка. Возле неё горел костёр и виднелись двое воинов. Сменят их лишь утром. Баба провёл спутников мимо воинов, и скоро костёр скрылся за деревьями. Шагах в пятидесяти от оврага среди кустов стояла хижина смотрителя. Баба велел остальным подождать, приблизился к хижине, исчез за дверью.

Спустя время он вышел из жилища в сопровождении высокого человека, окликнул Хоробрита, сказал ему:

— Говинда не может нас сопровождать. Скоро ему открывать задвижки, чтобы подать воду в город. Если он этого не сделает, сюда немедленно явится куттовал со стражами. Придётся нам идти одним.

— Сможем сами найти? — спросил Хоробрит.

— Думаю, сможем. Я был в подземелье года три назад, когда мы исправляли повреждение трубы. Кажется, это за шестым поворотом? — спросил Баба у Говинды.

Тот молча кивнул, явно не отличаясь разговорчивостью.

— Надо спешить. Пойдём, Говинда, откроешь нам дверь.

Смотритель так же молча пошёл вперёд. Баба и Хоробрит последовали за ним. Молодые индусы несли кирки. Они опять спустились в тёмный овраг. Здесь он оказался гораздо глубже, чем у холма, и зарос высоким кустарником. Говинда пошарил в кустах и выволок несколько смолистых факелов.

— Зажигать пока не надо! — шепнул Баба. — Спустимся ещё ниже. Свет могут увидеть стражники. Бойтесь змей!

Но, к счастью, ни одна змея не попалась им. Дно постепенно понижалось, овраг становился уже, склоны его — круче. Над головами идущих горели звёзды, слабо освещая путь. Заросли скоро кончились, и тропинка вывела на каменистую площадку перед массивной дверью, закрытой на металлические запоры. Говинда вынул связку ключей, открыл замки и протянул ключи Бабе.

— Когда вернёмся, я принесу их тебе, — сказал Баба.

Смотритель молча кивнул, повернулся и пошёл по тропинке обратно. Скоро он скрылся за кустами.

— Он немой? — полюбопытствовал один из молодых индусов.

— Нет. Говорить может. Просто очень обижен на людей и дал обет не разговаривать пять лет.

Они вошли в дверь, притворили её за собой. Их окружила полная темнота. Где-то слышалось журчание воды. Пахнуло сыростью. Хоробрит и Баба зажгли два факела. Яркий свет озарил подземелье. Оно было низкое, но просторное, стены выложены из плоских камней, вдоль прохода тянулись глиняные трубы едва ли не в обхват толщиной. В них и журчала вода.

— Трубы идут в город, — объяснил Баба. — Каждая к пруду или фонтану. Вот эта, — он показал на одну из них, — наша труба, куда она повернёт, туда пойдём и мы.

Они двинулись по проходу. Подземелье сделано добротно, камни тщательно пригнаны. Вдоль прохода стояли каменные столбы, несущие потолочное перекрытие. Воздух здесь был сырой, но довольно свежий. Видимо, подземелье имело хороший продув. Шагов через сто показался первый поворот. В узкий подземный ход убегала одна из труб. Вдруг слабое журчание воды в трубах сменилось свистящим гулом. Баба сказал, что это Говинда поднял одну из задвижек.

Ещё шагов через сто открылся второй подземный ход. В нём было сыро, мрачно, капала вода.

Подземелье начало суживаться по мере уменьшения количества труб, одна за другой те уходили в боновые проходы. Вдруг над головами идущих раздался писк. Под потолком носились летучие мыши, их было множество, они пищали, потревоженные светом. «Гу-кук, гу-кук» — раздалось впереди зловещее уханье. Индусы заметно встревожились, остановились.

— Это птица-предсказатель, господин! — сказал один из молодых индусов. — Когда она кричит, кто-то скоро умрёт!

Уханье смолкло. И больше не повторилось. Спутники Хоробрита слегка приободрились. Снова двинулись дальше. Показался ещё один боковой ход.

— Наш, — сказал Баба.

И точно. Труба, ведущая к фонтанам дворца Малика Хасана, исчезала в темноте поворота. Свернули в него. Здесь потолок был ещё ниже и сводчатый. Плесень и зелёный мох покрывали камни. С визгом пробежала крупная крыса, скрылась в темноте. Хоробриту она показалась чем-то необычной. Но чем, он сразу не сообразил. Слишком велика для обыкновенной крысы? Пожалуй. Но не то. Стоп. У крысы глаза светились необычно ярко. Таких глаз у мерзких тварей Хоробрит никогда не видел. Он поглядел вслед убежавшему злобному существу и заметил два крохотных огонька. Крыса остановилась и смотрела на них. В этом было что-то жуткое. Вскоре огоньки потухли. Индусы оробели, стали жаться друг к другу. Под ногами захлюпала вода, воздух стал влажен и душен. Кое-где по камням стекали капли. Баба поднял свой факел, всматриваясь в правую стену, иногда предупреждающе поднимал руку. Тогда все останавливались и слушали тишину.

— Вот место, где мы чинили трубу! — торжествующе воскликнул он, поднося факел к куче глины, где валялись куски истлевшей кожи, обрывки верёвок. — Отсюда она идёт к правому фонтану. Второй фонтан в пятидесяти шагах. А между ними приёмный зал — точно посередине!

Баба остановился там, где водовод уходил в стену, принялся отмерять двадцать пять шагов. Отсчитав, сказал Хоробриту:

— В этом месте потайная лестница. До неё самое большее пять пядей. Пол хранилища ниже примерно на четыре пяди. Если мы выбьем вот этот камень, — он указал, какой, — то попадём в коридор, и нам останется только открыть дверь, чтобы оказаться в подвале. Но работать надо осторожно, чтобы не привлечь внимания стражей в диванной. Начнём?

Отложив хурджины, молодые индусы принялись за дело. Глухо застучали кирки, вонзаясь в узкие щели, где белел известковый раствор. Орудовать можно было лишь двумя кирками. Вскоре первая пара запыхалась. Её сменили Хоробрит и третий индус. Камень потрескивал, но не поддавался. Хоробрит попытался его раскачать, используя металлическую ручку кирки как слегу. Не удалось. Пришлось опять смениться. Догорели факелы. Зажгли новые. Индусы достали из хурджин два длинных зубила и молоты. Работа закипела с удвоенной силой. Вдруг Баба вскрикнул. Хоробрит явственно услышал, как застучали в испуге зубы смотрителя. Индусы прекратили рубить, обернулись, замерли. Оглянулся и Хоробрит. То, что он увидел, ошеломило его.

Из глубины подземного хода на них надвигались полчища крыс. Необыкновенно крупные, с горящими глазами, безбоязненные, они выбегали из-за поворота, заполняя подземный ход во всю ширину. В их движении было что-то неотвратимое. Передние твари были уже в десяти шагах и скалили острые зубы. Задние на них напирали. Слышался лишь шум множества коготков, стучащих об камни.

— Зажигайте скорее факелы! — крикнул Хоробрит.

Индусы исполнили приказание с лихорадочной поспешностью. Хоробрит велел взять каждому по два факела и опустить их к земле. Все пятеро выстроились в линию, заняв проход. Ярко светились десять смолистых пучков, горели жарко, трещали. Крысы остановились. За спинами передних слышались взвизги наиболее нетерпеливых. Но огонь не давал приблизиться к людям.

— Надо уходить! — испуганно прошептал Баба. — Пока факелы горят, они нас не тронут. Мы успеем вернуться.

Не отвечая, Хоробрит шагнул вперёд. Индусы поспешили за ним. Огонь стал приближаться к мерзким созданиям. Передние крысы взвизгнули, попятились, жар опалил им шерсть. Несколько тварей, особенно свирепых и крупных, метнулись к Хоробриту, но огонь обжёг им морды. Они повернулись и кинулись прочь.

Среди крыс возникла свалка, задние напирали на передних, а те пытались бежать от надвигающегося огня. Поднялся визг, затрещала шерсть, запахло палёным. Передние крысы удирали по спинам своих товарок. Хоробрит и индусы размахивали факелами, ещё более увеличивая панику. Наконец крысиное полчище отступило. Люди гнались за ними до поворота.

Вернулись, продолжили работу. Победа над крысами придала им силы. Удалось раскачать, а затем и вынуть камень. Образовалось отверстие, в которое можно было пролезть. Баба всунул в него голову, прислушался. В коридоре было тихо. Он втиснулся в отверстие, шепнул оттуда, что дверь в диванную заперта. Скоро все пятеро оказались в помещении, о существовании которого знали во дворце только несколько особо доверенных Малику Хасану людей.

Теперь всё зависело от Хоробрита. Сможет ли он открыть дверь, ведущую к подвальной лестнице? Он осмотрел её. На двери не имелось ни замка, ни запоров. Значит, и на самом деле, для её открывания использовали секретный механизм. Пядь за пядью Хоробрит тщательно обследовал стену, простукивая её в подозрительных местах. Но звук везде был глухой, означающий, что за глинистой замазкой нет пустоты. Индусы жарко дышали Хоробриту в затылок. Томительно текло время. В стене не оказалось ничего такого, что указывало бы на присутствие секретного механизма. Странно. Хоробрит опустился на колени и принялся осматривать мраморный пол. На нём скопилось изрядное количество пыли. Индусы смели её. Кажется, и на полу не было ничего подозрительного. Разочарованный и смертельно усталый, Хоробрит хотел было подняться с колен, но обратил внимание на небольшое отверстие в крайней мраморной плите. Оно было забито пылью вровень с полом. Очистив отверстие от грязи, проведчик обнаружил в нём кольцо и едва не вскрикнул от радости. Он потянул кольцо на себя. Устройство этого механизма он знал прекрасно. Заскрипела сдвигаемая защёлка, освобождая сжатую пружину. Звук в мёртвой тишине показался оглушительным. Все испуганно замерли. Но охрана в диванной, видимо, ничего не услышала. Пружина подняла крышку — мраморную плиту. Под ней чернел неглубокий колодец, заросший паутиной. Обычно в такие колодцы сажают ядовитых пауков или змей и время от времени их заменяют. Но, судя по густому слою пыли в коридоре, люди здесь не появлялись больше года, и ядовитые гады едва ли живы. Хоробрит осторожно осветил факелом колодец. На дне его лежала небольшая засохшая змейка.

— Жёлтая ракша, — с благоговейным ужасом прошептал Баба, — её яд много сильнее яда кобры! Она может прыгнуть на несколько шагов! Мы называем её «жёлтой молнией»!

Но змея была мертва. Хвостом она обвила рычаг, закреплённый на металлической продольной оси. Хоробрит скинул труп змеи, всем весом тела налёг на рычаг, тот подался назад, сдвигая ржавую ось.

— Смотрите, дверь отходит! — воскликнул кто-то из молодых индусов.

И точно. Дверь распахнулась, открывая чёрную пасть подвала, куда вели ступеньки лестницы.

Вот они — сокровища одного из самых богатых людей Бахманидского султаната! Вот она — вожделенная мечта алчущих богатства, чьи глаза загорались безумным блеском при виде тысячной доли того, что хранилось в этом небольшом подвале, стены которого были обиты красным шёлком. В свете факелов на красном фоне блеск драгоценностей был настолько ярок, что пришлось невольно зажмуриться, чтобы не ослепнуть. На мраморном полу были насыпаны груды золотых монет, изделий из серебра, золотые кубки, блюда; деревянные ящички наполнены жемчугом, агатами, гранатами, сердоликами, топазами, алмазами; серебряные шлемы, золотые доспехи, ножны, усыпанные драгоценностями; золотые слитки, серебряные пояса, женские украшения; всё это сверкало, искрилось, вспыхивало, мерцало, переливалось разноцветным блеском, столь же вожделенным, сколь вожделенно счастье.

Первым опомнился Хоробрит и велел как можно быстрее насыпать в хурджины монеты, кольца, перстни, драгоценные камни. В спешке или по другой причине молодые индусы навалили в сумки столько, что те оказались неподъёмными. Пришлось отсыпать. Кирки, долота, молоты бросили в подвале.

— Где уголь? — спросил Хоробрит у Бабы.

Тот кивнул, вынул уголёк и крупно, размашисто написал на мраморном полу: «Багдадский вор».

Тяжело груженные, они выбрались из подвала, оставив всё как есть. Надо было спешить, уже близилось утро. Обратный путь показался Хоробриту значительно длиннее. Крысы вновь осмелели и сопровождали людей почти до самого выхода из подземелья, надеясь поживиться, когда погаснут факелы. К счастью, этого не случилось.

Когда они появились в овраге, уже брезжил рассвет. У двери их поджидал Говинда. Ои закрыл засовы, навесил замки, и они направились к выходу из оврага.

В саду их встретил изнывающий от беспокойства Вараручи. Быстро нагрузили ослов, и Вараручи сказал:

— Говинда, тебе придётся пойти с нами.

Тот сделал отрицательный жест.

— Но когда обнаружат кражу в подвале, сразу поймут, кто открыл подземелье грабителям, — предупредил Вараручи. — Мы спрячем тебя!

И тут впервые гуджаратец заговорил, скрипуче, косноязычно, сказав о себе как о постороннем:

— Говинда не боится пыток. Говинда не боится умереть и не выдаст друзей. Обет молчания Говинды закончился. Прощайте!

Вараручи провёл небольшой караван в обход главных улиц, по которым ездила ночная стража, и скоро они оказались в укрытии. Здесь оружейника ждал тайный гонец, который сообщил, что Мухаммед-шах не взял столицу Виджаянагара, хотя предпринял несколько штурмов. Его войско ослабело от недостатка продовольствия, невыносимой жары и жажды. Погибло уже столько воинов, что теперь новый штурм окажется очередной неудачей. Поэтому Мухаммед-шах приказал отступать.

Когда гонец ушёл, Вараручи, Баба и Хоробрит обсудили положение. Несомненно, вернувшись из похода, Малик Хасан проверит свою сокровищницу. И обнаружит, что в подвале побывали грабители.

— Первым делом он прикажет схватить смотрителя фонтанов, — сказал Вараручи. — Поэтому тебе, Баба, следует бежать из Бидара до возвращения Малика Хасана.

Тот согласился и спросил, что они решили относительно Говинды.

— Попробую уговорить его ещё раз, — ответил оружейник. — Если он согласится, уйдёте вместе. Есть у тебя надёжное укрытие вне Бидара?

— Нам лучше вернуться в Камбей. Гуджарат — моя родина. Когда вы выступите, то дадите мне знать.

На том и порешили. На следующий день Баба и Вараручи отправились к Говинде, но вернулись гораздо быстрее, чем следовало, и Баба сообщил Хоробриту, что Говинда мёртв. Скорее всего, отравил себя ядом. Видимо, жизнь потеряла для него всякую прелесть. А ещё через день Баба вместе с семьёй покинул Бидар. Вараручи отдал ему крепкого осла, на которого Баба нагрузил свои пожитки, вручил мешочек с золотыми монетами, так что бывший смотритель фонтанов стал состоятельным человеком.

Бидар за это время наполнился слухами, что война султану не удалась, что потерь много — индусов и хоросанцев, — что в Теленгане опять восстание, а тарафы провинций ведут себя как раджи. Казалось, в Бидаре изменился даже воздух, ибо те, кто им дышал, начинал чувствовать обречённость. Проявилось ранее тщательно скрываемое недоброжелательство индусов к хоросанцам, индусы открыто стали собираться на площадях и улицах, и если проезжал мимо хоросанец, провожали его косыми взглядами. На рынках стало больше воровства, видимо, багдадский вор прижился в Бидаре. Стража куттовала свирепствовала, хватала всех подозрительных, однажды стражники-хоросанцы задержали двух индийцев, обвинив их в конокрадстве. Тотчас вокруг них собралась толпа индусов, и в хоросанцев полетели камни. Страсти накалялись. Всё, что раньше таилось или действовало подспудно, вдруг проявилось внезапно и бурно, тайная ненависть обернулась открытой враждой, покорность сменилась неповиновением. И всё это происходило на глазах Хоробрита. Поэтому оставить сейчас Бидар он не мог, крушение империи случается не каждый день.

Султан, Махмуд Гаван и Малик Хасан вернулись в столицу на пятнадцатый день после Курбан Байрама — мусульманского праздника жертвоприношений.

Все трое укрылись в своих дворцах и никого не принимали. Первое, о чём сообщил незаметный опахальщик Малика Хасана, — визирь обнаружил кражу своих сокровищ. Вараручи рассказал Хоробриту, что, по словам опахальщика, воины Малика Хасана сразу кинулись на холм, взломали дверь хижины Говинды, но она оказалась пуста. Тогда они схватили стражников, охранявших водоём, и от них узнали, что Говинда давно мёртв. Малик Хасан совершенно разъярился, когда ему донесли, что исчез смотритель фонтанов Баба, и велел казнить всех десятерых воинов, оберегавших его диванную. Поскольку грабёж не обошёлся без участия обоих смотрителей, что было очевидно, то они и были представлены как главные виновники. Куттовал разослал по окрестным городам соглядатаев в поисках исчезнувшего Бабы и тем ограничился. Тем более Малик Хасан не стал говорить, сколько и чего похищено из сокровищницы.

Бидар злорадствовал над маленьким визирем, млел в ожидании, чем закончится затворничество султана. И вот через неделю все семь ворот Бидара неожиданно распахнулись, в них вновь появились писцы-брахманы и стража. Выехали глашатаи и объявили о великой победе «прекраснейшего из прекрасных, благороднейшего из благородных», славного повелителя Мухаммед-шаха, любимого народом, чьи заслуги навечно останутся в памяти потомков.

— Грозный лев заставил трястись от страха жителей гнусного Виджаянагара! — кричали глашатаи. — А сам Вирупакша уподобился скулящему шакалу, не знающему, куда спастись бегством! Диван[184] решил увековечить замечательный успех могучего царя царей Мухаммед-шаха званием «лашкари», что означает «борец за веру»! О, славные жители Бидара! Слушайте и не говорите, что вы не слышали! Борец за веру, любимец аллаха Мухаммед-шах — да будет он жив, невредим, здрав — объявляет, что завтра во дворце состоится пир, на который приглашаются все знатные жители Бидара, кроме его врагов!

Кого глашатаи подразумевали под врагами султана, было ясно, ибо по городу уже усиленно распространялся слух о том, что «лашкари» хочет свалить вину за поражение в Виджаянагаре на Махмуда Гавана. Столь открытое неуважение к великому визирю как бы служило разрешением на травлю его.

В тот же день Хоробрита вызвали к Малику Хасану. Совиноглазый визирь похудел от переживаний, но его тщательно закрученные усы по-прежнему лихо торчали вверх. Он предупредил Хоробрита, что в ближайшее время русич приступит к обучению молодых воинов.

— И поторопись! Время не ждёт. Сократи срок обучения вдвое, но воины должны уметь всё, что можешь ты сам!

— Это невозможно, визирь!

— Невозможно! — зловеще усмехнулся Малик Хасан. — Я тоже считал, что мою сокровищницу немыслимо ограбить, но нашёлся хитрец из хитрецов, некий багдадский вор, подкупил смотрителя фонтанов — и смог! Сможешь и ты. А я проверю. Завтра отправишься со мной на пир во дворец этого ублюдка Мухаммеда.

