Лариса Соболева

Дежавю с того света

© Л. Соболева

© ООО «Издательство АСТ», 2017

* * *

1

Мило, мило… но не более. На школьницу смахивает, хотя школьницы сейчас… хм! Черные глазки она округлила, брови удивленно приподняла:

– Вам кого?

– Вас, – расплылась Камилла в белозубой улыбке, как на плакате, рекламирующем зубную пасту. – Вы же Алисия Рогозина?

Та кивнула, притом была удивлена вдвое, потому что белокурую незнакомку с волосами до лопаток, высокую, эффектную, по современным меркам просто супер, видела впервые. Естественно, Алисию заинтриговало, кто она и зачем пришла, откуда знает ее? Ведь нечто лукавое, таинственное и в то же время решительное лилось из расширенных глаз незнакомки, разжигая любопытство, наверное, поэтому Алисия доверчиво раскрыла пошире дверь и немного отступила, приглашая блондинку в квартиру.

Камилла вошла, тщательно вытерла туфли о коврик, кинула оценивающий взгляд на потолок прихожей, стены, мебель, будто собралась купить квартиру вместе с начинкой и выискивала недостатки, чтобы сбросить цену, и сказала:

– На улице сухо, можно, не буду снимать туфли? Я ненадолго.

Алисия не успела ответить ни да, ни нет, а гостья прошла в первую комнату, там осмотрелась, странно выразив то ли восхищение, то ли осуждение:

– Вот это наворовал твой муж!

У хозяйки только рот открылся, но не все способны сразу поставить на место беспардонных людей, а что касается Алисии, так она вообще не умела разговаривать с хамами и не нашла ничего лучше, как предложить после шоковой паузы:

– С-садитесь… – А гостья до приглашения плюхнулась в кресло, закинула ногу на ногу, руки положила на подлокотники и продолжала осматривать достопримечательности квартиры. – Может, чаю? Или… – предложила Алисия.

– Нет-нет, не хочу, – отказалась Камилла, следом с наглым задором сказала: – Да ты сядь, чего стоишь?

Хозяйка явно чувствовала себя не в своей тарелке в отличие от гостьи; она присела на край дивана, точь-в-точь как провинциальная барышня из семейства потомственных интеллигентов. С полминуты Камилла бесцеремонно разглядывала ее, наклоняя голову то влево, то вправо, в общем, тоже оценивала, как лошадь на аукционе. Довольно скоро она пришла к выводу, что этой бледной скромности крупно повезло, тем временем Алисия смущенно поинтересовалась:

– Простите, как вас зовут?

Про себя гостья отметила деликатность хозяйки, другая на ее месте незамедлительно выставила бы нахалку вон, но Камилла людей различает с первого взгляда, нюхом чует, будто собака-ищейка, соответственно возникшему представлению избирает манеру поведения. Да вот незадача – внезапно ее прихватила нерешительность, именно прихватила, так как это состояние длилось недолго. И все почему? Перед ней, в сущности, стояло тощенькое дитя, Алисия вся такая узенькая, как велосипед, вся такая чистенькая и невинная (это замужняя женщина-то), да ей при всем желании не дашь тридцати трех лет! Сидит, спинку выпрямила, загнутыми ресницами без туши хлоп-хлоп, даже не подозревает, какую бомбу приготовила Камилла.

– Меня зовут Елена, – наконец изрекла на протяжном, сочувственном вздохе гостья. – Тебе твой муж не говорил, чтобы не пускала незнакомых людей в квартиру?

Кто ее стукнул по голове, чего вздумалось нравоучения читать? Неужели эхо педагогического института аукнулось? Пока Камилла задавала себе вопросы, на которые сама не смогла бы ответить, Алисия спокойно, без страха, а ведь должна была бы после слов гостьи затрепетать, заподозрив злой умысел, сказала:

– Я поняла, что вы меня знаете, хотя не помню вас. Если вы намекаете, что мне следует бояться, то бойтесь сами, вас из-под земли достанут, если…

– У меня нет намерения причинять тебе вред, – прыснула Камилла, давая понять Алисии, что она глупый маленький мышонок. – Физический вред. Я человек жутко мирный.

– Нельзя ли ясней? Зачем вы пришли?

А Алисия не по-детски строга, при всем при том Камилла не заметила даже мизерного намека на раздражение, напротив, хозяйка квартиры излучала дружелюбие. И навскидку не глупа, в ней угадывался стержень достоинства, которое – удивительное дело – низводило Камиллу до ничтожества, а эту поганку возвышало до высоконравственного эталона. Нет, правда, Камилла чувствовала себя рядом с ней маленько недоразвитой – вот анекдот! Ну что ж, сейчас выяснится, кто есть кто. Камилла подалась к хозяйке, переплела пальцы рук, говорят, это замок, не позволяющий чужой энергии проникнуть в твое энергетическое поле и навредить здоровью. Настала пора кинуть бомбу.

– Я сплю с твоим мужем. Уже год как сплю.

Девочка Алисия перестала моргать, но и только! Она прекрасно владела собой, что не входило в планы Камиллы, эдак и с мужем будет деликатничать, но… Может, Алисия не совсем поняла, что значит «сплю»? Вдруг в этой семье отношения платонические, ведь сейчас шизанутых полным-полно. Пожалуйста, вот ей разъяснение:

– То есть он изменяет тебе со мной. Регулярно. – Кажется, опять не дошло! – То есть мы любовники.

Что после откровенного признания происходит с нормальными людьми? Их начинает трясти, ибо стабильная жизнь рушится в одночасье, оскорбление бьет по нервам, внезапный удар не контролируется, обиду невозможно скрыть – каждая же моль думает, что она тропическая бабочка. Но эта серость держалась с достоинством леди Ди, как будто не о ее муже шла речь.

– А что вы от меня хотите? – спросила моль.

Камилла была поражена, однако взяла пример с Алисии и в духе светской беседы (без нажима, без ультиматума) разъяснила:

– Непонятно? Паша… э… Павел никак не решится объявить тебе, что хочет развестись, жалеет тебя. Кстати, вот тебе доказательства нашей… э… интимной близости. У него есть некоторые отметины на теле, тебе хорошо известные. Например, красноватое пятно под мышкой, а возле пупка три светлых, с неровными краями пятна, будто кожу в этих местах выбелили. На колене послеоперационный шрам, мениск вырезали. Любовник он потрясающий, ну, ты знаешь… умеет довести до оргазма, от меня он без ума… Ну, посмотри на себя и на него, вы же разные, я подхожу ему больше. Он меня любит… страстно любит. В общем, прояви инициативу. Зачем заставлять человека мучиться с тобой?

– Действительно, – пролепетала Алисия, опустив глаза. – Хорошо, я проявлю инициативу. Это все?

– Все, – развела руками Камилла, но данный жест в ее исполнении выражал сомнение, как будто она чего-то не договорила, не вдолбила этому чуду из чудес. Чудо вскинуло на нее глаза, которые выгоняли ее без слов. – Ах да, мне пора.

Алисия проводила ее к выходу, но Камиллу не устраивало спокойствие жены любовника, ну, не появилось гарантии скандала, и, будучи уже за порогом, она развернулась, вытянув руку:

– Вот кольцо, мне его Паша подарил как будущей жене. Узнаешь вкус своего мужа?..

– Узнаю, – перебила Алисия, даже не взглянув на кольцо, ей не терпелось захлопнуть за гостьей дверь, та предоставила такую возможность, направившись к лифту.

Нажав на кнопку, Камилла во время спуска вниз облокотилась спиной о стену, запрокинув голову, она чувствовала себя обессиленной, такого с ней еще не бывало. Наверное, стареет, так ведь тридцать четыре… Эта цифра повергла ее в ужас. Камилла достала пудреницу, но в лифте было темновато, здесь глупо ждать достоверности. Выйдя из подъезда, она приостановилась, разглядывая себя в зеркальце, спустя пару секунд у нее отлегло от сердца: ни одной морщинки, кожа идеальна, красота не померкла, до старения далеко.

Но комфортно почувствовала она себя только в машине, где была защищена дорогим железом, хотя на нее никто не нападал, само собой, и бояться ей некого. В салоне, стащив с головы парик, Камилла расслабилась, устроившись полулежа, бросила молодому самцу за рулем:

– Поехали.

– Ну, как прошло признание?

– Эта моль – энергетический вампир, высосала из меня все соки. Поехали, у меня еще одна встреча сегодня, потом расскажу.

– Па, есть что-нибудь вкусненькое?

София, переступая порог, выскользнула из плаща и прямиком побежала на кухню. Усмехнувшись, Арсений Александрович захлопнул входную дверь, повесил на вешалку плащ, небрежно брошенный дочерью на стул, и последовал за ней – бедная голодная девочка изучала холодильник. А ведь и правда, смотрится она в короткой юбке и обтягивающей водолазке, да с волосами до талии студенткой второго курса, но никак не замужней тридцатитрехлетней женщиной. Но когда София появляется на экране в форме, чтобы рассказать о преступлениях в городе (она работает в пресс-службе УВД), волосы укладывает в строгую прическу, челку зачесывает набок, ее кукольное личико становится не по-детски ответственным.

– Ух ты, помидоры… – София достала трехлитровую банку с солеными томатами, поставила на стол, схватила ложку.

– Руки мыть! – прикрикнул отец.

Дочь убежала в ванную, вскоре прибежала назад, к этому времени Арсений Александрович, поставив сковороду на плиту, кидал туда куски курицы из кастрюли. София же, стоя, принялась поедать помидоры, ну, а отец, догадываясь, что она опять скоро унесется, не поговорив с ним, вздохнул:

– Может, присядешь, чадо?

– Угу, – плюхнулась она на стул. – Па, дай тарелку, а то сок течет…

– Ты откуда и куда?

– С работы домой. Там шаром покати, одни полуфабрикаты, а я последнее время на них смотреть не могу, решила нанести тебе максимальный ущерб. Па, можно не разогревать, у меня времени нет, скоро приедет журналистка интервью брать, надо успеть домой доехать.

– Да ну! Настало время нести бремя славы?

Облюбовав второй помидор, София пыталась ложкой выудить его из банки, а он не поддавался, одновременно она обиженно ворчала:

– Твоя ирония неуместна, ты же знаешь, к славе, которой, кстати, у меня нет, я отношусь ровно.

– Хм. – В одном звуке отец выразил скепсис по поводу «ровного отношения». София, понимая его даже не с полуслова, а по выражению лица, поспешила уточнить:

– Ну, слава мне не помешала бы, но я не зациклена на ней. Журналистка неделю меня доставала, сказала, нам обеим это выгодно: ей – материал, мне – реклама. Кто ж откажется от бесплатного пиара?

– Дураков нет, – согласился он.

Поставив тарелку с птичкой перед дочерью, Арсений Александрович встал боком, чтобы и турку с кофе из поля зрения не выпускать ни на секунду, и дочь видеть краем глаза. Она, поедая помидоры с курицей, причмокивая и издавая сладострастные стоны, невольно вызвала у него улыбку. При всем при том его не устраивал внезапный налет, точнее, вечная спешка, София будто избегает серьезных разговоров, остается только воспользоваться отведенным временем.

– А скажи-ка, дорогая дщерь, почему ты последние три месяца редко появляешься у своего отца? Заскакиваешь на пять минут, да и то чтобы в скоростном режиме проглотить котлету и убежать. У меня, как у любящего родителя, к тебе масса вопросов, особенно когда ты звонишь и просишь «прикрыть» тебя. К моей радости, твой Борька не звонит мне.

София нахмурила лобик, зеленоватые глаза стеснительно опустила, перестав жевать:

– Я знаю, о чем ты хочешь меня спросить… не надо.

Вовремя подошел кофе, иначе Арсений Александрович не удержался бы от вопросов, принудив Софию к исповеди (ему-то она вряд ли посмеет солгать), что, возможно, привело бы к осложнениям между ними, а кому они нужны? Нескольких секунд паузы хватило на разумное решение не торопить события, он взял турку, разлил по чашкам кофеек и сел напротив дочери. Она так и не подняла на него глаз, ага – стыдилась! Посему нехотя, чтобы замять неловкость дочери, он перевел разговор в другое русло:

– Как я вижу, тебе некогда навещать отца, но писать-то ты успеваешь? Твоя пресс-служба наверняка отнимает много времени.

– Конечно, папа, успеваю, – обрадовалась София теме не новой, но хотя бы более приятной.

– Слава богу, а то ты и за сюжетом не приезжаешь, это меня беспокоит.

– С сюжетом я определилась, когда ты подбросил классного персонажа – венгра, – оживленно залопотала София, доставая из банки еще один помидор. – Кстати, я привезла тебе половину, сегодня отпечатала. Вначале думала писать другой сюжет, но два романа подряд с покойниками – многовато. Взялась за другой. Мотив необычный, как мне кажется, хотя это и девятнадцатый век, но ведь мало что изменилось…

– Изменилось многое с тех пор, дорогая, – возразил отец, – люди стали другими.

– Поэтому времена бабушки Марго мне интересней. Наша сотрудница Инесса, она дознаватель, говорит, что мотив везде и всегда один – деньги, она не права, верно?

– Не права. Но мотив действительно один на всех: желание. А исполнение желаний – это обретенное счастье, выходит, мотив один у всего человечества – стремление к счастью. Проблема в том, что каждый отдельный индивид имеет собственное толкование этого чувства: для кого-то это чужой кошелек, для кого-то власть, а кто-то мечтает о всеобщем благе.

– Ой, папа, мотив преступления не выглядит так глобально, а мне хочется написать детектив с необычным… желанием, как ты выразился.

Не забывая про помидоры, она задумалась, вспоминая…

Начало нового романа

У maman и papa по-светски чопорно выверены мимика, движения и жесты, о непринужденности не может быть и речи. Непоседливой и любознательной Марго с плутовскими зелеными глазами, которая не любила покой, трудно было держать себя в тисках светскости. Но она, дабы не злить maman и не получить порцию упреков, ровно два дня соответствовала идеалу, и то потому, что приехал брат Мишель с подполковником Суровым, иначе ее не заманили бы в родительский дом никакими коврижками. Когда же maman по просьбе papa сидела за роялем и технически безупречно исполняла вторую сонату Бетховена, Марго тихонько шепнула брату и Сурову:

– Завтра с утра едем кататься верхом, отобедаем у меня, а вечером нанесем визит одному знатному господину, он венгр, обещаю: там скучно не будет.

– Марго… – протянул было Мишель, сморщив нос, это означало, что визиты не входили в его планы, но сестра была неумолима и категорична:

– Не спорь со мной, милый, я так решила.

– Да уж, коль ты решишь, тебя не переубедишь, – посетовал он.

– А для меня желание Маргариты Аристарховны закон, – сказал Суров.

– Благодарю вас, – Марго одарила подполковника улыбкой, но, заметив укоризненный взгляд отца, плутовка приложила палец к губам, будто вовсе не она вынудила шушукаться брата и гостя.

Суров перевел глаза на графиню за роялем, а потом внимание его сосредоточилось на Марго. Он не любил бывать в высшем свете в виду того, что не мог похвастать своим происхождением, о котором нередко расспрашивали. Но в обществе миниатюрной и прехорошенькой Марго с удивительно живым и притягательным лицом он чувствовал себя легко и свободно. С братом они были похожи: те же глаза зеленого цвета, те же густые каштановые волосы, удлиненный овал лица, но у Марго линии плавные, а у Мишеля резко очерчены. Он высок, рассудителен, сестра полная ему противоположность во всем – ураган, однако Суров полжизни отдал бы, чтобы оставшуюся половину провести с ней.

Во время прослушивания сонаты она косилась на Мишеля, из всех родственников Марго любила только его всей душой, остальным отдавала дань вежливости. У нее, двадцатишестилетней женщины, сложилось мнение, что она старше брата, а было как раз наоборот, и разница составляла семь лет, но, видимо, взросление у некоторых мужчин затягивается надолго. За год Мишель мало изменился, правда, возмужал, военная служба ему пошла на пользу, но он как был меланхоликом, таковым и остался. Ее подмывало спросить, позабыл ли братец свою ночную принцессу, да не решалась, боясь разбередить старую рану. Выдастся случай, и она непременно расспросит о Мишеле Сурова, которому Марго была не просто рада, а очень-очень рада.

Одно то, что Александр Иванович сидел рядом, наполняло ее восторгом, однако, несмотря на суждение родственников, будто на лице Марго написаны все мысли, а скрытность ей совершенно не знакома, восторг она держала глубоко внутри или прятала за искренней благожелательностью. Да как же не восторгаться высоким, плечистым, подтянутым офицером, на которого заглядывались женщины, а он представлял собой образец добродетели? Даже тонкие усики над верхней губой не придавали ему легкомысленности, он был серьезен и вдумчив – не подступись. К тому же сочетание светлых волос и бирюзовых глаз… Иногда они обжигали ее и даже прожигали насквозь от груди до самых пяток, Марго чувствовала, как предательски рдели у нее щеки. Становилось жарко, требовался глоток воды, благо лакей стоял позади, держа поднос с бокалами лимонада, иначе она сгорела бы дотла. Марго украдкой проверяла, есть ли в Сурове хоть толика того огня, который жег ее? А он был спокоен, хладнокровен и внимателен настолько, насколько позволяли приличия, – какая досада. А что, собственно, она хотела бы от него? О нет, это тема запретная навсегда.

Настенька закрыла ставни и возилась с замком, он не хотел защелкиваться, но тут откуда ни возьмись появился господин Шабанов:

– Позвольте мне, Настасья Назаровна.

Не привыкшая к вниманию молодых людей по причине юного возраста, она смутилась, опустила голову, но отступила. Илларион приложил некоторые усилия, и дужка навесного замка защелкнулась, после чего юноша, удовлетворенный своим умением, доложил:

– Полагаю, смазать замочек надобно, проржавел малость, можете завтра и не открыть без помощи.

– Благодарю вас, сударь, – сказала Настенька. – Пойду, магазин закрою, а завтра мадам про замок скажу.

Она забежала в магазин с вывеской над входом «Дамский каприз», где продавалось белье, а также изделия белошвеек – платочки, скатерти, салфетки, чепчики и прочая дамская надобность. Илларион не решился последовать за ней без приглашения, в ожидании девушки он прохаживался, заложив руки за спину, чему-то усмехался, глядя себе под ноги, а иногда поднимая женоподобное лицо к небу. Что уж он там высматривал – одному ему известно, но может, Илларион и не разглядывал ночное небо, а мечтал о сегодняшнем вечере – каким он выдастся.

Настенька заперла магазин на три замка, тщательно проверив каждый, связку ключей уложила в чехол и спрятала в бархатной сумочке, искусно вышитой цветными нитками. Она была готова пойти домой, да неловко уходить, как будто здесь никого нет. Илларион вовремя сообразил предложить:

– Позвольте вас проводить? – И чтобы не получить отказа, привел веские причины, по которым он здесь: – А то ведь сумеречно, народу нехорошего нынче много, девушке одной ходить по улицам боязно.

– Благодарю вас, – дала она согласие.

Он провожал ее почти каждый вечер уж тому две недели, рассказывая обо всем, что удалось узнать за день, а когда ничего нового не прочел или не услышал, повествовал о работе, полагая, что дело его представляет интерес. Илларион был молод, двадцати одного года, и приятной наружности – высок, строен (правда, сутулился), белокурые кудри блестели шелком, глаза у него были ясные и детские. Аккуратен, его черный костюм хоть и старый, а никогда не бывал измят, на нем нет пятен, а рубашка отливала белизной. В то же время юноша суетлив и болтлив, изъяснялся заковыристо, впрочем, недостатком это не назовешь, главное, обхождению научен и с нежной душой, и Настеньке в общем-то нравился.

Они не торопились. Кругом-то цвела весна, а она не только очаровывала теплом и ароматами, она питала молодость надеждами и мечтами, пробуждала первые ростки чувств, кружа голову. Да, Илларион был во власти легкого головокружения, чувствовал небывалый подъем, а во всем виноваты чудный вечер, дивный покой и Настенька… Девушка была удивительно хороша и свежа, словно сама весна вышагивала рядом, отчего хотелось петь гимн радости, и он спел бы, если бы умел.

– Давеча читал я газеты, что принес почтмейстер начальнику… – принялся занимать спутницу Илларион. – Курьезные случаи там описаны-с.

– Какие же? – поддержала она разговор, ей-то рассказать было нечего.

– В ведомостях сообщается, что в мировом съезде разбиралось дело об оскорблении артистом Полтавским словом и действием помощника режиссера Собачева. Выяснилось новое обстоятельство, показывающее, что Полтавский вовсе не раскаялся в своем поступке. Когда речь зашла о процессе среди лицедеев, он заявил: «Хотя я и получил повестку в мировой суд, но это еще ничего не значит. Как бил я Собачева, так и буду бить после». Съезд утвердил приговор мирового судьи, которым Полтавский был присужден к заточению на десять дней при городском арестном доме. Не забавно ли?

– Что ж тут забавного? – взглянула на него Настенька, а у того от ее взгляда сердце ухнуло куда-то вниз. – Бить людей дурно.

– Так ведь и народец актерский дурной, сплошь пьяницы да развратники.

– Откуда вам это известно? Вы знакомы с ними?

– Нет-с. Но так говорят. У вас прелестная шляпка, Настасья Назаровна, вам очень идет-с.

Да что шляпка! Настенька и без шляпки прекрасна: глаза, что синь небесная, только печальные, а ресницы длинные и густые; личиком беленькая, так что видны голубые жилки, на щеках чуть заметен румянец; светло-русые волосы длинными локонами сползали на спину, один раскрутился и змеился…

– Вам правда нравится? – оживилась она. – Я сама ее сделала, как учила мадам Беата.

– Право слово, вы мастерица!

– Полноте, какая я мастерица, – вздохнула Настенька. – Вот мадам Беата все-все умеет, учит меня, она хорошая. И красивая.

– Не спорьте, не спорьте! – Иллариону хотелось доставить ей удовольствие, а чем же доставить, если не комплиментами, которые женщины обожают, как он слышал. – Вы редкая умелица… Отчего вы все время оглядываетесь?

– Да? – приостановилась девушка, застигнутая врасплох. Осталось признаться, ведь лгать она не умела: – Поглядите назад, но незаметно… Карету видите?

Поскольку по дороге едва тащилась одна-единственная карета, Илларион, разумеется, ее увидел, но уточнил:

– Запряженная парой лошадей?

– Да-да. А теперь идемте. Не оглядывайтесь.

Илларион не понимал ее беспокойства, однако озабоченное личико Настеньки и его заставило волноваться, тянуло посмотреть назад. Но он же мужчина, а мужчине неловко проявлять любопытство при юной особе, Илларион дождался, когда разрешит девушка:

– Теперь поглядите. Едет карета?

– М-да. Чем вы озабочены?

– Да я уж третий день кряду встречаю сию карету. И утром видела, когда в магазин шла, и вчера вечером…

Что могло родиться в юношеской голове, затуманенной трепетным чувством к девушке? Конечно, это поклонник преследует Настеньку, и – какая досада – он богат, раз в карете разъезжает. Тем не менее Илларион с твердостью заверил:

– Не извольте беспокоиться, Настасья Назаровна, я не дам вас в обиду.

– А вот мы возьмем и… убежим! Ну? Побежали?

Какое счастье – она взяла его за руку! Да что бежать – взлететь было в самый раз! Взять Настеньку на руки и… туда, где парят птицы и гуляют облака, где оба стали бы свободными, как ветер, где некому указывать. Они побежали, держась за руки, свернули за угол, потом еще свернули, а когда очутились за следующим углом, остановились и оба разом рассмеялись. Настенька выглянула за угол и радостно сообщила:

– Не вижу кареты, мы скрылись! Я всегда убегаю от нее.

– Да за вами ли она ехала? Меня сомнение берет.

– Не знаю, – она продолжила путь, – но мне отчего-то не по себе. Да бог с ней, с каретой, я же трусиха, вот и показалось… А как вас называет ваша матушка?

– Когда сердита – Илларион, а когда добра – Лариосик.

– Точь-в-точь как мой дедушка! Ежели он сердит, то ворчит и кличет меня Настасьей, в остальные часы Настенькой зовет.

– Можно и мне вас… как дедушка?

– Отчего же нельзя? – улыбалась она.

– И вы меня зовите по-простому… Ой, я же запамятовал! Это вам, Настенька. Малость помялись, вы уж простите меня.

Из внутреннего кармана сюртука Илларион достал букетик ландышей, распространивших в ночном воздухе, наполненном покоем и прохладой, божественный аромат. И ничего он не забыл, просто не решался отдать ландыши, за которыми ходил пешком в лес ранним утром, а потом поставил в стакан с водой и следил за ними весь день. А Настенька тоненькими пальчиками осторожно взяла букетик и приложила к носу, не выразив радости, что обеспокоило Иллариона, он ведь был одержим идеей угодить ей, потому робко спросил:

– Вам нравится?

– Чудо как хороши. Мне никогда не дарили цветов, спасибо.

– Ну, так идемте, Настенька! – воскликнул он, видя, что – да, угодил! – Идемте, а то ваш дедушка будет волноваться.

– Что еще пишут в газетах? – поинтересовалась она, дорога-то удлинилась, а за беседой пройдет незаметно.

– Объявляют-с, – воодушевленно заговорил он. – К примеру… Наизусть помню: «Лучший друг желудка. Вино Сен-Рафаэль предлагается как тоническое, укрепляющее и способствующее пищеварению. Брошюра о Сен-Рафаэльском вине как о питательном и целебном средстве доктора де Барре высылается по востребованию». Вы пробовали вино, Настенька?