— Но я не вхожу в число знатных Бидара.

— Скоро будешь входить. Если постараешься. Я даже не настаиваю, чтобы ты принял ислам, ибо скоро всё изменится. Мы изгоним хоросанцев-завоевателей. Или превратим в рабов! У индусов своя вера, завещанная отцами. Ты думаешь, я принял ислам из-за любви к аллаху? Ха, как бы не так! Мне нужно было проникнуть в стан врагов! Наш бог Вишну тоже семь раз перевоплощался, и мы ставим это в величайшую заслугу! Разумеется, моё перевоплощение гораздо скромнее, и тем не менее его тоже следует считать заслугой, ибо благодаря ему я разрушу Бахманидский султанат изнутри! — Малик Хасан говорил, посматривая на Хоробрита искоса, возможно решив опробовать на чужеземце свои новые доводы.

Изворотливость маленького визиря была поразительной. Видимо, он получил сведения о готовящемся восстании индусов и решил этим воспользоваться. А если бы он знал, на что будут потрачены драгоценности, изъятые из его сокровищницы?

Малик Хасан щёлкнул пальцами, секретарь-индус, стоявший у него за креслом, подал ему запечатанный пакет. Малик Хасан сказал Хоробриту:

— Вот это письмо завтра на пиру ты отдашь Мухаммед-шаху.

— Что в нём?

— Это письмо Махмуда Гавана махарадже Ориссы, в котором он призывает махараджу вторгнуться в Бахманидский султанат.

— Кто его писал, визирь?

— Тебе это не нужно знать. — Голос Малика Хасана прозвучал грозно.

— Если это подложное письмо, я отказываюсь.

— Почему? — Рука визира потянулась к колокольчику.

— Моя вера не позволяет губить человека наветом. Это очень большой грех, и я боюсь его совершить.

— Вот как? Значит ли это, что ты никогда не грешил?

— Грешил, визирь! Как говорил древний философ, я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Но я никогда не совершал предательства. А навет равен предательству.

Иногда простая решимость производит обескураживающее впечатление. Рука Малика Хасана замерла на полпути к колокольчику. Какое-то соображение мелькнуло в его желтоватых совиных глазах. Позволить гневу решить судьбу человека, который может оказать ему неоценимую услугу? Письмо валено, но его передаст любой.

— Хорошо, — сказал визирь. — Иди. Завтра будь на пиру. Если о том, что здесь было, узнает кто-либо... — Малик Хасан замолчал, и его молчание было выразительнее слов.

Хоробрит только хмыкнул. Его пугали уже столько раз, что у слабого давно бы лопнуло сердце.

Утром он стоял у распахнутых ворот дворца султана, куда толпами вливались разряженные знатные Бидара. Все были пешими. Когда показался Малик Хасан со своими приближёнными, Хоробрит присоединился к нему. Писцы только перьями скрипели, записывая всё новых и новых гостей. Оказывается, пир султан устраивал во дворе. Всё обширное пространство между фонтанами от ворот и до колонн портика было устлано коврами и циновками. Пришедшие усаживались на ковры длинными рядами, лицом друг к другу. За их спинами застыли мрачные рослые воины, опирающиеся на копья. Из широкой двери стали выходить слуги, неся над головами огромные серебряные блюда с дымящимся мясом, белыми горами душистого плова, с кхичри и рисовыми лепёшками. Другие катили бочонки с пальмовым вином, несли амфоры, запечатанные ещё в те далёкие годы, когда не было наложено запрета на употребление вина. Но поскольку есть страждущие, то всегда найдётся путь в обход запрета. На возвышенность портика вышли глашатаи, протрубили в медноголосые трубы, объявили:

— Пир начинается! Светоч ислама, царь справедливости, великий полководец, сокрушитель империй Мухаммед-шах повелевает веселиться! Пейте во здравие первейшего среди царей!

Чем ничтожней повелитель, тем пышнее славословия. Двор наполнился разноголосым говором, звоном кубков, приветственными криками. Придворный поэт читал стихи в честь победы:

Не говорите: это страна.

Виджаянагар — обиталище неверных.

Он появился, когда исчез рай.

Кто начнёт изучать, как поразил его

Наш Султан Великолепный,

Пусть вспомнит Белгаон!

Придворные льстецы приписали взятие Белгаона Мухаммед-шаху. Нетрудно было понять, что пир затеян неспроста. Каждый третий из присутствующих был царедворцем и без устали рассказывал хвалебные истории о подвигах султана, все заслуги отсутствующего на пиру Махмуда Гавана добавляли Мухаммед-шаху, при живых свидетелях извращали события, перетолковывали факты, принуждая верить не своим глазам, а сказанному. Хоробрит понял, что Махмуд Гаван обречён. Ему не простят величия души, а славу беззастенчиво отнимут, как роскошные одежды, чтобы примерить их на другом. Обобранного человека уничтожат, дабы вид несчастного не служит упрёком.

Это случилось на глазах Хоробрита.

На площадку вынесли кресло султана. Появился и он сам. Невысокий, тщедушного телосложения, в шёлковом одеянии и с завитой бородой, которую он нёс так бережно, словно она была его единственным богатством. Невыразительное бледное лицо султана свидетельствовало о вырождении, в пустых неподвижных глазах не было и проблеска мысли, а слабый голос говорил об угасании жизненных сил. Вялым взмахом руки Мухаммед-шах приветствовал собравшихся. На что гости ответили громом славословий. Перед султаном поставили лакированный столик с яствами. Распорядитель пира налил Мухаммед-шаху вино в серебряный кубок. Султан поднял кубок, пригубил из него, вернул распорядителю со словами, явственно прозвучавшими в наступившей тишине:

— Передай его моему славному визирю Малику Хасану, верному соратнику и борцу за истину!

Это был приговор Махмуду Гавану. Дальнейшее напоминало хорошо разыгранное действо мимов. Один из придворных принялся громко рассказывать, как светоч отваги Мухаммед-шах во время штурма Белгаона выхватил саблю и громовым голосом призвал воинов пойти на приступ, размахивая саблей, «которая сверкала в его могучих руках подобно слепящей молнии, пустил своего жеребца к воротам, нёсся, как буря, как смерч, выворачивающий силой своего движения вековые деревья, как неистовый ураган, поднимающий в море волны». Отборные богатыри, воодушевлённые беспримерной храбростью своего повелителя, ринулись за ним и единым духом проломили ворота. Слушая, султан сонно кивал, как бы задрёмывая, но тотчас встрепенулся, когда кто-то из соседей Малика Хасана как бы невзначай спросил, а где же в это время находился Махмуд Гаван? Малик Хасан насмешливо воскликнул:

— Великий визирь, спрятавшись в укромном месте, писал письмо махарадже Ориссы!

Мухаммед-шах величественно выпрямился в кресле, нахмурился, спросил:

— Что за письмо писал Махмуд Гаван?

— Вот оно, о мудрый, чьи деяния столь отменны, что не имеют себе равных на всём круге земли! Мои люди перехватили гонца! — С этими словами Малик Хасан кивнул своему распорядителю приёмов. Тот вытащил из-за пояса пакет, уже знакомый Хоробриту, и с поклоном подал его султану.

Мухаммед-шах взял его, неожиданно звонким голосом произнёс:

— Здесь печать Махмуда Гавана и его собственная тугра[185]. Ну-ка, глашатай, прочти, что пишет мой великий, ха-ха, визирь!

— «Я — Махмуд Гаван, соправитель и пастырь ислама, скопивший богатство и изобилие, сокрушитель четырёх стран света, — громовым голосом произносил чтец слова, падавшие в тишине, словно булыжники, — обращаюсь к достойному всяческих благ махарадже Васудеве с предложением о союзе на вечные времена. Да будет решение величавого и совершенного правителя Ориссы благосклонным, объединёнными усилиями мы сместим моего соправителя Мухаммед-шаха, этого ослоподобного ублюдка с куриными мозгами, который проявляет излишнее своеволие, так что я уже устал от его прихотей...»

По мере чтения подложного письма глаза султана раскрывались всё шире, он привставал в кресле, изумлённо тряся бородой. Малик Хасан, сочиняя послание махарадже, явно переусердствовал, считая, что оно вызовет столь яростный гнев, что сдержать его султан не сможет. Следовало признать, что визирь оказался прав. Глашатай продолжал ронять слова-булыжники:

— «О, владыка, достойный жезла и короны! Самое удобное время для нападения на Бидар — когда ослоподобный поведёт свои войска на Гоа, под благовидным предлогом я останусь в Бидаре и сдам город...»

— Хватит! — вдруг взревел Мухаммед, выхватывая письмо из рук глашатая. На его щеках пылали красные пятна, глаза злобно сузились, в нём пробудилась свирепость предков. — Где Махмуд Гаван?

— У себя во дворце, повелитель. Он не приглашён на...

— Послать за ним! Схватить! Привести! — Султан выскочил из кресла, забегал по портику. — Палача ко мне!

Слуги кинулись выполнять его повеление. Присутствующие на пиру замерли, не сводя глаз с разъярённого владыки, который метался, мелькая между колонн золотыми туфлями, тряс головой, так что пышная чалма сползла ему на глаза, придавая султану вид лихой и одновременно разбойничий.

Вскоре в воротах дворца показалась толпа воинов, которые вели Махмуда Гавана и ещё одного человека, которого Хоробрит узнал сразу. Это был Асад-хан Джуннарский. Видимо, во время ареста великого визиря они были вместе. Махмуд Гаван старался сохранить достоинство. Асад-хан был бледен и вид имел далеко не надменный. Палач, огромный детина в маске и с топором в руке, уже стоял за спиной султана. Тот встретил приблизившихся вельмож криком:

— Ага, их двое! Так это заговор?

Махмуд Гаван спокойно сказал:

— О каком заговоре идёт речь, повелитель?

— Не знаешь? Каков простак! Ты писал эту гнусность? — Султан сунул письмо в лицо великому визирю.

Махмуд Гаван взял его, вернул.

— Печать, государь, моя. Но я никогда не писал махарадже Ориссы.

— Было бы странно, если бы ты сказал иначе. Тугра тоже твоя?

— Да. Но её мог поставить и мой секретарь.

Придав своему капризному лицу выражение мученика, султан сделал знак палачу и ушёл во дворец. Малик Хасан торжествующе ухмыльнулся. Несколько воинов внесли во двор помост для казни, который хранился в подвале. Махмуд Гаван, полностью сохраняя самообладание, обвёл глазами огромный двор, заполненный пирующими, заметил Малика Хасана, понимающая улыбка скользнула по его губам.

— Так вот кто виновник моей гибели. Но не радуйся, Малик Хасан. И тебя постигнет моя участь!

Он сам лёг на плаху.

Асад-хана к помосту воины привели под руки.

Первым ударом топора палача в Бахманидском султанате была окончательно уничтожена справедливость. Второй удар послужил началом гибели самого султаната. Справедливость служит противовесом интригам, и её в полной мере олицетворял лишь один человек — Махмуд Гаван. После его гибели должны были бурно проявиться ничем не сдерживаемые пороки, которые, подобно болезням, подтачивают тело государства. А казнь Асад-хана означала для царедворцев, что никто в этой стране не может быть спокоен за свою жизнь. Там же, где отсутствует защита, отсутствует и государство, ибо вместо него властвуют интриги и своеволие.

После пира Хоробрит навестил оружейника. Вараручи сказал:

— Твой друг пророк Кабир передаёт тебе пожелания счастливого возвращения. Он решил сделать Индию свободной и счастливой. На деньги из сокровищницы Малика Хасана уже куётся оружие. Помни, Афанасий, если мы победим, Индия станет другом Руси, мы никогда не забудем твоей помощи!

Благородные надежды несбыточны. Это Хоробрит уже знал. Перед его мысленным взором вдруг возникло море, корабли, плывущие на восток, люди в камзолах и шляпах, похожие на дона Диего, жадно всматривающиеся в приближающийся низкий песчаный берег за белой полосой океанского прибоя, и на загорелых хищных лицах португальцев выражение алчности.

— Прощай, друг! — сказал Хоробрит.

Рано утром на верном Орлике он покинул Бидар.

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ъ пятый же Великый день възмыслилъ ся на Русь. Изыдохъ же из Бедеря града за мЂсяць до улу баграма бесерменьского. Маметь дени росолял (по вере Мухаммеда, посланника божья). А Велика дни христьаньскаго не вЂдаю, Христова въскресения, а говЂйно же ихъ говЂхъ с бесермены и розговЂвся с ними, Великый день взях в Келберху от Бедеря 20 кововъ.

А от Кельбергу поидох до Курули[186]. А в Курули же родится ахик (сердолик) и ту его дЂлають, и на весь свЂтъ откудыва его розвозят. А в Курыли же алмазъниковъ триста, су лях микунЂть (оружие украшают). И ту бых 5 мЂсяць, а оттуды же поидохъ Калики (Коилконда), и ту же бозаръ велми великЂ. А оттуды поидохъ Конаберга, а от Конаберга поидохъ ших Аладину. А от ших Аладина поидох ка Аминдрие. А от КамендрЂя к Нарясу, а от Кынарясу к Сури[187], а от Сури поидох к Дабили (Дабхолу), пристанище великаго моря ИндЂйскаго.

Дабыл же есть град велми великъ, а х тому жь Дабили съежщается вся поморья ИндЂйскаа и Ефиопьскаа. И ту аканный и яз рабище Афанасие Бога вышняго, творца небу и земли, взъмыслихся по вЂрЂ по христианьской, и по крещение ХристовЂ, и по говЂйнЂх святых отецьустроеных и по заповедех апостольскых, и устремих ся умъ поити на Русь; внидох же в таву и съговорих о налонЂ корабленемъ, а от своея головы 2 золотых до Гурмыза града дати.

И внидох же в корабль из Дабыля града до Велика дни за 3 мЂсяци, бесерьменьскаго говЂйна. Идох же в тавЂ по морю мЂсяць, а не видах ничево; на другый же мЂсяць увидЂхъ горы Ефиопьскыя. И ту людие вси въскличаша: «Олло бервогыдирь, олло конъкаръ, бизимъ баши мудна насипъ болмышьти», а по-рускы языком молвят: «Боже господарю, боже, боже вышний, царю небесный, и здЂ ла нам судил еси погыбнути!»

И в той же земли Ефиопьской бых 5 дни, божию благодатию зло ся не учинило, много раздаша брынцу, да перцу, да хлЂбы ефиопомъ, ины судна не пограбили. А оттудова же поидох 12 дни до Мошьката, и в Мошката же шестый Великый день взях, и поидох до Гурмыза (Ормуза) 9 дни. И в ГурмызЂ бых 20 дни. Изъ Гурмыза поидох к Лари, и бых 3 дни. Из Лари поидох к Ширязи 12 дни, а в Ширязи бых 7 дни. А изъ Ширяза поидох к Верху 15, а в Вергу бых 10 дни. А из Вергу поидох къ Езъди 9 дни, а въ Езди бых 8 дни. А изъ Езди поидох къ Спагани (Исфаган 5 дни, а въ Спагани 6 дни.). А изъ Пагани поидох Кашани, а в Кашани бых 5 дни. А ис Кошани поидох к Куму. А ис Кума поидох в Саву. А ис Савы поидох въ Султанию. А ис Султанин поидох до Терьвиза (Тебриза). А ис Тервиза поидох в орду АсанбЂ, в — ърде же бых 10 дни...»

Ещё в Дабхоле от местных купцов Хоробрит узнал, что шах Персии Узун Хасан сильно вовзысился и продолжает вести войну с турками-османами султана Мехмеда за государство Караман, что на юго-востоке Малой Азии.

Приплыв в Ормуз, Хоробрит помнил слова Муртаз-мирзы о том, что в Ормузе его ждут татары.

Они оказались на молу. Опытный глаз проведчика сразу выделил в толпе зевак троих, державшихся особняком. Татары сменили лохматые шапки на чалмы, а халаты на более удобные в жарком климате широкие белые рубахи. Они перестали отличаться от местных жителей, если бы не хмурые настороженные лица и не мрачность, с которой они держались. Один высокий, сутулый, с редкой бородой, второй мускулистый, бритый, широкоплечий, с грозно-сдержанным выражением лица. Третий был молод, с юношеским пушком на щеках. Сутулый что-то шепнул своим спутникам, и все трое впились глазами в Хоробрита, спускавшегося по сходням.

К молу близко подступали торговые склады. Левее тянулась каменистая площадка, на которой когда-то Хоробрит и Кирилл схватились с шестерыми преследователями. Какая разница — шестеро на двоих или трое на одного. Луков у татар не видно. Хоробрит неторопливо вёл Орлика, краем глаза следя за недругами.

— Русич, ты забыл свой товар! — крикнул с судна капитан.

Товар — хурджин с перцем, который Хоробрит держал, чтобы сойти за купца. Пропади он пропадом, будет только мешать. Проведчик вскочил на Орлика и поехал по улице, ведущей к дому пехлевана Таусена. Небо было застлано пеленою облаков, и жар не ощущался так сильно, как в первый приезд. За спиной Хоробрита послышался топот нескольких лошадей; он не оглядывался, зная, кто едет за ним, лишь повернул на соседнюю многолюдную улицу. В переулке встретились несколько прохожих, не обративших внимания на всадников. У татар к сёдлам были прикреплены тохтуи с джеридами. Но в людном месте они не решатся пустить их в ход. В конце переулка Хоробрит остановил Орлика. Преследователи насторожились. Молодой нетерпеливо схватился за дротик. В крытом переходе показался ослик, нагруженный объёмистыми хурджинами. За ним торопились два подростка и старик. Хоробрит поднял правую руку в знак мирных намерений, миролюбиво сказал:

— Мира и благополучия моим друзьям! Подождите меня убивать!

Трое остановили лошадей, хмыкнули, переглянулись, не ответив на приветствие.

— Я встретил вашего сотника Муртаз-мирзу. Это случилось в прошлом году в ущелье, не доезжая Бидара, если ехать из Парвата. Он был вдвоём с воином, которого звали Шакал. Знаете такого?

— Ну, знаем! Дальше что? — прорычал сутулый.

— Я бился с ними. Шакала убил. Но сотника оставил в живых. Он поклялся, что не будет гоняться за мной. Мне не хочется ещё одной схватки. Клянусь Всевышним, я не стану вас убивать, если сейчас мы разойдёмся мирно.

Они молчали, насмешливо улыбаясь. Предложение мира со стороны воина означает одно из трёх: или воин слаб, или труслив, или хитрит.

Но человек, много дней ловко уходящий от погони, убивший множество воинов, не может быть ни трусливым, ни слабым. Значит, хитрит. На хитрость следует отвечать большей хитростью. Сутулый тоже поднял правую руку, миролюбиво сказал:

— Очень хорошо. Но ты сильно виноват перед нами. Дай нам сто золотых динаров, и мы не причиним тебе зла!

— У меня нет монет.

— А что есть?

— Мешочек с алмазами.

— Покажи!

Хоробрит вынул прощальный подарок Вараручи. У преследователей алчно блеснули глаза.

— Но мы не видим, что в мешочке. Высыпь на ладонь! — потребовал сутулый.

— Надо отъехать. Здесь слишком людное место.

— Конечно! Давай отъедем. Вон туда! — Татарин показал на узкую щель между домами, где царил полумрак. — Там нас никто не увидит!

Лицо его стало злым и напряжённым. Оба его спутника не спускали глаз противника, ухватившись за джериды, ожидая лишь удобного случая, чтобы метнуть их в русича. Наконец-то жирная добыча у них в руках! Да в придачу к голове врага ещё полный мешочек с жемчугом. Ай, хорошо! В Ормузе жемчуг приравнивается к золоту. Но русич хитёр, очень хитёр. Что он выгадывает? Ответ прост: он попал в безвыходное положение.

— Поклянитесь, что если я вам не причиню зла и отдам жемчуг, мы разойдёмся миром.

— Клянёмся!

— Скажите именем аллаха!

— Именем аллаха! — дружно откликнулись все трое, подмигивая друг другу.

Клятва неверному не имеет силы. Гяур есть гяур. Афанасий видел лукавое перемигивание и понимал, что за этим стоит. Ему не хотелось убивать. Сама мысль о новой схватке была ему почему-то противна. Неужели он и на самом деле стареет? Усталость охватила его, и он решил: пусть распорядится судьба. «Берегись!» — тотчас шепнул ему тревожный голос волхва.

— Что же ты, медлишь? Или боишься? — ехидно поинтересовался сутулый, оскаливая острые белые зубы.

— Едем! — произнёс Хоробрит, тоже оскаливаясь. — Но клянусь Всевышним, если вы попытаетесь меня обмануть, я убью всех троих!

— Согласны! Согласны! — заторопились татары.

Афанасий повернул Орлика в узкий проход. Здесь можно было ехать только по одному. А это означало, что три джерида метнуть разом невозможно. Он ловил напрягшимся слухом, когда раздастся лёгкий шорох выхватываемого из тохтуя дротика, чтобы успеть опередить врага. Проход между домами оказался не слишком длинным. Если пустить Орлика вскачь, он окажется на соседней улице в несколько прыжков. И вот послышался шорох. Пора. Хоробрит резко пригнулся к гриве жеребца. И тотчас над его головой свистнуло короткое копьё, брошенное сильной рукой. Джерид, пролетев в проходе, исчез в солнечном пятне на соседней улице. Как раз выглянуло солнце. На улице послышался женский визг. Потом мужская ругань. Афанасий пустил Орлика во весь мах. Сутулый выхватил второй джерид. Но Хоробрит уже был на улице и резко повернул Орлика вправо. Вслед за ним вылетело копьё. Несколько женщин с криками метнулись прочь, закрывая лица тёмными чадрами. Хоробрит выхватил клинок, встал за углом. Враги теперь не могли попасть в него. Он вдруг захохотал. Чем ещё больше напугал прохожих.

Смешное заключалось в том, что его преследователи только сейчас сообразили, в каком нелепом положении оказались. Им не развернуться в узком проходе, они могли двигаться только вперёд, где на выходе их ждал Хоробрит.

Возле него начали собираться прохожие, недоумевая, что здесь происходит.

— Вы поклялись мне! — крикнул в щель Хоробрит. — И нарушили клятву! Вы подлые и коварные люди! Сдавайтесь! — И он опять захохотал.

В проходе послышалась свирепая ругань. Бритый и молодой воины бранили сутулого.

К Афанасию подошёл араб в белом платке на голове, закрывавшем и плечи, сносил, что случилось.

— Воры спрятались. Вот в этой щели.

— Воры? — удивился араб. — Давненько их не видели в славном Ормузе. Надо предупредить куттовала. Или позвать стражей. Они что-нибудь у тебя украли?

— Хотели, но не успели.

Араб побежал за стражами порядка. В щели слышался шорох, храп лошадей. Афанасий заглянул туда. Его преследователи слезли с коней и пытались заставить их пятиться назад. Те упрямились. Афанасий вдруг почувствовал необъяснимую жалость к татарам. В сущности, что хорошего видели эти воины в своей жизни? Походы, походы, походы. Нет войны — нет добычи, значит, терпи нужду. Они сражались там, куда их вели полководцы, сносили холод, голод, зной, раны, смерть товарищей; их обманывали при дележе добычи десятники, сотники, тысячники; их обходила слава, они умирали под стенами крепостей, тонули на переправах, гибли в сражениях; они шли за предводителями покорно и безрадостно, как ходили их отцы, деды, прадеды, ибо не знали лучшей жизни; их жизнь была коротка — всего несколько походов, а после — либо убогий калека, либо забвение.

— Выходите! — крикнул Хоробрит. — Я вас не трону! Скорее, пока не пришли стражи!

— Поклянись! — послышался из щели недоверчивый голос.

— Клянусь Всевышним — Единственным и Милосердным!

Они робко и смущённо выбрались из прохода. Афанасий велел им садиться на лошадей и как можно скорее уезжать прочь.

Он разыскал пехлевана Таусена, которого в Ормузе знал каждый мальчишка. Таусен сидел возле ручья в своём саду в окружении пятерых сыновей-здоровяков, они ели плов из огромного блюда, из которого впору кормить слона. Гора белейшего рассыпчатого риса с кусками баранины, обильно политая коровьим маслом, аппетитно дымилась. Увидев Хоробрита, Таусен едва не подавился, растерянно заморгал, вскочил на ноги.

— Ва, русич, ты ли это? Какой ветер занёс тебя сюда?

Они обнялись. Таусен познакомил Хоробрита со своими сыновьями, которые тоже были пехлеванами и, судя по внушительным размерам, вполне могли превзойти отца. Хоробрита усадили за плов. Когда блюдо было опустошено, сыновья вежливо поклонились отцу, попросили разрешения удалиться. Таусен и Хоробрит остались под деревом возле прохладного ручья и всласть поговорили.

Оказалось, что Таусен проводил Кирилла до самой Шемахи. А дальше тот отправился с посольством ширваншаха до Нижнего Новгорода. Посол ширваншаха к хану Ибрагиму поклялся, что русич Кирилл достигнет Московии целым и невредимым.

— До Шемахи мы добирались вчетвером. Кроме меня и Кирилла ехали ещё двое моих старших сыновей. Однажды мы встретили бродячую шайку разбойников и всех разметали! Ты бы видел, как Кирилл и мои сыновья вырывали бандитов из седел и бросали на землю! У разбойников мы отобрали десять лошадей и оружие. Продали в Султанин. А в Шемахе в присутствии самого правителя Фарруха Ясара я победил тамошнего первого силача. Фаррух Ясар наградил меня сотней золотых и попросил оставить ему моих сыновей, чтобы они были у него телохранителями. Но я отказался. Нет ничего дороже родины! Ты тоже хочешь вернуться на Русь?

— Да, но сначала мне нужно повидать Узуна Хасана.

— Самого Узуна, правителя Персии?

— Да. Где он сейчас?

— Только не в Тебризе. Возможно, в Султанин или в Сивасе. Шах не сидит на месте, хочет отомстить Мехмеду-султану за своего тестя, императора Трапезунда Давида, у которого турки отобрали империю. Османы сейчас очень сильны и «полны восторга побед». Узун Хасан воюет с ними несколько лет, и конца битвам не видно.

— Много ли войска у Узуна Хасана?

— Говорили, на двадцати тьмах сидит, — не замедлил сообщить пехлеван, гордясь своей осведомлённостью.

Тьма — десять тысяч воинов. Но эти сведения могли быть и неточными. Их следовало проверить. Так или иначе, отчёт Хоробрита без данных о войске шаха Персии и турецкого султана будет неполным.

— Если хочешь увидеть шаха, я могу сопровождать тебя. Управитель дворца шаха — мой друг, он уважает силачей. Да и сам Узун Хасан должен меня помнить. Три года назад он праздновал день своей столицы — Тебриза и пригласил лучших пехлеванов востока — от Хоросана до Бахрейна. Собралось почти триста силачей! Вах, это было зрелище! Мы боролись на главной площади, там, где стоит Синяя мечеть. Весь город смотрел наши схватки. Я выиграл все семь боёв. И мой главный соперник тоже все семь. Нас осталось двое. У моего противника был вес быка. Мы боролись с утра до полудня. И всё это время Узун Хасан следил за поединком. В конце концов судья признал схватку ничейной. Шах пригласил нас к себе телохранителями. Мой соперник согласился и до сих пор охраняет Узуна Хасана. Вот к нему мы и отправимся. Я его не видел несколько лет.

— Встречал ли ты на дорогах Персии Ходжу Насреддина?

Услышав знакомое имя, великан развеселился.

— Какой прекрасный старик! Жаль, мало на земле людей, подобных ему! Видел я его в Ширазе. Мы как раз поднимали перед схваткой камни. Один из борцов не сумел осилить вес, огорчился и стал говорить, что в молодости он был сильнее. Ходжа Насреддин послушал его и сказал, что вот он-то не изменился и всю свою силу сохранил. Пехлеван рассердился, крикнул: «Как это может быть, что ты, старик, сберёг силу молодости?» «Я и сам удивляюсь! — последовал ответ. — Но я и раньше этот камень не поднимал, и сейчас не могу поднять!» Такой вот Ходжа замечательный человек! Как у тебя дела? Тебя всё ещё преследуют астраханские ищейки?

Афанасий рассказал, что произошло с ним сегодня на улице. Таусен покачал большой бритой головой, сказал, что Афанасию лучше жить у него. На том и порешили.

На следующий день старший сын Таусена Вагиб сообщил, что поздним вечером кто-то заглядывал в их двор, сидя на дереве с наружной стороны дувала. Когда Вагиб направился к дереву, чтобы узнать у незнакомца, что ему нужно, тот убежал. По приметам чужаком был молодой воин, младший из трёх татар. Это означало, что преследователи вторично нарушили клятву. Хоробрита рассердила назойливость преследователей. Один раз он их пожалел, но впредь подобное он себе не позволит. Следовало поторопиться с отъездом.

Таусен оказался предприимчивым человеком. Решив отправиться с русичем в Тебриз, он заранее предупредил купцов, убывающих в Султанию и далее — в Трапезунд, что вскоре из Ормуза выедет знаменитый пехлеван, победитель многих состязаний на всём Востоке. Знакомые купцы обещали извещать население городов, по которым они будут проезжать. Таким образом, слава шла впереди пехлевана.

И когда Хоробрит с Таусеном и Вагибом отправились в путь, то уведомленные жители Бендер, Лара, Шираза, Йезда, Наина, Кашана и других городов уже ждали прославленного пехлевана. В каждом городе глашатай оповещал людей о том, что знаменитый Таусен готов встретиться с любым местным борцом. Поединки, из которых отец и сын всегда выходили победителями, собирали толпы горожан. Борьба — любимое развлечение на Востоке, пехлеванов боготворили, их приезду всегда радовались, щедро награждали. Так что жизнь борцов была безбедной, даже напротив. И в пути, и в завийях Хоробрит постоянно был настороже, ожидая нападения. Но татары не показывались.

Наконец путники прибыли в многолюдный Тебриз, что лежит на пересечении караванных дорог из Малой Азии, Кавказа, Аравии, Персии. Недаром Узун Хасан сделал этот город своей столицей. Сюда привозили лучшие товары Востока — ткани Ирана, шёлк Гиляна, жемчуг Персидского залива, шерсть Халеба, пряности Цейлона, краски Гуджарата, драгоценные камни Индии. Город знаменит был своими оружейниками, здесь изготовлялись лучшие кольчуги, доспехи, клинки, соперничающие с дамасскими. Население Тебриза составляли не только персы, но и армяне, грузины, хоросанцы, арабы, курды, туркмены, — именно пестрота населения и дала неслыханное обилие и разнообразие товаров. А соседство разных вер — здесь бок о бок жили мусульмане, несториане, якобиты, йезиды — приучило к терпимости.

Став шахом Персии, Узун Хасан развернул в своей столице большое строительство и успел многое. Великолепная Синяя мечеть, огромный крытый рынок, трёхэтажная медресе, мраморный дворец, роскошные сады, прямые улицы, обсаженные тёмно-зелёными стройными кипарисами, роскошью отделки, причудливостью архитектуры соперничали с лучшими городами Востока. А шумящие мраморные фонтаны, ухоженные цветники и ряды кипарисов придавали Тебризу вид города, в котором вечно пребывает праздник.

Но самого Узуна Хасана в Столице не оказалось. Со своей ставкой он кочевал где-то на севере. А где именно — не знал даже управитель мраморного дворца шаха Хамдаллах, друг Таусена, страстный любитель борьбы, сам рослый и сильный человек.

— Местонахождение ставки наш повелитель, да не оставит его никогда благоразумие, держит в большом секрете. Он готовит новое сражение османам, и мы все молим аллаха о победе нашего оружия. Могучий шах, да пребудет с ним вечно мудрость, был бы рад вновь увидеть любезного его глазам пехлевана. Он часто вспоминал о тебе. Если хочешь с ним встретиться, езжай по дороге на Эрзинжан. Его ставка в тамошних долинах. Но ни в коем случае не расспрашивай о повелителе, это может показаться подозрительным. Замечай, где много войска. Как увидишь большой стан, значит, там и Узун Хасан, пусть никогда не покинет его любовь к справедливости.

Вернувшись из дворца, друзья отправились на площадь, где уже собрались горожане, чтобы посмотреть схватку Таусена с местным богатырём, которого раньше он клал на лопатки три раза, но тот упрямо надеялся отыграться. Не приходилось сомневаться, что Таусен уложит его и в четвёртый раз. Что он и сделал под сплошной рёв зрителей. Прямо с площади пехлевана снова вызвали во дворец, и Хамдаллах сказал:

— Только что прибыли купцы из Багдада. Они спешат в Шемаху, но узнав, что прославленный Таусен в Тебризе, попросили передать тебе, что в Багдаде скоро ожидаются большие празднества по случаю восшествия на престол Гарун-аль-Рашида. Уже объявлено, что победитель получит десять тысяч золотых динаров награды.

Эго была неслыханно огромная сумма. Получив её, Таусен мог до конца своих дней не заботиться о хлебе насущном. Услышав о щедрой награде, силач покраснел от удовольствия, но тут же омрачился и сказал, что должен проводить русича в ставку Узуна Хасана.

— Я обещал ему встречу с шахом, — пояснил он.

Управитель дворца подумал и решил:

— Сделаем так. Таусену и его сыну следует ехать в Багдад. Нельзя ему терять столь огромные деньги. Русичу же я дам сопроводительное письмо к визирю шаха и отправлю с ним гонца с конвоем, который повезёт моё донесение. Таким образом, русич доберётся до ставки непобедимого шаха и без твоей помощи. Ты согласен, русич?

— Конечно! Езжай, друже, в Багдад и получи там награду.

Утром возле ворот завийи остановился скорый гонец с тремя воинами охраны. Все были рослые, крепкие, в кольчугах и шлемах, один из воинов держал пику с голубым флажком — знак особой важности сообщения. Хоробрит уложил сопроводительное письмо в походную сумку, попрощался с Таусеном и его сыном, вывел отдохнувшего Орлика и пустил его вскачь по широкой древней дороге, утоптанной и укатанной до звонкости, ибо не было в мире другой дороги, которая бы вынесла на своих земляных плечах за многие тысячелетия такое количество людей, животных, грузов, чем эта, связавшая со времён Адама Восточное Средиземноморье с Передней Азией. Именно по ней когда-то шли полчища воителей — бородатых урартцев, выносливых ассирийцев, мечтательных вавилонян, грозных парфян, сокрушительных мидийцев; грохотали по ней обозы Кира Завоевателя и Дария; тяжкой, уверенной поступью сотрясали её фаланги Александра Македонского, легионы Помпея Великого; мчалась здесь лёгкая конница арабов, перегоняли запасные табуны воины Тимура, двигались бесчисленные караваны купцов, толпы пленных, рабов, беженцев. Дорога убегала в солнечную даль, подобно бесконечному свитку ненаписанной книги истории страстей и пороков человечества.

Орлик был неутомим, белая пыль вздымалась под его копытами и разносилась ветром, оседая на кустах тамариска. Рядом мчался скакун гонца, следом поспешали воины охраны. Трепетал на пике голубой флажок, и ветер пел в разметавшихся гривах. Тебриз скоро исчез за дымкой горячего марева.

На коротких привалах персы одобрительно посматривали на Орлика глазами ценителей хороших лошадей.

— Ай, красавец! — восклицал гонец, и взгляд его туманился вожделением, ибо страсть к прекрасному скакуну сходна со страстью к женской красоте. — Продай его мне, русич!

Хоробрита не удивляла просьба, их было много, и он отвечал равнодушным отказом.

— Я дам за него сто золотых монет! — соблазнял перс.

— Нельзя, почтенный, расстаться с другом.

— Хорошо, сто пятьдесят монет!

Хоробрит не отозвался.

На следующем привале гонец вновь предложил продать Орлика. Получив отказ, он стал мрачен. Воины перешёптывались, враждебно поглядывая на несговорчивого чужеземца. Было ясно, что это люди грубые, обидчивые и вполне могут решиться ограбить одинокого спутника. Радость Хоробрита от того, что он возвращается на родину, увяла. Нетрудно предвидеть, что вскоре последует. В конце концов, персам легко оправдаться тем, что в пути на них напали разбойники и убили чужеземца. Разве такого не случается?

По мере того, как они углублялись в солончаковую пустыню и дорога становилась всё более безлюдной, решимость гонца завладеть скакуном явственнее отражалась на его лице.

Тогда Хоробрит попытался незаметно отстать от своих спутников. Но те остановились и грубо его окликнули. Их голоса были недобры, как у людей, старающихся неприязнью оправдать собственную подлость.

Однажды небольшой отряд поднялся на увал, заросший пожухлой травой. Хоробрит решительно придержал Орлика, слез с него и сделал вид, что подтягивает подпруги.

— Эй, русич! — обратился к нему гонец, и в голосе его прозвучала угроза. — Ты хочешь от нас сбежать? Смотри, вокруг много волков, а мы за тебя в ответе!

Откровенность его свидетельствовала, что он поторопится разделаться с чужеземцем в самое ближайшее время. Воины охраны засмеялись. Стиснув зубы, Хоробрит промолчал. Знает Бог, он не желал боя. Наконец он увидел то, что хотел. Несколько чёрных точек показались на горизонте и покатились по степи, стремительно догоняя отряд. Татары настигнут их на вечернем привале. Хоробрит вскочил в седло. Персы ничего не заметили, затеяв шуточную рубку. Разделившись на пары, они наскакивали друг на друга, не нанося удары, а лишь демонстрируя их. Надо признать, они были умелыми рубаками, но не таила их манера вести бой ничего неожиданного, того, что приводит врага в замешательство.

Мелкая полынь сизым туманом покрывала степь до самого края небесного шатра, и на всём пространстве редкими островками выделялись зелёные рощи. Белая дорога вилась между ними и впереди была пустынной. Гонец переглянулся со своей охраной, и тотчас двое воинов, как бы случайно приотстав, оказались за спиной Хоробрита. В ста шагах путь им пересекал овраг. Там они и постараются прикончить чужеземца.