– Что вы, как можно. Стойте! – испуганно прошептала она. – Кто это?

На их пути выросли три мужских фигуры, но в темном переулке с тусклыми фонарями лиц было не разглядеть, одно понял Илларион: дело худо, разбойный люд попался.

– Не бойтесь, Настенька, – отодвигая девушку за спину, шепнул он, хотя внутри у него все сжалось от страха, но к трем теням он обратился смело: – Господа, разрешите нам пройти беспрепятственно.

– Лариоська! – крикнул один из разбойников известным голосом, мигом у Иллариона отлегло от сердца, знакомый ведь не тронет.

Тот, что стоял в середине, сделал несколько шагов, попав в свет фонаря, тут-то и признал его Илларион:

– Сережка! Фу-ты, черт бешеный, напугал-то нас как.

«Черт бешеный» оказался молодым мужчиной двадцати шести лет, с чуть заметной щегольской бородкой, в светлой косоворотке, узких штанах, заправленных в сапоги, в пиджаке и картузе. По тому, как он подошел и остановился, поставив ноги широко, а руки на пояс, можно было судить, что Сережка в себе уверен, решителен, дерзок и силен. Но угрозы от него не исходило, улыбка была добродушной, а голос окрасился сиропом:

– Ты, я вижу, с барышней. Где такую добыл-то, а, Лариоська?

– Настенька, не бойтесь, – бросил через плечо Илларион, – это Сережка, сосед мой. Извини, друг Сережа, спешим мы очень, дедушка заждался ее.

– Стало быть, Настенькой тебя звать, – подошел тот ближе. – Коли дедушка заждался, то идите.

Девушка несмело сделала шаг, второй… поравнялась с незнакомцем и вдруг покачнулась, будто ее толкнули, а никто не толкал. Сергей вмиг поддержал ее, схватив за плечи и едва не ударившись лбом о лоб Настеньки. Так близко не подступал к ней ни один мужчина, кроме дедушки. Она ощутила его дыхание на лице и тепло крепких рук, почуяла запах, присущий только этому человеку, хотя других не знала. Он же, удостоверившись, что девушка стоит на ногах твердо, разжал руки со словами:

– Оступилась? Поостерегись, дорога здесь худая.

– Благодарю вас, сударь, – смущенно пролепетала Настя и оглянулась на Иллариона, словно искала у того защиты, но от кого, если угрозы не было?

– Прощай, друг Сережа, – сказал Илларион.

Теперь девушка шла быстро, провожатый, едва поспевая за ней, продолжал рассказывать газетные новости, как и до встречи с Сергеем и его товарищами. Не оступилась она, нет. Но что же произошло? Настенька будто попала в плотный и невидимый сгусток, окружавший незнакомца, который вызывал у нее страх и нечто еще, неведомое ей.

– Кто это был? – спросила она, неучтиво перебив спутника.

– Сережка? Сосед мой, я же сказывал. Дед его из крестьян в торговые люди выбился, отец продолжил дело, ну и Сережка сызмальства приучен работать, а иначе-то нельзя, мужчинам полагается быть при деле. Подворье у них большое, торговые лавки, помощников имеют, но до настоящих купцов далеко. Только Сережка бесшабашный, после смерти батюшки так и вовсе стал сорвиголова.

– Мы пришли, благодарю вас… Илларион! – внезапно произнесла она панически. – Посмотрите! Вон там, в переулке…

Из-за угла выглядывали задние колеса и часть кареты. Той или не той, что они видели полчаса назад, – неясно, но и того довольно, чтобы признать в этом не случайное совпадение. Илларион как истинный мужчина назидательно произнес:

– Вы, Настенька, не ходите одна, не нравится мне это. Завтра я непременно зайду за вами. – А ведь замечательный повод встретиться! – Прощайте.

Девушка скрылась в парадном ветхого двухэтажного деревянного дома, а Илларион смело побежал к переулку. Но карета тронулась с места и, когда Илларион достиг угла, она была уже далеко, быстро растаяв в темноте.

Марго нравилось, когда ее сравнивали с ветром, это означало, что она так же стремительна и быстра, так же неуловима и сильна, а еще свободна. Чего ей действительно недоставало, так это свободы – абсолютной, как монархия, желанной, как любимый мужчина, но не все желания исполнимы, зато есть к чему стремиться.

Она оторвалась от брата и подполковника, натянула поводья и повернула лошадь, чтобы осмотреть открытую холмистую местность. Вдали разглядела трех всадников (денщик Сурова поехал с ними) и, рассмеявшись, скрылась в чаще. Спрятавшись за кустами, Марго похлопывала лошадь по холке, представляя, как будут недовольны мужчины ее победой. Вот и они! Подъехали близко-близко, она слышала их переговоры…

Мишель, заставив лошадь поворачиваться на месте и не заметив сестру, досадливо ворчал:

– Ну где же она? Куда подевалась?

– Должно быть, Маргарита Аристарховна углубилась в лес, – предположил Суров. – Больше-то некуда.

– Истинно так, – поддержал его денщик Степан. – Ежели бы ее сиятельство поворотили назад, мы бы непременно встретились.

– Ну и где нам искать ее? – сердился Мишель. – Одной даме в лесу находиться опасно, неужели она не понимает этого?

– Однако Маргарита Аристарховна доказала нам, что она превосходнейшая наездница, – сказал Суров, не скрывая восхищения.

– Оставь, Саша, свои похвалы, – резко бросил ему Мишель. – Ты потакаешь ее безрассудствам. Марго! – закричал он, сложив руки рупором.

Три всадника разом развернулись, услышав лошадиное фырканье и треск сухих веток, из чащи выехала Марго с победоносной улыбкой, но брат был не расположен миндальничать с ней:

– Черт возьми, Марго, что за блажь – оторваться от нас?! Ежели бы мы отклонились от курса, то потерялись бы! А коль ты встретила бы дурных людей?

Сестре были незнакомы угрызения совести, как и многим женщинам, но особенность Марго состояла в том, что от большинства дам она отличалась неуемностью во всем, посему отнеслась к негодованию брата легко:

– Не злись, Мишель, тебе это нейдет. Итак, Александр Иванович, я обогнала вас на своей Ласточке, как обещала в поместье брата.

– Склоняю перед вами голову, Маргарита Аристарховна.

Подъехав к ней, Суров поцеловал руку Марго, затянутую в лайковую перчатку, а Мишель никак не мог успокоиться:

– Теперь понимаю, почему в детстве к тебе применяли строгие меры, ты их заслуживала. Неужели это так важно – обогнать Сашу? Более никаких скачек!

– Милый, бери пример с Александра Ивановича, – ворковала Марго, посмеиваясь. – Он прощает маленькие капризы слабым женщинам.

– Это ты-то слабая? – хмыкнул рассерженный брат. – Не сказал бы. Как будем возвращаться, по холмам или здесь есть натоптанная дорога?

– Поедем лесом, – предложила Марго. – Он прекрасен в это время года, здесь много тропинок, а все дороги ведут… правильно, в город!

И кто посмел бы отказать ей? Мишель? Он остался бы в одиночестве, ему ничего не оставалось, как последовать за Марго и Суровым, который усмехался в усы во время перепалки и не поддержал друга.

Лес, правда, был прекрасен, его словно покрасили всеми оттенками зеленой краски, небрежно раскидав повсюду разноцветные пятнышки, которые терялись на буйном фоне зелени. И будто ожил дух земли, зашевелился под стрелами солнечных лучей, щекотавших его рыхлую спину, дурманя земляным ароматом. Все эти образы носились в голове Марго, да разве их выскажешь вслух? Не хватит простых и понятных слов, Мишель вовсе засмеет ее, а раз так, то нечего попусту тратить запал. Но когда они выехали на тенистую поляну…

– Ландыши! – ахнула Марго. – Боже мой, как красиво! Это подарок нам, я никогда не собирала ландыши! Александр Иванович, помогите мне сойти.

Суров слез с лошади, помог Марго, которая ринулась на середину поляны и присела. В синей амазонке с черным бархатным корсажем и белыми деталями она сама походила на цветок. Суров тоже срывал ландыши, денщик исчез в чаще, пришлось и Мишелю наклоняться за лесными цветами, его немного успокоил поистине лечебный аромат ландышей.

– Прошу вас… – Суров протянул цветы Марго.

– Вашвысокоблагородь! – донесся из чащи надрывный голос Степана.

Марго взяла ландыши, соединила со своим букетиком и, устремив коварные глаза на брата, посетовала:

– Вижу, ночная принцесса и год спустя не отпускает Мишеля. Я угадала? Только говорите правду, Александр Иванович.

– Мне трудно судить. Любовь – штука тяжелая, а несчастная – вдвойне.

– У него испортился характер из-за той любви.

– Вашвысокоблагородь! – вопил денщик из чащи.

– Что там, каналья? – досадливо крикнул Суров, не отрывая от Марго бирюзовых глаз, завораживающих всех дам, и ее тоже.

– Тута… эта… Гляньте! Девица вроде как…

– Так девица или вроде как? – не двинулся с места Суров.

– Девица! – выкрикнул панически Степан. – Вроде как тут! Ваше сиятельство, ну, хочь вы погляньте!

Ее сиятельство ловко подхватила шлейф амазонки и перекинула его через руку, ведь ходить по заросшей травой земле с таким тяжелым и неудобным довеском – мучение. Наверняка тот идиот, что придумал шлейфы и корсеты с турнюрами, носил брюки и фрак.

– Идемте, Александр Иванович, – сказала она со смехом. – Посмотрим, что напугало вашего Степана.

Кто бы мог подумать, что человек, побывавший в сражениях, чего-то там испугается в лесу при свете дня? «Наверняка глупый денщик приготовил шутку», – решила Марго и готовилась задать ему трепку, ибо он оторвал ее от Сурова.

Физиономия Степана напоминала мордочку щенка перед пастью огромного волкодава, он был неестественно красным и указывал большим пальцем руки себе за спину. Разумеется, мужчины, прежде чем сделать шаг, сто раз подумают, так и Суров: дойдя до Степана, остановился и уставился на него с вопросом, мол, что случилось? Но не Марго. Она была бесстрашна, как амазонка, однако у ее бесстрашия имелась другая сторона: Марго сначала делала, а думала позже, поэтому без задержек и вопросов она прошла, куда указывал денщик, да наткнулась на тело.

– О боже! – вскрикнула она, ухватившись за ствол дерева.

В траве лежала на спине юная девица без признаков жизни, по одежде – из мещан: платье темно-серого, почти черного цвета, прилегающее в талии, сшито из фабричной хлопчатобумажной ткани; юбка внизу широкая, но по краю не было оборки – излюбленной детали мещанок. Из украшений – лишь дешевенькие сережки в ушах да узенькая бейка белого цвета по краю ворота-стойки. На ногах – тяжелые и стоптанные башмаки, но нижняя юбка, выглядывавшая из-под платья, отличалась белизной.

Восковое лицо девушки было повернуто в сторону, одна рука откинута, вторая покоилась на животе. Наполовину расплетенная коса закрывала откинутую руку, на которой узкий рукав платья был сдвинут выше локтя, и только волосы на концах косы оказались немного выпачканы кровью.

– Как она здесь очутилась? – произнес Суров в ухо Марго.

Чтобы ответить на вопрос «как?», надо понять, что случилось с девицей, но пока даже предположений не было. Марго подошла ближе к телу, наклонилась и, опершись рукой о колено, а второй придерживая длинный шлейф белой вуали, свисавший с цилиндра, осмотрела умершую.

– Раз на волосах кровь, значит, есть и рана, – сказал подполковник.

Стеком Марго приподняла часть волос, освободив руку девушки, тут-то и стало понятно: на запястье зияла ужасающе глубокая резаная рана.

– Видать, сама себя порешила, – вздохнул Степан, крестясь. – Экая жалость, ведь молоденькая… Как ее зверь не растащил?

Суров обошел Марго, присел на корточки и полностью убрал с руки девицы волосы, он недолго думал над загадкой, выпрямившись, сказал:

– Ежели она пришла сюда умереть, где же кровь? Поглядите, одежда, трава и земля чистые, а из вены кровь рекой льет, поверьте. Не странно ли? И где орудие, которым она разрезала себе руку?

– Могет быть, она на ем, на орудии, лежит, – предположил Степан.

– Тут дело нечисто. Как хотите, Маргарита Аристарховна, а без полиции не обойтись. Не бросать же труп девицы на съедение зверям?

– Мишель! – позвала Марго. – Мишенька, поди к нам!

А тот, забыв недавнее недовольство, увлекся собиранием ландышей, наслаждаясь лесным царством, потому на зов сестры пошел неохотно.

– Марго, тебе пришла в голову новая причуда? – Однако ворчанию его пришел конец, когда Мишель увидел труп девушки. – Позвольте, это… что?

– Милый… – Марго забрала из его рук ландыши и велела: – Бери Степана, скачите в участок. Непременно добейся встречи с Зыбиным Виссарионом Фомичом, он начальник следствия. Скажи, я прислала за ним и что в лесу мы нашли труп девицы, у нее глубокая рана на руке, и неясно, что произошло. Мы с Александром Ивановичем будем ждать вас здесь. Поторопись, Мишель…

2

Открыв дверь ключом, Павел Рогозин еще с порога крикнул:

– Жена, муж пришел!

Алисия не появилась с привычной приветливой улыбкой, не чмокнула его в щеку и не забрала кейс, чтобы отнести в кабинет, не принялась расспрашивать о новостях, которых в его работе хватает. Переобувшись, Павел прошел в комнату, там и увидел жену, лежащую на диване, и переполошился:

– Тебе плохо? Я вызову «скорую»…

– Нет-нет, я… спала…

Она с трудом села, и хотя после глубокого сна человек не сразу становится деятельным, тем не менее Павел не успокоился:

– Ты бледная, я все же вызову…

– Не надо, я в норме, – сказала она твердо и в то же время холодно, а холодность не вязалась с мягкой и предельно щепетильной Алисией, трепещущей от одной мысли, что она кого-то может невзначай обидеть.

По традиции она отправилась готовить ужин, Павел, проследив за женой и удостоверившись, что походка у нее ровная и бодрая, признаков недомогания не видно, ушел на балкон курить, прихватив документы. Как все загруженные люди, он продолжал работать и дома, ведь необходимо контролировать подчиненных, учитывая не только разгильдяйство людей, но и нечестность, нередко жена помогала ему разобраться в финансовых дебрях. Он любил работать дома, притом не запирался в кабинете, напротив, совмещал просмотр телевизора с изучением кипы бумаг, точнее, в «ящик» практически не смотрел, потому его внимание не рассеивалось. Алисии было приятно, когда он находится рядом, ей нужны положительные эмоции, к тому же дома есть все удобства: халат, диван, ароматный чай и забота жены.

Он пришел на кухню с документами, машинально сел, но Алисия не забрала у него бумаги, как часто делала, а поставила тарелки и с осторожностью опустилась на стул. Как она садилась, а это был маленький прокол, он не увидел, иначе схватился бы за телефон. Учуяв запахи мяса и специй, ударившие в нос, Павел искал, куда бы деть бумаги, и жена подсказала:

– Положи на барную стойку.

Сказано – сделано, хотя он привык, что Алисия сама находит место документам, а также сует вилку с ножом ему в руки, кладет на колени салфетку, короче, ритуал был нарушен. Это лишь подтверждало, что сегодня жена не такая, явно что-то случилось, хотя это наверняка пустяк. Алисия склонна преувеличивать всякие мелочи, она же полностью отрезана от мира, любая ерунда ей кажется громадным событием. Но пока он начал с избитого вопроса, жена ведь после мелких неприятностей теряет аппетит:

– Почему ты не ешь?

– Не хочется.

В уме Алисия выстроила фразы задолго до его прихода, но не думала, что так нелегко будет их произнести. Глядя на Павла, как ни в чем не бывало поедающего ужин, не скажешь, что он вынашивает далекоидущие планы, которые осуществить проще простого, но он не отваживается, значит, это сделать должна она, и сейчас. После паузы, во время которой Алисия подавляла дрожь и собирала всю свою решительность, она, кусая губы, выдавила:

– Павлик, сегодня приходила Елена…

– Ленка? – пережевывая горячую отбивную, хмыкнул он. – Денег клянчила? Я же сказал, без меня ничего не давать.

– Не племянница. А Елена… твоя Елена.

– Моя? – не придал он значения намеку, ну, не расшифровал, что означает «твоя Елена». – Как фамилия? У нас много Елен работает.

– Она не из фирмы, как я поняла, она… В общем, Павлик, я не буду препятствовать… тебе следовало об этом сказать мне раньше.

Павел уставился на жену, будто не понимал, о чем она сконфуженно и тихо лепечет, и с недоумением произнес:

– Препятствовать? В каком смысле? И что мне следовало тебе сказать?

Не сразу, через преодоление внутреннего барьера, набирая воздух после каждых двух-трех слов, она торопливо выпалила:

– Ты не решаешься… объявить мне о разводе, потому что жалеешь меня… я могу сама подать… и теперь уж подам, но напрасно… напрасно пришла она, а не ты сам…

– Что?!! – Он выкатил глаза, но Алисия разволновалась, покрылась пятнами и тяжело задышала, Павел поспешно подскочил к ней. – Тихо, тихо, только не волнуйся, тебя кто-то развел… Алиса, ты как? Лекарство принести или «скорую»?..

– Ни то ни другое.

Она жестом отстранила мужа, но он и не подумал уйти, а присел на корточки, взял ее руки в свои ладони и не позволил их вырвать:

– Чш-ш, успокойся. Какой развод, что за бред? Теперь спокойно расскажи, кто сюда приходил и что тебе навесил?

– Приходила твоя любовница Елена…

– Алиса, у меня нет любовницы!

Это сейчас главное, но чтобы дошло до ушей жены, пришлось повысить тон, правда, Павел тут же испугался своего громкого голоса и гневной вспышки, гнев, разумеется, предназначался сплетнице Елене. А больше всего он испугался слова «любовница», оно, как бритвой, подрезало нити, на которых держится душа, стоило только представить, что пережила Алисия до его прихода. Как же теперь убедить жену? Какие найти слова, чтобы стереть даже память о негодяйке?

– И никогда у меня не было любовниц с тех пор, как мы поженились, – заверил он. – Поверь мне, мне, а не какой-то там… Когда она приходила?

– Еще днем.

– Днем?! И ты не вызвала меня?! Полдня жила с этой сплетней?! Алиса, тебе же нельзя волноваться…

– Я знаю, ты бережешь меня, жалеешь, мучаешься со мной – она так и сказала. Зачем же мучиться? Она просила проявить инициативу… Она такая красивая, что меня взяла зависть. И я понимаю, Елена подходит тебе.

Как всякая женщина, Алисия была эмоциональной натурой, она с трудом говорила; при всех ее стараниях сдержать слезы они оказались непослушными и покатились по щекам. Некстати, ах как некстати все эти потрясения, теперь нужно действовать, и срочно. Павел подхватил рыдающую жену на руки, понес в гостиную, одновременно целуя ее куда придется и говоря:

– Алиса, почему ты меня не слышишь? Нет никакой Елены, глупенькая. Она солгала тебе. Не знаю, зачем, но солгала. Нельзя же верить первой встречной, а не мужу. Ну, успокойся, родная моя… сейчас я вызову врачей…

А родная с каждой секундой заметно слабела, тем не менее у нее были контрдоводы, казавшиеся ей более правдивыми.

– Она перечислила приметы на твоем теле… даже шрам от операции… и три белых пятна. И кольцо показала… Зачем… зачем ты обманывал меня?

– Алиса… – укладывая ее на диван, с нервным смешком произнес Павел, понимая, что дело плохо: у нее посинели губы, но разуверить-то ее надо! И немедленно. – Мои пятна и шрам видели все, кто ходит в бассейн. С таким же успехом можно рассказать, какие на твоем теле есть приметы, а серьезные доказательства – фотографии, записи… Как же ты так купилась? Я обязательно найду ее, приведу, и ты посмотришь, что эта стерва запоет. Алиса, ну, посмотри на меня… Неужели я не заслужил, чтобы ты верила мне?

Разумеется, ей очень хотелось ему верить, хотя не верилось – злое зерно пускает корни молниеносно и укрепляется настолько сильно, что вырвать их потом нелегко. Тем не менее в темных, как ночь, глазах Алисии появился живой огонек, а посиневшие губы тронула слабая улыбка.

– Ты… правду говоришь?

– Конечно. Мне никто не нужен, кроме тебя. Эта гадина вымогала что-нибудь?

– Нет… – еле слышно вымолвила Алисия. – Больно…

– Потерпи, я принесу лекарство.

Павел сбегал в спальню, основная часть лекарств лежала в плетеной корзинке, но когда вернулся вместе с корзиной, Алисия уже была без сознания. Стараясь не паниковать, что в принципе было невозможно, он судорожно вытряс на ладонь таблетки и сунул ей в рот одну.

– Ну же, Алиса… Сейчас будет легче…

Его колотило от сознания, что какая-то тварь все его усилия оградить жену от стрессов свела на нет. Павел рванул за телефоном, вернулся с трубкой, одной рукой приподнял голову Алисии, чтобы случайно таблетка не попала в дыхательные пути, к счастью, ему ответили после третьего гудка.

– Пожалуйста, срочно… я заплачу любые деньги!.. Срочно нужен врач… Сердечный приступ, жена без сознания… Тридцать три года, есть сердечное заболевание, через две недели должна была состояться операция… – Назвав адрес и услышав, что «скорая» выезжает, он закричал в трубку: – А мне что делать?! Как помочь ей?

– Ждите, – был дан сухой ответ.

– Черт! – в сердцах он закинул трубку в кресло.

Пощупал пульс на шее жены – и не уловил пальцами ударов, хотя он не медик, может, не туда нажимал. Есть же другой способ – Павел приложил ухо к груди Алисии… Но стук собственного сердца оказался намного громче, он бил по вискам, отдавался во всех частях тела, включая кончики пальцев, отчего те стали малоподвижными. Внезапно его ударило: она же не дышит! Павел мысли не допускал, что наступила смерть, это блузка виновата, из-за нее не слышно ударов сердца и дыхания. Рванув ее в разные стороны, он снова приложил ухо к груди Алисии – пульса не было, жена не дышала.

– Алиса! – взвыл Павел. – Этого не должно было случиться!

Еще молниеносный маневр – в прихожую, он открыл настежь дверь, дабы не тратить времени, когда приедут врачи, может, те секунды окажутся решающими. Вернувшись к жене, он еще раз послушал пульс… Тишина в ее теле отсекала всяческую надежду, но Павел не из тех, кто опускает руки. Что остается? Искусственное дыхание… массаж сердца… А вдруг в данном случае эти меры противопоказаны? Но не сидеть же сложа руки, не ждать же, когда она умрет!

Павел быстро переложил Алисию на пол, развел ее руки в стороны, потом свел, развел… Теперь массаж… Только бы заставить сердце работать, дышать, жить. Только бы продержать ее до приезда врачей. Никогда раньше он не боролся за чужую жизнь, толком не знал, как это делается, лишь видел по телевизору, но отчаяние заставляет верить в свои сверхсилы.

Руки… Массаж… Руки… Пот капал с его лба на Алисию, во рту пересохло.

Массаж… Знать бы точно, сколько делать толчков, Павел остановился на счете: три на три. Ему показалось, три толчка и три серии искусственного дыхания будут правильными при реанимации.

Еще складывал и разводил руки, да хоть до завтрашнего утра он готов был стать медиком, лишь бы Алисия выжила.

Она вдруг вдохнула, широко распахнув глаза.

– Алиса… – вымученно и хрипло рассмеялся Павел. – Алиса, ты… ты молодец… Не пугай меня больше, ладно? – Она зашевелила губами, Павел наклонился, подставив ухо. – Что? Нет, лучше молчи, береги силы.

Алисия не послушалась, хотя строптивость не ее черта, и повторила беспокойным шепотом:

– Павлик, не вини себя… это я глупая…

– «Скорую» вызывали? – раздался долгожданный голос, вселивший реальную надежду.

Сквозь белесую пелену, вероятно, это пот заливал глаза, Павел увидел людей, но сил у него хватило только махнуть рукой, мол, сюда идите. Подняться он был не в состоянии, отполз на четвереньках от жены, уступив место профессионалам. У кресла Павел сел и запрокинул голову, уложив ее на сиденье, теперь ему надо было успокоиться, унять дрожь в теле, но вдруг услышал:

– Не дышит… Пульса нет… Зрачки не реагируют…

– Как – нет?! – простонал Павел, вернув голову в вертикальное положение. – Был! Пульс был, она дышала… только что говорила со мной…

Но кто бы его услышал в этой суматохе?

Арсений Александрович тронул дочь за руку:

– Софи, вернись на землю.

Папа произносил ее имя на французский манер, так он же аристократ в тридцать втором колене, а София в себе аристократизма не ощущала, потому предпочитала о великих предках помалкивать. Она вернулась, но к помидорам:

– М-м, томатики… улетные! Скажи своей ухажерке, что она волшебница. И попроси еще.

– Откуда ты знаешь, что банку презентовала моя приятельница?

– Ха! Никому не придет в голову представить тебя у плиты консервирующим помидоры. Кстати, верхняя или нижняя подкормила?

– Нижняя.

Доедая помидор и кусок курицы, София повела бровями:

– М-м-м, нижняя мне больше нравится, у нее хоть фигура.

– Прошлый раз ты отдала предпочтение верхней как раз из-за фигуры.