Двое впереди, двое сзади. Наверное, это будет тысячный бой. И из каждого Хоробрит выходил победителем, оставляя после боя трупы. Сейчас он постарался приблизиться как можно ближе к гонцу. Тогда задние не решатся пустить стрелу или джерид, чтобы случайно не попасть в своего. За его спиной послышалось перешёптывание, шорох вынимаемого из ножен клинка. Пора. Хоробрит оглушительно свистнул и поднял Орлика на дыбы, выхватывая саблю. Персы оторопели, лошади их взвизгнули, прянули в стороны. Передние воины с похвальной быстротой оглянулись, схватившись за джериды. Но на столь близком расстоянии метательное копьё бесполезно. У одного из задних персов в руке был обнажённый клинок.

— Что случилось, русич? — сделал вид, что удивился, гонец.

Хоробрит вместо ответа показал на рощу, которую они недавно миновали. За ней по дороге ехало несколько всадников.

— Нас преследуют, — безразлично сообщил он.

— Кто преследует?

— Вон они. Их пятеро.

До оврага оставалось всего несколько шагов. Ещё мгновение — и Хоробриту было бы не спастись. Издалека трудно было увидеть, что за всадники приближаются к роще. На купцов не похожи, на гонцов тоже. Скорее всего, здешние жители или разбойники, а вероятнее, и то и другое. Чужаки скрылись за рощей, по на опушке не показались. Гонец утвердился в догадке, что их действительно преследуют, ибо простые путники ехали бы дальше, а не прятались. До ближнего селения ещё далеко, возможно, придётся схватиться с разбойниками. Пятеро против пятерых — это равный бой. Значит, русича убивать пока не стоит. Тем более что выглядит он воином.

Татары из рощи так и не появились. Ничего не оставалось, как продолжать путь.

В полдень набежала туча и пролился скоротечный летний дождь. В промытом небе ещё ярче засияло солнце, крохотные лужи своим сверканием слепили глаза. Ближе к вечеру гонец стал приподниматься в седле, ища ложбину с невыгоревшей травой, где можно было пустить на ночь лошадей. Преследователей не было видно. Куда они подевались — оставалось только гадать.

Скоро такая ложбина нашлась. От дороги её отделяли заросли тамариска — степного кустарника, оживлявшего унылость степи. Солнце уже закатывалось. Воины пустили лошадей пастись, развели костёр, проявив известную беспечность. Хоробрит расседлал Орлика, обтёр его, дал ячменя. После ужина гонец назначил одного из воинов часовым, наказав, чтобы тот прислушивался, не едет ли кто по дороге. Ночь выдалась звёздной, в степи царствовала тишина, навевая дремоту. Даже цикады не стрекотали. Лошади неподалёку мирно хрустели травой.

— Спи, русич! — сказал гонец Хоробриту. — Ты гость, спи спокойно всю ночь. А мы будем тебя охранять. — Он вынул свою саблю, потрогал пальцем жало, достал из походной сумки точильный камень и стал править лезвие.

Афанасий опустился на попону, не стал снимать с лука тетиву, уложил его рядом, чтобы тетива не отсырела, придвинул поближе тул со стрелами, в случае чего лук и тул можно было легко схватить одной рукой. В другой были два джерида. Он опустил голову на седло и удивительно быстро захрапел.

— Вах, уже спит! — шепнул один из воинов гонцу. — Пора его кончать!

— Подождём, — коротко отозвался тот.

Звёзды ниже придвинулись к земле, тёплая ночь, напоенная ароматом полыни, дышала сонным покоем, медленно двигался по своему извечному кругу небесный свод, неумолимо увлекая за собой миры, в глубинах которых вихрился неодолимый поток времени, в котором жизнь — всего лишь искра, мгновение, но эти искры вспыхивают и гаснут, освещая путь небесному своду, ибо только они мириадами своих мерцаний творят будущее и прошлое, а для вечности нет ни того ни другого. На какой-то миг Хоробрита осенили величавые мысли, которым так нужны покой и тишина, ему показалось, что нет в мире злобы и коварства, хитрости и алчности, что всё это страшный сон, но земля в мешочке на его груди шевелилась. Господи, молил он, не веря, что подобное возможно, Господи, пусть эти люди не сделают мне ничего дурного, и тогда эта тёплая ночь навсегда останется в моей памяти поистине прекрасной, божественной ночью!

Не получилось. Наточив саблю, гонец встал, потянулся, бросил прищуренный взгляд на лежащего в пяти шагах русича. Тот спал, вольно раскинувшись, беспечно посвистывая носом. Гонец крадучись стал приближаться к спящему, держа саблю в руке. Двое других воинов, привстав, следили за действиями старшего. Хоробрит напрягся, наблюдая из-за полузакрытых ресниц за гонцом, привычно высчитывая момент, когда нужно рвануться, избегая удара. Вот перс зашёл сбоку, чтобы легче было рубить, стал медленно приподнимать саблю, одновременно выпрямляясь и привставая на цыпочки, чтобы с надсадным кхаканьем взблеснуть молнией, обрушивая страшный удар, разом отделяющий голову от туловища. И опять время для Хоробрита замедлилось настолько, что подготовка перса показалась ему издевательски неспешной. Раздалось кхаканье. Сабля со свистом описала полукруг сверху вниз. Воины у костра возбуждённо ухнули и дружно захлопнули рты. Сабля ударилась о камень, разбрызгивая огненные искры. Русич исчез. А вместе с ним лук, колчан и джериды.

— Ва! — раздался изумлённый крик гонца.

— Ва! — разом взревели воины, вылетая из-за костра.

А из степи уже доносился стремительно приближающийся конский топот. На дороге что-то прокричал караульный и пустился к стану, проламываясь сквозь заросли. Персы отбежали от костра. В круг света костра, подобно чёрным птицам, влетели несколько всадников. Мелькнули стрелы, выпущенные из коротких татарских луков. Кто-то в темноте простонал. Свистнули несколько встречных стрел. Один из татар опрокинулся в седле. Второй прильнул к гриве своей лошади, кашляя кровью. Горячий скакун унёс его в ночную степь. Но остальные налетели на пеших персов. Начался короткий бой возле придорожных зарослей. Там свирепо кричали, храпели лошади, звенели клинки. Пока внимание персов и татар было отвлечено, Хоробрит схватил седло и попону. Орлик ждал его, прислушиваясь к шуму боя. Лошади персов продолжали пастись. Лишь изредка дрожь волнами пробегала по их крупам. Хоробрит успел оседлать Орлика и вскочить в седло, когда к костру вернулись двое. Это были татары — сутулый и второй воин, постарше.

Пришла пора действовать. Хоробрит поднял лук. Стрела попала в горло сутулому и опрокинула его. Лошадь захрапела и понесла мёртвого седока прочь от костра. Второй, не зная, откуда произошло нападение, счёл за лучшее спастись бегством. Хоробрит погнался за ним. Жеребец беглеца мчался огромными прыжками. Но Орлик настигал и не таких. Татарин на ходу выпустил две стрелы. Они не были прицельными и пролетели в стороне. Поняв, что ему не уйти, беглец остановил лошадь, повернулся лицом к преследователю, выхватил саблю.

Потянул по степи предутренний ветерок. Небо бледнело, и гасли звёзды.

— Брось оружие! — крикнул Хоробрит. — Я оставлю тебя в живых!

— Нет! — прохрипел тот, бросаясь на врага. — Слишком долго мы за тобой гонялись, русич! Один из нас должен умереть!

Сколько жарких схваток видела эта равнина, сколько крови впитала в себя сухая полынная земля, сколько костей, омытых дождями и иссушенных ветрами, разбросано по здешним дорогам — кто сосчитал? И кто скажет, сколько крови прольётся здесь ещё, сколько костей рассыплется в прах?

Забывчив человек. А прошлое уничтожимо.

Вражда столь же извечна, как извечно мужское соперничество. Татарин рубился с отчаянностью обречённого. Он знал грозную мощь противника и не обольщался надеждой. Лишь случай мог спасти его. И вот, кажется, удача улыбнулась ему. Жеребец Хоробрита споткнулся, попав ногой в нору. Хоробрита бросило вперёд, к гриве, его крутой затылок оказался перед глазами врага. Татарин присвистнул от радости и не замедлил обрушить на беззащитно белевшую шею свой клинок. Но Орлик отпрянул, спасая хозяина от неминуемой беды. Татарин взвыл от бешенства. Хоробритом владела ярость. Сколько раз он щадил противников, но ни один не пощадил его. Любая оплошность несёт в себе смерть. Сейчас он рубился как никогда в жизни. Мощный удар сверху. Лязг столкнувшихся сабель. Резкий поворот рукояти — привычный приём. Клинок врага, вывернувшись из негибкой напряжённой кисти, падает на землю. Татарин пригнулся к гриве скакуна и пустился прочь. Звёзды в небесной светлеющей вышине исчезали одна за другой, не успевшие погаснуть, продолжали всматриваться в степь, словно надеясь увидеть конец поединка. Татарин знал, что пощады ему не будет, гнал жеребца что было сил, нахлёстывая бешеной плёткой то справа, то слева. Приподнявшись на стременах, Афанасий занёс клинок.

Возвращаясь на стоянку, Хоробрит заметил, что возле костра сидит гонец, держась за раненое плечо, из-под пальцев его густо сочилась чёрная кровь.

— В моей сумке есть тряпица и баночка с мазью. Перевяжи меня! — попросил он, кривясь от боли.

Афанасий охотно исполнил просьбу. Гонец посидел с закрытыми глазами, баюкая раненую руку, глухо сказал:

— В такие мгновения не обманывают, русич. Я хотел тебя убить, чтобы отнять жеребца. Всевышний наказал нас за это. Прости меня. Остальных уже простил аллах. Они погибли в бою, а значит, попали в рай. Меня звать Фатих Албан.

— Албан? — удивился Афанасий, осматривая трупы. — Разве ты не перс?

— Нет. Моя родина Албания. Когда её захватил Мехмед-султан, я был мальчиком. Меня отдали в «аджеми-огланы» — это школы, где турки обучают чужеземных юношей, чтобы сделать из них воинов. Так я стал «ени чери», то есть янычаром. Но я затаил обиду на османов за то, что они разорили мою родину, и перебежал к Узуну Хасану, врагу османов. — Албан, опираясь на здоровую руку, поднялся с земли, пошатнулся. — Надо поймать лошадей, русич, взять оружие и уезжать. Скоро сюда прилетят стервятники и прибегут шакалы.

Афанасий собрал шестерых лошадей, остальные убежали, снял с убитых оружие, походные сумки, привязал коней поводьями, помог Албану сесть на его лошадь, и они тронулись в путь. Восемь трупов остались лежать в степи. Албан сказал, что души убитых уже на небесах, а тела Богу безразличны.

— Пусть они пойдут на корм диким зверям-падальщикам, — равнодушно сказал он. — По крайней мере, от них будет хоть какая-то польза. Много они в своей жизни нагрешили, хоть и считались правоверными. Плохие люди.

Суждение Албана удивило Афанасия, он спросил, мусульманин ли гонец.

— Обрезанный, — столь же безразлично отозвался тот. — В аджеми-огланы нас принудили стать мусульманами. Двое из наших постарше не отказались от христианства, днём молились, как правоверные, в мечети, а вечером просили у Христа прощение за отступничество. Кто-то их выдал. Обоих посадили на кол для устрашения остальных. Если бы ты видел, русич, как они корчились и плакали кровавыми слезами! С того времени сердце моё выжжено злобой к людям. Когда увидел тебя, решил, что ты такой, как и все. Среди нас не найдётся воина, который не захотел бы ограбить одинокого путника. Откровенно скажу, русич, я никогда не испытывал жалости и не стал бы перевязывать раны своему врагу! Родился ли я таким, или меня к этому вынудила жизнь — не знаю. Хотя часто задумывался над этим. — Албан говорил отрывисто, зло, как о давно наболевшем, возможно даже стыдясь своих мыслей.

После этого он замолчал и не произнёс больше ни слова. Лишь на загорелом недобром лице его вспухали и опадали желваки.

Так они ехали по полынной степи с увала на увал. Солнце всё ярче разгоралось в белёсом небе, перепархивали с куста на куст стайки бурых птичек. В ослепительной голубизне пел жаворонок.

Ближе к вечеру они увидели густое облако пыли, затмившее всю западную часть горизонта, стал доноситься неслитный шум, скрин арб, ржание лошадей, лай собак. Отдельные всадники скакали вдоль края тучи. Несколько верховых, заметив Афанасия и Албана, помчались к ним. Это были воины. Передний держал пику, на которой покачивался конский хвост.

— Сотник ставки скачет, — вглядевшись, определил Албан. — Ха, скорый гонец Узуна Хасана тоже не из простых воинов! — Он приосанился, поправил баранью шапку, перевязанную голубой лентой, поднял здоровой рукой пику с голубым флажком.

Увидев, кто перед ними, чужаки сдержали лошадей. Передний воин, стройный, статный сотник, почтительно поздоровался:

— Ассалом алейкюм, мир вам!

У него на бараньей шапке красовалась жёлтая лента.

— Далеко ли путь держите, почтенные? — спросил сотник.

— Мира и вам! — важно поздоровался Албан. — Хорошо, что вы подъехали. Где сейчас ставка хранителя истины Узуна Хасана, да будет полон сиянием его взор? У меня срочное донесение!

— Почему вы без охраны, почтенный гонец? — удивлённо спросил сотник.

— На нас напали. Охрана погибла. Мы убили пятнадцать разбойников. Я ранен в плечо, — отрывисто и громко сообщил Албан, становясь прежним — заносчивым и хвастливым.

— Велик аллах! — откликнулся сотник. — Ставка нашего государя в пяти фарсахах[188] на север, — он показал плёткой. — Езжайте прямо, вас встретит застава. Не нужна ли вам помощь?

Албан отказался от сопровождения. Сотник оценивающе оглядел лошадей с пустыми сёдлами, которых вёл Афанасий, спросил, не продаст ли гонец коней.

— Сколько дашь за каждую? — деловито спросил Албан.

— По тридцать.

— Мало, почтенный.

— Тридцать пять. Это красная цена.

— Сорок.

— Накину ещё две монеты.

— Скину одну.

— По рукам!

Они хлопнули ладонь об ладонь в знак заключения сделки. Сотник вынул мешочек с деньгами, отсчитал названную сумму. Албан, довольный, пересыпал деньги в свой кошель. Лошади стоили дороже, но достались Албану даром. Сотник поскакал к своему обозу. Албан вдруг плюнул вслед уехавшим, передразнил:

— Накину две, скину одну... Тут, русич, все вор на воре! Ни одного честного человека! Только и норовят кого-нибудь обмануть.

Но с Афанасием он и не подумал делиться. Впрочем, тот и не настаивал. На чужой беде не разбогатеешь.

Когда солнце закатывалось за горизонт, путники увидели огромный стан. Там золотились в закатных лучах шатры, пестрели походные палатки, передвигались конные отряды.

Передовая застава встретила их в степи и проводила в ставку. Следующие заставы пропускали их, как только замечали пику с голубым флажком. Скорых гонцов нельзя задерживать. Шёлковый шатёр повелителя Ирана стоял в окружении шатров вельмож, перед которыми располагалась сплошная цепь отборных воинов, острые лезвия копий блестели на солнце. Начальником охраны оказался тот самый богатырь, который боролся с Таусеном.

Он лично проводил гонца и Афанасия к советнику шаха. Величественный старец с лицом мудреца, поглаживая широкую серебряную бороду, расспросил гонца, прочитал письмо управителя дворца и, с интересом окинув взглядом Афанасия, спросил, словно не веря своим глазам:

— Так ты русич?

— Да, великий визирь.

— Давно ли ты из Русии?

— Скоро будет пять лет.

— Неужели ты так долго добирался к нам? И зачем?

— Я привёз письмо моего государя славному шаху Персии.

Афанасий вынул письмо, которое сумел-таки сберечь, подал визирю.

Тот внимательно рассмотрел печать государя Ивана, роспись его, сказал, что повелитель Ирана готов заключить с Русью союз и при ставке сейчас имеются два переводчика, знающие русский язык. Кстати, он сейчас их и проверит.

Одним переводчиком оказался бывший шемаханский купец, много раз бывавший с товарами в Москве. Другой — кудрявый чёрный грек из Крыма, выучивший русский язык у полонянок. Визирь велел им сделать переводы письма. Когда оба выполнили, каждый отдельно, работу, визирь сравнил переводы с тем, что содержался в письме, и остался доволен, заметив Афанасию:

— Теперь я убедился, что твой государь действительно ищет дружбы с моим повелителем. Ваши переводчики превосходны. В таких делах нельзя допускать небрежности. Сейчас тебя отведут в гостевую палату, отдохни, вечером я пришлю за тобой.

Чёрный молчаливый слуга-эфиоп отвёл Афанасия в большую палатку, принёс поднос с едой. Насытившись, Афанасий лёг на тюфяк и уснул мёртвым сном.

Вечером его вновь отвели к визирю. Величавый старик был не один. Трое важных вельмож сидели рядом с ним. Визирь сказал, что шах ждёт приезда русского посла, поэтому удивительно, каким образом письмо государя Руси оказалось у купца. Афанасий объяснил. Визиря удовлетворил ответ, он заметил, что проезд посольств по землям, где проходят военные действия, и на самом деле затруднён.

— Значит, ты был в Индии? Говорят, там идёт война между Бахманидским султанатом и Виджаянагаром?

— Война закончилась, великий визирь. Махараджа Вирупакша отстоял свои владения. За это султан Мухаммед-шах отрубил голову Махмуду Гавану и назначил на его место Малика Хасана.

Вельможи переглянулись, о чём-то тихо переговорили. Один из них обратился к Афанасию:

— Давно ли ты из Индии?

— Около четырёх месяцев.

— При тебе в Бидаре было спокойно?

— Не совсем. Хотя можно сказать и так.

— Сегодня мы получили донесение, что Малик Хасан убит, вместо него Касим Берид-шах. Ты его не знаешь?

— Впервые слышу.

— Этот Касим Берид-шах объявил себя правителем. Мухаммед-шах сбежал из столицы. Сын Малика Хасана стал раджой независимого государства Телинганы. Другие провинции тоже хотят самостоятельности. В Бидаре творится что-то непонятное. Наш могучий шах очень хотел бы узнать подробности.

Афанасий ответил, что будет рад сообщить о том, что видел. И подумал: кроме, разве, того, о чём рассказывать нельзя. Удалось ли Кабиру и оружейнику Вараручи совершить задуманное? Скорее всего — нет. Либо восстание подавлено, либо они опоздали. В противном случае о нём упомянули бы в донесении. Видать, и у Узуна Хасана там есть проведчики.

Вернувшись в гостевой шатёр, Афанасий обнаружил, что его походную сумку проверяли. Ну что ж, подобную возможность он предусмотрел, в его записях нет ничего, что навело бы на догадку, кто он на самом деле. Правда, о войске Мухаммед-шаха он упомянул подробно, но тут же описал выезд султана, сколько коней вели, сколько женщин следовало за повелителем, какие украшения были на вельможах, словом, записи можно принять за впечатления человека, поражённого увиденным. Не более того. У Хоробрита мелькнула догадка, что, возможно, его проверяли не люди Узуна Хасана, а кто-то другой. Но кто из посторонних может проникнуть за сплошную цепь охраны?