– Да? Наверное, мое предпочтение зависит от конкретного блюда, которое я поедаю у тебя. Но губа у них не дура, ты же у меня красавец, хоть и седой… Ой, извини, мне звонят!

Телефон лежал в сумочке, а сумочка – в прихожей, каким образом София услышала мелодию звонка, если Арсений Александрович не слышал? А со слухом у него полный порядок, скорей всего, дочь обладает уникальными способностями улавливать колебания воздуха. Полагая, что со звонком свидание с Софией закончится, если судить по тому, в каком темпе она умчалась в прихожую, отец побрел за ней, встал у дверного проема, опершись плечом о стену и сунув руки в карманы брюк.

– Да, Артем? – щебетала дочь, стоя к отцу спиной. – Отвезешь? Замечательно! Приезжай к дому папы… Ты у подъезда? Все, бегу, бегу… Па!

Она думала, отец на кухне, обернулась и встретилась с ним взглядом – понимающим, не осуждающим, добрейшим. Найдется ли в мире еще такой отец, как у нее? К сожалению, земля ограничивает появление на свет идеально прекрасных людей как внешне, так и духовно, и делается это для того, по-видимому, чтобы было на кого равняться, к кому тянуться. Но большинство устраивает животно-плебейский уровень жизни, а люди высшей пробы вызывают даже не зависть – агрессию. Должно быть, в тех, кто выгодно отличается от безликой массы, они видят, словно в зеркале, собственное ничто. Впрочем, если бы вокруг все были подобны отцу Софии, наступила бы скука, ведь одинаковость и есть безликость, значит, идеальный мир все равно страдал бы от несовершенства.

Она запретила отцу задавать вопросы, запрет, конечно, не носил категоричного характера, тем не менее Арсений Александрович никогда не переступит черту, которую провела дочь. Софии хотелось бы поделиться с ним, но, к сожалению, ее мудрый и великодушный папа многого не поймет и не примет, а углубится в переживания, что не прибавит ему здоровья. Остается попрощаться извиняющимся тоном:

– Па, мне пора…

– Я слышал. Ну, беги к своему Артему. – Дочь порывисто обняла отца за шею и, поднявшись на цыпочки (он был много выше), поцеловала его в щеку. Все-таки он не удержался: – Софи, неужели твой Борька не догадывается? Учти, он коварный.

– Коварней мужчин, папа, бывают только женщины. Пока.

Сунув ему отпечатанные листы, София застучала каблуками вниз по лестнице, Арсений же Александрович поспешил в комнату, к окну. Чуть отодвинув занавеску, чтобы дочь не заметила, как он подглядывает за ней, посмотрел – это нехорошо, но он просто жаждал увидеть того, кто сумел вылечить Софию от Борьки, законного зятя Арсений Александрович терпеть не мог.

Заметила? О чем речь! София не взглянула вверх, а кинулась к молодому, крупному и чернявому мужчине в джинсовом костюме, стоявшему возле отечественного авто, растворившись в его руках, и одновременно растопилось сердце отца. Не будет он постукивать пальцем по столу: ай-ай-ай, нельзя иметь мужа и упоительно целоваться с другим. Отцу хотелось бы видеть единственную дочь такой счастливой, как сейчас, с Борисом это уже невозможно, значит, надо определиться, а не урывать тайком порционное счастье – такова его позиция.

Он отошел от окна, опустил глаза на листы бумаги, а что они способны разглядеть без очков? Но неотъемлемая часть зрения в пожилом возрасте имеет привычку прятаться от владельца, и когда лопается терпение, когда готов признать наличие склероза, очки вдруг находятся в неожиданном месте, например, на кухонном подоконнике под салфеткой. Зато в результате поисков наведен порядок, теперь можно поставить чайник на плиту и, пока он не закипел, почитать ее новый детектив.

Суров не разрешил Марго прикасаться к девушке, напомнив ей, как однажды она забрала пуговицу из руки мертвого доктора. «Да-да, графиня – и украла (напрямую этого, конечно, он не сказал), решив, что пристав дурак набитый и улики ему ничего не скажут». Справедливости ради надо признать, что правда оказалась на ее стороне – пристав был человеком небольшого ума, зато с огромным самомнением.

– Вы злопамятны, – упрекнула подполковника Марго и зашагала к поляне.

– Помилуйте, Маргарита Аристарховна, – последовал он за ней, – я не хотел вас обидеть, но предостеречь…

– Вы только и делаете, что предостерегаете меня, – завелась она, а это грозило ссорой. – Будто я девчонка, будто у меня ум отсутствует…

Суров опередил ее, встав на пути с заверениями:

– Присутствует. Ум. Я имел счастье убедиться в этом неоднократно, а также, что вы женщина, во всех отношениях исключительная…

– Вдобавок вы льстец.

– Нет. И вам это известно.

Глядя на улыбающегося подполковника исподлобья, Марго сменила гнев на милость, на него невозможно было долго сердиться.

– Хорошо, мир. Но должна сказать, я ничего не собиралась забирать, даже если бы нашла. Виссарион Фомич поистине велик в следственном деле, утаивать от него улики – грех, это я вам говорю.

– Вы так цените его?

– Им можно только восхищаться!

– Неужели? – вдруг потух Суров. – Помнится, вы мне писали, как помогали следствию, так это тот самый Зыбин?

А Марго почувствовала торжество, но этого же мало, почему бы не подразнить незрячего подполковника, который иногда ее просто бесил?

– Да, тот самый, но в письмах всего не напишешь, – с экзальтированным восторгом сказала она. – Он глубокий и умнейший человек, безумно талантлив. Меня, признаться, удивляет, почему его до сих пор не оценили по достоинству. А достоин он Петербурга! Возглавлять полицейское ведомство!

– И что же, Зыбин хорош собой?

– Видите ли, «хорош собой» – относительное понятие. Иной раз общепризнанная красота отталкивает, будто проказа, коль человек недобр, самовлюблен и глуп. Особенно это касается мужчин, ведь женщин вы оцениваете по-другому. А в случае Виссариона Фомича «хорош собой» неуместная оценка, ибо он стоит над нашими представлениями о красоте. Да, Зыбин бывает резок, неучтив, но ему прощаешь абсолютно все.

– Вы… любите его, – по-своему понял ее Суров.

– А вы как думаете! Эдакую глыбу нельзя не любить. Да вы сами увидите и, полагаю, тоже полюбите его.

– Ну уж, извините, – набычился Суров. – Вашего Зыбина… хм!

Это ли не маленькая месть Марго за… Да ни за что, а просто так. Впрочем, без причин ничего не бывает, и она прекрасно знала их. За то, что Суров в своей робости, которая не должна быть основополагающей чертой блестящего офицера, похож на инока, отрешенного от мирских забот! За то, что она засыпает и видит его лицо, просыпается и думает о нем вот уже год; за то, что ни разу даже не намекнул о своих чувствах к ней. Комплименты изредка говорит, которые ни к чему не обязывают. А ей нужно знать, слышать, а не догадываться по его глазам, знать даже при полной невозможности когда-либо соединить их судьбы или пойти на близость. Любовники – слишком заурядное слово, пошлое, имеющее противоположный смысл слову «любовь», поэтому в отношении Сурова и Марго оно неприменимо. Да и не решится она на этот вольный шаг не в пример некоторым светским дамам, но знать, слышать, а потом жить с этим… да, хотелось бы, и очень-очень.

Ждали долго, Марго присела на пенек и тайком наблюдала за Суровым, не скрывая коварно-ликующей улыбки. Он же бесцельно гулял по ландышевой поляне, надутый как индюк, не проронив больше ни слова. Поделом ему!

Но вот раздался стук копыт, фырканье лошадей и треск прошлогодних сухих веток, успевших высохнуть за солнечные дни. Марго вскочила и, увидев, как из зарослей вышел Зыбин с анатомом Чиркуном, а также с двумя полицейскими, которые вели лошадей под уздцы, в сопровождении брата и Степана верхом, бросилась им навстречу:

– Слава богу, я уж думала, Мишель не нашел вас.

– Погодите, ваше сиятельство, отдышусь, – пропыхтел Зыбин. – Уф, упарился. Коляску у леса оставили, а пешком трудненько идти в моем-то возрасте.

– Да вы присядьте на пенек, – указала она стеком. – Передохните, а уж потом поглядите на девицу, что мы случайно нашли. Она теперь уж не убежит.

– И то верно, посижу малость.

Зыбин уселся на пень, поглаживая колени, осматривался, выпятив толстую нижнюю губу и опустив уголки рта: вид у него был крайне недовольный. «Но может, – думал Суров, – он ворчун и брюзга по сути, что и отразилось на его физиономии, стало быть, дело в нраве». Тем временем Федор Ильич Чиркун, чмокнув даме ручку, переключился на красоты вокруг и, как человек с поэтическим началом, не мог не поделиться впечатлениями:

– Нынче весна баловница, господа. Уж и надежду потеряли на тепло, а она вон как разошлась. Щедро, не правда ли? Что за дивное чудо кругом! М-м-м, аромат-то какой!

– Было бы чудо, кабы трупа тут не имелось, – проворчал Зыбин, человек не поэтический. – И где же он, труп девицы, господа? Ведите к нему-с.

Суров был шокирован, его воображение рисовало совершенно противоположный образ гения, чему способствовала Марго. А на поверку что? Безмерно толстый Зыбин с редкими бакенбардами до плеч, мясистым носом невероятных размеров, толстыми губами и густыми бровями, похожий на старую жабу, не мог соперничать за расположение графини абсолютно ни с кем ввиду почтенного возраста. Помогая Марго перейти с кочки на кочку, Суров не преминул весело шепнуть ей:

– Каюсь, я был не прав, Маргарита Аристарховна. Кажется, я уже начинаю любить вашего Зыбина.

«Болван, – досадливо подумала она, послав ему кислую-прекислую улыбку. – Лучше бы, Саша, ты это сказал про меня».

Мадам Беата часто оставляла магазин и уходила к клиенткам на дом или к мастерицам, которые шили вещицы под заказ, убедившись, что Настасья достойна доверия и девушка порядочная. Завоевав популярность, мадам намеревалась открыть при магазине мастерскую, соответственно расширить ассортимент дамского белья. Пока же выписывала из-за границы те же корсеты, чулки, подвязки, панталоны, нижние юбки, что удорожало изделия. Мелкие вещицы она покупала у здешних мастериц, а ведь большую часть можно изготавливать собственными силами. Ее магазин предназначался для богатых дам, но она собиралась охватить горожанок с меньшим достатком, а также мужчин. Мадам Беата, женщина с изысканным вкусом, учила Настеньку премудростям шитья, развеяв миф о белошвейках как о девицах легкого поведения. Такие встречаются среди всех сословий, а чаще – в светском обществе.

– Да и можно пунять паненок, что идут на связ с мужчинами. – Она приехала из Варшавы, по-русски говорила сносно, но с большим акцентом, смешно выделяя букву «ч», а часто и «г». – Осуждения имеют только ханжовые и старые бабы, а что за чэсть, коли нечего есть? Коль у паненки краса, отчего ж не прудать ее богатому пану? Он даст ей любоф и деньги, неплухий обмен, но этому не надо делать афиша. Люди злы, хотят видеть в дрэгих то, чего нет у них.

Наставления Настенька вежливо слушала, но продавать себя – нет, такой поворот она исключала с категоричностью воспитанной в строгости девушки. Покупателей не было, она сидела за прилавком и набивала руку на швах, как вдруг звякнул колокольчик. Девушка поспешно отложила шитье и поднялась со стула, готовясь встретить покупательницу, а вошел… сосед Иллариона.

– День добрый, – широко улыбаясь, поприветствовал ее Сергей, бросив на прилавок картуз.

Настенька кивнула и потупилась, напрочь забыв, что нужно говорить клиентам. Сергей обвел оценивающим взглядом небольшой магазинчик – м-да, не мануфактурная лавка, забитая рулонами тканей от низа до потолка, есть чему поучиться. Опрятно, красиво, но сколько же здесь всего, что недоступно глазу, потому как носится под платьем!

Стены оклеены обоями темно-малинового оттенка, который предпочитали знатные дамы в будуарах, полки за прилавком разной величины и высоты, что само по себе притягивало глаз. На этом фоне выделялись женские штучки пастельных тонов от корсетов с бесчисленным количеством застежек (неудобное изобретение, по мнению Сергея, знакомого и с туалетами благородных дам) до панталон с чулками и изысканными подвязками, а также в ассортименте имелись подтяжки, при помощи которых чулки крепились к поясу, который надевался поверх корсета. В углу каскадом свисали нижние юбки с вышивкой, кружевами, оборками разной величины – понизу или по всему подолу от бедер до стоп. Юбки белые и цветные, короткие и длинные, широкие и узкие. Особо подавались ночные платья с рукавами и без, кружевные подолы которых будто подхватили невидимые руки и показывали их покупателям. У окна-витрины был скромно выставлен товар для рукоделия – забавы светских дам, а также изделия белошвеек, в противоположной стороне, ближе к входу, висели турнюры в виде специальных подушечек, сборчатых накладок и каркасов из китового уса, формировавшие выпуклый силуэт сзади. Пеньюары, робы, лифы-чехлы, чепчики… Саму витрину украшали те же причудливые изделия, предназначенные разбудить мужскую фантазию, не иначе. М-да, под платье благородные дамы надевали значительно больше одежды, которая и весила-то немало.

Сергей не стал дальше разглядывать товар, а остановил взгляд на девушке, невольно представив ее во всем этом многообразном великолепии. Она все ниже опускала голову, а он облокотился о прилавок и, заглянув ей в лицо, хитро прищурился. Настенька смущалась, это было очевидно и забавляло Сергея, на самом деле она находилась в отчаянном поиске, каким образом выпроводить его и не обидеть, он же не за покупками пришел. Ах, как кстати вспомнила про покупки…

– Что угодно, сударь? – пролепетала она с тем же отчаянием, с каким только что искала выход из положения. – Вам помочь… в выборе?..

– А я на тебя пришел поглядеть при свете дня.

Нескромное признание, да что там – наглое, и вел себя Сергей так, будто купить собрался Настеньку. Набравшись смелости, краснея и бледнея, она все же решилась обидеть его и – будь что будет, пускай жалуется мадам:

– В таком случае, сударь, вам лучше покинуть магазин…

– Чего это ради? – развеселился Сергей.

– Наш магазин женский… и… и… сюда могут войти!

– А ежели ты мне понравилась?

Покойная бабушка твердила, что мужчинам верят только глупые девицы, а потом горько рыдают, если же намерения кавалера серьезны, то и ведет он себя подобающе, со всем уважением. Как раз уважения Настенька не увидела, разволновалась, впервые столкнувшись с подобным напором и не зная, что с этим делать. Если Сергей солжет мадам, будто она отказалась его обслужить, страшно подумать, что будет. У хозяйки заповедь: ни одного клиента не упускать, на этот счет она строга, а к ним захаживали и мужчины, многие неплохо разбирались в женском белье.

– Прошу вас, сударь… – начала было Настенька срывающимся голосом, но вдруг его ладонь накрыла ее кисть, лежавшую на прилавке.

Слыханное ли дело: взять незнакомую девушку за руку без ее позволения на то! Настенька испуганно выдернула руку, отпрянув назад, к счастью, их разделял прилавок, на нем не только удобно раскладывать изделия, показывая их покупателю, он еще служил и заграждением от таких вот наглецов.

– Вы испортите мою репутацию, – выпалила она. – Ежели сделаете скандал, меня уволят, а я дорожу местом. Мой дедушка… он болен, мне нужна эта работа… Прошу вас, сударь…

Сергей выпрямился, раскатисто рассмеявшись. Для белошвейки Настенька слишком неподатлива, а всем известно: яблоко слаще то, что висит высоко, в этом смысле недотрога только разжигает кровь, она еще желанней. С другой стороны, непонятно, чего она кочевряжится? Молодец он удалой, сам из себя хорош, девки его любят, а тут отпор дали. С чего это вдруг? Цену себе набивает?

– Уходите, – выдавила девушка и убежала в угол к юбкам и ночным одеяниям, раззадорив парня.

Он перепрыгнул через прилавок, хотя можно было обойти, и не успела Настенька глазом моргнуть, как очутилась в его руках, задрожав от ужаса.

– Неужто я так страшен, что ты трепещешь?

Да припечатал ее поцелуем прямо в красные губы, одной рукой прижимая к себе, другой держа за подбородок, чтобы не вырвалась. Девушка лишь глухо вскрикнула, упершись в его грудь ладонями, потом разом обмякла, значит, растаяла, не устояла. Сергею понравилось целовать недотрогу, он и выдерживал паузу в поцелуе как можно дольше, чтобы Настенька запомнила силу и сладость его губ. Оторвавшись, он удовлетворенно заулыбался, глядя на лицо девушки в расслабленном покое, закрытые глаза, полоску белых зубов между губами – хороша, ничего не скажешь, но бледновата. Сергей погладил ее по щеке и тихо позвал:

– Настенька…

А она – ни гугу. Он чуть встряхнул ее, повторив имя, но девушка была как мертвая, что и подтвердила ее рука, упавшая вниз, словно плеть. Тут-то Сергей и всполошился, не понимая, что стряслось. Подхватив ее на руки, поискал, куда бы уложить, да не нашел. Вышел с ней за прилавок, вертелся, окончательно растерявшись и бормоча:

– Что же это?.. Настя… Вот так дикарка. И куда мне теперь ее?..

– А! – вскрикнула женщина, войдя в магазин.

– Спокойно, мадам, спокойно! – прорычал он, боясь, что та поднимет вой, потом разбирайся ему с полицией.

Но мадам – стройная блондинка средних лет и по одежде аристократка – оказалась не из робких. Она направила в Сергея дуло крошечного пистолета, заговорив с иностранным акцентом:

– Пан бандит?

– Да какай я бандит, госпожа хорошая! Зашел, спросил эту… – Сергей приподнял выше девушку. – А она… она упала! Уберите пистолет, не ровен час – выстрелит.

– У меня есть умение в стрельбе. Хотите вороват мою Анастаси?

– Воровать? А, не-ет! Бог с вами. Да поглядите же, что с ней!

– Вон стул, несите ее туда. Но смотрите, пан, коль дурно сделать захотите, башку вам снесу, клянусь Езусом Христосом.

Действительно, возле окна-витрины стоял круглый стол и три стула, Сергей усадил девушку и не отходил от нее, иначе бедняжка упала бы. Мадам Беата осматривала Настеньку с докторской педантичностью, поворачивая лицо девушки, приподнимая веки. Сергей не выдержал:

– Живая хоть?

– Пан сомневаться будет? – усмехнулась она. – Анастаси лишенная чувств, не страшно. Держите ей голову, я принесу соль.

Вот так попал! Сергей вытер пот со лба рукавом и едва не уронил девушку, поспешно прижал ее к себе, чувствуя, что сам сейчас будет «лишенным чувств». На его счастье, прибежала мадам, сунула Настеньке под нос флакон, та вздрогнула, беспомощно захлопала глазами, ничего не понимая.

– Пан, несите ее на кушетка, – указывая на дверь, велела мадам Беата. Сергей тотчас поднял девушку, которая слабо запротестовала:

– Нет-нет, я сама… могу…

– Что ты кричишь, будто тебя горят на костре инквизиции? – мурлыкала хозяйка, идя впереди. – Пан не ест тебя. Ложите сюда…

Она заботливо укрыла клетчатым пледом Настеньку и приказала ей спать, не принимая возражений, после указала Сергею на дверь, а он и рад был удрать. Но когда выходил из магазина весь в липком поту, его остановил голос мадам Беаты:

– А что пан хотел у нас?

– Да так… потом как-нибудь… – буркнул он смущенно и выбежал.

– Бедный, – глядя вслед ему, произнесла мадам Беата со вздохом. – Он так напуган, а это всего лишь обморок.

Зыбин стоял над трупом не шевелясь и будто принюхивался, затем умостил толстый зад на поваленное дерево, уступив место Чиркуну. Тот осматривал труп, сокрушаясь, что столь молодая и прелестная особа так рано ушла из жизни. Выводов он не делал, поэтому Марго то и дело ерзала от нетерпения на том же бревне, где сидел гений сыска, ее любопытство требовало немедленного удовлетворения: что же случилось с девушкой, почему она оказалась в этом месте, сама или с чьей-то помощью ушла в загробный мир?

А Зыбин проявлял абсолютную незаинтересованность к находке, как показалось подполковнику. Он подставлял круглое лицо солнечному лучу, прорывавшемуся сквозь густые кроны, щурился и чмокал губами, словно луч ему вливал по каплям небесный нектар. Или смотрел налево, потом направо, опустив одну бровь, вторую подняв, а то и попросту дремал! Суров засомневался в его способностях, не может же квашня и сонная рохля в одном обличье шевелить мозгами!

– А ведь прохладно-с, господа, – наконец изрек гений сыска, поправляя шинель и ежась. – Кажись, я замерз.

– Это потому, что вы сидите, – сказала Марго, не отрывая глаз от анатома, который ее интересовал в данную минуту больше.

– Да я не к тому, – лениво промямлил Зыбин. – Девица-то легко одетая, в одном платьице-с.

– И что? – повернулась к нему теперь уже заинтересованная Марго. – Ну, Виссарион Фомич! Отчего вы молчите?

– Рассуждаю, ваше сиятельство. Про себя.

– Вы лучше рассуждайте вслух, – потребовала она.

– Да вот я и думаю, место сие далече от города, а коли девица сюда шла, то что ж она не одета в теплую одежку? Ни шарфика, ни платочка, ни шляпки…

– Ни телогрейки, ни салопа, – перебила Марго, дополнив список вещей, которые должны бы быть на девице. – Дальше-то что?

Но тут Чиркун подозвал полицейских, те взяли труп за ноги-плечи и переместили на другое место. Федор Ильич осмотрел примятую траву и с недоумением сообщил:

– Орудия убийства нет. Любезные, – обратился он к полицейским, – поищите-ка здесь, в траве.

– Убийства? – переспросила Марго. – Полагаете, девушку убили здесь?

– Самоубийство я исключаю, прекраснейшая, по причине того, что нет ни ножа, ни бритвы, коими эта особа могла разрезать себе руку. Но и когда бы мы нашли орудие, я бы настаивал на убийстве. Однако, ежели бы ее убили здесь, вы повсюду видели бы кровь, а крови-то нет.

– Да, крови нет, мы тоже заметили, – проговорила Марго.

– А кровоподтеки на руке есть, будто ее держали крепко. Точнее скажу, когда осмотрю тело.

Зыбин с трудом поднялся, заодно высказав мысли вслух, как немногим ранее требовала ее сиятельство:

– Потому и одета она легко, что девицу привезли мертвой и бросили тут, надеясь, что зверь подберет. Зверье опосля зимы изголодалось, но труп не тронуло. Почему-с?

– Девушку перевезли сегодняшней ночью, – догадался Мишель. – А то и под утро, когда город спит. Она же из города, не так ли?

– Все так, крестьянки иначе одеты, – закивал Зыбин. – На утренней зорьке зверь бежит подальше в лес, это ведь зимой мало кто в чащобы заглядывает, а весной люди зверя прогоняют. Потому и не добрались клыки до девицы.

Труп завернули в полотно – его привезли полицейские, – обвязали веревкой, потом погрузили на лошадь и отправились туда, где оставили коляску с кучером, а также телегу, которую захватили благодаря Мишелю, толково объяснившему о находке.

Зыбин и Чиркун ехали в коляске, остальные верхом. Виссарион Фомич, казалось, вновь дремал, несмотря на неудобства бездорожья, из-за чего коляска подпрыгивала и сотрясалась, издавая жалобное скрипение. Как она не развалилась на ухабах под тяжестью трех человек, включая кучера? Но личная безопасность в ветхой коляске не волновала ни Зыбина, ни Чиркуна, похожего на мясника сложением и на мечтателя лицом; он набивал в курительную трубку табак и вдруг легонько ткнул ею в выступающий живот Зыбина:

– Такой же случай у нас уже был: тоже девица, найденная на прошлой неделе, тоже юная и тоже резаная вена. Помните, Виссарион Фомич?

– Помню, помню.

– Как! – вмешалась в диалог Марго, ведя свою Ласточку вровень с коляской. – Еще одна девушка? С такой же раной? И вы молчали?

Тот, кто умолчал о предыдущей несчастной, понял, к кому обращается ее сиятельство, посему приоткрыл один глаз и скосил его на наездницу, промямлив:

– Недосуг было, сударыня, мы занимались живыми покойниками с чародеями – весьма занимательными историями, вам, как никому, это известно.

Его совиное веко опустилось, Зыбин снова впал в дрему, изредка шевеля и причмокивая толстыми губами. Чиркун раскурил трубку и, устроившись поудобней, несколько минут любовался пейзажами, тем не менее мысли его крутились вокруг находки, о чем он задумчиво проговорился:

– Сдается мне, и та девица, и эта – одних лихих рук дело.

– Одних, батенька, одних, – согласился с ним Зыбин, на этот раз не соизволив приоткрыть хотя бы один глаз.

Марго стегнула Ласточку, догнала брата и Сурова, которые ехали впереди, поставила лошадь между ними и углубилась в мысли.

3

Начало лета отличалось стабильно-ветреной погодой и частыми осадками, народ до сих пор облачался в плащи и куртки, некоторые еще не сняли сапожки. Но это как раз неплохо, Камилла не любила жару, от которой никуда не спрячешься, – только в помещении с кондиционером, да и то! Небольшое это счастье – искусственный холод, кстати, натуральный холод сохраняет кожу, поэтому она предпочитала его из чисто практических соображений.

Когда Эрик остановился неподалеку от ресторана «Нэпман», не на парковке, откуда выехать и влиться в общий поток автомобилей бывает чрезвычайно сложно, а на углу квартала, Камилла стащила с себя плащ, вызвав у добровольного (и бесплатного) водителя удивление:

– В одном платье пойдешь? Не замерзнешь?

– Переживу, – кидая плащ на заднее сиденье, ответила она. – Возможно, мне придется лететь оттуда… э… стрелой. Не оставлять же плащ в гардеробе.

– Согласен: при опасности получить кулаком по личику времени на гардероб не будет. Поражаюсь тебе, ты не боишься?

– Нет. Видишь ли, фактор неожиданности обескураживает человека, в первый момент он не соображает, как ему быть и поступать. Тут важно не дать ему опомниться и вовремя сделать ноги. Не выходи из машины и, как заметишь меня, заводи мотор. Ну, пока.

«Нэпман», один из самых крутых ресторанов в городе, был весьма своеобразен: громоздкие комоды и буфеты, круглые столики с белыми скатертями до пола, венские стулья, патефоны и прочий антиквариат времен нэпа – таков его антураж. Официантки с прическами каре двигались между столиками в мешковатых платьях с длинными бусами на шее. Похоже, они были в париках. По клавишам пианино била таперша, наигрывая непритязательные мелодии, в таком же одеянии, но еще с лисой на плечах и павлиньими перьями в волосах. Тут не подадут борщ по простой причине: его не готовят, блюда только с изюминкой и те, что предпочитали в соответствующие времена. Попсу здесь не услышишь, если пожелаешь смотреть телевизор и петь в караоке, топай по лестнице в другой зал, попроще.

Шагая к заказанному столику, Камилла ловила на себе плотоядные взгляды мужчин и завистливые женщин, ей нравилось чувство превосходства, посему она не торопилась, несла себя как фирменное блюдо. Пришла первой, ничуть не огорчилась: есть время присмотреться, кто решил, на свою беду, здесь поужинать. Простаки с тощими кошельками в «Нэпман» не захаживают, да и ведут они себя иначе, так, будто только что ограбили банк, после чего надумали немножко кутнуть, а представление о шике все равно осталось у них нищенским. В принципе Камилла относилась к деньгам легко, но с ними вольготней себя чувствовала.

Рядом сидела пара, о чем-то увлеченно беседуя, не супруги – это Камилла определяла с ходу, а ей интересны были семейные пары. И чем больше между ними любви, взаимопонимания, доверительности, тем лучше, забавнее.

Она уже собиралась переключить свое внимание на следующий столик, как вдруг молодой мужчина возмутил ее. Мельком взглянув на Камиллу, он проигнорировал томный взгляд и улыбку, провокационно направленные в его сторону, и переключился на спутницу. Это что такое?! Хотя бы для пристойности, в угоду женщине, хоть как-нибудь отреагировал.

– Добрый вечер, давно ждешь? – отвлек ее баритон.

А вот и он… Покровский уселся за стол, на соседний стул водрузил кожаный портфель (Камилла заметила: молодые мужчины предпочитают кейсы, а тем, кому за сорок, – портфели), взял ее руку и приложился к ладони влажными губами. Нежно и трепетно приложился, а лицо-то потное, сальное…

– Привет, – сказала она, высвобождая руку. – Как дела?

– Все, Кама! – Покровский откинулся на спинку стула, приподнял ладони и в порыве торжества стукнул пальцами по столу, будто ставя окончательную точку. – Я свободен. Ты сделала заказ? Не мешает отметить завершение тяжелейшего этапа в моей жизни.

– Закажи сам, – лениво отмахнулась она, покосившись на молодого мужчину, который к ее персоне отнесся как к пустому месту. Но он в ее сторону больше не смотрел ни случайно, ни намеренно, просто напрашиваясь на месть.

Тем временем Покровский подозвал официантку и, поскольку он здесь бывал часто, заказ сделал без изучения меню, после чего обожающе уставился на скучающую Камиллу, а может, обиженную, посему поторопился загладить свою вину:

– Прости, не всегда удается попасть вовремя на встречу…

– О чем ты? – не поняла Камилла.

– Ну, я же опоздал… Ты меня не слушаешь?

– Ах, об этом? Не бери в голову. Итак, ты развелся.

– Да. Вышло по-моему, правда, адвокату пришлось ужом вертеться, да и судье кинули, но я доволен, а ты?

Ответа он не удостоился – помешала официантка, поставившая на стол вино, минеральную воду, холодные закуски. Во время вынужденной паузы Камилла снова скосила глаза на пару за соседним столиком – ах, ах, молодой человек протянул бархатную коробочку спутнице, та всплеснула руками, схватилась за щеки и взяла.

– Я сам, вы свободны, – бросил официантке Покровский, забирая бутылку, когда та вознамерилась разлить вино по бокалам. – Кама, давай выпьем не за то, что прошло, я имею в виду мой развод, а за то, что светит. Светишь ты, значит, за тебя.

Что ж, она выпила, раз этому кретину не терпится обмыть свою катастрофу, тем более вино супер. Нет, может, оно и из дерьма сделано, но цена такова, что и уксус покажется нектаром. Изголодавшийся Покровский забрасывал в рот пластины холодного мяса со скоростью пылесоса, намазывал на хлеб горчицу, которая оставалась на губах, он утирал ее салфеткой, не переставая торопливо жевать. «И это обрюзглое, свиноподобное ЧМО считает, что оно с маркировкой «экстра-класс»? – думала Камилла.

– Кама… – запивая горчичное жжение, произнес Покровский, кривясь. – После ужина поедем ко мне, а завтра заберем твои вещи.

Вот и настал миг остудить пыл в его рыхлом теле и худой голове, а для Камы это – все равно что идти по лезвию бритвы, не зная, чем закончится следующий шаг. Риск, непредсказуемость момента, в какой-то мере опасность, скандал – разве это не способ разнообразить застой в тихом омуте? Она выпила вина, поставила бокал и, сложив на столе руки, печально сказала:

– Я много думала… Это была ошибка с нашей стороны.

– Что именно? – Покровский еще не догадывался, в какую он попал западню.

– Развод, – ответила Камилла. – Мы забыли, что на чужом горе счастья не построишь. Семью не надо было разрушать…

Еще одного изменщика ждала дома обманутая жена, дымя сигаретами, словно проснувшийся вулкан. Собственно, в адовых муках Антонина провела несколько часов, но и этого достаточно, чтобы сдохнуть от инфаркта. М-да, узнать об измене – это все равно что яду выпить с просроченным сроком годности и потом мучиться от чудовищных болей, долго не умирая.

Но Антонина была крепка, как гранитная плита, которой она непременно придавит мужа насмерть. Это ничего, что она мала ростом, кое-кто (муж, в частности) шутки шутит, мол, ее параметры: метр на метр, а талия сползла на щиколотки, но постоять за себя, за свое оскорбленное достоинство она в состоянии. Правда, все это отнюдь не означает, что просроченный яд не проник в мозг и душу, которая ой как болела…

Щелкнул замок. Антонина загасила сигарету, запила ее рюмкой коньяка для расширения сосудов, чтобы они не лопнули, и, подперев щеку кулаком, ждала появления благоверного. Дверь распахнулась…

Евгений Богданович в сорок пять выглядел моложе жены на добрый десяток лет, а ей недавно исполнилось сорок два. Надо полагать, это благодаря увлечению спортом он так строен и подтянут, резв и оптимистичен, да и морда у него привлекательная. А зачем Антонине, заурядной во всех отношениях, кроме карьеры, держать рядом с собой среднестатистическое ничто? Она дала ему все, чем богата, но муж оказался неблагодарной свиньей.

Насвистывая, он бросил кейс в кресло, после чего его взгляд попал на бутылку коньяка. Жена – любительница выпить, у них в администрации попойки часто устраиваются, он же не баловал себя излишествами. И накурено прямо в гостиной.

– По какому поводу? – поинтересовался он.

– По твоему, – процедила она, опершись пухлыми ладонями о колени и оттопырив в стороны локти.

В течение трех часов София слушала монолог-презентацию, журналистка по имени Вита соловьем заливалась, какая она крутая, как ее все боятся – от властей до фээсбэшников, в кабинеты которых она заходит, открывая ногой дверь. Ее принцип – распространять инфу (сплетню, если перевести на русский) так, чтобы потерялись концы первоисточника, далее кропай статейки и улыбки недовольным посылай, мол, это не я, народец базарит. Острые репортажи приглянулись Би-би-си, Виту бомбят звонками и зовут поработать на них в Москве с годик, потом для нее будут открыты все дороги: от Лондона до Рио-де-Жанейро. Уехать она пока не может, школьник сын на плечах (сын, разумеется, акселерат и вундеркинд, о чем мать распространялась добрых полчаса). Отдельная песня – мужчины, которые с ума сходят по Вите, забрасывают ее подарками, тащат в постель. Наконец добрались до интервью, уделив ему… пятнадцать минут. София недоумевала, почему Вита не записывает ее ответы, видимо, и память у нее выше средней.

К счастью, пришел Борис. Вита стреляла в него глазками, вероятно, проверяла, сможет ли очаровать мужа писательницы. Не вышло, и она отчалила.

– Что за страхолюдина была у нас? – мрачно поинтересовался Боря, весьма точно охарактеризовав облик Виты.

– Журналистка, – сказала София. – Брала у меня интервью. Да, внешность у нее скромная, зато мужчины от нее без ума, как она рассказала.

– И я могу рассказать, будто занял первое место в Штатах по бодибилдингу, да кто мне поверит? София, от убогих, ущербных людей держись подальше, они обделены природой и, как следствие, мстительны.

Настроение у Борьки хромает, причина в Софии. Но выправить отношения у нее нет желания, хотя он старается добить ее своим терпением, наступая на собственное самолюбие, а ведь не привык ущемлять себя ни в чем. В сущности, оба терпят друг друга, он добровольно, она – вынужденно. До сих пор ему не приходит в голову, что у нее есть другой мужчина, нет-нет, Боря уверовал: у жены временная блажь, корона писательницы сдавила ей голову, отчего пострадал рассудок, это пройдет. Если бы все вернулось на круги своя, что уже невозможно даже теоретически, он стал бы прежним – доморощенным деспотом, изводящим жену детскими капризами и претензиями. Все равно жалко его, а вначале ей казалось, что проще простого уйти хотя бы к отцу, раз обстоятельства не позволяют пока быть вместе с Артемом.

– Ты голоден? – осведомилась она.

– Поел в кабаке, – задумчиво произнес он и тут же внес уточнение, чтобы она не подумала плохого: – С компаньоном. У нас был деловой ужин.

– Тогда пойду к компьютеру, Вита забрала у меня много времени.

– М-да, ты идешь мочить своих персонажей, я иду спать… ну, «ящик» посмотрю. Ты у меня как квартирантка, – не удержался от упрека Борис. – Живешь в кабинете с компьютером, мне это надоело.

– И мне, – подхватила она, вернувшись. – Борь, лучший выход…

– Не, не, не! – Он поднял руки вверх, заходил по комнате. – Не надо, а то поссоримся.

Пожав плечами, София ушла в кабинет, включила компьютер, но за время загрузки улетела Муза, а без этой невидимой леди вдохновение спит мертвецким сном. Причина нерабочего состояния – мысли, мысли… То в голове крутился Артем, впрочем, он из нее и не уходил, но с дурацкой проблемой, которая мало-помалу стала допекать и ее. То папа с немым укором, неловко перед ним за двойную жизнь, а просвета пока не видно. То Борька… Ну, этот на ее совести полностью, сама из него слепила эгоцентрика, оберегая от быта и сдувая пылинки. Теперь он панически боится привести в дом другую женщину, которая наверняка воспротивится статусу его няньки и захочет установить свои порядки. Парадокс: с Софией дружит удача, но при этом в качестве испытаний выставляет барьеры, а с какого бока перемахнуть их, неясно. Нет, в таком состоянии лучше потратить время на прочтение написанного, заодно подправить…

Свой детектив

Весь день только и говорили о несчастной девице, Марго усмотрела в происшествии таинственную историю, которая непременно должна быть разгадана, на что Мишель отреагировал скептически:

– Неужели этот мешок лени с бакенбардами способен к разгадкам такого рода?

– Виссарион Фомич? – Марго не могла не вступиться за Зыбина, она любила справедливость. – Ты не знаешь его. Накануне вашего приезда он покончил с загадкой, которая весь город приводила в трепет. Да-да-да! Живые мертвецы – как тебе это нравится?

– Мертвецы действительно были живыми? – не поверил Суров.

– Живее не бывает.

И не удержалась от длинного рассказа, надо признать, весьма заинтересовавшего брата и подполковника. Собственно, она все время возвращалась к убитой девушке, поэтому, когда Марго засобиралась к венгру, Мишель возликовал, иначе этому не было бы конца.

Когда они с Суровым появились в особняке Ростовцевых при полном параде, Марго еще была не готова к выходу. Это офицерам достаточно мундир с аксельбантами надеть – и дамы у их ног, а как из безумного количества нарядов выбрать одно платье, отвечающее многим требованиям? Марго никогда не числилась в первых красавицах, но сегодня она жаждала быть если не первой, то единственной, неповторимой. Ехала не на бал, следовательно, пышность и сверкающие украшения неуместны, в то же время не в духе Медьери устраивать заурядные вечера. Вычислив, что поздней весной и летом предпочтение отдается пастельным тонам, она остановилась на выходном платье темно-фиалкового цвета с умеренным декольте и шлейфом, но с обилием плиссированных оборок сходных цветов, рюшами, атласными лентами и драпировкой, которая шла от с бедер и крепилась высоко сзади. Горничная Анфиса затянула корсет, дышать стало просто невозможно, ни рук не поднять, ни наклониться, но чего не вытерпишь ради красоты! На шею она надела золотую цепочку с цветной эмалевой подвеской, и такой же браслет с серьгами. Скромно, неброско, в то же время яркий акцент в наряде.

– Марго! – застонал Мишель, когда она сбежала по лестнице.

– Прошу простить меня, я заставила вас ждать, – затрещала она, – но мне совершенно нечего надеть!

– Не верь ей, Саша! – прорычал брат.

А Саша дар речи потерял, увидев ее, для него-то Марго и старалась.

Дом венгра был поистине огромен, такой и подобает иметь человеку, у которого есть средства не только на причуды, а Медьери ими прославился, но и на бросающуюся в глаза роскошь. Лакей оповестил, что прибыла ее сиятельство графиня Ростовцева с братом его сиятельством графом Уваровым, ему вторил другой лакей, затем третий.

– Перекличка напоминает дворец Его Императорского Величества, – насмешливо произнес Мишель.

– Не придирайся, дорогой, – мягко осадила его Марго. – Месье необыкновенно умен и галантен, он большой ученый…

– Он еще и ученый? – усмехнулся тот.

– И путешественник. Долгое время изучал медицину, побывал для этих целей в разных странах. Владеет гипнозом, если ты знаешь, что это такое. Может внушить тебе, будто ты птица, и ты будешь вести себя как птица. Я сама видела.

– Полагаю, Марго, ты, как всегда, преувеличиваешь его достоинства. Какова же его цель? Согласись, изучение медицины – дело хлопотное и требует много времени, а также практики, которая не всегда чиста и приятна. Зачем же обеспеченному человеку столько неудобств?

– Цель есть… но об этом позже.

Навстречу вышел сам хозяин в безупречном костюме оливкового цвета, высокий и сухощавый. В его восточной привлекательности просматривалась и таинственность, но искусственная, как полагала Марго. Ничто так не притягивает к человеку, как тайна и загадка, хочется разобраться, что за этим кроется.

– Маргарита Аристарховна, – обрадованно произнес хозяин дома, – я рад, что наконец и вы почтили меня своим…

– Полно, друг мой, – перебила она, подавая руку для поцелуя. – Мы же друзья, к чему церемонии? Я не одна. Позвольте вам представить: подполковник Суров Александр Иванович, а это мой старший брат Михаил Аристархович Уваров, он служит в полку подполковника ротмистром, оба близкие друзья.

Офицеры лихо щелкнули каблуками, в этот момент Марго залюбовалась обоими и прослушала фразы, которыми обменялся хозяин с ее спутниками. Очнулась, когда Медьери предложил ей руку, поторапливая:

– Прошу, господа, в залу, сейчас моя сестра будет играть, я очень горжусь ею.

– У вас так много живых цветов, – восхищалась по дороге Марго. – Где вы их взяли?

– В моей оранжерее, сударыня, – ответил Медьери. – Если пожелаете, я стану присылать вам по букету каждое утро.

– Не желаю. Ваши букеты взбесят моего мужа, а я не люблю кипящих страстей.

Медьери расхохотался, было очевидно, что общение с графиней доставляет ему огромное удовольствие, чего нельзя сказать о ее брате, который шепнул подполковнику:

– Марго до неприличия откровенна.

– Ты слишком строг, Мишель, – встал на ее защиту Суров, впрочем, как всегда. – Твоя сестра непосредственна, словно ребенок, к тому же этот господин удачно подыгрывает ей.

Их встретили тишина и звуки рояля, Медьери хотел подвести гостью к свободному креслу, но та жестом отказалась. Музыка – это то, что завораживает с первых нот, что возвышает и укрощает дух, этой своей страсти Марго отдавалась полностью, тем более при таком исполнении.

Играла темноволосая юная особа, пленительная, как звуки, что рождались под ее пальцами. В Урсуле не было выспренности, позы, о чем говорило ее светлое платье из шелка, прическа – волнистые волосы рассыпались по плечам и спине. Чарующая простота отличала девушку от тех, кто находился в зале. Играла она легко и свободно, улыбалась и казалась счастливой, передавая настроение гостям не потому, что стремилась к этому, нет, она играла для себя…

Как только Марго сформулировала впечатление, тотчас взглянула на брата, ведь «для себя» однажды уже было, только тогда очаровало пение, сейчас – музыка. Хотя обе девушки были разными, как земля и небо, нечто общее их объединяло, потому интуиция Марго подала сигнал опасности.

Мишель стоял, обхватив ладонью острый подбородок, а этот его взгляд, обращенный и на исполнительницу, и внутрь себя, сестре был хорошо знаком, и по ее спине пробежал холодок. Она лишь молилась Богу, чтобы на сей раз обошлось без драмы, не говоря уже о трагедии.

Закончилась музыкальная пьеса, гости аплодировали и наперебой хвалили Урсулу, а та смеялась, как смеются дети. Медьери не скрывал гордости за сестру, обнял ее и поцеловал в висок, что делать в свете не принято. Смущенная девушка отскочила к матери, сидевшей возле инструмента, тем временем хозяин пригласил гостей отужинать…

Со стороны Илларион напоминал солдата, идущего на штурм бастиона, – ему не хватало лишь винтовки со штыком, он шагал решительно и бубнил под нос, будто с кем-то ссорился:

– Да как ты посмел, как! Ежели ты, друг любезный, уверился, что тебе все дозволено, я тебя проучу! Научу обращению с порядочными девушками, раз твои мамаша с папашей не дали тебе должного воспитания…

От него шарахались прохожие, видя, что дороги он не разбирает, идет напролом и не замечает, как толкнул кого-то. Пришел Илларион на улицу, где жил, но двинул не к своему дому с высоким покосившимся забором, а к зажиточному Сережиному. Обычно он побаивался цепных псов на большом подворье, а тут мимо них прошел под рычание и лай, а также броски, к счастью, волкодавы не достали до его ног.

Илларион вытер башмаки о коврик у порога и в первой же комнате встретил Сережкину мамашу, которую не обхватишь и вдвоем, и осведомился у нее:

– Сережка где?

– Знамо где: у себя в кибинете, – отвечала она сладким высоким голосом.

Как ни придешь к ним, мамаша чай пьет с вареньем, сахаром и баранками. Может, она с самоваром и в постель ложится? Видать, от безделья распухла, рожа аж трещит да лоснится, глаз не видно – жиром заплыли, а руки в перевязках – как у перекормленного годовалого младенца, одним словом, Хавронья в чепце. Сегодня юный защитник к Сережкиной мамаше воспылал нелюбовью, прошел без привычных расшаркиваний в дальнюю комнату.

Стол Сергея был завален толстенными книгами, куда он подклеивал скучные бумажки, относящиеся к торговому делопроизводству, не раз Илларион помогал ему переписывать всяческую дребедень. Сам же Сережа, в накинутом на плечи пиджаке, барыши подсчитывал, быстро перебрасывая костяшки на счетах справа налево и обратно. Он поднял глаза на Иллариона, затем опустил их и что-то строчил в тетради, макая ручку с пером в чернильницу, потом спросил:

– Что у тебя за дело? Сегодня мне недосуг попусту болтать.

Илларион вначале плотно прикрыл дверь, потом выпрямился во весь рост и заговорил пылко, будто выступал в совете горожан:

– Должен тебе сказать, милостивый государь, что ты подлец! – Сергей перестал писать, вперив в него насмешливые глаза. – Как ты посмел обидеть Настеньку! Как ты мог ангела… Она ж чиста, словно лилия-с!

– М… – ухмыльнулся тот, положил перо, скрестил руки на груди и не без удовлетворения произнес: – Пожаловалась тебе.

– Она плакала! – потряс пальцем заступник, вскинув руку вверх. – Я этого так не оставлю! Я… Я тебе…

И ринулся на Сергея, замахнулся с твердым намерением нанести ему оплеуху, но… внезапно отлетел назад, врезался в стену и замер на секунду-другую. Не сразу до него дошло, что подлый Сережка не бил его, а просто оттолкнул. Юноша не укротил гнев, напротив, он схватил стул и пошел на обидчика слабых сирот, который лениво поднялся и совсем легонько врезал ему кулаком. Илларион шумно рухнул на пол вместе со стулом, замер теперь уже надолго. Качнув головой, Сергей наклонился над ним и участливо поинтересовался:

– Сильно ушибся? Давай руку… Давай, давай.

Понимая, что без посторонней помощи не обойтись, ибо в голове началось торможение, Илларион протянул руку. Сергей помог ему встать на ноги, довел до дивана, а усадив, заметил кровь под носом. Из графина он плеснул воды на платок и, сев рядом, приложил мокрую ткань к носу, Илларион начал сопротивляться, отмахиваясь:

– Оставь меня. Я зол на тебя.

– Ну-ну, будет тебе… Сам держи, покуда кровь не остановится.

– Зачем по роже-то?.. – приложив платок, заворчал Илларион. – Завтрева нос распухнет, как я перед начальством покажусь?

– Скажешь, упал, мол, ночью. Экий же ты дуралей. Чего в драку-то лезть? У меня ж кулаки натруженные, сами обороняются, ты уж прости, Лариоська.

– Зачем Настя тебе? Посмеяться?

– Да не знаю, что нашло на меня, – ударил себя кулаком в грудь Сергей, кажется, честно недоумевая. – Захотелось ее поцеловать, вот и все.

– Ну, знаешь… эдак тебе много чего захочется.

– А мне и хочется многого, да ты не поймешь.

– Обещай, что более к Настеньке не подойдешь.

Может, и не подошел бы, если бы не идиот-заступник. А может, без него задребезжало внутри нечто волнительное, Сергей даже головой тряхнул, избавляясь от наваждения, – оно же там засело. Нечего ему впадать в меланхолию, она для дураков вроде Лариоськи, но понапрасну обнадеживать парня на всякий случай не стал:

– Не могу дать такого обещания.

Несмотря на разбитый нос, Илларион готов был снова броситься на Сергея, но ограничился яростным упреком:

– Тебе девок мало? Вон вся улица под тобой побывала.

– Не вся, зачем врать-то? – заверил тот обиженно. – Платок приложи, а то кровь течет. А тебе-то Настя зачем? Жениться рано, для начала надобно место хорошее получить, жалованье, чтобы жену содержать.

– Не твое дело, – огрызнулся Илларион. Но как же не похвастать, когда основания есть, чтобы Сережка сильно не задавался. – Мне обещали место писаря в мировом суде, господин судебный пристав составил протекцию, так-то, брат.

– Ладно, иди, Лариоська, а то у меня работы много. А кулаки, братец, упражнять надобно, коль в драку охота лезть.

Глядя в сутулую спину Иллариона, Сергей по-доброму ухмыльнулся, сел за стол, взял перо… а заряд куда-то подевался. Ничто так не отвлекает от работы, как думки о женщинах. Вроде бы девчонка лет семнадцати, ладненькая, с виду умненькая, но как мимоза – на нее дохнуть боязно, а в душу запала. Сергей будто наяву видел лицо с перепуганными глазищами, держал в руках хрупкое тело, ощущал его незащищенность… И смех, и слезы, ей-богу, потому что ему нравятся девки задорные и здоровенные, чтобы бедра были крутые, груди в руку не помещались, зад торчком и все прочее в том же духе, да чтобы за себя постоять умела. Оседлать такую кобылу становится делом чести, а эта от поцелуя в обморок рухнула.

Нет, не работалось ему. Он захлопнул тетрадь с книгой учета, направился в горницу и Аграфене Архиповне с порога строго бросил:

– Мамаша, мы что, сегодня натощак спать ложимся?

– Капка! Фиска! Где ужин? – заверещала та на весь дом. – Садись, Сереженька. А чего Лариосик приходил?

– Да так… Я звал, поручение у меня есть к нему.

– А чего шумно было? – прищурила мамаша маленькие и хитрые глазки, вероятно, подслушивала.

– Пошалили малость.