Утром его привели к большому золотистому шатру, окружённому рослыми воинами в доспехах. Один из них тщательно обыскал Хоробрита, вынул клинок, засапожный нож. С того времени, как серб Милош Кобилич убил турецкого султана Мурада отравленным ножом, спрятанным в рукаве[189], все государи принимают меры предосторожности.

Узун Хасан принял Афанасия, прохаживаясь по шатру, который мог бы вместить тысячу человек. Золотистое сияние, исходящее от стен, придавало огромному помещению особое очарование. Толстые ковры заглушали шаги владыки Персии, и казалось, что он парит над землёй в золотом ореоле. Но и без этого впечатление о нём у Афанасия сложилось благоприятное, чувствовалось, что этот человек одарён величием души, свойственным истинным властителям, исполненным великодушия и государственного ума.

Султан был высок, худощав, подвижен, выражение смуглого лица постоянно менялось, видимо, в ярости он легко переходил границы и мог быть опасен. Он остановился перед Афанасием, проницательно вгляделся в него, задумчиво сказал, как бы утверждая:

— Ты воин.

Афанасий промолчал. Узун Хасан продолжил столь же задумчиво и неспешно:

— И не просто воин. Под обличьем купцов нередко скрываются разведчики. Ты отлично говоришь на тюркском языке и соответствуешь приметам, которые разослал астраханский султан Касим. — Он щёлкнул пальцами: — Эй, писец, прочти-ка приметы человека, которого просит задержать султан Касим!

Писец, стоявший возле входа, извлёк бумагу, громко произнёс:

— «Во имя аллаха милостивого и милосердного! Прошу отмеченного всяческими благодатями брата моего стойкого в справедливости шаха Узуна Хасана, да будет с ним мир и всяческое благополучие, задержать русича Афоньку сына Никитина по прозвищу Хоробрит, совершившего величайшее зло, противное божественным установлениям, убившего моего сына, наполнившего горем моё сердце, напоившего нас мученическим шербетом.

А приметы русича таковы: выдаёт себя за купца, но товару не имеет; лет от роду 35, среднего роста, увёртлив, силён, крепок биться на сабле и кулаках, вельми обучен воинскому ремеслу, многим языкам горазд, а такоже грамоте.

Особливые приметы: голубоглаз, волосом прям, рус; на лбу в треть ширины шрам, половина мизинца на левой руке отсутствует. Награда задержавшему русича — золотая чаша, наполненная золотыми монетами».

— Покажи левую руку! — потребовал Узун Хасан.

Мизинец и на самом деле был изувечен в схватке со степными разбойниками, когда отбивали русский полон за Тулой. Вызнали-таки проведчики Касима.

— Значит, ты и есть знаменитый убийца? — с любопытством спросил Узун Хасан. — Как же тебе удалось убить царевича?

— Султан Касим напал на наши суда и пограбил их. Он сам поступил как тать. Убил наших купцов. Я отомстил ему. В схватке, повелитель, не ведаешь, кто перед тобой — царевич или простой воин. Рассуди по справедливости!

Узун Хасан опять стал прохаживаться по коврам. Было видно, что он не склонен принимать опрометчивых решений. Остановившись, он спросил:

— Ты жил в Бидаре, когда отрубили голову Махмуду Гавану?

— Да, повелитель, султан Мухаммед — шах не понял, что великий визирь — благородный человек и охранитель его престола. Поэтому враги шаха всячески старались устранить Махмуда Гавана. Особенно старался Малик Хасан, даже составил подложное письмо, где не было ни слова правды... — Афанасий подробно рассказал о том, что произошло в Бидаре, умолчав лишь о краже драгоценностей из сокровищницы визиря и о замыслах Кабира.

Выслушав, Узун Хасан заключил:

— Султан оказался слишком глуп и самонадеян. Из-за этого и потерял царство. Мой визирь говорил, что ты разбираешься в драгоценных камнях?

— Видел я, повелитель, много яхонтов, сердоликов, гранатов, жемчугов, изумрудов.

— Во сколько ты оценишь вот этот балас? — Шах, подойдя к низенькому лакированному столику, вынул из серебряной шкатулки огромный рубин с мелкой вязью арабских букв по краю. Камень был великолепен, и в золотистом сиянии вспыхнул, засверкал множеством граней, словно голубое пламя, испускающее искрящие лучи, от которых слепило взор. Велика власть красоты! В ней есть некая божественная сила, завораживающая, первозданная. Афанасий благоговейно вернул драгоценный камень Узуну Хасану.

— Если бы я, повелитель, назвал его цену, а этот камень имел бы голос, то он спросил бы меня, встречал ли я нечто подобное? И я вынужден был бы ответить, что не встречал. Тогда бы он спросил, почему же я пытаюсь оценить то, что не с чем сравнивать? Может быть, этот балас стоит целого города!

Афанасий грубо польстил шаху. Явно удовлетворённый ответом, тот бережно уложил рубин в шкатулку.

— Ну что ж, русич, я верю тебе. Султан Касим поступил с вами несправедливо. И твоя месть вполне оправданна. Об этом случае я знаю. Ты не солгал и в малом. А потому отпускаю тебя с миром. Посольства вашего тебе ждать не нужно. Когда оно прибудет — неизвестно. А я скоро пойду на Сивас. Письма с тобой вашему государю передавать, пожалуй, не стоит, у моего врага турецкого султана Махмеда слишком много проведчиков.

Говоря так, Узун Хасан словно в воду глядел.

«И яз из орды пошёл къ Арцицпну (Арзинджан), а из Рыцана пошёл есми въ Трепизонъ. И въ Трепизон же приидох на Покровъ святыя Богородица и приснодЂвыя Мария и бых же въ Трипизоне 5 дни. И на корабль приидох и сговорихъ о налонЂ датъ золотой от своеа головы до Кафы, а золото есми взял на харчъ, а дати в Кафъ. А въ Трепизоне же ми шубашь[190] да паша[191] много зла ми учиниша, хламъ мой всъ к соби взнесли в город на гору, да обыскали всё. А обыскываютъ грамотъ, что семи пришёл из орды Асанбега...»

Ищейки султана Махмеда всё-таки приметили русича. Возможно, что соглядатаем турок был тот самый переводчик — крымский грек, который делал перевод письма Ивана, уж слишком настороженно, с любопытством посматривал он на Афанасия, да и проверить содержимое тетрадей чужеземца ему, знающему язык московитов, было сподручнее. Но подозрение — не доказательство, а проверить его не оказалось времени. Афанасию пришлось встречаться со многими людьми ради сведений, которых он упорно добивался, распростившись с большей частью монет — его долей из сокровищ Малика Хасана. И теперь знал много. Приближённые властителей всегда алчны, но алчность, ставшая мерилом поведения, есть верный признак неустойчивости престола. Равно и государства. Особенно показательна в этом отношении была встреча Афанасия с начальником охраны ставки, кунаком Таусена, который, получив от русича сто монет, проникся полным доверием к кунаку своего кунака. И подтвердил сведения, которые Хоробрит знал от других: у шаха Персии всего лишь двести тысяч войска вместе с резервами, в то время как у турок в полтора раза больше без резервов. Более того, турки-османы воинственны и умелы.

— Знает ли об этом Узун Хасан? — спросил Хоробрит.

Бывший пехлеван лишь гулко вздохнул, и ответ его почти совпал с тем, что сказал однажды Махмуд Гаван.

— Видишь ли, русич, воля Узуна Хасана ничего изменить не может. Если бы он не нападал, то вынужден был бы защищаться. А это намного, хуже, ибо тогда нападали бы турки. Поэтому для Узуна Хасана сейчас нет разницы, насколько армия Мохмеда превосходит его войско. Ну, а об остальном умный человек догадается и сам! — Грузный богатырь по-мальчишески лукаво подмигнул Хоробриту.

Догадаться было нетрудно. На десятый день пребывания Хоробрита в ставке Узун Хасан направил двадцатитысячную конницу одного из своих полководцев, Омара на Эрзиндан, с тем чтобы после Омар повернул на Трапезунд и отвлёк армию турок от главных сил Узуна Хасана, которые вскоре должны были выступить и через Сивас устремиться на город Токат — в самое сердце Малой Азии. Афанасий в должной мере оценил блестящий замысел властителя персов, но был убеждён, что хода войны отчаянный манёвр изменить уже не сможет.

Больше в ставке ему делать было нечего, и он покинул её с конницей Омара. Ехал задумчивым, хотя душа и рвалась вперёд; но самого себя не обгонишь.

Итак, пять лет провёл он на беспокойном, многолюдном, жарком юге, и результат его долгих странствий превзошёл все ожидания. Государь и князь Семён получат сведения, ценность которых поистине огромна. Ни одно посольство не в силах выполнить того, что сделал он, одинокий проведчик.

Что дальше? Нельзя не задать себе этого вопроса. Он привык к одиночеству, привык к безымянности, привык к скитаниям. И в то же время усталость копилась в душе и хотелось покоя, оглушающей тишины, вечернего заката над лугом.

Видимо, его приметы были уже известны и в Трабзоне. Стражи окружили его, когда он въезжал в городские ворота. Вначале Хоробрит решил, что схвачен по приметам, которые разослал султан Касим. Но оказалось не то. Коренастый бритоголовый су-башь немедленно повёл его на гору, в Верхнюю крепость, где находился паша. В крепости его тщательно обыскали, отобрали оружие, деньги, мешочек с землёй, тетради, вынули даже стельки из сапог. Потом привели к пожилому паше, и тот спросил, где грамота.

— У меня никакой грамоты нет, — удивился Хоробрит.

— Ты был в ставке нашего врага Узуна Хасана?

— Был, господин.

— Что там делал? Только не говори, что забрёл туда случайно.

— Я приехал вместе с гонцом. Так безопаснее. А в ставке дождался, когда конница Омара пойдёт на Трапезунд. Я один, и меня каждый может обидеть.

— Говоришь, ехал с конницей Омар-бея? Зачем она шла на Трапезунд? — насторожился паша.

Обманывать не имело смысла, ибо в пути они были долго, и в это время Узун Хасан наверняка уже подходил к Сивасу. Хоробрит объяснил, почему Омар оказался возле Трапезунда, а затем начал медленный отход к востоку. Наместник султана так и подскочил в кресле.

— Скорых гонцов ко мне! — взревел было он, но спохватился, спросил, чем русич может подтвердить свои слова.

Поистине, судьба оказалась благосклонной к Афанасию. Именно в это время в комнату вбежал су-башь и подобострастно прошептал паше, что привезли пленного перса. Паша приказал ввести пленного и, зловеще улыбаясь, обратился к Афанасию:

— Сейчас мы проверим, насколько ты оказался правдивым!

Пленника уже успели раздеть и избить, посеревшее от страха лицо его было окровавлено, один глаз заплыл, на обнажённом до пояса смуглом теле запеклись несколько ножевых порезов.

— Я всё скажу, клянусь Кораном, только не убивайте меня, я такой же мусульманин, как и вы... — заторопился пленный, с трудом выталкивая через разбитые губы слова. — Я десятник из конницы Омар-бея. Звать Коллоксай. У Омар-бея двадцать тысяч конницы, обоза нет. Сначала мы шли на Эрзинджан, потом повернули на Трапезунд, но почему-то отступили. Причины я не знаю. Я всё скажу, что вы хотите знать... я мусульманин...

— Куда вы отступили?

— Пошли на восток, к Армении.

Словом, пленник Коллоксай подтвердил всё сказанное Афанасием. Паша спросил, видел ли он в войске Омар-бея вот этого человека, и показал на Афанасия. Пленник взглянул на проведчика, и глаза его расширились от удивления.

— Видел, господин! Он ехал вместе с нами. Но он не воин, он — чужеземец. Говорили, что он возвращается из Индии на Русь!

Когда перса увели, наместник султана значительно подобрел.

— Что ты делал в Индии?

— Я купец, господин, хотел узнать, чем торгуют в тамошних землях, какие цены на товары, что пользуется спросом из наших товаров, какую прибыль можно получить. Купцу много следует знать, господин, чтобы не оказаться в убытке.

— Что за землю ты вёз в мешочке?

— Это земля моей родины, господин. Чтобы не чувствовать себя одиноким.

Стареющий паша удивлённо поцокал языком.

— Вы, русичи, странные люди. Неужели можно тосковать по северу, где зимой столь холодно, что нельзя выйти на улицу и нужно постоянно топить жилье, которое вы называете ис-ба.

— Каждому своя родина мила, господин.

Вновь явился су-башь, пыхтя от усердия, нёс тетради Афанасия. Доложил, что в тетрадях переводчик не нашёл ничего, кроме записей о товарах, расстояниях между городами в Персии и в Индии, описания обычаев народов и другого, что указывает на то, что русич торговый человек. Никаких других писем или грамот не оказалось. Наместник султана благосклонно кивнул.

— Очень хорошо. Видно, что этот человек безобиден. Верните ему его записи. Да. Мешочек с землёй тоже отдайте. Пусть привезёт на свою родину и высыпет возле ис-бы. — Паша скучающе зевнул.

У Афанасия су-баши отобрал все деньги, оружие и самое главное достояние — Орлика. Спорить и шуметь было так же бесполезно, как биться головой о крепостную стену.

— Иди и радуйся, что тебя отпустили живым! — недобро ухмыляясь, ответствовал начальник охраны Трабзона. — Если станешь возмущаться, посажу на кол! — Но всё-таки вынул один золотой, бросил русичу. — Бери.

Сдержавшись, Афанасий побрёл в порт. Ему не дали даже попрощаться с верным другом.

В порту у первого встречного он спросил, есть ли здесь русские люди. Тот ответил, что русских нет, но хозяин портовой харчевни, грек по имени Сократ, дружит с московитскими купцами, которые живут в Кафе, и показал, где харчевня.

В дымной харчевне Афанасий поговорил с хозяином. У того было умное, приветливое лицо и огромный шишковатый лоб. Выслушав Афанасия, он посочувствовал ему, но заметил:

— Тебе повезло, русич, что не посадили на кол, а отвели к паше. О деньгах не жалей, ты молод, наживёшь ещё. Жеребца жаль, видно, что ты его любил. Мы христиане и должны помогать друг другу. В Кафе живёт русский купец Гридя Жук. Я должен ему золотой. У тебя один есть, вот второй. Возьми. Отдашь Гриде. Здешние корабельщики берут плату за проезд до Крыма один золотой. Второй тебе на питание. Хватит на месяц. Желаю тебе вернуться на родину! Прощай!

«Божиею милостью приидохъ до третьаго моря до Чермнаго, а парьсьйским языкомъ дория Стимъбольскаа. Идох же по морю вЂтромъ пять дни и доидох до Вонады[192], и ту нас стрЂтилъ великый вЂтръ полунощь и взъврати нас къ Трипизону, и стояли есмя въ ПлатанЂ[193] 15 дни, вЂтру велику и злу бывшу. Ис Платаны есмя пошли на море двожды и вЂтръ нас стрЂчаеть злы, не дасть намъ по морю ходити. Олло акъ, олло худо перводегерь (Боже истинный, Боже, Боже покровитель!), развЂе бо того иного бога не знаем. И море же преидохъ, да занесе нас сы къ Балыкаее[194], а оттудова Тъкъръзофу[195], и ту стоали есмя 5 дни. Божиею милостью приидох в КафЂ за 9 дни до Филипова заговейна[196]. Олло перводигырь! (Бог творец!)

Милостию же божиею преидох же три моря. Дигырь худо доно, олло перводигирь доно. Аминь! Смилна рахмамъ рагымъ. Олло акберь, акши худо, илелло акши ходо. Иса рухолло, ааликсолом. Олло акаберь. А илягяиля илл елло. Олло перводигерь. Ахамду лилло, шукуръ худо афатад. Бисмилнаги рахмам ррагым. Хуво мугу лези, ля иляга ильля гуя алимул гяиби ва шагадити. Хуа рахману рагыму, хуво могу лязы. Ля иляга ильля хуя. Альмелику, алакудосу, асалому, альмумину, альмугамину, альазизу, альчебару, альмутаканъбиру, альхалику, альбаршоу, альмусавирю, алькафару, алькахару, альвахаду, альрязаку, альфатагу, пльалиму, алькабизу, альбасуту, альхафнзу, алъррафию, альмавифу, альмузилю, альсемию, альвасирю, альакаму, альадьюлю, альлятуфу». (Остальное Бог знает, Бог — покровитель ведает. Аминь. Во имя Господа милостивого, милосердного. Бог велик. Нет Бога, коме Господа. Боже благий, Господи благий. Иисус дух Божий, мир тебе. Господь промыслитель. Хвала Господу, благодарение Богу всепобеждающему. Во имя Бога милостивого, милосердного. Он Бог, кроме которого нет Бога, знающий всё тайное и явное. Он милостивый, милосердный. Он не имеет себе подобных. Нет Бога кроме Господа. Он царь, святость, мир, хранитель, оценивающий добро и зло, всемогущий, исцеляющий, возвеличивающий, творец, создатель, изобразитель, он разрешитель грехов, каратель, разрешающий все затруднения, питающий, победоносный, всесведущий, карающий, исправляющий, сохраняющий, возвышающий, прощающий, низвергающий, всеслышащий, всевидящий, правый, справедливый, благий)[197]».

На этом Афанасий закончил свои записи, подождал, пока высохнут чернила и закрыл тетрадь. Всё. Он выполнил то, что замыслил.

НЕТ СТРАНЫ,

ПОДОБНОЙ РУССКОЙ ЗЕМЛЕ

фанасий подождал, пока высохнут чернила и закрыл тетрадь. Всё. Он выполнил то, что замыслил.

За раскрытым окном бушевала крымская весна. Вовсю цвела акация, и не с чем было сравнить её роскошный белый наряд, разве что с подвенечным платьем невесты. Огрузневшая от душистых гроздьев ветвь лежала на подоконнике. Рядом с ней татарская стрела. В два локтя длиной, с гладким, слегка обожжённым древком, с оперением из пера гуся, с тонким стальным наконечником, столь острым, что при взгляде на него становилось ясно — он способен пробить и кольчугу.

Это был знак, предупреждающий о неотвратимом возмездии. Седьмая по счёту стрела. Кто её положил на подоконник ровно в полдень, Афанасия уже не интересовало.

Он был занят другим. Как донести до читателя свои мысли? Как объяснить, почему он решился на то, что может показаться святотатственным, — завершить записки восхвалением Аллаха. Поймут ли его правильно? Он упорно размышлял, привычно выстраивая умозаключения в стройную логическую цепочку доводов, склонив густо поседевшую голову.

Вера чиста. Люди — нет. Невозможно забыть и то, что на чужбине ему причинили много горя. Поэтому он отделяет Веру от людей.

Рано или поздно мир придёт к пониманию цельности Веры.

Ибо независимо от того, кто кому поклоняется, Бог един. Имя ему Всевышний. Тот, кто выше всех и всего. Множество разных почитаний следует объяснить несхожестью жизни народов. Отсюда и различие Образов Всевышнего.

Но нынешнее множество образов следует воспринимать как будущий Единый Образ.

Два могучих, приближающихся к совершенству предвестника тому — христианство и мусульманство, где Всевышний — Бог Единый — выражен в полной мере. Ни в коем случае нельзя их противопоставлять. Их следует только сближать. Но в главном — Единстве Образа. Тогда за ними будущее.

Своё личное непротивопоставление Афанасий решил показать одним из возможных, но, на его взгляд, впечатляющим способом — завершил свои записи сурой из Корана без перевода стихов суры. Умный поймёт.

Он подошёл к окну и взял стрелу. Дом, где он жил, окружал большой сад, в котором росло множество деревьев; они сейчас цвели, и ветер, дующий с моря, сыпал над молодыми травами белые лепестки словно крупные снежинки. Настоящая метель из цветов. Окно выходило на склон горы, заросший кустарником. Внизу шумел город Кафа. Чтобы положить стрелу на подоконник, следовало подняться по склону. Это легко сделать. Особенно мальчишке. Выследить его? Он скажет, что незнакомый человек попросил об одолжении, подарил монету и тут же ушёл. В Кафе около ста тысяч жителей. Каждый день в гавань заходит до десятка кораблей. И не меньше покидает. А стрела, несомненно, татарская — укороченная. Такие были и в колчане Муртаз-мирзы, когда Хоробрит в ущелье оставил сотнику лук, но забрал стрелы. Напоминание Муртаз-мирзы? Вряд ли. Тот бы сделал по-другому. Тогда кто?

Афанасий жил с Филиппова дня в русской колонии, в доме Гриди Жука. Встретились Афанасий с Гридей в самой неподходящей обстановке — в драке.

Когда Афанасий сошёл на твёрдую землю с покачивающейся палубы корабля, нищий, как абдалла (так на Руси называли дервишей), то первым делом на пирсе увидел здоровенного русича, который дрался с четырьмя шалопаями в кургузых кафтанчиках и коротких панталонах. Это были генуэзцы. Они кружили вокруг светловолосого русича, словно волки, нападавшие на грузного увальня-медведя. Тот лихо отбивался, покрякивая от широты натуры. Не раздумывая, Хоробрит кинулся на помощь земляку. Ударом кулака в зубы он опрокинул одного из нападавших. Второго сшиб русич, подмигнул неожиданно объявившемуся помощнику, пробасил:

— Держись, друг! Ты откель!

— Из Индии, — пропыхтел Афанасий и вновь свалил сапогом поднявшегося было генуэзца.

Двое кинулись наутёк, что-то пронзительно вереща. Возле них начали собираться зеваки.

— Бежим, друг! А то сейчас стражей приведут!

Они скрылись в переулке, и там русич сказал, что его звать Гридя Жук.

— Ты чего дрался-то? — спросил Хоробрит, с наслаждением выговаривая слова, казалось, давно забытые.

— А должок не отдают, — равнодушно объяснил Гридя и, сплюнув, покачал зуб во рту. — Ишь, сороки, мало не выбили!

Хоробрит засмеялся. Русского сразу узнаешь по бесшабашности. А генуэзцы и на самом деле напоминали сорок в своих кургузых кафтанчиках и в белых шейных платках. Гридя вытер вспотевшее лицо рукавом широкой поддёвки, оглядел лихими серыми глазами коренастого широкоплечего земляка в татарской одежде:

— Говор у тебя московский, с аканьем. А вот слова произносишь, как иноземец. Давно с Руси?

— Без малого шесть лет.

— Ого, говоришь, в самой Мултазее был? Кой чёрт тебя туда занёс?

— По делам ездил.

— Глянь-ко, по дела-ам! — весело удивился Гридя. — Я, грешным делом, подумал, за ради смеха. Хм. Каки там у тебя хлопоты завелись?

— Купецкие.

— Ну и дешева ли там капуста?

— Не скалься. Дешева, да провоз дорог.

Гридя ещё раз оглядел потрёпанную одежду Афанасия, его пустую сумку, удивился:

— Ты ж только что с корабля. Где твоё богачество?

— Я ещё и должен остался!

— Право? И кому?

— Гриде Жуку.

Беседуя, они шли по дороге, поднимаясь в гору. Гридя от удивления разинул щербатый рот:

— Глянь-ка! Я тебя в первый раз вижу!

Но узнав о владельце харчевни в Трабзоне греке Сократе, беспечно заметил:

— А-а, я уже и забыл.

Так они и познакомились.

Русская колония в Кафе — десятка полтора небольших каменных домиков — размещалась на плоской вершине невысокой горы. Жили здесь не только русские, но и греки. Одни ухаживали за садом, другие были купцами, и среди них знаменитый Кокос, о котором не раз упоминал в разговорах государь Иван, когда посылал Никиту Беклемишева заняться «кафинским делом», то есть разобраться, почему правитель Кафы решил возместить убытки ограбленного степными кочевниками генуэзского каравана за счёт русских купцов. Грек Кокос в Кафе был человеком влиятельным.

Пока поднимались к колонии, Гридя сообщил, что Никита Беклемишев покинул Кафу за неделю до приезда Афанасия. Потом вдруг остановился, хлопнул себя кулаком по лбу, вскричал:

— Как я сразу не сообразил! Ото ж дело! Беклемишев о тебе спрашивал! Мол, не появлялся здесь случаем русак Афонька Никитин? Ото ж... А ну-ка, стой, покажь левую руку! Так и есть, ты Хоробрит! О тебе на площади глашатай хана Менгли-Гирея оповещал! За тебя астраханский султан награду даёт — полну шапку золота! Знаменит ты, однако, братец! Вот мы и дома!

Что дома, то дома. Впервые за много лет Афанасий оказался среди своих, услышал просторную русскую речь, увидел родные приветливые лица, и ощущение радости возврата оказалось изумительно прекрасным. Схлынула гнетущая тяжесть с души, исчезла давняя настороженность, едва не ставшая привычной. Афанасий почувствовал себя свободно и покойно, и заплакал от полноты чувств, когда парился в баньке, хлеща себя крепким веником, вдруг уловил горьковатый дух размокших горячих дубовых листьев.

А потом, помолившись на образа, они уселись за длинный стол, уставленный знакомыми с детства яствами: дымились огненные щи с мозговой косточкой, лоснилась чёрная икра, золотилось заливное из осётра, нежился свиной холодец, млела упарившаяся гречневая каша, подвалившаяся под бочок копчёному окороку мало не с холм величиной. Ах, сладка была медовая сыта, душисты рыбные пироги и ароматно виноградное крымское вино, какое пивали ещё древние греки в Херсонесе.

На встречу нежданно объявившегося земляка собралась вся колония — мужчины, засмуглевшие под южным солнцем, рослые, в косоворотках, стриженные под горшок, голубоглазые женщины в сарафанах, с тяжёлыми косами, царственно уложенными на голове. Все внимали рассказу Афанасия, широко раскрыв глаза, ахая и изумляясь, ибо столь далёкого путешествия ещё ни один русский человек не совершал и никто ничего подобного не видел. А после застолья до полуночи обменивались впечатлениями, поразившими даже их, бывалых людей.

— Ишь ты! Змеи прям по улицам ползают! В две сажени!

— Барбы-то, барбы из кустов выскакивают! О господи!

— Люди-то, говоришь, худые, чёрные, в одних подгузниках?

— И царь обезьянский есть? Мамочки!

— А неприкасаемые — это хто, ась?

Общее заключение было такое: за морем телушка — полушка да рубль перевоз. А в раскрытые окна заглядывали ночь, дышала уютом и покоем, и тёплый ветер наносил от гор чудесные запахи. Всё окружающее воспринималось Афанасием обострённо до самой последней чёрточки, пронзительно, как в детстве, и душу его врачующим нектаром объяла умиротворённость.

Счастье — это покой после бури, радость избавления от страданий, отдохновение после иссушающих забот, а не вечный покой и не беспредельная радость. Рано или поздно всё кончается. Блаженства, испытанное Афанасием в крымском городе Кафе, больше никогда не повторится.

Он прожил в колонии с середины ноября до апреля. Началась весна, пошли в рост травы. По голубой небесной равнине потянулись на север бесчисленные караваны ликующих птиц. Иногда Афанасий целыми днями следил из сада за пролётом птичьих стай, слыша, как на ближних озёрах зазывно кричат отдыхающие гуси. Одевались деревья юной листвой, шумели в травах молодые дожди, весна вливала в тело новые силы, и опять стала манить даль.

При колонии была небольшая каменная церковь, Афанасий молился в ней, и на него с икон глядели строгие лики святых. Но однажды ему показалось, что с каждого образа на него смотрит волхв. Потрескивали свечи, шуршал подле аналоя страницами богослужебной книги священник-грек, а Хоробриту слышался голос старика, словно из-под пола:

— Землю беречь надо, лес охранять... Тебе всё передаю...

Волхв напоминал о долге своему преемнику. А тот, седой, постаревший, стоял на коленях, и слёзы текли по его щекам. Те, кто был в церкви, воспринимали их как слёзы умиления.

И вот появились стрелы. Кто-то невидимый сегодня положил на подоконник седьмую стрелу, напоминающую о возмездии.

Только несколько человек из числа русских жили в колонии постоянно, охраняя склады, торгуя на рынках, остальные бывали здесь наездами, привозили и увозили товары, закупая их большими партиями у местных торговцев. Зимовали они обычно в колонии, а ранней весной опять отправлялись в путь. Дорог было три: по Днепру, по Дону или сухопутьем по Дикому полю. И все три опасные из-за степных разбойников. Но самым опасным считалось плавание по Дону, излучина которого в шестистах верстах от устья близко подходила к излучине Волги как раз напротив Большой Орды. В два перехода волжские татары достигали Дона и затаивались в засаде. Здесь редкое судно не бывало ограбленным.

— Вниз по течению ещё ничего, тёмной ночи дождёшься — проплывёшь, — объяснял Афанасию Гридя Жук, бывший тоже приезжим. — А вверх на вёслах — верная смерть! Тож и по Днепру: вниз — благодарь, а вверх — тяжко. Ежли ветра нет, хоронись в затоне или греби! А много ли нагребёшь, коль судно гружёное? А тут степняки наскочили — отбивайся! Пока стрелы пускаешь, паузок вниз сносит. Бывало, что и в обрат возвращались. Диким полем идти — собирай великий караван аль малый. Великим — есть надежда отбиться, а малым легче схорониться. Ничего-о, друже, Бог не выдаст, свинья не съест! Скоро отправимся в Москву, вот только дождёмся моего дружка Степана Дмитриева, он из Подолии должен вернуться. Да и с Кокосом желательно б повидаться до отъезда, тот в Кырк-иер отправился, в ставку крымских ханов, ещё в ноябре, да упросил его Никитка Беклемишев сватать дочь манкупского[198] князя Фёдора за сына государя нашего Ивана Молодого[199]. Кокос, видать, из Кыркиера в Манкуп наладился.

Как быстро летит время. Когда Афанасий покидал Москву, царевич Ванятка был отроком. А сейчас ему, стало быть, восемнадцать годочков. Странно, что невесту ему выбирают из столь незавидного рода. Гридя сказал, что на этом настояла Софья.

— Ванятко-то старший сын государя, значит, прямой наследник отцу, а для Софьи он чужой, ей терпеть такое не мочно, она хитрющая, своим детям дорожку к престолу торит![200]

И на Руси было то же, что в других государствах, — тяжбы, зависть, подсиживание, радение своим, доносы, клевета, корысть, тщеславие; порок и личные интересы вершили судьбу страны. Так было до сих пор, и так будет, пока в жилах людей течёт горячая, а не хладная кровь. Государство, устроенное естественным образом, никогда не станет совершенным. В нём знатные кичатся своим происхождением, безродные завидуют благородным, бедные ненавидят богатых, малознатные рвутся к власти, воители хотят войны, землепашцы мира, скотоводы противятся пахарям, рабы не желают трудиться из-за похлёбки. Но пока все нуждаются в защите государства, оно существует. Эти мысли не раз приходили на ум Афанасию, вызывая невольный вопрос: ради кого он старается?

По случайности грек Кокос и Степан Дмитриев прибыли в Кафу в один и тот же день. Корабль, на котором из Подолии плыл русич, догнал между Балаклавой и Гурзуфом терпящее бедствие судно. На нём и был купец Кокос.

Новости, которые привёз пожилой, приземистый, курчавый грек, всколыхнули не только русскую колонию, но и всю Кафу. Оказывается, тайная борьба за ханский престол Крыма вылилась в открытую. Один из соперников хана Менгли-Гирея, союзника Руси, некий Эминех-бей, вошёл в сношения с османским султаном Мехмедом и признал себя подданным султана.

— Из Стамбула уже вышел огромный османский флот под началом самого великого визиря Гедика Ахмед-паши! — взволнованно кричал Кокос, всматриваясь в Афанасия маслянистыми выпуклыми глазами. — Если буря его не задержит, турки подойдут к Гурзуфу через две недели или даже раньше. Менгли-Гирей со своими преданными соратниками ушёл в горы Аюдага. Эминех-бей занял престол. Конница сверженного хана перешла в его подчинение. Крым скоро станет владением турецкого султана. Все генуэзские колонии — Гурзуф, Балаклава, Алустон[201], Ялита[202] — окажутся под его властью! Это так же верно, как и то, что моя мама гречанка!

У Кокоса Афанасий выведал, что Узун Хасан потерпел сокрушительное поражение от турок в верховьях реки Евфрата. Сообщение о своей полной победе Махмед прислал в Кырк-иер и даже в Манкуп.

Почти половина русских, узнав, что турецкий флот скоро появится у берегов Крыма, решили не покидать Кафу, твёрдо веря, что турки купцов не тронут. Остальные рискнули отправиться на родину, в том числе Гридя и Степан Дмитриев. Афанасий присоединился к ним. Несколько колонистов имели судно, груженное товарами, и звали их плыть с ними по Днепру. Но поскольку Гридя и Степан не успели запастись товарами, тем более не было их у Афанасия, то после недолгого обсуждения они решили отправиться в путь на лошадях — и быстрее, и надёжнее.

— Со мной жена Варвара поедет, — сообщил Гридя. — Она добрая наездница. И саблей рубит, и из лука на сто шагов в прутик попадёт. Обряжу её как воина. Ха, едем!

Следующим утром на морском горизонте забелело множество парусов. Это шла к Кафе османская эскадра[203]. В тот же день друзья покинули город и направились к Перекопу.

Восхитительно скакать весенней зеленеющей степью на горячем сильном жеребце, когда впереди единственно лучшее и каждый прыжок твоего коня приближает будущее.

От сладких запахов трав и цветов кружилась голова. Парила нагретая солнцем влажная земля. Проносились вдали табунки диких лошадей-тарпанов, охраняемых свирепыми вожаками. Жеребец Афанасия жадно и шумно втягивал расширенными ноздрями душистый воздух, слыша призывное ржание кобыл. Шуршала под копытами лошадей седая трава ковыль. Прогретые склоны курганов были усыпаны алыми маками и казались окровавленными. Порой в струящемся мареве с треском и шумом взлетали из травы черноголовые фазаны, а в переплетениях отмерших трав мелькало гибкое рыжее тело степной лисицы. Кони на ходу срывали молодые побеги, не имеющие пока ости, и с лиловых губ их капал тягучий зеленоватый сок.

Путники были в полной воинской справе, каждый вёл на поводу запасную лошадь с перемётными сумами. Варвара, жена Гриди, сопровождавшая мужа во всех его «заморьях», выглядела заправским воином, сидела на лошади уверенно, крупная, ширококостная, в кольчуге, шлеме. Лук за плечом, сабля на боку придавали ей грозный вид. Она и на самом деле оказалась метка, сноровиста и однажды на привале на полтораста шагов пробила стрелой тополёк в руку толщиной. Иногда Варвара ради забавы схватывалась с мужем в шутливой рубке на саблях, ловко уходя от ударов, умело прикрываясь круглым медным щитом. Афанасий и Степан только восхищённо крякали, наблюдая за мастерским боем. Степан приговаривал:

— Ай да Варвара-краса, длинная коса, истинно богатырша! Такие, как ты, на Куликовом поле с татаровями насмерть бились!

— Я что-то не слышала, чтоб там женщины сражались, — говорила богатырско, поправляя выбившуюся из-под шлема косу.

— Так они ж переодетыми были! Мой дед до девяноста лет дожил. На Куликово поле пошёл восемнадцатилетним. Служил у боярина-ведуна Боброка. Так он сказывал, у них в Засадном полку поболе десятка девиц находилось! Одну из них тож Варварой звали. Сказывал, ох и могуча была. С матёрыми воинами боролась, на лопатки дожила. Она-то и хотела вместо инока Пересвета с татарским богатырём Челубеем схватиться. Да Боброк не разрешил.

— Можа, и победила бы, — заметила Варвара.

— Дедок мой часто её вспоминал. Погибла в той битве. Когда нашли, на ней живого места не оказалось. Она на холме из трупов татар лежала...

Слушая, Варвара смотрела в степь затуманенными глазами, словно видела перед собой Куликово поле, женщину-богатыршу в кованом шеломе и с мечом в руке.

Привалы устраивали на берегах озёр. Ужинали, пускали лошадей пастись, оставляли дежурного, укладывались спать. Усталые спутники Афанасия засыпали быстро. А у него почему-то пропал сон, порой он всю ночь ворочался с боку на бок, чувствуя, как тяжёлой мутью наливается голова. Когда бессонница стала повторяться, он вызвался дежурить у костра всю ночь и часто уходил в темноту, прислушиваясь, не раздастся ли шорох подкрадывающегося врага или звук спущенной тетивы.

Варвара первая заметила, что с Афанасием творится что-то неладное. Он становился всё молчаливее, угрюмее, словно его изнутри подтачивала злая болезнь или томила неотвязная дума.

— Ай занедужил? — спросила она однажды.

— Вроде нет, — удивился Афанасий.

— Аль возвращению не радуешься?

— Тоже бы не сказал.

— Чего ж кручинишься?

Афанасий молча пожимал широкими плечами: он и сам не знал, отчего изнывает, какая причина душевной тяжести.

— Семья-то есть? — продолжала допытываться Варвара.

— Есть. Жена и сын.

— Сыну сколько?

— Шесть годочков.

— Ай без тебя родился?

— Я в это время в Персии был.

— А как же сведал, что сынок появился?

— Друг ко мне приезжал, сказал.

Вмешался Гридя, укоризненно заметив жене:

— Ну чего ты, лопота, человеку душу травишь? Мало ли у него забот, столько всего перевидал, напереживался. — И тут же сам не утерпел, спросил: — А вот скажи, Афонь, к царю обезьяньскому не боязно было являться?

Афанасий отмолчался. Хоть и свои, но душу не раскроешь. Слишком маловразумительны слова, а между словами слишком огромно пустое пространство, на котором легко теряется мысль.

Именно Варвара обратила внимание и на то, что молится он редко и неохотно, как бы вынуждая себя к этому.

— Обасурманился ты, — строго сказала она, — лба лишний раз не перекрестишь. Господа нашего призывай чаще, тем и спасёшься!

Он знал, что не спасётся. И однажды услышал, как по-женски наблюдательная Варвара шепнула Степану и Гриде:

— Посмотрите, мужики, у Афанасия взгляд как у мертвеца!

Они проезжали мимо татарских аулов из множества глинобитных мазанок и высившейся над плоскими крышами мечети. В аулах были лишь женщины, старики да дети. Мужчины, как обычно, до поздней осени находились в походе за добычей. Татарки удивлённо провожали глазами небольшой отряд, звонко перекликаясь между собой, не подозревая, что их слова достигают слуха странников.