Девчонки споро собирали на стол: капусту квашеную с клюквой (остаточки после зимы), грибочки соленые, кулебяку, запеченных карасей в сметане, курицу отварную, картошечки со свежим укропом. Но вдруг Сережа затребовал водки, графин с рюмкой Капка тут же поставила, а у Аграфены Архиповны щелочки приоткрылись, в них бесцветные глаза показались.

– Чего это ты, Сереженька, вздумал?

– Волнение разбирает, мамаша. – Он опрокинул рюмку в рот, занюхал кулаком и закусил куском хлеба. – В гильдию поступаю, довольно нам в мещанском сословии сидеть.

– Стало быть, мы таперича купцами именоваться будем? – не обрадовалась она. – А на что это тебе? Ты поглянь, у нас же все есть, вон стол ломится…

– Мамаша, вы как папаша, царствие ему небесное, тому тоже всего вдоволь было. Кабы не дед, то косили бы мы до сих пор поля барские. Я размаха хочу, жить по-другому желаю.

– Так ведь пошлины огромадные… – запричитала мать.

– То не ваша забота, а моя. Я без батюшки дело наладил, деньги приумножил в разы. Хочу пароход купить, баржу – Афанасий Емельянович продает, гостиный двор открыть, дом построить, чтобы как у Прошкиного отца… нет, лучше!

– Ты им не ровня, ладно, по девкам вместе бегаете, а чтобы состязаться… они вон какие богатые, как баре.

– Так и я, мамаша, не голь перекатная, погодите, сколочу капитал поболее ихнего, а там и в первую гильдию войду.

– Чем же тебе наш дом не люб, Сереженька?

– Уф, мамаша, вам не объяснишь. Дом указывает на положение, престиж поднимает. Да и простора хочется…

– И на что тебе простор? Вот кабы ты женился…

– Может, и женюсь. Правда, женюсь. Когда-нибудь.

А она восприняла его слова за обещание, потому новость пролилась бальзамом на душу, ведь давно пора остепениться! А то с дружком Прохором пропадают ночи напролет, каково матерям приходится – не думают. Но жена попридержит возле юбки, за чуб оттаскает, если что, а матери спокойней станет. Аграфена Архиповна хлопнула в ладоши, визгливо рассмеялась от радости и засыпала сына вопросами:

– Неужто сподобился? На ком же? На Катьке? Али на Дарье? На Марьюшке! Тоже нет? Ну да, раз ты купцом законным станешь, то девки наши тебе не пара, нет. Купеческую дочку искать надобно, чтобы с приданым хорошим, с положением, верно?

– Верно, мамаша, верно. Я уж и участок присмотрел…

Сергей весело подмигнул матери и приступил к ужину.

Петр Тимофеевич беспокойно поглядывал на ходики, одиннадцатый час пошел, а Наташка еще не вернулась. Он и газету перечитал два раза, и в окошко выглядывал, и на улицу выходил, но там было пусто – что в одну сторону, что в другую, время-то позднее. Редкая двуколка проносилась мимо с загулявшим пассажиром, громыхая колесами да копытами, а больше – никого.

Страшно за девчонку, Наташке шестнадцать годков, росла в деревне, ее обидеть всякий может, она ж доверчивая и глупенькая. Племяшка в прислуги подалась, а хозяйка попалась – не приведи господи, Наташка не то чтобы жаловалась, но рассказы ее не порадовали дядю. Хозяйка спесивая, жадная, злая и подозрительная – точь-в-точь жена его, раскладывавшая пасьянс на столе. Она уж давно переоделась ко сну, волосы намотала на папильотки, рожу маслом конопляным смазала – отвратительное зрелище, а племяшку мужа ждала, чтобы злобу, накопившуюся за день, вылить на безответное дитя.

– Чего маешься? – вдруг фыркнула жена, когда он в очередной раз отодвинул занавеску и всматривался в улицу. – Придет твоя Наташка, никуды не денется. Чай, с кавалером прохлаждается, они – деревенские – шибко до любви охочи. Гляди, принесет в подоле – будешь знать.

И так-то Петр Тимофеевич на взводе был, а тут эта кикимора подлила масла в огонь. Обычно он ни полслова ей в ответ не скажет, неохота потом выслушивать карканье с шипением, но не на сей раз.

– Не смей сироту обижать! – погрозил пальцем он. – Наташка хорошая, добрая, а ты ее все пилишь, пилишь! Ей и так несладко…

– О!.. О!.. О!.. – с презрением произнесла она и понеслась: – Я энту дармоедку цельный год кормила-поила, а взамен что-с? Придет, в комнате спрячется, рожу воротит…

– А за что ей тебя любить? Ты у нее все деньги до копеечки отбираешь, да еще попрекаешь! Кабы у Наташки деньги были, взяла бы она извозчика, а не шла бы через весь город пешком…

– Извозчика?! – взвизгнула жена. – По какому такому праву? Да я – я! – в жизни два раза на извозчике ездила. Воля ваша, Петр Тимофеевич, однако деньги я у нее не зазря беру, она туточки год жила, чей хлеб ела?

– Мой! – рявкнул он…

И пошло-поехало.

А Наташка на работе задержалась, чему сама была не рада. Горничная прихворнула, хозяйка приказала девушке дождаться ее, чтобы переодеть, да за услугу платы не обещала. Впрочем, плату Наташа получила – пощечину, когда уронила платье, а как тут не уронишь, когда руки от страха трясутся? Обиду девушка не могла забыть, бежала к дядюшке и плакала. Горек сиротский хлеб: тетушка попреками заездила, хозяйка – злобой, друзей нет, дома родного нет…

Непривычная к городу Наташка ночью путала улицы, за год, что прожила у дядюшки, так и не узнала толком, где чего находится. Не выпускала из дому ведьма старая – тетушка, с утра до вечера заставляла спину гнуть, ну, на рынок брала с собой или в лавку, если требовалось нести что-либо тяжелое, и все. А с обидой в сердце и слезами тем более заплутаешь.

Выйдя на перекресток, Наташка повертелась в поисках знакомых примет – ага, есть. Всего чуточку отклонилась в сторону, теперь вернуться надо. Решила поплакать дома, а то до утра будет бродить, заблудившись. И застучали каблучки по мостовой быстро-быстро…

А город будто вымер, будто здесь никогда никто не жил, оттого он казался совсем чужим, неприютным, угрожающим. Отчего-то ночью и по тихим улицам одной идти страшно… Да одна ли она? Наташка замедлила шаг, прислушалась – ей почудилось, идет кто-то сзади. Ну, понятно кто: человек. А как не человек вовсе? Вдруг чудище клыкастое, лохматое, безобразное? Представив страшилище, Наташка остановилась…

Точно: сзади шаги… раз, два, три… И тишина.

Девушка резко повернулась, чтобы встретиться с опасностью лицом к лицу. А сзади – никого. Фонарь шагах в двадцати качался. Справа ограда кованая, за оградой чуть слышно шелестят листьями кусты и деревья, слева дома о двух этажах с потухшими окнами, там же магазин для господ и аптека. Но шаги-то она слышала! Или то ветер уронил деревяшку, оторвав ее от крыши, та и покатилась? Но это хорошо, что никого.

Наташка набрала полную грудь воздуха, собралась со всех ног припустить до самого дома, развернулась и… произошло столкновение! Она уперлась в огромного мужчину, в полумраке заметила на лице его безмятежный покой, наросты на подбородке и щеках, скорей всего бородавки, а вместо глазниц – черные провалы. Закричать бы, перекреститься бы, но рука не поднималась, сердце заходилось от ужаса, горло перехватило удушьем. Наташка лишь сделала шажочек назад, потом второй… Отступала, как от злобной собаки – осторожно, мягко, чтобы та не кинулась.

Но вдруг спина уперлась во что-то непонятное. Нет, в человека! И тут пришло осознание, что нужно кричать, вопить, визжать. Но большая рука, пахнущая лошадьми, закрыла ей рот…

Петр Тимофеевич больше не смог вставить слова, паузы не нашлось для его вставок, посему плюнул в сердцах и вышел на улицу, решив дождаться племяшку там и не дать в обиду сварливой ведьме. Да где же она, где?

4

Таперша бренчала по клавишам, а Покровский выпятил губы: бред про чужое горе его озадачил, сказано-то это было в страдальческой тональности. Он вперил в Камиллу карие бычьи глаза, она же выглядела ангелом во плоти.

– М-да, нелегко было… – протянул он. Однако древко знамени победы у него в руках, а победители не любят гундосить про перипетии судьбы. – Но жить без любви безнравственно. Не посыпай голову пеплом, все уже в прошлом.

– Нет, в настоящем. Твои друзья, коллеги, дети… они не на твоей стороне. Будут осуждать нас, через время ты возненавидишь меня. Ничего из нашей затеи не выйдет.

– Привыкнут. Кама, дело сделано, чего ты хочешь?

И вдруг она брякнула такое, отчего жевательный процесс он вынужден был приостановить:

– Хочу, чтобы ты вернулся в семью.

– Ты охрене… – Слишком громко выразил он отношение к ее заскоку и, оборвав себя на полуслове, подавшись к ней и уронив галстук в салат, зашипел: – Вот этого не надо! Или ты проверяешь меня, насколько сильно я тебя люблю? Сильно. Назад не побегу.

– Я серьезно. Ты должен вернуться…

– Ты что, издеваешься?

– Нет. Я не смогу жить, зная, что за моей спиной меня проклинают. Вернись, тебя простят.

Ах, как жаль, что они не одни и нельзя для начала наорать на Камиллу, тем самым привести ее в чувство, но пресечь пресловутые муки совести нужно сейчас, на корню пресечь.

– А чем ты раньше думала?! Все, развод состоялся. В общем, хватит молоть хрень! Поздно! Больше никогда не поднимай этот вопрос, он меня и так задолбал, а если тебе приспичит поиграть в сострадание, делай это без меня.

– Ну вот, ты и показал свое настоящее лицо, – не без чувства удовлетворения произнесла она, вставая. – М-да, не орел… Прощай.

И он подскочил, задев животом тарелку, которая грохнулась на пол, схватил Камиллу за запястье, пытаясь усадить назад:

– Куда ты? Обиделась? Глупо. Я же сделал, как ты хотела…

– Как ты хотел, – внесла уточнение она, выдергивая руку. – Я не настаивала. Пусти, а то позову вышибал. Ты мне не нужен, катись к… жене и детям.

Покровский превратился в ООО – ошеломлен, обескуражен, ошарашен. Он разжал пальцы (ему только славы дебошира, терроризирующего любовницу, не хватало), сверкал очами, глядя в точеную спину Камы, да потирал подбородок, не понимая, какая оса ее укусила.

А она выпорхнула из «Нэпмана» и, оглядываясь, дунула к машине Эрика, который завел мотор, готовясь сорваться по первому ее требованию. Бухнувшись на сиденье, Кама остановила его, схватившись за руль:

– Стой, стой!

Обмахиваясь плоской сумочкой, она не отрывала взгляда от входа в ресторан, Эрик, естественно, поинтересовался:

– Кого высматриваешь?

– Покровского. Хочется посмотреть на его рожу, когда он выползет из кабака. Думаю, обхохочемся.

– Ты еще и похохотать хочешь? – изумился Эрик. – Тебе мало?

Камилла весело рассмеялась в ответ:

– Мало, мало, мало. Видел бы ты его! Теперь хочу показать тебе жирного кота с брюхом до колен после крушения… Ой, мне звонят… Да где же эта чертова труба, – копаясь в сумочке, бурчала она. – Наконец-то… Алло?

– Кама, это Ольга.

Ольга пока приятельница, а Камилле хотелось бы с полным основанием назвать ее подругой, потому что она образец успешной молодой женщины, креативной, харизматичной, умницы и так далее. Дружить нужно с удачливыми людьми, глядишь – их удача к тебе переметнется, она же коварна и непостоянна.

– Добрый вечер, Оля, – заворковала Кама. – Почему у тебя голос тусклый?

Помимо тусклости, в голосе Ольги отчетливо слышались драматичные нотки, а слова она чеканила, будто разгневанный начальник крупного производства:

– Зачем Рогозин требовал от меня сказать, как тебя найти?

– Меня?! – Кама озадачилась: откуда Рогозин узнал, что у них побывала она, а не мифическая Елена? – Не знаю… А что ему надо?

– Не сказал, но был в ярости. Два часа назад умерла его жена.

– Ни фига себе! – буркнул Эрик, слышавший диалог, так как Камилла включила громкую связь.

Он даже сполз по сиденью, заглушив двигатель, подпер челюсть кулаком, периодически качая головой то ли в знак сожаления, то ли осуждения. Да и Кама впервые ощутила, где у нее находится сердце, забилось оно как-то истерично.

– Умерла?! – повторила она жуткое слово, казавшееся ей чужим, отголоском страшных небывальщин, но никак не прозаическим и распространенным явлением, ведь умирают каждый день. – А чего это она умерла?

– У Алисы было сердечное заболевание, – отчеканила холодно Ольга. – Павел ее дома держал, не разрешал даже за хлебом выйти, чтобы дотянуть до операции без эксцессов. Всего две недели осталось…

– А… а… а я при чем?

– И мне интересно, при чем здесь ты? – рявкнула в ответ Ольга. – Алиса только что умерла, а он почему-то звонит мне и не просто интересуется, где тебя найти, а требует, при этом злой, как не знаю кто. Что ты натворила?

– Да ничего такого…

– Не ври! Ты его охмуряла, потом у меня выуживала адрес, осторожненько так… зачем? Зачем тебе нужен был его адрес?

– Да я всего-то хотела отвезти ему… книгу! – еле нашлась потерявшаяся Кама. – По экономике в его сфере…

– Если смерть Алисы на твоей совести, я тебя знать не желаю!

– Подожди! Ты дала ему мой адрес?..

Ольга отключилась. Напуганная Кама набрала ее – та не взяла трубку, значит, дело серьезнее, чем подумалось в первый момент. Из ступора ее вывел Эрик, поворачивая ключ зажигания, он буркнул, правда, беззлобно, но слово само по себе было емкое:

– Допрыгалась?

– Я же не знала! – огрызнулась Камилла.

Глядя на озлобленную физию жены, Евгений Богданович расстегнул пуговицу пиджака и сунул руки в карманы брюк, соображая, что конкретно она могла пронюхать. За семнадцать лет он устал от нее, как не устают даже батраки на поденных работах, и если бы ему удалось поймать золотую рыбку, ей не нужно было бы исполнять три желания, достаточно было бы одного: закинуть Тоньку в сундук, запечатать печатями и опустить в глубины океана, где даже микроорганизмы не живут. Опротивела она ему давно, а когда-то Антонина была пусть не раскрасавицей, но смазливой кнопкой с аппетитными формами, подвижной, задорной хохотушкой, заряжающей всех положительным зарядом.

Теперь она – ни то ни се. Тумба, под завязку набитая целлюлитом, без чувств и задора, так ведь разожралась, забронзовела и огрубела в чиновничьем кресле. Храпит по ночам, как солдафон после выпитого литра самогона, зловредная стала, хотя земные блага валяются у ее коротеньких ног, как и десятки лизоблюдов. Чего ж еще ей надо?

– Не понял твоего намека, – наконец вымолвил он, догадываясь, что сцены не избежать, и принимая оборонительную позицию.

– Сегодня я встретилась с одной лахудрой, – цедила Антонина сквозь зубы, почти не разжимая губ. – А вчера она позвонила мне на мобильник и предложила купить у нее занимательную информацию, назвала цену. Не догадываешься, кто стал предметом купли-продажи?

Евгений Богданович подумал, у нее не просто челюстной зажим, может, эту карикатуру на женщину укусила бешеная оса, проснувшаяся после зимней спячки? Вот если бы она была ядовитая, как пяток кобр, он роскошно похоронил бы Тоньку – с почестями и военным караулом, чтобы из гроба не сбежала…

– Я, что ли? – с безразличием спросил он.

Жестом императрицы она швырнула мужу под ноги фотки, те рассыпались, да так удачно – ни одна не перевернулась, будто специально легли вверх голыми телами в бесстыдных позах. Евгений Богданович не поднял ни одного снимка, а лениво лавировал среди них, разглядывая каждый в отдельности. Лишь в первый миг его окатило кипятком, минуту спустя ядовитые слова Тоньки уже не задевали его, в конце концов, когда-то нечто подобное должно было произойти.

– Тридцать тысяч рэ – такова тебе цена, недорого, надо сказать. Твоя подстилка нацепила парик, думала, я слепая, тупая и не узнаю ее на снимках. Сдала она тебя почти даром. Пока ты с ней…

Тоня употребила совершенно непристойное словцо, которое не всякий мужик произнесет, только маргинального склада. Евгений Богданович, не выносивший помоечные выражения, невольно дернулся и сделал замечание жене:

– Не матерись, ты все-таки женщина.

– …тебя фотографировал кто-то третий! – несло ее без остановки. – А устроила фотосессию твоя подстилка. За тобой подсматривали!

– Ну и пусть завидуют.

– Значит, для меня у тебя простатит, импотенция и гангрена обоих яиц, а для сучек – комплект в норме! Дерьмо ты, Женя. Дерьмо, сволочь и неблагодарная свинья! Ты же ничто и никто без меня.

Ему бы упасть на колени и молить о прощении, ведь отнекиваться глупо, когда на полу лежит безобразие, но сегодня в нем возобладал дух противоречия. Этот мятежный дух жаждал вылезти из-под Тонькиной пяты как никогда ранее, и его ответный выпад не отличался миролюбием:

– А ты разденься и посмотри на себя в зеркало, потом честно скажи: захочешь ты то, что увидишь?

Оскорбления Тоня не снесла, с ревом подскочила… Как летела в него хрустальная пепельница, он не заметил, но понял по замаху: в него что-то кинули. Увернуться не успел, в лоб врезался увесистый предмет и едва не снес голову с плеч. Беспутный муж покачнулся, механически схватившись за лоб обеими руками, на пол грохнулась массивная пепельница, разлетевшись на мелкие осколки. То, что из глаз летели искры, – мелочь, как и адская боль, но когда Евгений Богданович увидел залитые кровью ладони, тут уж заорал, будто раненый зверь, впрочем, так оно и было:

– Психопатка! Ты могла меня убить!

– И убью! – цедила рогатая жена. – Убью, если ты…

Вот: «если ты!..» То есть она все-таки давала ему шанс, но он не в том состоянии был, чтобы поклясться, мол, больше не буду лобызать голых баб и трахаться с ними, перебил жену, выкрикнув в запале:

– Да я вообще могу уйти!

– Уйдешь, уйдешь, – желчно пообещала Антонина, не испугавшись крови мужа. – Вперед ногами уйдешь! Можешь катиться, мне ты не нужен. Но! Сначала перепиши все предприятия на моего старшего сына. – Старший у нее от первого брака, второй ребенок совместный, ему нет и шестнадцати. – Сначала верни мне мое, тогда и катись в одних штанах с подтяжками.

– Твое?! – возмущенно взревел он, зажимая рану платком. – А кто работал, поставил дело? Я, а не ты…

– Без меня тебя забили бы те же менты. Я обеспечивала тебе «крышу», деньги на бизнес тоже дала я, так что заткнись. Твоя потаскуха поплатится, когда выясню, кто она, а я это выясню. Боком ей выйдут мои кровные тридцать штук и порнография. Спи, где хочешь, а в моей спальне чтобы духу твоего не было.

Забрав бутылку с рюмкой, Антонина унесла свое растерзанное самолюбие на кухню, перекрыв мужу доступ к холодильнику, значит, он останется без ужина, так как туда по доброй воле не войдет. Евгений Богданович кинулся к зеркалу в прихожей, осмотрел кровоточащую рану и ужаснулся. Будто умелая рука рассекла лоб сбоку саблей, задев и бровь! Пластырь бы… Но домашняя аптечка тоже на кухне, Тонька не зря туда ушла, тем самым отрезала путь и к медицинской помощи. И этому палачу отряда каракатиц он отдал лучшие годы жизни!

В ванной промыл рану, продезинфицировал по краям туалетной водой за неимением йода, подпрыгивал и поскуливал, когда щипало. Приложив чистое полотенце к виску, он вернулся в гостиную и поскользнулся на фотографиях. В сердцах он пинал их ногой, с остервенением цедя сквозь стиснутые зубы:

– Дрянь! Дрянь! Дрянь!..

Он позвонил, София схватила трубку.

– Ага, не спишь, – рассмеялся Артем.

– Как дежурство? – поинтересовалась она, иначе минут десять они будут молчать, ведь по телефону мало чего скажешь. Но когда они вместе…

– Полный застой, – ответил он со стоном. – Скукотища… Заезжал Валентин, следак из прокуратуры, потрепались. Вовчик ему на прощание пожелал покоя и безмятежности, а он замахал руками: «Хочешь, чтобы я без работы остался? Пожелай лучше парочку трупов, а то меня и вас сократят скоро».

София заливисто рассмеялась. Если бы было не смешно, все равно рассмеялась бы, потому что влюблена по уши, счастлива до неприличия… Правда, счастье не совсем полное, тем не менее!

– Я чего звоню… – замялся Артем, но человек он решительный, сразу выпалил: – Давай заканчивать с благотворительностью, я хочу возвращаться домой и видеть тебя каждый день. Мне надоело нянчиться с Ликой, а с тобой видеться урывками.

Наконец-то! А ей как надоело!

– Это предложение? – якобы не поняла София.

– А то!

– Почему по телефону?

– Ну, отказ по трубе легче переносится.

– Не дождешься отказа… Извини, я перезвоню.

Черт возьми, Борька! В самый замечательный миг! Просунул голову в собственный кабинет, который оккупировала она, и подозрительно уставился на жену. Пока еще жену, но уже только по документам.

– Кто звонил? – разъедало его любопытство.

Пасет! Значит, интуиция и у него трудится. Но зачем спрашивать, если можно услышать ложь? София привыкла ему лгать, поэтому, не моргнув глазом, выдала:

– По работе. Завтра с утра на телевидение.

– Почему ночью звонят?

– Потому что в основном ночью совершаются преступления, – рассвирепела София, – а у нас дежурят. Не мешай, я еще поспать должна.

Терпит. И терпением своим раздражает. А суть в том, что она его разлюбила, о Борьке вообще речи не идет. Не может человек, пылая нежным чувством к себе, единственному, любить еще кого-то, но сейчас его жалкая рожица вызывала сострадание – более семи лет просто так не выкинешь. София положила ладони на стол, оттопырила локти в стороны, словно собралась встать, но осталась сидеть, давая себе установку вслух:

– Так, надо сосредоточиться… К черту Борьку, он меня не пожалел бы и не жалел. Артему позвоню позже, когда мой крест уснет, а сейчас…

Продолжение

За столом Марго заметила новые лица, значит, эти господа прибыли недавно. На носу лето, все готовятся покинуть город или уже покинули – кто на воды отправился, кто за границу, кто в поместье, а умалишенные едут в заведомую духоту и скуку, когда жизнь здесь замрет до осени. Ум Марго не мог находиться в спячке, в связи с этим она взяла привычку наблюдать, особенно за незнакомыми людьми, составлять о них мнение задолго до того, как познакомится с ними. Кое-кто заслуживал особого внимания своеобразностью, но Медьери сидел далеко (во главе стола), так что удовлетворить ее любопытство было некому. А уйти, не удовлетворив его сегодня же, было не в характере Марго.

Гости после ужина занялись игрой в карты, разговорами и танцами, хотя не ради одной забавы по вечерам делают визиты. В непринужденной обстановке легко завязать знакомства, пофлиртовать, договориться о сделках или же разбавить скуку, на которую щедра провинция. Марго подплыла к Медьери, не укажешь же прямо пальцем, дескать, кто это такие, откуда они и зачем здесь? Следует постепенно подвести к ним, а повод завязать беседу нашелся.

– Вчера maman мучила нас Бетховеном, а ваша Урсула чудо как хорошо играет. Нет, моя оценка слишком скромна, она превосходно играет!

– Я знаю еще одну женщину, которая превосходно музицирует, – проворковал Медьери, глядя на нее с нежностью.

– Кого? Я, кажется, всех слушала, не нахожу, что кто-то превзошел Урсулу.

– Вы. Ваша манера исполнения, пожалуй, затмит мою сестру.

От комплиментов ее голова не кружилась никогда, напротив, Марго надула губы и с упреком сказала:

– Когда меня необоснованно хвалят, я начинаю подозревать, что на одного друга стало меньше.

– Неужели вы обо мне…

Взаимные любезности Марго тоже не выносила, лучше это прекратить сразу, что она и сделала:

– Нет, нет, нет! Я о вас дурно никогда не думала, покончим с этим. Вижу, у вас много новых лиц…

– Новых? Ошибаетесь, это потому, что вы не любите свет.

– А что, заметно?

– Ну, раз вы явление в свете редкое, значит, его не любите.

– М-да, вы наблюдательны. А кто вон та старуха в черном платье, вышитом черным гарусом? Сколько ей лет? Сто?

Старуха, на которую она указала глазами, действительно казалась древней из-за тысячи мелких морщин на лице, однако для ста лет она была чрезвычайно крепка. От нее исходила мощь – это признак внутренней силы, которую ни с чем не спутаешь. А властность в лице? Властолюбие всегда выходит наружу, у старухи оно было подчеркнуто тонкой линией губ и их опущенными вниз уголками, узким орлиным носом и колючими, глубоко посаженными глазами.

– Это помещица Кущева, – сказал Медьери. – Вовсе ей не сто лет, не преувеличивайте.

– Ах, да-да, я слышала о ней, живет в огромном имении, скупа и жестока. Говорят, она любительница собачек.