— Вуй, Зейнеб! Чужеземцы едут!

— Одна, кажется, женщина!

— Это же русичи!

— Жаль, наши воины в походе, поглядите, как набиты их хурджины!

На пыльной улице одного из аулов навстречу им выбежала молодая русская женщина с бритоголовым татарчонком на руках, рыдая, кинулась к ним.

— Родненькие! Свои! Глазыньки мои ослепли, на чужих глядючи! Как услышала русскую речь, сомлела вся! Родненькие, вы с каких краёв будете?

Но тут из ворот резво выскочил старик в чёрном колпаке. Размахивая нагайкой, гневно закричал женщине, чтобы та немедленно вернулась. Рабыня остановилась, словно на невидимую стену натолкнулась, отпрянула, съёжилась и, плача, поплелась обратно. Старик зачем-то погрозил русичам нагайкой, что-то невнятно прошамкал и закрыл за собой ворота. Гридя только зубами скрипнул.

За селениями паслись стада, их охраняли подростки и здоровенные остроухие собаки. Далеко на западе в сиреневой дымке виднелись горы Аюдага.

— Раньше здесь тавры жили, — заметил как-то Степан, — племя древнее, потому страна и называется Таврией. Сейчас те из них, кто жив остался, в горах прячутся. Народ христианский, от греков православие приняли.

— Край уж больно благодатный, жалко, нехристям достался, — сказала Варвара, оглядывая ковыльную степь, и вдруг схватилась за лук. — Эвон дрофа поднялась!

Из высокой травы шагах в тридцати шумно взлетела большая грузная птица. Варвара взвизгнула, приподнявшись на стременах, первой же стрелой сбила дрофу.

— Гляньте! — крикнул Степан. — Полон ведут!

Впереди из-за крутого глинистого холма, за которым исчезала .дорога, выходила длинная вереница связанных попарно женщин и подростков. По краям ехала конная охрана, бежали собаки, охраняя людей словно отару. Женщины шли, тяжело ступая босыми, стёртыми в кровь ногами, глядя прямо перед собой, как слепые, измученные лица их были запылены. В мёртвой тишине слышалось лишь шарканье ног и вздохи. Афанасия поразили глаза пленниц, — они были пустые и неподвижные. Страдания выжгли в них всякий проблеск мысли. Вслед за вереницей проследовала толпа конных татар, которые везли плетёные корзины, из которых торчали русые и льняные головки детей.

— В Кафу ведут, — шепнул Степан.

Гридя вдруг, свирепо оскалясь, прорычал:

— Не могу видеть такое, у-у... аль мы не воины? Освободим бедолаг! Сабли при нас! Силой Бог не обделил! — Он рванул саблю из ножен.

Его руку перехватил Степан.

— Хочешь, чтоб все погибли? — угрюмо спросил он. — Нас порубят, а заодно и полон! Татар же добрая сотня!

— Иэ-эх! — дико промычал Гридя, в отчаянии замотав головой, и выругался, столь страшно помянув ангелов и херувимов, что Варвара скорбно поджала губы.

Татары косились на русичей, скалили в ухмылке острые белые зубы. Один из них, видимо старший, придержав коня, спросил у Афанасия, приняв за своего:

— Хабар бар? Новости есть?

— Йок хабар. Нет новостей.

Варвара шепнула Степану:

— Скажи нехристям, что турки Кафу захватили. Пусть не гонят пленных туда. Отсюда до Перекопа ближе. Может, кто убежит!

Степан оживился, прокричал по-татарски о появлении под Кафой турецкого флота.

— И Менгли-Гирея уже свергли! — добавил он.

Но охрана известию лишь обрадовалась, воины загомонили между собой, а сотник отозвался, что теперь пленниц можно продать с большей выгодой.

— Особенно детей! — сообщил он. — Мальчиков турки сделают ени чери, а девочки станут услаждать османов в постели! Спасибо за новость! Эй, поторопите полоняниц! — велел он.

Теперь Варвара рванула из колчана стрелу. Сотник даже не подозревал, насколько он в это мгновение был близок к смерти. Степан образумил женщину. Она заплакала.

А впереди уже виднелись огромные валы Перекопа.

Афанасий ехал опустив голову, сгорбившись, плохо замечая происходящее, душа его пребывала в раздвоенности, словно две птицы метались как в запертой клетке, — одна тосковала по Руси, стремясь за птичьими караванами, что уносились на север, торжествующе клича в поднебесье, вторая рвалась в безбрежный простор мироздания могучим и вольным порывом, готовая слиться с бесконечностью света, раствориться в нём.

В полдень следующего дня маленький отряд выехал из единственных северных ворот пыльного Перекопа. Впереди лежало необозримое Дикое поле. Возле ворот сидел древний еврей с замшелым от старости лицом и трясущейся головой, завернувшись в истлевший бурнус; он держал в ветхой руке крохотные весы — принадлежность менялы. Наверное, это и был тот самый еврей, который много лет назад спрашивал у входивших в город полоняников, остались ли на Руси ещё люди, или она совсем опустела. Афанасий остановил возле него жеребца. Почувствовав тень, упавшую на него, старик поднял мутные глаза, прошамкал беззубым ввалившимся ртом:

— Господин желает получить за динары московские монеты?

Углядчив оказался меняла, его чёрные губы вдруг исказила хитрая усмешка. Гридя за спиной Афанасия проворчал:

— Видать, чарами шкодит старик.

— Езжайте, я догоню вас, — сказал проведчик.

Гридя тронул коня, направив его по дороге, что шла к далёкой излучине Днепра, где река поворачивает на северо-запад. Оттуда старинный шлях вёл на Киев. Друзья оглядывались на Афанасия, Гридя махнул ему рукой, мол, не задерживайся. Но тот медлил, томимый! неясными предчувствиями. Он видел старика как бы в зыбком тумане, подобно отражению в колеблемой воде. И пока Афанасий смотрел, трижды менялось лицо старика. Сначала на нём проступили черты волхва, затем самого Афанасия и наконец оно стало напоминать лицо юноши. Вдруг наваждение исчезло, опять был древний еврей. Он улыбался страшной улыбкой, и взгляд его казался безумным, когда он отрывисто, как в бреду, заговорил:

— Гей, гей! Я вспомнил, кто ты! Много ваших прошло здесь, русич, ох много! Эта земля не называлась тогда Диким полем. Здесь были города, и люди насыпали поперёк степи земляные валы[204]. Помню вашего князя Владимира, когда он шёл на Херсонес...[205] ...пыль тогда затмила солнце. Конь его стоял на том месте, где сейчас стоит твой. Мы славно побеседовали!.. Видения слепят меня... Мешаются в памяти... О Иегова, зачем ты дал мне столько лет жизни? Ты, русич, не доживёшь до возраста, когда память станет тяжкой обузой! Гей, гей! Я ли не Вечный Жид? Куда девались скифы? Где храбрецы римляне? Уж не развеялись ли в прах копьеносные готы? В дни моей молодости от сарматов остались лишь могилы и курганы! Я всё помню, русич! Много конниц проносилось по Дикому полю, но безжалостнее всех были гунны. Я видел, как они резали животы беременным женщинам и поедали дымящийся плод, подобно голодным волкам. А что будет через тысячу лет, русич? По этой степи пойдёт железная конница, стальные лошади будут изрыгать огонь, убивающий на расстоянии! Я вижу! Вижу! О Иегова, зачем ты наградил меня зрением? — Старик погрозил скрюченным кулаком небу, не прерывая горячей речи, в которой странно смешались воспоминания с пророчествами, жалобы с молитвами, вопросы с ответами. — Покоя хочу, покоя! Мне надоело менять грехи на святость, добро на зло, дирхемы на динары, золото на серебро. Время и вечность для меня ничто — я ли не заслужил покоя, о Иегова? Зачем меняле бессмертие? Послушай притчу о Хранителе леса... — Голос еврея вдруг стал вкрадчивым. — Вот он стоит подле меня, человек, для которого Бог в каждой травинке или листочке, значит, он будет беречь каждую травинку и каждую веточку. Пришло ли его время, нужен ли он лесу? — Весы в дрожащей руке старика вздрагивали и мелко позванивали, одна из чашечек, словно под невидимым грузом, стала опускаться, замерла на мгновение и вдруг взмыла вверх, выше соседней чашечки. И в таком положении застыла.

— Почему ты сказал, что вспомнил меня? — спросил Афанасий.

— Ты много раз останавливался здесь! В первый раз ты был воином, и взгляд твой был свиреп. Разве ты забыл, как отрубил мне голову? Взгляни! — Старик вытянул тощую шею, на ней вкруговую чернел старый шрам. — Потом ты оказался купцом, и взгляд твой горел алчностью. Ты попросил обменять арабские дирхемы на римские ауреусы и возмутился, узнав, что ауреус весит не одну сороковую долю фунта, как обычно, а лишь одну восемьдесят четвёртую[206]. И ты вновь отрубил мне голову! Но теперь ты другой.

— Что мне предстоит?

— Умереть и воскреснуть, — прошамкал безумный пророк.

Афанасий тронул жеребца. Древний еврей остался сидеть между двумя мирами.

Как раньше Афанасий стремился на юг, так теперь он стремился на север.

Отряд углублялся всё дальше в зелёную пустыню, и порой травы были столь высоки, что скрывали всадников. Здесь царствовала упоительная первозданность, словно все жизненные силы земли сосредоточились на малом пространстве, словно сверхгениальный художник широко и смело расцветил это место всеми известными красками, придав ему особенную величавость. Нельзя было и помыслить, чтобы сравнить эту роскошную степь с астраханской или персидской, где песчаная растительность выгорала под жарким солнцем, превращаясь в сухое ломкое пыльное покрывало, где бодрился лишь тамариск, а вся прочая зелень становилась летом желта и безжизненна. Здесь же зной лишь усиливал буйство растительности, наливались зрелостью травы; местами степь напоминала седое море, волнующееся от ветра, но чаще походила на цветущий луг, где свежий воздух был напоен разнообразными ароматами.

Стали встречаться редкие пока дубравы. Могучие вековые дубы необъятной толщины торжественно и гордо вздымали свои царственные кроны на неизмеримую высоту, словно подпирая ими небо. Возле первого дерева-великана Афанасий остановил коня, слез с него, припал к огромным корням и долго лежал неподвижно.

Чем ближе они подъезжали к границе леса, тем больше друзья тревожились за Афанасия. Он менялся на глазах. Отказался охотиться, не ел мяса. У него отросла длинная, сплошь седая борода, лицо потемнело, взгляд странно углубился, стал отсутствующим, как у покойника, словно Афанасий пребывал уже не в этом, а в другом, неведомом мире. Разговаривал он неохотно, мало, голос его стал глухим, старческим. Однажды Варвара, перекрестившись, тревожно сказала мужу и Степану:

— Жутью несёт от Афоньки-то. Чувствую, не жилец он.

Если бы сейчас Хоробрита увидел Кирилл, то непременно бы заметил, что его друг стал походить на волхва.

Зелёные ветры проносились по равнине, рощи шумели юной листвой, запахи разнотравья плыли в воздухе, вливая в тела живых существ новые силы, заставляя напрягаться в борьбе за жизнь. А бывший проведчик слабел, жизнь уходила из него.

Но зрение и слух его обострились неимоверно; так прощально вспыхивает костёр перед тем, как угаснуть. Стоило ему опустить голову, как уши наполнялись множеством шорохов, идущих из-под земли, шипением, потрескиванием, перед его глазами возникала чёрная пахучая плоть земли, которая корчилась, напрягаясь, рождая мириады ростков новой жизни, пробивающихся к свету, чтобы стать травами, цветами, деревьями. Он брал в руки влажную, жирную землю, с наслаждением вдыхал горьковатый пряный дух её. Тело его стало необычайно лёгким, руки усохли, почернели, походили на сухие опавшие листья.

И наступило время, когда ему захотелось сойти с коня и неспешно брести по лесу, опираясь на клюку. Тогда друзья заметили, что он разговаривает сам с собой.

— Лес зовёт, чую, одиноко ему без Хранителя... Родники с живой и мёртвой водой ждут, выпустить их надо на свет божий... — бормотал Афанасий.

Однажды на привале путники услышали мерный, настигающий топот копыт нескольких лошадей. Степан, Гридя и Варвара встревожились, затушили костёр. Но топот оборвался. Решили покинуть стоянку и в темноте ехать дальше. Топот возобновился, но уже не приближался. Ехали всю ночь по звериным тропам, держа направление на Полярную звезду, и так же упорно следовали за отрядом неизвестные. Погоня оставила Афанасия равнодушным. Его дух и мысли уже были в ином измерении, не подвластном обычным прихотям и страхам, — все они остались где-то внизу, в бурлении человеческих страстей, где одни называют Всевышнего господом, а другие — аллахом.

Лес беспокойно шумел, принимая странников под свой зелёный полог. Он был полон жизни. Густой ельник темнел по берегам рек, соловьи распевали в зарослях черёмух, малиновки вили гнёзда, могучие вепри проламывались в лещиннике. Манили покоем озарённые светом лесные полянки, пёстрые от цветов. Там покачивала белые соцветия сныть, пушистая таволга издавала медвяный запах, тянулась к свету красная герань, голубели в траве анютины глазки, трудолюбиво жужжал грузный шмель, облетая розовый клевер, и паслись на опушке пугливые олени, сами похожие на цветы.

Сладкая истома охватывала Афанасия, ему хотелось слиться со всем, что его окружало, раствориться в зелёных ветрах, в пении птиц, в солнечном свете.

Однажды путники наткнулись на огромного бурого медведя. Тот, ворча и мотая башкой, разрывал трухлявое дерево в поисках жирных личинок. Зверь был так увлечён, что не услышал приближения людей. Степан, Гридя и Варвара схватились за луки. И несдобровать бы лакомке, но вскрикнул Афанасий. Услышав человеческий голос, медведь всплыл на дыбы, остолбенело уставился на пришельцев, грозно взревел, готовясь напасть или дать стрекача. Он был стар, матёр и до сих пор помнил, как больны раны от стрел: в непогоду ломило правое плечо.

— Оставьте луки! — предупредил своих спутников Афанасий.

И тут случилось необыкновенное. Услышав глухой голос, медведь вдруг радостно рявкнул, опустился на землю и, по-щенячьи взвизгивая, смиренно подполз к Афанасию, который пристально смотрел на него, сойдя с коня и передав поводья Варваре. Лошади под седоками фыркали, пятились.

Медведь подполз к Афанасию, оставив в траве широкую борозду, поднял голову и робко лизнул протянутую ладонь человека. Тот отечески погладил его, ласково произнёс:

— Ну, топтун, дождался. Вот я и вернулся домой.

Бурый что-то проворчал дружелюбно и вновь лизнул старческую тёмную руку.

— Где же твой друг — леший? — спросил Афанасий.

Медведь встал, встряхнулся и направился к темнеющему ельнику, непрестанно оглядываясь, давая знать человеку, чтобы он следовал за ним.

Лесное чудовище поджидало их на прогалине. Поза его была мирной, хотя на широченных покатых плечах гиганта вздыбилась бурая шерсть. Огромные руки свисали ниже колен, пристальный горящий взгляд не выражал ни ярости, ни недовольства. Какое-то время Афанасий и леший молча и внимательно смотрели друг на друга — два отшельника, отныне связанные одной судьбой. В глазах гиганта вдруг промелькнуло нечто, похожее на сочувствие, он шумно вздохнул, шагнул в сторону, как бы освобождая дорогу, шагнул ещё раз, поверх кустов бросил прощальный взгляд через плечо и скрылся в ельнике.

— Иди, топтун, погуляй, — велел Афанасий.

Когда Бурый ушёл в лес, отшельник вернулся к спутникам, изумлённо взиравшим на происходящее. Он снял с плеча походную сумку, протянул её Степану со словами:

— Отдай князю Семёну Ряполовскому или дьяку Василию Мамырёву. Они знают и ждут. Скажите им, что Хоробрит умер.

— Окстись, Афонюшка, что ты удумал! — вскрикнула Варвара.

— Лес зовёт меня.

— Дак сынок у тебя малой!

— Боярин Квашнин его взрастит. Он поклялся мне в этом. Я здесь останусь. Для людей я умер, — повторил он бесстрастно. — Вам лучше уехать сейчас, солнышко опускается, скоро здесь духи соберутся. Прощайте! Коня заберите с собой.

Гридя увещевающе сказал:

— Вижу, ты изнемог, Афонюшка, но потерпи ещё трошки, до Москвы несколько переходов осталось, скоро жену обнимешь, сыночка, радостью вылечишься. Не можно тебя здесь одного оставить, погоня идёт следом.

— Умрёшь, кто тебя похоронит? — добавил Степан, соболезнующе покачивая головой.

— Уезжайте. Возвращаться не смейте.

Он сел под старым дубом-великаном. Друзья с ужасом смотрели, как Афанасий на глазах превращался в дряхлого старика. Полосатый бурундук, посвистывая, взобрался к нему на колени, словно на пенёк, поднялся на задние лапки и стал умывать свою мордочку. Юркая белка спустилась вниз, прыгнула на плечи старика. Отшельник что-то бормотал, с отсутствующим видом, но вскоре его запавшие глаза открылись, увидя, что его спутники не решаются тронуться с места, он прощально махнул рукой, закрыл глаза и больше их не открывал.

Гридя переглянулся со Степаном, вздохнул, сказал плачущей Варваре:

— Раз так надо, поедем!

— Не по-христиански же! — взмолилась Варвара.

Гридя только сморщился и, не оглядываясь, поехал прочь. Степан и Варвара последовали за ним.

Стоит посередине поляны чудесный дуб-великан. Чужому глазу он видится обыкновенным. Только очень старым. Но говорят сведущие люди, что посередь него труба тянется от царства небесного к царству подземному, а в той трубе молонья сверкает — это и есть ось мира. Умрёт дуб, сгинет и мир.

Потому лесу и нужен Хранитель.

Затих на северной стороне поляны топот копыт. Тени от деревьев вытянулись, достигли берёзок-красавиц, кроны их нежно зарозовели в закатных лучах солнца. Вышли на поляну олени, стали мирно пастись возле замшелого валуна, на боку которого виднелся древний круг с расходящимися от него лучами. Знак Перуна. Под валуном, невидимые в земляной темноте, бьют два родника — с живой и мёртвой водой. Ещё говорят знающие люди, что родники раз в сто лет выступают на поверхность земли, а затем вновь скрываются. Успеешь набрать в это время живой и мёртвой воды — твоё счастье.

Опять послышался топот лошадей, но уже с южной стороны. На поляну выехали всадники в татарских одеждах. Увидели Афанасия. Пропели стрелы в темнеющем воздухе. Олени унеслись прочь. И вдруг вечернюю тишину нарушил громовой рёв. Два огромных существа выскочили к дубу и бросились на всадников. Те стегнули лошадей, поскакали назад, скоро рёв и крики замерли в отдалении. И тогда между берёз мелькнул человек, и на поляну вышел древний старик-волхв. Из-под замшелого валуна пробивались две струйки, исчезая в траве. Волхв приблизился к Афанасию и обрызгал его мёртвой и живой водой.