– Их у нее пятнадцать, отвратительные существа, скажу я вам. Маленькие, а лай поднимают оглушительный и норовят укусить исподтишка. Кстати, от Кущевой не отходит девица, ее племянница. У бедняжки жизнь хуже собачьей, тетка превратила ее в рабыню, заставляет потакать своим капризам. А что вы о ней скажете?

Марго нравилась эта игра «угадай, кто есть кто», тем более что Медьери – занимательный собеседник. Она вначале присмотрелась к тусклой девице в немодном платье и с прической собственного изобретения, на лице – скорбь кающейся Магдалины. Оскорбить женщину за глаза неприлично, поэтому Марго начала:

– Мила…

– Вы ей льстите, – улыбался Медьери, раскусивший ее ход.

– Хорошо, не буду. Некрасива, наверняка зануда и плакса.

– У Адели – полное имя Аделаида – нервическое расстройство, – дополнил он. – С теткой жить нелегко. К тому же Адель старая дева, а без любви женщина чахнет.

Неожиданно Марго закусила губу, виновато опустив ресницы:

– Мсье! Мы же сплетники.

– Да, сударыня. Но сплетничать с вами, видеть, как в ваших зеленых глазах играют мысли, – большое удовольствие.

– А кто та прекрасная дама в зеленом платье?

– Лисия, что в переводе с венгерского – удачливая. Это наша родственница по отцовской линии, ни слова не знает по-русски, но старательно учит язык.

Блуждающий взгляд Марго поймал брата. О боже, чего она боялась, то и произошло: Мишель с Урсулой! Кто же его представил ей? И куда смотрит матушка девушки? Никуда. Она болтает с толстухой, обвешанной бриллиантами, как богатая купчиха. А куда подевался Суров? Марго поискала его глазами… Ну, конечно, чтобы красавец офицер остался без внимания женщин – такое только во сне может присниться. Его окружили три кривляки, две из них не замужем, пора спасать брата и подполковника.

– Лисия великолепна, – произнесла Марго, невольно коснувшись пальцами висков – она лихорадочно придумывала повод уйти. – Только не говорите, что вы знаете еще одну великолепную женщину, имея в виду меня.

– Но это так… Что с вами, Маргарита Аристарховна?

– Пустое, мигрень, – обрадованно сообщила она, ибо предлог сам слетел с языка. – Пожалуй, нам пора. Скажите брату и подполковнику, что я жду их внизу.

– Но, Маргарита Аристарховна…

Медьери явно расстроился, а она поторопилась уйти, негодуя про себя на ветреников. Обоим пора в полк!

Но на воздухе вечерняя прохлада привела ее в относительное равновесие. Дом окружен парком, казалось бы, небольшим, тем не менее создавалось впечатление, будто вокруг лесные чащи, хотя более ухоженного места во всем городе не сыщешь. Здесь царила удивительная атмосфера естественности, парк отделял дом от улиц надежным щитом, отсюда появлялось и чувство защищенности. Несколько раз Марго глубоко вдохнула плотный весенний воздух и окончательно успокоилась.

Мужчины не заставили себя ждать, оба были в приподнятом настроении, что испортило настроение Марго, а брат, помогая ей сесть в коляску, недовольно проворчал:

– Что тебе вздумалось так рано уйти?

– Мигрень, милый.

Подполковник уселся напротив и усмехнулся в усы, значит, помнит, что именно он учил ее притворяться больной мигренью. Так ведь симптомы неопределенны: болит и болит то тут, то там – указывай на любую часть головы.

– Как вам мсье Медьери? – спросила она.

– Приятный господин, – сказал Мишель.

– А вам, подполковник?

– Я согласен с Мишелем, – ответил тот почему-то хмуро.

Ну и бог с ним, сейчас важно брата поставить в известность о существенном недостатке Урсулы, который поначалу многие не замечают. Марго не настолько глупа, чтобы при брате, влюбляющемся в одаренных особ с изъянами, дурно высказываться о девушке.

– Его сестра превосходно играет, – начала она с похвалы, разумеется. – Одухотворенно. Это редкость.

– Сестра Медьери чертовски хороша, – высказался и Суров.

– Да-да, – поддержала его Марго, заметив, как нравятся эти похвалы брату, а то, что он молчал, подтверждало: вылечился от одной любви и готов утонуть в другой. – Урсула очаровательна, к тому же у нее веселый нрав. Жаль, что она слепа.

Основное сообщение нужно бросать без акцента на нем, что и сделала Марго! Как и предполагалось, Мишель ее не понял:

– В каком смысле слепа?

– В прямом, милый. Урсула ослепла в детстве, поэтому Медьери занялся медициной и ездил по разным странам, изучая древние тайны врачевания, но пока безуспешно. Ты же говорил с ней, Мишель, неужели не заметил?

Он был шокирован, поэтому не сразу ответил:

– Она опускала глаза, я посчитал это стеснительностью. Неужели правда?

– К сожалению. Не расстраивайся, Медьери учит ее чувствовать окружающий мир, и она научилась видеть, разумеется, не так, как мы, по-другому. Наверное, у нее открылось иное зрение, поэтому с первого раза не все замечают ее слепоту.

Дело слажено, теперь она надеялась на благоразумие брата. Вдруг Марго вспомнила, что не выяснила у венгра о третьей даме, затянутой в бордовое платье, мрачной, как черная туча, отчего ее красота много теряла. Она даже на ужине не сняла перчаток – это так неудобно, обязательно выпачкаешься, да и этикет не позволяет. Хотя зачем Марго эта дама? Любопытство не относится к положительным чертам, часто оно ведет к неприятным открытиям и разочарованиям.

Очнулась Наташка, когда ее вытащили из кареты и поставили на ноги, но она осела, и девушку кто-то взвалил на плечо и понес. Дышать было неудобно, кровь прилила к голове, Наташка ничего не понимала – ни что с ней случилось, ни почему ее несут, ни в каком месте она находилась. Лишь сапоги видела, дорожку из плит, рядом с сапогами шагали ноги в барских брюках и туфлях…

А девка она молодая да здоровая, посему соображение вернулось к ней быстро, припомнила нападение и задрыгала ногами, застучала кулаками по спине того, кто ее нес. И закричала со страху. Ее быстро поставили на землю, а тяжелая шершавая ладонь, пахнущая табаком, крепко зажала ей рот. Вторая рука обхватила девушку под грудью и оторвала от земли. Теперь Наташка таращила безумные глаза, отдирая ладонь ото рта, однако силы были неравны, к тому же ужас забирал часть сил.

Внесли ее в большой дом, захлопнулась дверь, заскрежетал засов, тяжелые руки отпустили. Бессознательно Наталья ринулась назад – ее поймали и потащили вниз по каменной лестнице в подпол…

– Пустите меня! – упиралась и вопила Наташка. – А!.. Дядечки, миленькие, отпустите… Помогите!.. Да что ж я вам сделала?! А!..

Они были глухи и немы. Здоровенная тетка с мужицкой рожей открыла дверь, туда втолкнули насмерть перепуганную Наташку, она только успела заметить, что в подвале еще кто-то есть. Дверь захлопнулась, заскрежетал засов, наступила сплошная темень. Потянуло холодом от каменных плит, Наталья приподнялась и, помня, что тут есть еще живая душа, спросила:

– Кто здесь?

– Я, – ответил тусклый девичий голос. – Меня Ариной зовут, а тебя?

– Наташкой… – Она поднялась на ноги, вытянула руки перед собой и шла на голос, осторожно ступая. – И тебя увезли?

– Да.

– Зачем мы здесь?

– Лучше не спрашивай.

– Значит, не знаешь. А ты давно тут?

– Вчерась привезли.

– Так тебя же ищут! – обрадовалась Наталья.

Руки коснулись холодных стен, девушка прошла немного в сторону и наступила на тюфяк, на него и приземлилась.

– Не-а, – тем временем вяло говорила Арина. – Некому искать, я одна. В сиротском доме росла, старая барыня взяла к себе в работницы, хорошо у нее жилось, да померла она. Дочка барыни разрешила мне жить в доме и за чистотой следить, а сама с мужем да детьми уехала. В доме остались сторож да я. Ввечеру дед обязательно выпивает, потом спит крепко… Некому искать.

– А у меня дядька есть, он-то будет искать…

Ей и в голову не приходило, что поиски – дело сложное, порой невозможное. Где, в какой стороне искать? Но Наташка наполнилась уверенностью, что дядя обязательно найдет ее и приведет полицию.

Утром Марго устыдилась за вчерашний побег, а переживать, мучиться, страдать было не в ее духе, ведь от этого портится характер. Первейшее лекарство от переживаний – увлекательное дело, такое вовремя подоспело – найденная убитая девица. Заодно Марго отвлечется от ревности к подполковнику и Мишелю, впрочем, Суров пусть женится сколько угодно раз, прав она на него не имеет, а Мишель – в полк, срочно! Ну, а пока Марго навестит Зыбина, следовательно, отправится в полицию. Представив, какую кислую физиономию он соорудит при виде графини, имеющей столь необычное увлечение, она хихикнула.

Кабинет Зыбина – келья монаха. Кроме портрета императора, нет никаких украшательств, если не считать шторы. Даже на столе ничего лишнего – один чернильный прибор, вдоль стен несколько стульев и одно кресло у стола для особо важных персон, к которым относилась и Марго. В дальнем углу конторка для писаря, который появлялся здесь редко.

Зыбин что-то рассматривал сквозь лупу, когда же Марго вошла, он и не подумал встать, дабы поприветствовать ее сиятельство, хотя о ней ему сообщили. Вообще-то из кресла этого человека вытащить можно только в исключительном случае, он удивительно неповоротлив, ленив, прожорлив, что не мешает ему неординарно мыслить. Зыбин поднял голову, лупа выпала из его безвольной руки, а губы неожиданно растянулись до ушей в жабьей улыбке:

– Доброго здоровьица, ваше сиятельство, а я, признаться, заждался вас.

У Марго, помимо воли, вытянулось лицо, а глаза расширились, хотя с детства ее наставляли: никаких эмоций, благородная дама обязана быть непроницаемой. Да она чего угодно ждала от него, но не вежливого приема, посему растерянно, с огромным удивлением выговорила:

– Меня?! Вы?! Ждали?!

– Ждал-с, – подтвердил он. Видимо, плохо спал, или у него несварение, или слегка умом тронулся. – Логика, сударыня, подсказала-с: вами найдена убиенная девица, стало быть, утром вы прискачете в участок. Да вы садитесь, раз уж пришли, в ногах-то правды нет.

Марго быстро сообразила, что его внезапная доброжелательность продиктована не только страхом прогневать мужа графини – статского советника, но и выгодой. Она ведь стала его добровольной шпионкой в свете и помогала следствию, причем без вознаграждения, даже тратила свои деньги на нужды полиции. Кстати, муж взбешен ее дружбой с начальником следственных дел, как хорошо, что Зыбин этого не узнал, мало того, привык к ее участию.

– Вы угадали, – присев напротив него, сказала Марго, – мне крайне любопытно, что это за смерть, тем более вторая по счету, не так ли?

– Так, так, – закивал он, сведя лохматые и густые брови к переносице. – Однако, сударыня, причины убийств в обоих случаях не ясны-с. Не мотивы, а причины.

– Это не одно и то же?

– Для вас, может и одно, а я вижу разность. Мотив, по моему разумению, это цель убийцы, найден мотив, стало быть, и преступник – вот он. А причины-с имеют более широкое значение. К примеру, причина смерти – отравление, что мы делаем? Ищем тех, кому была выгода отравить, таким образом, причина способствует установлению мотива.

В его латыни Марго не разобралась, а возражение у нее нашлось:

– Но причина-то видна – разрезана вена.

Да, сегодня Зыбин был не похож на себя: он выбрался из кресла без надобности, подошел к раскрытому окну, уставился в него, сложив на выступающем животе короткие руки. По нему никогда не видно – думает он или находится в праздном состоянии ума и духа. На подоконник сел голубь, раскрыл хвост, заходил, поворачивая голову и воркуя.

– Гули, гули, гули… – нежно заворковал Зыбин, и голубь, испугавшись, шумно улетел. – Экая пужливая птица, мала, а понимает: опасность здесь. Желание жить всякая тварь имеет… м-да… А причина не всегда, сударыня, ведет к мотиву, у нас как раз тот самый случай-с.

– Как так? – недоумевала она, он же ходил вокруг да около, толком не объясняя, в чем суть.

– А ответьте на вопрос: кому и зачем резать вену юной девице, которая наверняка не сделала никому ничего дурного?

Собственно, ответ напрашивался один, его Марго и высказала тоже в вопросительной форме, однако сомневаясь, что права:

– Над девушкой надругались?

Зыбин развернулся к ней лицом, но для чего, если он уставился в потолок и глубокомысленно рассуждал:

– Угу. Надругались и убили, чтобы она не обратилась в полицию и не опознала негодяев, – логично-с, весьма логично. Но, увы, она девственна, как, впрочем, и первая убитая. Я жду, сударыня, ваш оригинальный ответ.

Марго свыклась с тем, что Зыбин время от времени экзаменовал ее, причем в тот момент походил на занудливого директора гимназии, вызывающего оскомину у подопечных. Марго рисковала потерять в его глазах авторитет умной женщины (к слабому полу он относился однозначно: волос длинный – ум короткий), что было бы для нее сродни несчастью, но говорить всяческую чушь глупо, и она развела руками в стороны:

– Не знаю, у меня нет ответа.

– Так ведь и я не знаю! – воскликнул он почему-то весело. Но это был один миг, следом Зыбин стал серьезней батюшки во время литургии. – Обе девицы найдены за чертой города, первая – в реке, труп прибило к берегу. Вторая – в лесу. Обе смерти одинаковы: вскрыта вена на запястье, но! Но при этом крови не было ни на первой, ни на второй. Отчего ж так вышло?

– Первая была в воде…

– Да ерунда, сударыня. Кровь не так-то легко смыть, а ее было много, она должна задержаться в тканях одежды хоть самую малость, но крови нет. Чиркун повторно вчерась переворошил одежку.

– Что вы сами думаете, Виссарион Фомич?

– А ничего. Причина-то не ясна-с. И убивал не один человек, не менее двух.

– Неужели?

– У обеих девиц на теле кровоподтеки, о чем это говорит?

– Они оказывали сопротивление.

– Верно. Кабы была одна девица, то фантазия нам подсказала бы много мотивов, а тут их две-с! Они не похожи – сходите к анатому, он зарисовал обеих, – а раз не похожи, стало быть, родственницами не являются. По одежде обе из бедных мещан, значит, делить с ними нечего; обе девственны, следовательно, убийцы их захватили не ради услады. За что же тогда убили? Отчего вену вскрыли, а не как-то иначе порешили? Однако надобность в убийстве была, я глубоко в том убежден. Мало того, мне думается, убийцы избрали единственно необходимый для них способ, но к мотиву ничто не ведет, надобно знать причину.

Вот уперся он в разницу причины и мотива! Но к радости Марго, Зыбин не принял ее в штыки, как бывало раньше, и это колоссальная победа. А его умствование она перевела по-своему: нужно ответить на вопрос – что хотели убийцы в результате смерти девушек. «Хм, а ведь это и есть причина… – подумала Марго. – Или все же мотив? Кажется, я запуталась».

– Что вы намерены делать? – вслух спросила она.

От окна он, не торопясь, проделал путь к своему креслу, подаренному ею, тяжело опустился в него, поерзал, устраиваясь удобней, и, только отдышавшись, сказал:

– Ждать, сударыня.

– Ждать? Чего?

– Когда объявятся родственники убитых, не исключаю, что с их помощью кое-что прояснится. До сих пор никто не заявлял о пропаже – не странно ли? Ведь девицы где-то и с кем-то жили, не так ли?

– Разумеется, – согласилась она. – А как вы собираетесь искать убийц?

Наконец он стал похож на себя: взглянул на нее, как на абсолютную дуру, в этом взгляде проявилась вся его домостроевская натура. Ну, хотя бы интонация Зыбина не несла того же заряда.

– Кого искать, ваше сиятельство, ежели мы не понимаем смысла преступлений? – Он шумно вздохнул, подумал: – Сдается мне, вчерашний труп не последний.

– Бог с вами, Виссарион Фомич, – ужаснулась она.

– Бог-то с нами, а вот преступники про него забыли-с. Что, граф Ростовцев вернулся из Петербурга?

– Прислал письмо, его задерживают там дела.

Диалог плавно перешел на бытовые темы, чего раньше не случалось, а означало это, что Виссарион Фомич впустил Марго в душу, трудно и со скрипом, но впустил. И даже иногда премило улыбался.

5

– Паша, поешь.

Ольга поставила перед ним тарелку с куском мяса и тушеными овощами, но он курил, глядя в одну точку где-то на полу, оставив без внимания и ее, и еду. Пепельница была полна окурков, курит он теперь везде, в данный момент – в гостиной, которая со смертью Алисии опустела. Нет, все осталось на местах, как было, но вакуум ощущался в каждом уголке, а появлявшиеся здесь люди не заполняли пустоты, напротив, она чувствовалась острее. Алисию похоронили день назад, Ольга добровольно взяла на себя обязанности смотрительницы, не оставляя Рогозина наедине с бедой, а переживал он как… пожалуй, точного слова не подобрать, хотя Павел не демонстрировал эмоций.

– Паша, – она попыталась взять его внимание на себя.

Ольга не жалела его, то есть в душе, конечно, очень жалела, но ни словами, ни взглядом, ни вздохами-охами не усугубляла и без того тяжелую атмосферу. Сочувствие можно выразить и другими способами: вниманием, заботой и простым присутствием, чтобы человек не чувствовал себя отрезанным от мира.

– Паша, ты слышишь меня?

– Слышу, – наконец ответил он.

– Еда на столе, поешь, иначе загнешься.

– Не загнусь. Дай адрес.

– Опять старая песня! – всплеснула руками Ольга. – Не дам. И не проси, я тебе сто раз повторяла, повторю и сто первый: не дам, потому что боюсь за тебя.

– А мне кажется, за нее.

– Думай, как тебе удобно, я же не смогу переубедить тебя.

Что примечательно в ней – умение владеть ситуацией, видимо, эта черта заложена в генах. Ольга знала на подсознательном уровне, когда стукнуть кулаком, когда перейти на мягкий тон, когда промолчать или, наоборот, заговорить, а главное – что говорить. Манипуляторов сейчас пруд пруди, в некоторой степени она из их числа, потому и ценят ее на работе, но что характерно – Ольга не дружит с подлостью, как подавляющая часть подобных людей, поэтому Павел терпел ее.

– Адрес, – упрямо повторил он.

– Нет.

– Тогда уходи.

– Не дождешься.

– Слушай, я без нянек способен обойтись, или ты думаешь, повешусь?

– Не думаю, но не уйду, несмотря на твое хамство. Короче, Паша, я отправляюсь спать, а ты все-таки поешь.

Она двинулась к комнате для гостей, но остановилась, услышав маниакальную фразу:

– Я найду ее сам.

– Завтра поговорим об этом. Иди отдыхать.

На четыре дня Камилла залегла в подполье, из съемной квартиры не выходила, но на звонки отвечала и на вопрос, куда она пропала, полушутя трещала одно и то же:

– Вирус подхватила, температурю. Чтобы не распространять бациллы, которые размножаются в городах, как китайцы, я уехала в дом отдыха. Лежу, несчастная, в одноместном люксе и страдаю от дефицита общения.

Вирус с одноместным люксом за тридевять земель она придумала, чтобы не рвались проведать. Кстати, сама Камилла никогда не ходила к больным знакомым, у нее же один иммунитет на все части тела, нечего его истощать чужими заразами. Когда звонили в дверь, она подкрадывалась на цыпочках и смотрела в глазок, а то вдруг кто-то нужный уйдет, потом гоняйся за ним. Однако звонили редко, те, кого она хотела бы видеть, не заходили, остальные перебьются, в конце концов, ей не помешает безделье – это и отдых, и время, которое можно потратить на анализ обстоятельств.

Затаилась она из-за Рогозина, мало ли что стукнет ему в голову, тем более Ольга так и не сказала, сдала она ее Павлу или проявила женскую солидарность. Хотелось бы знать и то, каким образом он выяснил, что с его женой пошутила именно Кама. Но Оля не брала трубку, это злило интриганку. Если бы приятельница была замужем, она жестоко поплатилась бы за свою невоспитанность, да таких замуж не зовут. Казалось бы, все при ней: фигура, смазливая мордаха, ум, успех, а не берут в жены. И не возьмут никогда. Потому что в век сексуальной революции, когда журналы и экран пестрят обнаженкой, мужчины не нуждаются в постном меню, какой является правильная и строгая Оля.

Итак, пораскинув мозгами, Кама пришла к логическому выводу: за несколько дней Рогозин пар выпустит, поостынет и ничего катастрофического не случится. Человек опасен в первый момент шока, когда не контролирует себя, позже уже включается инстинкт самосохранения, но высидеть, выждать время необходимо. В дверь позвонили, Камилла на цыпочках, не дыша, подкралась…

– Открывай, я знаю, что ты дома, – сказал Эрик.

Ему она обрадовалась, ведь сидеть взаперти деятельной авантюристке – это поистине тяжелое испытание, тем не менее Камилла надула губы:

– Ты-то куда пропал?

– Мотался по срочному делу, машину перегонял знакомому.

– А позвонить не мог?

– Некогда было. Кстати, тебе, думаю, не помешало одной посидеть, мозгами пораскинуть. Ну, как тут дела? Хотя… раз ты еще жива, то порядок.

Камилла шутливо стукнула его по лбу, потом обняла за шею, инициатором поцелуя тоже была она, томно признавшись и одновременно расстегивая пуговицы на его рубашке:

– Между прочим, я скучала.

Почти объяснилась в любви, но Эрик – ягодка того же поля, хихикнув, отрицательно пошевелил пальцем у ее носа:

– Э, нет, дорогая, у нас с тобой договор: ты делишься со мной богатым опытом, я пашу на тебя в качестве водилы и обеспечиваю тыл, чтобы тебе не накостыляли твои же лохи, а секс… Секс у нас в порядке приправы к выбросу адреналина, мы им обязательно займемся, но не больше. Иначе ты еще и замуж за меня захочешь.

– Спи спокойно, замужество в мои планы не входит.

– Только не надо разочарования в голосе, не поверю, что это у тебя искренне. Я привез продукты, куда их?

– На кухню! Какой ты молодец! У меня запасы истощились.

Кама мигом забыла, что Эрик, в сущности, поставил ее на место, кому другому она не простила бы циничного отношения к себе, ненаглядной, но у них действительно договор. А во-вторых, негодяйская порода надолго не спаривается, и лучше договориться на берегу, чтобы не обольщаться самой и не обманывать партнера, с которым легко и просто.

С кличем «вау!» она схватила кусок свежей свинины и принялась кромсать его на пласты, предвкушая вкуснейший обед, затем неконсервативный секс, потом треп с перекуром… Перекур будет у него, Кама ведет здоровый образ жизни. Потом опять секс – это стимулятор здоровья, тем более с настоящим самцом, у которого полный порядок с потенцией и полно сил.

Эрик был далек от перспектив, выстраиваемых ею, ему сейчас подавай то, что она откладывала на «после обеда». Ждать, когда зажарится мясо, потом они будут его долго поедать? И так был перерыв в сексе, а ему желательно каждый день и не один раз. Он дернул ее на себя, грубо целуя (а может, страстно), увлек в комнату. Ну, можно и поменять расписание, она не рутинер: вначале секс, потом обед (а кушать очень хочется) и опять секс, перекур и еще раз…

Звонок. Совсем не нужны здесь гости… А вдруг нужны? Кама отстранила Эрика, успевшего снять рубашку и с пылом вандала сдирающего с нее халат в стиле «черная орхидея»:

– Подожди, я только посмотрю, кто там…

В глазок она увидела Ольгу, ее не пустить – это надо головы не иметь, у нее же куча информации. Та влетела, словно ураган, но дальше прихожей не двинулась, хотя Камилла пригласила:

– Проходи, я рада тебе…

– А я ненадолго, – сухо сказала Ольга, доставая из сумочки сложенные вчетверо листы. – Вот, держи.

По холодному тону, строгому выражению лица Камилла быстро определила: не с добром пожаловала Оленька, с которой она связывала определенные надежды. Поэтому не взяла листы из предосторожности, а для начала поинтересовалась:

– Что это?

– Твои фотокарточки. Когда ты приходила к Алисии, тебя зафиксировала у входа в квартиру камера видеонаблюдения. Что, недоглядела? Камера не бросается в глаза, изобретена для таких шустрых, как ты. Так что бери и любуйся собой в парике. Бери, бери… – Ольга насильно сунула ей в руки снимки. – Мой тебе совет: собирай манатки и сматывайся отсюда подальше, пока не поздно.

Разумеется, Кама полюбовалась своим изображением в количестве трех штук, очень даже четким, тут не ошибешься, несмотря на парик. Промашка вышла классическая, то есть глупейшая, а последняя ультимативная фраза Ольги выбила из-под Камиллы почву.

– Пока не поздно? – вскинулась она. – Что ты имеешь в виду?

– Не понимаешь? – изумилась Ольга. – Из-за тебя умерла Алисия. Ты что ей наплела, забыла? А главное – зачем?! Зачем назвалась любовницей Пашки? Этого быть не могло, но Алисия поверила тебе. Сердце не выдержало, она умерла на его руках!

– А если было? – вздернула подбородок Кама, победоносно блеснув глазами.

Заподозрив, что Ольга банально влюблена в Рогозина как кошка, она тут же нанесла удар в больное место по привычке. Ну, еще сработала защитная реакция: Камилла обхаживала Олю, старалась быть ей интересной, дарила конфетки, чтобы та подпустила ее ближе и ввела в круг своих знакомых, а она налетела на нее, как ядовитая птица и, считай, заклевала.

– Поэтому Паша хочет оторвать тебе голову, – не повелась на провокацию Ольга. – Ты на него глаз положила – это да, но не получилось заарканить молодого, красивого и перспективного бизнесмена – последний пункт, безусловно, главный. Вот ты и решила ему нагадить, а нагадила себе. Я не сказала, где ты живешь, но он узнает, и тогда… Не будь дурой, уезжай подобру-поздорову.

– Спасибо за заботу, конечно…

– Я не о тебе забочусь, – резко прервала поток благодарности Ольга. – Я бы тебя сама удавила. С большим удовольствием, потому что такой гадине не место среди людей. Мне за Павлика страшно, он тебя искалечит, не дай бог, прибьет до смерти и сядет. Столько жертв за одно ничтожество с большими претензиями – это уже чересчур.

Не попрощавшись, она хлопнула дверью. Камилла передернулась, у Ольги на личике было столько презрения и гадливости, будто она в куче слоновьего дерьма ковырялась. Кама в задумчивости сделала пару шагов к комнате и встретилась глазами с Эриком, он не преминул заметить:

– Твоя теория о кайфе дала течь?

– Недостатки бывают в каждой работе.

– Но обычно недостатки не выходят боком, а тебе когда-нибудь выйдут.

– Посмотрим.

М-да, теперь она была не уверена, что все обойдется, с другой стороны, всегда обходилось. Ольге легко сказать: «сматывайся». А куда? Ко всему прочему, у Камы один клиент на стадии завершения, два в разработке, времени на них потрачено до фига. В ежедневнике Кама заполняла расписание: где, когда и с кем у нее встреча, чтобы не запутаться, распределить силы и время. Взять и бросить титанический труд и близкий успех? Жалко.

Вначале рыжий Вовчик, попавшись небритому, но в дорогой упаковке мужчине у входа в УВД, выслушал его, после чего озадачился и предложил изложить суть дела еще раз. Он вел его длинными коридорами, гадая, что можно сделать в данном случае, а гадал потому, что не знал подобных примеров даже в теории. Но есть же старшие товарищи, есть друг, в конце концов, которому он отдал квартиру на время, пусть он и думает, как быть.

Молодой мужчина крупного телосложения с серьезным лицом что-то писал, потом поднял черные глаза, в которых красноречиво читалось: какого черта ты приперся, я занят. Но Вовчик втолкнул в кабинет пострадавшего, а перед Артемом выставил ладонь, упреждая взрыв при постороннем человеке:

– Товарищ майор, тут нетипичный случай, выслушай пострадавшего.

Артем кинул авторучку на стол, руки скрестил на груди и уставился на мужчину, дескать, давай, что там у тебя?

– Мою жену убили, – сказал Павел Рогозин.

– Так бы сразу и сказал, – бросил Артем Вовчику, а мужчине указал на стул, тот сел. Рядом оседлал второй стул Вовчик. – Слушаю вас.

Павел отличился краткостью; обычно люди, застигнутые бедой врасплох, много и не по делу говорят. Достаточно было на него мельком взглянуть, и стало очевидно, сколько боли стоит за его сухостью и сдержанностью. Постепенно у Артема вытягивалось лицо и округлялись глаза, следовательно, и в его практике ничего подобного не случалось, а опыт у майора был немалый, Вовчик салага по сравнению с ним. Оба с интересом рассматривали портреты «убийцы», отпечатанные на принтере, оба, как по команде, выпятили губы, мол, обалденная баба, то есть «убийца».

– Самое обидное, – подвел черту Павел, – осталось всего две недели до операции, доктора обнадежили, что она сможет даже родить, Алиса мечтала о детях. Она никуда не выходила, не смотрела телевизор, только комедии, мало общалась с друзьями. Я оградил ее от всего, что могло спровоцировать приступ, и вдруг какая-то шалава… Она убила ее.

– Как твое имя? – осведомился Артем.

– Павел. Павел Рогозин.

Он смотрел на Артема с надеждой и мольбой, прекрасно отдавая себе отчет, что в криминальной практике фраза «слово убивает» не понимается буквально, а тут все дело как раз в идиотской буквальности. Тем не менее майор внушал ему доверие. Этот высокий и сильный мужчина с жестким взглядом, который встречается у людей волевых и правдолюбцев, обязательно поможет ему наказать преступницу.

– Извини, насчет любовницы… – замялся Артем. – Она правда лгала твоей жене или ты с ней?..

– Лгала, – ответил Павел.

– Но ты мужик молодой, здоровый, а твоя жена была больной, как же у вас дело с сексом обстояло?

– Хм, – усмехнулся Павел. – Мы не занимались сексом, мы практиковали любовь, а это разные вещи. Любовь – эмоция положительная и полезная даже для больного сердца.

– Ясно. А что ты конкретно хочешь?

– Посадить ее. Она пошла на преступление и убила Алисию, убийство должно быть наказано?

– Должно, – согласился Артем, однако за согласием явно следовало «но». – Ну, а зачем ей… как ее?

– Камилла. Сокращенно – Кама.

– Ну и зачем этой Каме признаваться в том, чего не было?

– Не знаю и не понимаю. – Павел задумался, будто вспоминая что-то, и вспомнил: – Одно время она клеилась ко мне, ненавязчиво навязывала себя…

– Как это – ненавязчиво навязывала? – спросил Вовчик.

– Постоянно попадалась мне на пути, предлагала посидеть где-нибудь за чашкой кофе, льстила, я ссылался на занятость. На одном мероприятии со спиртным она призналась, что я ей нравлюсь, пришлось ее отшить, Кама меня уже раздражала. Может, она мстила мне, оболгав перед женой?

– Месть ей удалась, – констатировал Вовчик.

– Вы посадите ее?

В общем-то, в той или иной степени каждый человек бывает невольным убийцей, но далеко не всегда умирают сразу же после неосторожных слов, бездумных поступков, оскорблений, злого взгляда. Эти мелочи воздействуют постепенно и незаметно, вскоре забываются как самим обидчиком, так и обиженным, поэтому наша совесть спит спокойно. Если бы не болезнь Алисии, после «признания» лгуньи состоялся бы большой скандал с упреками и слезами, потом объяснение с клятвами верности мужа и, наконец, примирение – сценарий, знакомый многим. Но болезнь написала нестандартную пьесу, в результате нет человека, а что инкриминировать убийце?

– Нет, – ответил честно Артем, опустив глаза.

– Почему? – занервничал Павел и, как все, кто хватается за соломинку, притом зная, что она не спасет, принялся убеждать: – Вам не надо вести расследование, я сказал, кто она, дал ее изображение. Наша подруга Ольга, адрес и телефоны я напишу, так вот, Оля знает, где живет эта змея, но мне она не дала адреса…

– А зачем тебе адрес? – насторожился Артем.

– Не знаю… – потряс руками Павел и с силой ударил ладонями по коленям. – Хотел спросить… или врезать ей… Почему за убийство нельзя посадить?

– Я не адвокат, я обычный мент.

– Полицейский, – подсказал Вовчик.

– …но про статью «убийство словом» не слышал, – оставил без внимания его Артем. – Даже доведение до самоубийства невероятно трудно доказать, а здесь… вообще полная труба. Обратись к адвокатам, они умеют выдирать из кодекса закорючки и создавать проблемы интриганам. Но боюсь, что и адвокат не справится с поставленной задачей. Свидетелей нет, при которых Кама оговорила тебя, после ее посещения прошло полдня, один ты знаешь, из-за чего наступил приступ, то есть при выяснении отношений между вами опять не было свидетелей. Кстати, Кама может вывернуть его таким образом, что ты же еще и виноватым окажешься, например, скажет: ты домогался ее… Ай, безнадега полная.

В сердцах Артем махнул рукой и отвернулся к окну. Потому что смотреть потерпевшему в глаза, полные безысходности, было невмоготу – редкий случай, когда по-человечески жаль пострадавшую сторону, но на всех жалости не напасешься, приходится экономить ее. Рогозин уныло вздохнул, попрощался и пошел восвояси. Разложив на столе снимки, Артем, подперев кулаком щеку, снова рассматривал их, но без интереса, как бы думая о чем-то постороннем. В тишине раздался неунывающий глас Вовчика:

– Когда я женюсь на Люське, истреблю всех ее подружек.

– Эта мадам не подружка жены, в том-то и дело, – промямлил Артем, внезапно он подхватился: – Посиди, я отлучусь…

– Ты ку… – Вопрос не успел сорваться с уст Вовчика, как Артем захлопнул дверь с той стороны. Вовчик взял фото с «убийцей» и перебирал их, ворча: – «Отлучусь». Знаем мы, куда отлучаешься, к Софии побежал. Ну и ладно, в работе все равно простой. Ай, какая цыпочка! И не подумаешь, что сука конченая.

Вовчик угадал. Артем спустился этажом ниже, чуть приоткрыл дверь – София сидела за столом, уставившись в монитор, явно читала, но не сводки, составленные ею же. Он тихонько вошел – она не заметила, увлеклась…

Своим романом, конечно

Посещая квартал бедняков с курятниками вместо домов, построенными впритык друг к другу, Адель одевалась в простую одежду. Так могла выглядеть зажиточная горожанка, хористка, учительница гимназии – темная юбка без турнюра, светлая блуза, жакет, скромная сумочка. По наряду не определишь, к какому сословию относится дама, да и особого внимания, надеялась Адель, она не вызовет. Непременным атрибутом ее наряда были шляпка и вуаль, закрывавшая верхнюю половину лица, – Адель боялась быть узнанной случайно встретившимися знакомыми. Она убегала из дома без спроса и позволения, тайком, и если тетке кто-то доложит или та вернется раньше обозначенного времени… Адель отгоняла от себя эти страшные мысли.

От дома тетушки Кущевой до квартала бедняков она ехала на извозчике, потом шла пешком по неухоженным, разбитым улицам. Помои здесь выливали прямо на дорогу, от этого стоял смрад и зимой и летом. Даже в скромной одежде Адель выглядела среди оборванцев случайным цветком на мусорной куче, иногда она ловила на себе злобные взгляды без любопытства. Слава об этом месте ходила дурная, но еще ни разу никто из здешних не тронул ее.

Из закоулка, словно грабитель, вылетела собака в колтунах, подбежала к Адели и завиляла хвостом, заскулила приветливо. Поймав на лету брошенный кусок лакомства, который Адель достала из корзинки, что захватила с собой, собака проглотила его мигом и снова заскулила, мол, мало. Но Адель прошла мимо к кривобокому дому, взбежала на крыльцо и, озираясь, постучала условным стуком. Дверь приоткрылась, Адель юркнула в щель, из которой выглянул мужчина. Его глаза, не задерживаясь на обитателях этого убогого места, скользнули по улице в одну сторону, затем в другую, после чего дверь захлопнулась.

Рассматривая рисунки, сделанные рукой анатома, Марго одобрительно качала головой. Ее всегда восхищал в людях талант (собственно, как и брата), то, что не дано ей самой, поэтому в данную минуту ее занимало неожиданное мастерство Чиркуна. Вот уж чего не ожидала, что его мужицкие пальцы-крючки способны держать карандаш и создавать такое великолепие. Главное, сумел не только скопировать обнаженное человеческое тело на нескольких листах в разных ракурсах, а и передать состояние девушек – отсутствие жизни, мертвенный покой.

– Прекрасно, – сказала она, не в силах оторваться от рисунков. – Вы, Федор Ильич, большой художник.

– Полноте, ваше сиятельство, – смущенно рассмеялся тот. – Я всего лишь любитель, забавы ради…

– Забавы? – Она вскинула на него восторженные глаза. – Хм, для забавы это слишком хорошо. Светотени не всем живописцам удаются, а вы… вы мастер. Я непременно закажу вам свой портрет.

И только во вторую очередь она присмотрелась к тому, что изображено, и, конечно же, разница бросалась в глаза. Одна блондинка, вторая брюнетка; первая убитая в теле и с круглым лицом, вторая – щуплая, личико у нее продолговатое; черты у блондинки крупные, у брюнетки тонкие, аккуратные. При всем при том обе девушки красивы и молоды, да тут и сомнений нет: они от разных родителей.

– А что вы думаете по поводу убийств? – поинтересовалась Марго у Чиркуна. – Почему их убили?

– Не могу знать, ваше сиятельство, мне впервой довелось столкнуться с подобными странностями. Должно быть, преступники хотели, чтобы смерть девиц приняли за самоубийство, однако просчитались. Поглядите, у них почти что одинаковые кровоподтеки, особенно на предплечьях и запястьях, то есть их крепко держали, а они вырывались. Оно понятно, умирать-то никому не хочется. Следовательно, о самоубийстве речи не может идти. Второе: кровь. Где она? Почему нет крови на одежде? Она ведь хлещет…

– И почему ее нет, как по-вашему?

– Полагаю, убийцы намеренно не дали крови запачкать платье, коль крепко держали девиц. Я провел эксперимент с полицейскими. Один взял другого в тех же местах, где вы изволите видеть кровоподтеки, второй держал сзади, как мне кажется, за талию… Вышло, что должен быть и третий, тот, кто резал руку.

– Три человека убивали одну девушку? – изумилась Марго, даже плечи приподняла в недоумении. – Зачем? Что она им сделала?

– Первый вопрос более важен – зачем? Я сохранил картотеку прежнего анатома, это был педантичный человек. Он записывал все случаи тяжких преступлений не только у нас в городе, но и те, что становились известными. Полагал, труд его принесет пользу, но я сходного случая в картотеке не отыскал.

– Получается, начать поиски убийц не с чего, – сделала вывод она.

– Так точно, ваше сиятельство. Нет улик – нет начала поисков.

Оба они ошибались, так как Зыбин хоть и не имел отправной точки, а сыщиков созвал, иногда и от них польза бывает. Для порядка он прошелся вдоль выстроенных в одну линию препротивных рож – это чтобы в трепет их вогнать, иначе с ними нельзя. Из всей этой шпионской братии он выделял одного-двух, остальных не жаловал, потому и начал неласково:

– Ну, что, дармоеды, побездельничали вдоволь? Известно ли вам… На меня всем смотреть! Не моргать бельмами-с! Известно ли вам, что нами найдены две убиенные девицы?

– Так точно-с… Известно-с… – нестройно и робко ответили сыщики, глупо тараща глаза.

– А вот мне неизвестно, что это за девицы, откудова они и где проживали. Вам надлежит побывать в людных местах – на рынках, в трактирах, на площадях, в церквах во время службы. Носы свои поганые совать туда, где разговоры ведутся! Возможно, о пропавших девицах зайдет речь. Коли услышите чего, проследите за теми людьми и… Пожалуй, вначале к Кирсанову на доклад, у меня от вашей глупой болтовни злость развивается. А теперича пшли все вон, окромя Кирсанова.

Молодой человек привлекательной наружности притворил плотно дверь и с готовностью подошел к Зыбину…

Сергей приехал вечером к магазину на извозчике задолго до того, как вошел, все выжидал, когда мадам Беата уйдет, и если бы она не ушла, не зашел бы. Но та выпорхнула и тут же упорхнула в закрытой коляске, подкатившей к двери, вероятно, с кавалером. Тогда-то Сергей пересек площадь и переступил порог.

Время шло к закрытию, Настенька укладывала в ящики и коробки изделия женского туалета, на звон колокольчика оглянулась, содрогнулась, будто в нее кипятком плеснули, и прижалась спиной к полкам – вот дуреха! Сергей с трудом удерживался, чтобы не затрястись от смеха, и вальяжно приближался к прилавку. Вдруг Настенька подалась вперед, затем отпрянула назад, в ее руках появился… костыль, который она прижала к груди. Понятно: средство обороны принесла с собой, поставила за прилавком на тот случай, если какой шалопай вздумает шутить и полезет целоваться.

– Картуз забыл, – объяснил Сергей свое появление.

Настенька откуда-то выудила картуз, положила на прилавок и отступила к полкам. А Сергей головной убор не взял. Широко поставив руки на прилавок, он указал глазами на костыль в ее руках:

– Для меня приготовила?

– Угу. – И она потупилась.

– Неужто ударишь?

– Ударю, сударь, – твердо сказала Настенька.

Отчего-то не хотелось проверять, сдержит ли она слово, поэтому приставания Сергей оставил до лучших времен, но его провокаторская натура все равно возобладала. Он уложил скрещенные руки на прилавок, лег на них грудью и с улыбкой предложил:

– Ну, давай, бей.

– Просто так?

– Да, просто так. Авансом.

– Нет, я не могу…

Неожиданно Сергей сделал рывок вперед, схватил костыль и оторвал его вместе с Настенькой от стены, притянув к прилавку. Девушка крепко держалась за свое бесполезное орудие обороны, с натугой выговаривая ему:

– Прошу вас, сударь… пустите… Это дедушкин костыль, я не отдам его! Сударь, будьте благоразумны…

– Глупая, нешто я разбойник? Ну, прости ты меня за тот раз, пошутил я…

– Сейчас тоже шутите? – Но костыль вырывала.

– Нынче мне не до шуток, я пришел сказать тебе…

Что может быть важнее старого костыля? Наверное, нечто более страшное, чем приставания Сергея. Взгляд Настеньки упал ему за спину, она испуганно вскрикнула и, отпустив злосчастный костыль, снова прижалась к полкам. Повинуясь инстинкту, Сергей, конечно, обернулся посмотреть, что ее напугало, но магазин был пуст. Он уже хотел посмеяться над хитростью барышни, однако внимание его привлекло движение за окном.

От витрины кто-то пятился назад, как бывает на охоте при виде зверя вблизи – осторожно и незаметно, не привлекая к себе внимания. И не удалось рассмотреть, каков он на вид, ибо прошло всего пару секунд, как человек – а это был господин по одежде, – слился с темнотой.

– Погоди…

Сергей бросил костыль на прилавок, выбежал на улицу, осмотрел небольшую площадь… но господина не было! Куда он подевался? Неужто убежал? В стороне стояла карета, запряженная парой лошадей, кучер дремал. Если бы господин, напугавший Настеньку, сел в карету, кучер не спал бы. Недоумевая, Сергей вернулся и, указав рукой на окно витрины, полюбопытствовал:

– Кто это был?

– Не знаю, – ответила Настенька.

Девушка так и стояла, как оставил ее он, только держала у подбородка переплетенные пальцы, вся сжавшись. Страх не исчез с ее лица, значит, тут что-то не то, поэтому следующий вопрос Сергея был закономерен:

– А чего напугалась? – Видя, что она опустила голову еще ниже и не решалась откровенничать, он, опершись локтем о прилавок, потребовал: – Рассказывай.

– Но я правда не знаю, пустое все это…

– Рассказывай, иначе не выпущу тебя отсюда.

– Этот господин… – не поднимая головы, начала Настенька. – Я видела его несколько раз. Он появляется перед закрытием ненадолго, никогда не заходит… стоит и присматривается, наверное, полагает, что его не видно из магазина. А когда я замечаю его, уходит неторопливо… будто тает. Вас бы это не напугало?

– Меня – нет, но я же не барышня.

– Еще мне часто попадается карета, может, в ней этот же господин сидит, а может, мне так только чудится…

– Карета? – задумчиво проговорил Сергей и ринулся назад на улицу, догадавшись, что господин именно в карете, больше-то деться ему было некуда.

Он имел твердое намерение подойти, извиниться и спросить, что нужно тому от барышни, почему он таится и убегает, а также пригрозить: в следующий раз с ним будет разбираться полиция. Разумеется, отчитываться перед Сергеем тот не станет, возможно, прикажет кучеру кнутом его огреть, тем не менее поймет, что за Настеньку есть кому вступиться, и впредь поостережется подглядывать за ней. Но место, где стояла карета, оказалось пустым.

– Каков он из себя? – полюбопытствовал Сергей, вернувшись в магазин.

Оценив, что он находится от нее на безопасном расстоянии, Настенька с неохотой поведала, продолжая укладывать товар:

– Высокий. Худой. С большими глазами. А лицо длинное, с тяжелым подбородком, щеки ввалились… Не знаю, что за волосы у него, не видала, он всегда в шляпе, однако бакенбарды заметила. Тонкие, аккуратно стриженные. Мои страхи глупые, но мне отчего-то нехорошо делается, я боюсь этого господина… Впрочем, вас я тоже боюсь. Думаете, как белошвейка, так доступна, с нею можно без церемоний?

– Меня не бойся. Убрала товар? Закрывай магазин, я провожу тебя.

– Вы?! Благодарю покорно, я сама…

– Сказал же: меня не бойся. – Сергей умел убеждать, без этого дара в купечество не прорвешься, нашел он подходящий довод и для девушки: – Не ровен час, встретит тебя тот господин одну и увезет, неспроста же он за тобою подглядывает. Со мной спокойней будет. Собирайся.

– А вот и я! – раздался радостный голос Иллариона.

Сыщик Пискунов, которого изредка, но вовремя обласкала удача, примерно как сегодня, влетел в участок, будто его туда загнали борзые. Он очень торопился, хотя знал, что Зыбин, когда идет следствие, отдыха ни себе не дает, ни подначальным, значит, должен еще быть в участке.

У двери кабинета Пискунов вдруг вспомнил, что сначала следует к Кирсанову на доклад сходить, и скорчил кислейшую гримасу. Не решаясь постучать, он нетерпеливо пружинил на тонких ножках, потрясая кистями рук, да все же побежал к Кирсанову, которого невзлюбил, потому как тот выскочка. Не успел в участок поступить тайным агентом, а ему уже безграничное доверие оказывает Виссарион Фомич, он уже в первейших помощниках у начальства! Однако порядок есть порядок, впрочем, и это неудобство можно обойти.

Кирсанов и обликом уродился не в пример Пискунову – хорош собою, к тому же молод да хваток, он выслушал сыщика молча и вышел из-за стола:

– Я на доклад к Виссариону Фомичу…

– А нельзя ли и мне-с?.. – засеменил за ним Пискунов, сжимая потертую шляпу. – Из первых уст надежней будет…

– Отчего же? – не возражал Кирсанов. – Только я вначале спрошу его высокоблагородие, примет ли он, а ты у двери подождешь.

Пискунов прохаживался по коридору, обмахиваясь шляпой, так ведь взопрел, пока бежал. На извозчике сэкономил, хотя разъездные деньги выдаются, да зачем же их тратить, когда на то ноги имеются?

Дверь открылась, Кирсанов пригласил его в кабинет. Как водится, Зыбин сидел в кресле, вытянув вперед два лаптя из губ и постукивая по столу толстыми пальцами. И вот тут Пискунов не спешил, ждал особого позволения на слово, именно так он проявлял уважение с почитанием.

– Ну-с, – медленно вымолвил Зыбин. – Чего молчишь, поганая твоя харя? Али Кирсанов меня обманул, будто ты вызнал сведения, касаемые убиенных девиц?

– Никак нет-с, ваше высокоблагородие, – браво начал Пискунов, преданно глядя на начальника. – Все в точности! Полагаю, сей случай, о котором мне довелось услышать, к нашему делу…

– А покороче, любезный? – сонно произнес Зыбин.

– Как изволите-с. Мое рассуждение было таковым: коль девицы из бедных мещанок, надобно сходить в питейные заведения для бедных. Слухи-то плодятся весьма скоро, авось, подумал я, услышу нечто полезное. Обошел я два заведения, а в третьем-с заметил мужичонку. Он плакал и двум торговым людям жаловался, что племянница давеча домой не возвернулась, а жена, ведьма проклятая, радостью охвачена. Говорит… э… жена его говорит, будто девица с полюбовником убежала, а он отрицает, мол, не таковская племянница, скромна и тиха. Она место прислуги получила недавно и завсегда возвращалась поздно, а тут вовсе не вернулась.

Вот так ненавязчиво Пискунов и сведения донес, и себя показал, ум свой, нужность свою. Зыбин надул щеки, медленно выпуская воздух из легких, подумал немного и поинтересовался:

– Давеча – это когда же?

– Да вчерась будто бы.

– Стало быть, вторая девица, найденная ее сиятельством, не его племянница, – вычислил Виссарион Фомич. – Кто он, откудова, ты узнал?

– А то как же, – развел в стороны тощие ручонки Пискунов. – За ним шел до самого его дома, адресок запомнил-с.

– Адресок оставь, любезный, и продолжай слухи собирать.

Пискунов черканул карандашом адрес, придвинул Зыбину листок с улыбкой верного до гробовой доски слуги и, пятясь, выскользнул за дверь. Кирсанов с начальника не сводил глаз, не подобострастных, нет, он ждал распоряжений и получил их:

– Сходи-ка ты завтрева с утра по адресу, поспрашивай, что за девица, кто дядя ее. Пискунову это дело доверить не могу, он дурак отменный, но весьма полезный. Может, девица и впрямь сбежала с полюбовником, хорошо, коли так, живая будет. А ежели по-другому… С осторожностью поспрашивай, зазря народ не пугай.

Кирсанов хоть и был молод, а усвоил устав лучше старожилов, потому, не получив приказа удалиться, стоял недвижимо. Тем временем Зыбин вылез из кресла и, что случалось крайне редко, подошел к нему, взял под руку. Таким образом провожая молодого человека к двери, доверительным тоном сказал:

– И вот еще что, господин Кирсанов… Скажи, чтобы передали околоточным надзирателям, приставам, городовым и всем нижним чинам, а также сторожам и дворникам особо тщательно следить за благочинием города. Денно и нощно следить ввиду особого распоряжения его превосходительства. Усилить ночное патрулирование улиц сегодня же! Поторопись, голубчик, ночь уж наступила.