Дуб поскрипывал, словно что-то шептал. В складках мощной коры копошилась лесная мелочь. Мгновения текли. На поляне потемнело, но вскоре её залил лунный свет, словно накинули на неё серебристое покрывало. В неестественной тиши замершей на полушаге природы у подножия дуба сидел юноша.

Жернова времени остановились. И родился Зов, неслышный и гремящий, идущий ниоткуда и со всех сторон; он усиливался, заполнял всё пространство, вплетаясь в хрупкую ткань тишины.

И повинуясь нарастающему Зову, на поляну тонкими белёсыми струйками полезла навь.

Юный волхв поднялся с земли. Человек вернулся к своим истокам.

17 июля 1997 года,

г. Гатчина.

Примечания

1

Озям — верхняя крестьянская одежда.

2

Ступни — лапти.

3

Оборки — бечёвки, закрутки на лаптях.

4

Епанча — распашной плащ поверх доспехов.

5

Еловец — кусок красной юфти, прикрепляемый к навершию шлема в виде флюгера.

6

Гай — лес.

7

Див — сказочное чудовище.

8

Головотяп — разбойник.

9

Веска — деревня.

10

Лапотье — одежда, здесь: шкура.

11

Барб — барс.

12

Крупный бурый медведь за один приём может съесть до 40 килограммов мяса.

13

Навь — подземные духи.

14

Желя — печаль.

15

Заклёклая — мокрая шерсть, пахнет псиной.

16

Кляпцы — силки.

17

Смысл этой фразы в том, что подземной частью дерева управляют подземные духи (навь), стволом — лесные духи, состояние кроны зависит от тех и других.

18

Обры — кочевое племя воевали со славянами.

19

Лядина — молодой лес, кусты.

20

Купище — рынок.

21

Баская — красивая.

22

Сыта — напиток из мёда.

23

Лепшие — то есть лучшие, знать.

24

Стригольничество появилось на Руси в конце XIV века.

25

Свей — швед.

26

Аз есмь — в старину заменяло местоимение «я».

27

Таем — тайком.

28

Калита — Кошель.

29

В 1467 голу.

30

Союз германских и западнославянских городов, в котором к середине XV века было больше 100 городов.

31

1462 год.

32

С 1228 по 1462 год Русь вынесла около 160 внешних войн и 90 междоусобиц.

33

Представление о стоимости товаров в караване дают жалобы купцов. Так, шедший «полем» к Азову караван в 300 вьючных и 200 сменных лошадей был ограблен на 1500 рублей, и купцы лишились всего.

34

Оборонительный рубеж от Козельска до Тулы и далее до Оки.

35

Феофан Грек перебрался в Россию из Константинополя в конце XIV века. Некоторое время вместе с ним работал знаменитый живописец Андрей Рублёв (1360—1430).

36

То есть с запасными конями.

37

Булгак — смута.

38

Генуэзская колония в Крыму, современная Феодосия.

39

Забегая вперёд, скажем, что через несколько лет князя Холмского обвинят в заговоре, посадят в тюрьму и вскоре отрубят голову.

40

Имеется в виду Гай Октавий Август, внучатый племянник Гая Юлия Цезаря, правивший в Риме в 43 г. до н. э. — 14 г. н. э.

41

Московская серебряная монета называлась лентой, весила она 0,4 грамма. 200 денег составляли рубль, 100 — полтину, 20 — гривну, 6 — алтын. О ценности московских денег говорит такой факт: наёмный работник за год труда зарабатывал полгривны (10 денет).

42

В XIV веке наравне с понятием «Русь» уже употреблялось «Росия».

43

Александрийский купец и монах, в VI веке совершил путешествие в Индию.

44

Семитысячный год по церковному календарю наступал летом 1492 года.

45

Кризис между титулованным боярством и самодержцами все нарастал и нашёл своё разрешение в «Великой смуте» при Иване Грозном, он привёл к опричнине и уничтожению боярства, а в конечном итоге — к смене династии Рюриковичей династией Романовых.

46

Горлатная шапка — шапка из меха куницы.

47

Харатье — бумага.

48

То есть 1395 год. Разница между старым и новым летоисчислением составляет 5508 лет.

49

Средняя Азия. Чагатайский улус назван но имени сына Чингиза Чагатая.

50

Московская рать выступала в походы пятью полками: большой полк, правая рука, передовой и сторожевой полки, левая рука. Каждый полк имел одного или нескольких воевод. Должности воевод по старшинству следовали в таком порядке: первое место принадлежало первому воеводе большого полков, второе — первому воеводе правой руки, третье — первым воеводам передового и сторожевого полка, которые были ровня, четвёртое — первому воеводе левой руки, пятое — второму воеводе большого полка, шестое — второму воеводе правой руки и т. д.

51

Ата — отец (тюрк.).

52

Обояльник — обольститель.

53

Что позже и случилось. В 1471 году подвоз хлеба в Новгород был задержан. В том же году Иван III одержал победу над городом.

54

Чуга — короткий нарядный кафтан с узкими рукавами, служил для охотничьих выездов.

55

Чиры — башмаки.

56

Т. е. католик.

57

Имеется в виду Тевтонский орден.

58

Хупавый — гордый, тщеславный.

59

К описываемому времени бревенчатые мостовые в городе сменились примерно двадцать раз.

60

Туда и сюда.

61

Автору показалось уместным привести первоначальный текст «Слова», переписанный с подлинника, скорей всего, в Новгороде, потому что он сохранил диалектные особенности этой местности.

62

Предположительно, имеется в виду император Троян (53 — 117).

63

Случившееся — исторический факт, как и многое другое, описанное в летописях. Вообще, волнений в Новгороде до присоединения его к Москве было много.

64

Ценности спрятаны в... храмах — так легче охранять сокровища.

65

Казачок — младший слуга, подросток.

66

До этого некоторые удельные князья имели свои монетные дворы, что приводило к путанице в счёте, порой одинаковые монеты имели разный вес и ценность. Теперь хождение стала иметь только московская денга. Полтина, гривна, алтын служили счётными единицами.

67

Выжлецы — собаки-ищейки.

68

Лес и кусты.

69

Новый Успенский собор был начат в 1471 голу. По замыслу Ивана III он должен был превзойти но красоте и величию Софийский собор в Киеве. Для строительства собора пригласили двух подрядчиков — В. Д. Ермолина и В. Ховрина, но между ними произошла «пря». В. Ховрин стал строить один.

70

Фуртовина — буря, шторм.

71

Вар — жара, пекло.

72

Тезиками называли персов.

73

Гривна равна 408 граммам.

74

Поруб — пристройка к избе.

75

Династия Тан правила с 618 но 906 г.

76

Нынешний северный Пакистан.

77

Второй поход на Казань, закончившийся подписанием мирного договора, состоялся уже после отъезда Афанасия Никитина, в 1469 году.

78

Клеть — летняя горница.

79

Завтрак, за-утро-к.

80

Муромли — камешники, вообше мастера.

81

18 января день Афанасия и Кирилла. В это время стоят крепкие морозы.

82

Символ «Ђ» заменяет устаревшую букву «Ять». Примеч. bookdesigner’a.

83

Ширваншак — такой титул носил шах Ширвана.

84

Султан из династии Тимуридов (1451—1469).

85

Каспийское море.

86

Правил в 1436—1467 годах.

87

Так писал посол Герберштейп в книге «Записки о Московии».

143

88

Летописи упоминают об ограблении торговых караванов в сто и более купцов, называя стоимость ограбленного в 1,5 — 3 тысячи рублей. А с Никитиным плыло не более двадцати двух купцов, и при этом везли они «рухлядь».

89

Литорея — система замены одних букв другими, разработана в XIV веке.

90

При сыне Ивана III Василии Семёну Ряполовскому отрубили голову. Под предлогом заговора. Но, скорее, причина в другом: он слишком много знал.

91

Здесь и далее подлинный текст Афанасия Никитина.

92

Английский посол Антон Дженкинсом, выехавший 23 апреля из Москвы, прибыл в Астрахань 14 июля. Это было в 1558 году.

93

Чёрт! Дьявол!

94

Тюркское название Волги.

95

Чего надо?

96

Рукав дельты Волги.

97

Турлучиые мазанки — жильё из жердей и прутьев, обмазаннЫХ глиной.

98

Олмоборотиая псрхняя одежда.

99

Имеется в виду Богунская мель под Астраханью.

100

Стой!

101

Жители горной области на юго-западе Дагестана.

102

Тохтуй — чехол, предохраняющий стрелы от сырости.

103

Джид — плоский колчан для копий.

104

Кайдалики — стрелы с плоскими наконечниками.

105

Так в своих записках А. Никитин называет Каспийское море.

106

Ещё в XVII веке на Кавказе и в притеречном лесу, который здесь упоминается, водились тигры и львы. Их истребили с появлением огнестрельного оружия.

107

В районе современной Махачкалы, т. е. южнее алан. Сообщить новость могли только с юга.

108

Имеется в виду комендант крепости Нарын-Кала, что в Дербенте.

109

Древнее береговое право. Суда, выброшенные на берег, становились собственностью местных жителей.

110

Танга — родовой знак, означающий, что обладатель его находится под защитой рода.

111

Начало употребления аркебузов относится к середине XV века.

112

Адаты — обычаи горских племён.

113

Выходы горящих газов и нефти, которые видны на большом расстоянии от Баку. Нефть заливали в светильники, использовали в качестве лечебного средства.

114

Имеется в виду г. Чапокур на южном берегу Каспийского моря.

115

Города в Персии. См. карту.

116

В г. Рее, по преданию, был умерщвлён имам Хусейн с семьёй, после чего землетрясение разрушило Рей.

117

Город в Персии.

118

Батман — мера веса, около 64 кг.

119

Законодательство Руси отличало должника, потерявшего товар «бесхитростно», например из-за захвата его враждебной «ратью», от должника злостного. Несостоятельный должник ставился «на правёж», включавший сыск и избиение.

120

Старорусские название созвездий Плеяд, Ориона и Большой Медведицы.

121

Будла родился в 623 году до Р. X.

122

Мирза Джеханшах (1456—1467) правил тюркским племенем Кара-Коюилу (Чернобаранные). Овладел частью Армении. Погиб в сражении с войсками Узуна Хасана за два года до приезда А. Никитина в Чапакур.

123

Этот текст особенно важен для характеристики мировоззрения Афанасия Никитина, возникшего у него в Индии. То, что он пишет слово «Бог» на четырёх языках — арабском, персидском, русском и тюркском, — свидетельствует о том, что он приходит к пониманию единого Бога, равно и единого человечества.

124

Договор князя Игоря в 944 году. Договор Святослава в 971 году.

125

Пословица возникла как напоминание о голоде в г. Родне, осаждённом Владимиром в 980 году.

126

Василий Папин отправился в поход и был убит под Казанью в 1470 году.

127

Еломань — утолщение на конце сабли для нанесения более сильного удара.

128

Имеется в виду Людовик XI (1461—1483).

129

Так называлась Чехия. Крестовый поход на неё был совершён в первой половине XV века.

130

То есть всё делает с помощью циркуля и линейки.

131

А. Никитин имеет в виду приливы.

132

Великий день — Пасха.

133

Фомина неделя — вторая после Пасхи.

134

Тава (даба) — название корабля, не имеющего палубы. Этот тин судов до сих пор используется на морских линиях юга.

135

Маскат, Дега, Калхат, Камбей, Чаул — города (см. карту) на Аравийском и Персидском побережьях.

136

Историческим прототипом Ходжи Насреддина был турок-сельджук (род. в 1207 г.). Но позже было много неистощимых острословов, носивших то же имя. Встреча Никитина с одним из них вполне вероятна.

137

Лек — красящее вещество.

138

Тот самый Ахмад ибн Маджид, который позднее привёл корабли Васко да Гамы в Индию. Впоследствии лоцман с горечью воскликнет: «Когда бы ведать мне, что от них будет!»

139

Гарип — чужеземец.

140

У этого слова два толкования: сильный (бала), загорелый (балцат).

141

Вирупакша (1465—1486), последний правитель Виджаянгара.

142

То есть, содержание Орлика обошлось Афанасию и такую сумму. Она не просто большая, а очень большая. Умысел Хоробрита заключается в том, чтобы заставить задуматься того, кому предназначены записки, о расходах на конницу.

143

Западные Гхаты.

144

Мелик-ат-туджар — титул великого визиря Махмуда Гавана.

145

То есть 200 тысяч.

146

Фата — кусок ткани обёрнутый вокруг бёдер наподобие юбки.

147

Так Афанасий называет Аравию.

148

Каноджи — область в среднем течении Ганга.

149

Ману — мифический прародитель людей. Ашока — царь, объединитель Индии, правил в III веке до н. э.

150

«Махабхарата», «Ригведа» — старейшие памятники индийской словесности, поэмы, содержащие мифы о сотворении вселенной, людей, золотом веке, потопе и др. «Ригведа» состоит из 1028 гимнов, авторы которых часто неизвестны.

151

Спасов день приходится на 6 августа. Успенье — на 15 августа.

152

Кендарь — мера веса, в данном случае около 40 кг.

153

Хозяйочи — помощник князя по финансам, то же, что казначей.

154

Кафыры — неверные, язычники (араб.).

155

Мера расстояния, равная примерно 10 верстам.

156

Гаурыки — наложницы из числа пленниц.

157

Бут, бутхапа — Афанасий Никитин эти слова употребляет в значении «идол», «идольский храм».

158

Перват, где расположен комплекс храмов, посвящённых шиваистскому культу.

159

Фута — серебряная монета.

160

И на самом деле. Вскоре после отъезда Афанасия Никитина из Индии Бахманидский султанат из-за внутренних неурядиц распался на ряд мелких княжеств.

161

Санскритом, то есть «усовершенствованным языком», появившимся в III веке до н. э., владели многие индийцы. Это был объединяющий литературный язык. Но кроме него параллельно существовало множество наречий — пракритов. К примеру, на миллиард нынешнего населения Индии пракритов насчитывается 284.

162

Джулио Помпоний Лето (1428—1497), основатель и ректор Римской академии, путешественник. В 1472 году посетил Русь.

163

Курбан Байран — один из главных мусульманских праздников.

164

Данте Алигьери (1265 — 1321), провозвестник Ренессанса. Перевод с итальянского М. Лозинского.

165

Судно. Здесь имеется в виду средневековое портовое право, по которому чужое судно, проплывающее мимо порта, должно зайти в него и купцы обязаны предъявить свой товар для продажи. В противном случае судно захватывалось.

166

Гора Адама на Цейлоне.

167

Наждак (корундовая порода).

168

Видимо, страусы.

169

Южный Китай.

170

Фарфор.

171

Возможно, имеются в виду шёлковые ткани.

172

Почка — старинная мера веса. Различалась лёгкая почка — 0,17 г и тяжёлая — 0,21 г.

173

Зонт. Служил символом власти.

174

Благой в значении «злой».

175

Махдум — почётный титул Махмуда Гавана (араб.).

176

Судьба Малика Хасана действительно оказалась печальной. Он погиб вскоре после казни Махмуда Гавана.

177

Джунгли.

178

Вечно юные девственницы, предназначенные для утех правоверных мусульман в раю.

179

То есть около 3 м.

180

«Законы Ману» — сборник предписаний о долге, правилах поведения индийцев в частной и общественной жизни. Его составление приписывают мифическому прародителю людей Many. На самом деле, он создан брахманской школой и датируется началом нашей эры.

181

Булгак — смута (тюрк.).

182

Семёнов. Л. С. Путешествие Афанасия Никитина. М.: Наука, 1980. С. 80.

183

Среди неприкасаемых различались две категории. Чандалы и швапачи, чандалами становились за нарушение кастовых предписаний; к швапачам относились отсталые племена охотников, рыболовов, они не были рабами, но закон их не защищал.

184

Диван — высший совет при правителе.

185

Тугра — монограмма.

186

Каллур, неподалёку от алмазных копий Райчура (см. карту).

187

Неясно, о каких трёх перечисленных городах говорит путешественник.

188

Фарсах, или фарсанг — расстояние, проходимое караваном за час, примерно 6 км.

189

Это случилось 15 июля 1389 года, когда в сражении на Косовом поле сербы, боснийцы, хорваты потерпели поражение от турок.

190

Су-баш — начальник городской охраны, то же, что куттовал (тур.).

191

Паша — наместник султана.

192

Вона — порт у мыса Чам, к запалу от Трабзона.

193

Платана — порт.

194

Балаклава — порт на юго-западном берегу Крыма.

195

Гурзуф.

196

Филиппов пост. Начинается 15 ноября.

197

Заключительная молитва Афанасия Никитина. Состоит из трёх частей: общего прославления Бога, прославления (несколько искажённого) по 22 — 23 стихам 59-й суры Корана, перечня эпитетов Аллаха. На арабском языке. Автор должен отметить не только несомненную одарённость Афанасия Никитина как литератора, но его феноменальную память, ибо всё вышеупомянутые стихи и эпитеты Аллаха на чужом языке он воспроизвёл, не имя под рукой подлинника — Корана. Не каждый специалист способен на подобное.

198

Манкуп, или Феодоро — греческое княжество на южном берегу Крыма, вскоре после отъезда Афанасия из Крыма захваченное турками.

199

Иван Молодой (1458—1490), сын Марьи Борисовны.

200

Сложная дворцовая борьба и интриги впоследствии вынудили Ивана III объявить своим соправителем внука Дмитрия (1483—1509), сына умершего Ивана Молодого, но он вскоре отменил своё решение и назначил соправителем Василия III, сына Софьи (1479—1533).

201

Алушта.

202

Ялта.

203

Афанасий Никитин со своими товарищами покинул Кафу весной 1475 года. А на Петров день того же года, как сообщает летопись, «Турский салтан Маамед Кафу взял».

204

Трояновы валы, насыпанные в незапамятные времена, остатки их до недавнего времени можно было видеть южнее Киева.

205

Имеется в виду Владимир Святославович, великий князь киевский, крестивший Русь в 988 году. Предположительно, в том же году совершил поход на Херсонес, принадлежащий Византии.

206

Ауреус — золотой. Сначала весил 8 г и золото было высшей пробы. В связи с непомерными военными расходами римляне стали фальсифицировать золотые монеты, добавляя серебро, медь. Любопытно, что последние «золотые» содержали 82 части меди, 17 частей серебра, 1 часть золота.

Content

Хождение за три моря

ПРЕДИСЛОВИЕ

ВОЛХВ И ЛЕШИЙ

РУСЬ МОСКОВСКАЯ

ХОРОБРИТ

ПОДГОТОВКА

ПОГОНЯ

КОЛЬ БЛИЗОК ВРАГ, ТО БОЙ ВЕРНЕЙ МОЛИТВЫ

РУСЬ ЕДИНАЯ

ХОДЖА НАСРЕДДИН

ГАРИП

ХАНУМАН — ПОВЕЛИТЕЛЬ ДЖУНГЛЕЙ

ДВА ВИЗИРЯ

КАЗНЬ МАХМУДА ГАВАНА

ВОЗВРАЩЕНИЕ

НЕТ СТРАНЫ, ПОДОБНОЙ РУССКОЙ ЗЕМЛЕ

Примечания