Приказы он добавил от себя, рискуя впасть в немилость, но Зыбин рассчитывал убедить его превосходительство в необходимости срочных мер. Меры хороши, когда упреждают преступление.

6

Артем не ошибся, затормозив возле кучки пожилых женщин, стоявших напротив подъезда. И ведь будут торчать здесь, пока не разъедется следственная группа, притом зная, что информации не получат. Он закрыл автомобиль и прямиком направился в подъезд, там оказалось тесно, темновато – лампочка горела, но тусклая, и на площадке с квартирами, а это было чуть выше места, где обнаружили труп.

– Долго же ты ехал, – напустился на него Вовчик. – Мы уже закончили, переходим в квартиру.

Артем отмахнулся от него, попросил посторониться двух полицейских в форме и присел рядом с криминалистом, собирающим свои орудия труда в чемоданчик. Труп не загрузили в машину, даже не положили на носилки, так что знойную красотку у стены под лестницей Артем имел возможность лицезреть, тем более что для него включили фонарь. На яркий свет Друбич нервно отреагировал:

– Убери ты лампу! Я и так зайчиков нахватался.

– Минутку, – поднял руку Артем. – Посвети на нее.

Мощный фонарь буквально выбелил лицо трупа, «съев» безукоризненные черты, исказив до неузнаваемости красотку, которая теперь казалась ведьмой, прибывшей с шабаша и решившей вздремнуть под лестницей часок-другой. Плечи девушки прислонены к стене, голова свесилась, упираясь подбородком в грудь, несколько длинных прядей упали на лицо. Совершенно жутко смотрелись глаза: приспущенные веки оставили небольшие щелочки, а в щелочках под воздействием света и тени виднелись провалы, будто глаз там нет. Любой профессиональный фотограф многое дал бы сейчас за один-единственный снимок, ведь такой фатально-потусторонний образ не сконструируешь.

– Как обстоит дело? – поинтересовался Артем.

– Ее банально удавили, – сказал эксперт Ефим Васильевич.

– Ну, это и так видно. А что накопали?

– Ноль, – взял на себя смелость заявить Вовчик.

– Не совсем, – без обычной активности возразил Ефим Васильевич. – Задушена она поздней ночью, труп обнаружил мужчина утром после прогулки с собакой. Он, когда вошел, заметил кисть руки и часть бедра и понял, почему собака рвалась под лестницу, когда шел с ней гулять.

– В сумочке лежал паспорт, – принялся дополнять его Друбич, – так что личность убитой установлена: Камилла Мышко, тридцати четырех лет, квартиру в этом доме снимает, о чем поведали соседи. Кошелек лежал в сумочке, в нем – приличная сумма, украшения душитель не снял, стало быть…

– К разбойному нападению с целью ограбления это убийство не имеет отношения, – протарахтел Вовчик. – Все равно ноль.

– Как ее душили? – Артем выпрямился, сделав отмашку полицейскому с фонарем.

– Шнуром, сплетенным из тонких кожаных полосок, – сказал Друбич. – Плетение косичкой грубое, неумелое. Отсюда можно предположить, что шнур плели для определенной цели – задушить им. Кстати, убийца оставил шнурок, мы его не сняли…

– Посвети, – опять бросил Артем полицейскому.

Сделав пару шагов к трупу, он наклонился и, освободив сбоку шею от волос, невольно произнес:

– Ого, три полосы… Это как получилось?

– Убийца напал сзади, когда девушка поднималась по лестнице, – объяснял эксперт. – Думаю, после захвата он тащил ее вниз, но почему-то давление шнурка на шею ослабевало. Не знаю, может, это делалось намеренно, чтобы продлить ее муки, а может, она, оказывая отчаянное сопротивление, некоторым образом влияла на силу убийцы, дама-то не чахоточного сложения. С другой стороны, при таком способе удушения – шнурком и сзади – жертве практически невозможно вырваться, если она не имеет навыков спецназовца. Ну? Грузите труп в нашу колымагу.

Артем проследил за погрузкой, заодно покурил, Вовчик стоял рядом, хотя ему было приказано топать в квартиру, где начался обыск. Но младший по званию на правах друга проигнорировал приказ – вот и имей после этого друзей на работе. Паренек явно что-то хотел сообщить, потому Артем смирился с его непослушанием, и Вовчик сказал, когда поднимались по лестнице:

– Ты не узнал ее?

– Убитую? Нет. А что, мы с ней знакомы? – фыркнул Артем.

– Вспоминай: зовут Кама – уменьшительное от Камиллы. Парик… Я как увидел, сразу узнал, она запоминающаяся.

– То есть, – приостановился Артем, повернувшись к Вовчику, шедшему позади него, – это та Кама, которая словом убила…

– Именно. Ой, что-то мне не хочется искать убийцу… Вижу, что и тебе теперь не хочется…

– Перестань делать поспешные выводы, – остудил его Артем. – Мы о ней пока ничего не знаем.

– Как раз твоя неспешность доказывает, что тебе не хочется искать убийцу, но мотив у нашего знакомого крутой, как ты догадываешься. А первоначальный осмотр трупа и места происшествия только подтверждает эту версию. Смотри: шнурок заплетен в косичку неумело, я согласен с экспертом, его плели ради удушения. Деньги и побрякушки убийца оставил, ключи лежали в кармане жакета, значит, он не заходил в квартиру. Он даже не сообразил инсценировать ограбление, что говорит о его тяжелом психическом состоянии. Он просто сделал свое дело и успешно скрылся. Знаешь, я бы ее сам удавил.

Артем промолчал, да и что сказать? Оба вошли в квартиру, затем мимо понятых прошли в комнату, где на стекле низкого столика лежала приличная горка золотишка с камешками, Друбич диктовал полицейскому:

– Кольцо из белого металла… с бесцветными прозрачными вставками… Как его описывать-то, а?

– Форма кольца называется «чалма», – подсказала женщина из понятых. – Это белое золото, вставки из мелких бриллиантов…

Друбич никогда не отказывался от просветительской деятельности, считая, что народ мало оповещен о современной криминалистике.

– Что это за стекляшки, а также в какой металл они оправлены, на взгляд определить невозможно, эти вещи могут оказаться качественной подделкой. А тщательный осмотр и описание ювелирных изделий осуществляются с участием специалиста и лица, у которого изъяты украшения. Лицо едет… или уже приехало в морг, так что участвовать не может, нам же пока нужно составить опись того, что изымается. «Чалма», говорите? Похоже.

– Наверное, убитая грабила ювелирные магазины, – проворчал полицейский, составлявший опись и с тоской глядевший на горку украшений. – Мы до завтра будем это описывать.

– Такова наша доля, – философски заметил Друбич.

– Следак где? – спросил Артем.

– Где-то был, – отозвался оперативник. – Может, на кухне.

Действительно, следователь на кухне допрашивал соседку.

София сладко потянулась и вздрогнула от неожиданности, когда с воплем потерпевшей влетела Инесса. С ее комплекцией закономерной была бы медлительность, ведь людям с объемными формами каждое движение дается нелегко, а Инна – торнадо, заключенное в человеческое тело. Она влетела, будто прибежала сообщить о внезапном разрушительном землетрясении, на самом деле потрясла газетой:

– Соня, статья про тебя!

– Фу, как ты меня напугала!

Инесса раскрыла газету, бухнулась на стул и уложила перед молодым автором лист с первым интервью в ее жизни. Где же, где оно? Образование у Софии было журналистское, естественно, она имела представление, как должен выглядеть материал, но знакомых колонок с выделенными шрифтами вопросов не находила. К тому же должна быть фотография, Вита сделала много снимков. Понаблюдав за ее безрезультатными поисками, Инесса ткнула пальцем в узкую колонку, набранную мелким шрифтом в самом конце последней страницы, где обычно пишут о погоде.

– Это же не интервью… – растерянно пролепетала София, заподозрив подлянку, и приступила к чтению.

Называлась статья многообещающе «О бедной литературе замолвите слово», она была короткой и недоброй.

«Сегодня все кинулись писать, особенно наши дамы, которым лавры Агаты Кристи не дают спать спокойно. Именно бессонницей можно объяснить появление безумного количества новых имен на детективном олимпе. Хотя еще вопрос: не холмик ли мы принимаем за олимп? Итак, знакомимся с пополнением: София Уварова, из-под пера, пардон, из-под клавиатуры компьютера которой вышло в свет три романа, четвертый на подходе. Героиня романов Уваровой – ее прапрабабушка графиня Ростовцева, имеющая милое хобби: она участвует в расследовании преступлений. Она умна и прекрасна, а также молода и зеленоглаза, как сама писательница, которая работает в пресс-службе УВД и, ходят слухи, черпает сюжеты оттуда. Псевдоним взят графский – девичья фамилия бабушки Марго, тем самым автор намекает на свое дворянское происхождение и достоверность событий. Правда, в связи с появлением огромного количества дворян в нашем обществе на ум приходит вопрос: кто же тогда покидал Россию во времена революции? Для примитивного читателя в романах госпожи Уваровой есть все, что нравится обывателю. Сюжеты на самом деле читаются быстро, потом так же быстро забываются, хотя сама госпожа Уварова к своему творчеству относится серьезно. Хочу заметить, что книги нашей Уваровой стоят на два рубля дороже детективов Агаты Кристи, это уже победа».

– Да-а… – протянула София. – Как помоями облили.

– Мне лично было приятно читать, – со свойственным ей оптимизмом сказала Инесса. – Не о каждом моем знакомом пишут в областных газетах, это же реклама, а помои – пф! Умоемся.

– Антиреклама, – уточнила София.

– Плохая реклама привлекает людей больше, у нас недоверие к прессе заложено на подсознательном уровне, сразу хочется проверить, так ли это, как пишут. Уверяю, количество твоих читателей пополнится. Мать моя, радуйся, все отлично.

– Спасибо, утешила, – мрачно процедила София.

Но что-то радоваться не хотелось, напротив, появилось странное желание совершить преступление или хотя бы злостное хулиганство. Еще минут десять Инесса втолковывала ей выгоду отрицательных отзывов, к счастью, ее вызвали к шефу, и она унесла свою тучную фигуру в его кабинет. София ждала этого момента с нетерпением и сразу же схватилась за телефон. Однокурсница, работающая в областных СМИ, выслушала ее взвинченный рассказ и чтение статьи и вместо сочувствия наехала:

– Ты совсем плохая? Почему до интервью не позвонила мне?

– Но существует журналистская этика, если договариваются насчет интервью, оно должно выйти…

– Забудь про этику, она не имеет отношения к данной газете, а уж к макаке Виточке тем более. Ты на рожу ее смотрела? На ней же написано: сволочь.

– Вероятно, я плохой физиономист.

– Раз плохо разбираешься в людях, надо выяснять, кто это и что оно собой представляет. Газета желтушная, главная задача редакции – обгадить все, о чем пишет, подать с позиции снобов кухонное мировоззрение. Им нужны скандалы, иначе не удастся сохранить и этот мизерный тираж, ведь им больше нечем взять читателя. А Вита бездарная, жутко завистливая, злобная гадючка, которую к себе на пушечный выстрел нельзя подпускать, нормальные СМИ ее отфутболивают, потому что она способна только создавать проблемы.

– И что теперь делать? Знаешь, меня трясет от злости.

– Тон, конечно, издевательский… Можно попытаться раздеть газетенку, но у нас же суды… Ладно, найду материал, сама почитаю и подумаю, хорошо?

София положила трубку на аппарат и уставилась в статью. Кажется, пошла темная полоса, последнее время наблюдается спад по всем направлениям.

Камилла-Кама жила год в этой квартире, экстравагантными выходками не отличалась, платила вовремя, нареканий и жалоб со стороны хозяйки соседка не слышала. Девушка здоровалась, мужчин не водила, у нее был всего один молодой человек, очень интересный внешне. За этого парня зацепился Артем, однако кто он и как его зовут, тем более где найти бойфренда Камы, женщина не знала. Что ж, среди нас активно распространилась бацилла обособленности, когда все, что происходит по соседству, никого не касается, – такова объективная реальность. На вопрос, где Кама работала, соседка пожала плечами, правда, заметила:

– Она никогда не выходила из дому в определенный час, всегда в разное время, но может быть, у нее был свободный режим.

Зато находки в квартире оказались, бесспорно, полезными: ноутбук и ежедневник. Компьютер был заблокирован паролем, естественно, в подобных случаях на ум приходит мысль: что же она прятала там и от кого, если проживала в квартире одна? Проникнуть в тайны Камы труда не составит, это произойдет чуть позже, когда расшифруют пароль, а вот дневник представлял собой шараду на каждой странице. Артем, перелистывая его, констатировал:

– График как у министра.

– И что там? – выпуская сигаретный дым в форточку, поинтересовался следователь по имени Валентин.

Он был не глупый, подкованный и энергичный, но абсолютно неопытный – а это недостаток, означающий, что основной груз расследования взвалится на оперативников. Артем раскрыл записную книжку на последних страницах:

– Понедельники в основном пустые, значит, это выходной день. Пустые также конец прошлой недели и начало этой, потому беру предыдущую. «Вторник. В 12.00 – Зомбик…» Встречается слово много раз, наверное, это кличка. Далее: «14.30 – Женя…» Больше имени Женя на этой неделе нет… «16.00 – обед. 17.00 – Беня. В 18. 30 – Плешивый Орел. В 19.30 – Покров…»

– Покров – это праздник, – подхватил Валентин. – Церковный. Странно, по-моему, Покров поздней осенью отмечают, а не весной.

– Может, это не праздник, а кличка? – предположил Артем и позвал: – Вовка! Вовка, иди сюда!

– Чего тебе? – появился тот.

– Смотри, что в ежедневнике Камы я нашел. Какое-то расписание, клички… Читай здесь… – показал Артем день недели. – Вслух читай.

– «Позвонить Эрику», – начал Вовчик. – «14.30 – Алиска…» Алиска? Алиса, да? Так это же…

– Дальше читай, – оборвал его Артем, закуривая.

– «16.30 – Женина туша, «Север». «19.30 – Покров, «Нэпман»… Далее идет суббота – полностью зачеркнута… с понедельника до среды все зачеркнуто… больше записей нет. Вчера была пятница.

– И что это означает? – переводил с Вовчика на Артема глаза следователь, заподозрив, что оперативникам известно чуть больше, чем ему.

На всякий случай, а также, не желая ляпнуть лишнее, как уже случилось, Вовчик пожал плечами и уставился на Артема, предоставив ему слово. Тот сделал пару затяжек, загасил окурок в цветочном горшке и развел руками, но Валентина не устроило их единодушное незнание.

– Володя упомянул имя Алисы так, будто оно ему знакомо.

– Но написано: «Алиска», значит, полное имя Алиса, правильно? – выкрутился Вовчик.

– Правильно, – недоверчиво сказал Валентин. – Только ты следующую фразу не договорил: «Так это же…» Тебе известно, кто упомянутая в дневнике Алиса?

До чего же Вовчик смекалистый, а врет, словно его только этому и учили все двадцать пять лет:

– Ты и сейчас не дал мне договорить, что у вас обоих за манера перебивать? А я хотел сказать: «Так это же имя»! Ведь речь шла о кличках. А может быть, в дневнике указаны фамилии и имена, надо проверить.

– Желательно фотографии убитой найти, – замял тему Артем. – Иди, Вовка, скажи ребятам. И еще! При ней нашли пустой мобильник, то есть без симки и карты памяти, скажи, чтобы внимательней были, вдруг отыщут.

Не отыскали. Ни фото, ни симки, ни карты памяти, ни какой-либо информации, которая хотя бы поверхностно дала представление о том, чем занималась Кама. Помимо номеров сотовой связи, существуют еще и домашние номера, рабочие, которые не всегда вносят в мобилу, а для удобства пишут в специальном блокноте, некоторые – вообще на стене. Под стационарным телефонным аппаратом лежал единственный лист с десятком номеров-справок: автовокзала, железнодорожного и пригородного вокзалов, фирм такси, магазинов…

Вовчик залез в машину Артема, собираясь по дороге поделиться своими соображениями, но открылась задняя дверца, и в салон забрался Валентин:

– Ребята, подбросьте к прокуратуре.

– Нет, сначала сел, а потом просит, – недовольно пробубнил Вовчик. – Между прочим, кто недавно заказывал труп? Желание исполнено, но при чем здесь мы? Париться-то нам придется. Трогай, Артем, не выгонять же его.

– Вам же по пути, – не обиделся Валентин. – Заодно обсудим план работы. У меня подозрение, что убитая только по свиданиям шастала.

– Может, она дистрибьютор, – возразил Вовчик. – Эти промоутеры всяческого барахла как раз имеют свободный график и постоянно встречаются с лохами, но…

– Вот именно: но, – перебил Артем, отъезжая от злополучного дома. – Подтверждения о дистрибьюторской деятельности нет, в противном случае мы бы нашли рекламные брошюры, как ты говоришь, барахла, которое она впаривала.

– А вы заметили… – Валентин придвинулся ближе к первым сиденьям, адресовав вопрос конкретно Артему: – В расписании Камиллы девяносто процентов встреч с мужчинами.

– И что? У тебя есть версии?

– Конечно, есть, – хмыкнул Вовчик. – Камилла проститутка.

– Не паясничай, – осадил его Артем. – Вполне возможно, что она была проституткой, но тогда очень дорогой, судя по ювелирной коллекции. И клиентов имела постоянных, как я заметил.

– Насчет клиентов, – оживился Валентин. – Несколько раз в дневнике фигурирует «Нэпман», я знаю одно место с этим названием – ресторан в центре города. Думаю, туда стоит наведаться с ее фотографией.

– Наведаемся, – пообещал Артем.

– И надо выяснить, что за название «Север», мне кажется, это тоже какое-то заведение, может, частная баня, салон…

– Выявим все заведения под вывеской «Север».

В том же духе они набрасывали план действий до прокуратуры. Вовчик с облегчением вздохнул, когда следак покинул салон авто, и, как только Артем тронулся, его прорвало:

– Если бы он знал, что у нас есть и подозреваемый…

– Я бы не спешил с выводами.

– А я не спешу. Но в прошлую пятницу умерла Алисия, ты же помнишь – Павел Рогозин называл день и число. Кама внесла имя Алисы в план, не думаю, что это другая женщина. Потом в дневнике стоит встреча с какой-то «Жениной тушей», а потом «Нэпман». Почему она перечеркнула субботний план и половину следующей недели? Кама чего-то боялась, то есть кого-то. Мне думается, Рогозина!

– Сейчас захватим Софию и поедем к нему.

– Задерживать?! – вытаращился Вовчик.

– Пока только выясним алиби.

– Тогда я молю бога, чтобы оно у него было.

София ждала у дороги, Вовчик хотел уступить ей место рядом с водителем, но она отказалась, сев назад, и кинула парню на колени газету:

– Читай, Вовка, но не вслух, я это слушать не хочу.

– Что-то случилось? – глянув в зеркало заднего вида, спросил ее Артем.

– Там, – указала она пальцем на газету, – меня опустили ниже плинтуса. Ладно, читай вслух, а я заткну уши.

София на самом деле закрыла пальцами уши и отвернулась к окну, но голос Вовчика с комментариями доставал ее, и она переключилась на роман…

Который продолжился так

Через крошечное оконце с решеткой под самым потолком пробивался день, бросая рассеянный свет в подземелье, а днем не так страшно. Ночь девушки спали чутко и тревожно, тесно прижавшись друг к дружке, днем глаз не сомкнули. Очень пугало Арину, когда скрежетали засовы и открывалась дверь, бедняжка отползала в угол и тряслась. Но это мужиковатая тетка приносила еду на подносе, а также графин, и как только она уходила, первой к еде бросалась Арина и наливала из графина в кружку.

– А вдруг там отрава? – осторожничала Наташка.

– Вино это, – сказала Арина еще утром. – Пей, не так страшно будет.

И не открылась, чего она боялась. Наталья впервые в жизни проглотила кружку вина, оно разлилось по жилам, ударило в голову и зажгло тело, казалось, внутри поселился зверь, выгрызающий кости. Девушка прилегла на тюфяк, стало все равно, что будет с нею. Однако недолго. Вскоре Наташкина рука потянулась к еде – где бы еще она поела мяса вдоволь?

Второй раз тетка принесла еду, когда в подземелье заползала темнота, а с нею и прежний страх охватывал. Девушки поели, от вина Наташка отказалась, запомнив, сколько неудобств оно причиняет.

Да, темнота наступила быстро, а время потянулось медленнее медленного, обе не спали, говорили мало. Наташка пыталась вовлечь в разговор Арину, а на ту, видимо, плохо действовала темень, она шепотом молилась и как будто чего-то ждала. Может, спасения? Или утреннего света?

– Какая здесь тишина… – вымолвила Наташка. – Словно, окромя нас, никого нет на свете божьем.

– Есть, – глухо сказала Арина. – И они придут… Только когда?

– Ты говоришь непонятно…

– Чшш! Слышишь?

Наташка прислушалась… Точно, шаги слышались все отчетливей, у двери затихли. По шороху Наталья определила, что Арина отползает.

Дверь отворилась, зашла мужиковатая тетка с подсвечником, за нею двое мужчин, которые направились к Арине.

– Нет! – завопила девушка, вжимаясь в стену. – Я не хочу! Не надо!

Ее схватили за руки и волоком потащили к выходу, Арина извивалась, упиралась, кричала… Наташку трясло, она и сообразить не успела, что происходит, а дверь уже захлопнулась, снова пришла темнота, но не тишина. Слыша, как кричит подружка, девушка заплакала, догадавшись, что здесь творится зло.

Крики стали глухими, но Наташка их слышала и различала перемены: сначала они были паническими, окрашенными мольбой, потом…

– Господи, как страшно… – задохнулась Наташка.

А подружка орала дико, истошно, боль и ужас слились в тех воплях и, просочившись сквозь стены, вселились в Наташку.

– Ангел Божий, хранитель мой святый! – молилась она, трепеща, как перед смертью. – На соблюдение мне от Бога с небес данный. Прилежно молю тя…

Крики слабели, наконец прекратились вовсе, Наталья невольно осенила себя крестом. Вот почему Арина молчала, до поры до времени не хотела ее пугать: там, за дверью их ждет только смерть.

Обильно смазав помазком щеки и подбородок густой мыльной пеной, Илларион в длинной ночной сорочке приступил к ритуалу бритья. Бритва досталась ему по наследству от батюшки, содержалась в идеальном состоянии, ибо это чисто мужское занятие – бритье – Илларион уважал и любил. Тем временем маменька – сухощавая и мелкая женщина, а также юркая и словоохотливая – раскладывала на столе приборы с салфетками и с умилением поглядывала на сына. У маменьки был ревматизм, пришлось нанять прислугу, чтобы постирала, полы помыла и приготовила, за отца пенсия-то небольшая, но когда Илларион начал ходить на службу, стало легче. Шура, грубая бабища, носила еду и тоже поглядывала на юношу, но с ухмылкой, наконец с ее языка соскочили насмешливые слова:

– Чего ты все скребешь, скребешь, нешто кожу не жалко? Сдерешь ведь до крови.

Илларион и бровью не повел, и глаз не скосил в ее сторону. Да кто она такая, чтобы ее вниманием своим баловать? Но эта ехидна в цветастой юбке и фартуке так и норовила по нервическим струнам задеть, маменька по требованию сына занималась ее воспитанием, да без толку. Она же и сделала замечание Шуре:

– Оставь, ему же на службу, а ты его отвлекаешь. Лариосик, иди за стол.

– Сейчас. Пойду сначала закалюсь…

Для маменьки он форс держал, а в душе-то неспокойно было – не описать. Вчера Настеньку они на пару с Сережкой-иродом провожали, когда Илларион намекнул болвану, что девушка в двух провожатых не нуждается, тот рассмеялся:

– Лариоська, какой из тебя защитник? Отбить ее не сможешь.

Каково, а? Эдак унизить! Илларион до крайности обиделся, тем не менее обиду спрятал, но затаился. Всю дорогу рассказывал Настеньке, что узнал за день. А Сережка, подлая душа, в усы усмехался, ему-то сказать было нечего, ибо знаниями он не богат, одни счета на уме. Домой шли тоже вместе с Сережкой, однако помалкивали, Илларион думу думал, как быть дальше, ведь злодей отобьет Настеньку, стало быть, надо действовать решительно. И додумался.

Маменька процедуру закаливания не пропускала, в окно любовалась и морщилась, и кривилась, и голову втягивала в плечи, когда мальчик выливал на себя ведро студеной воды из колодца. Илларион вернулся, на ходу вытираясь полотенцем, натянул выглаженную рубашку и брюки, что подала Шура, сел за стол. Не удержалась маменька, подхватилась и чмокнула сына в макушку, потом в щеку со словами любви и нежности:

– Родненький ты мой! Сладкий…

– Будет вам, – смущенно увернулся он от следующей ласки. – Лучше скажите, маменька, отчего у меня борода не растет? И волос на теле нету… Вон у Сережки и борода с усами, и руки с грудью покрыты растительностью, и ноги, а у меня кругом голо.

– Сережка взрослый.

– Так и я вроде не мал. Мужчине непременно нужно, чтобы усы вырастали.

– Не ведаю, отчего так, – пожала она плечами. – Ты у меня и без того красивый, вон кудри какие золотые, глазоньки…

– Лучше бы я плешивым был, но с бородой и усами.

– Кушай, кушай яишенку. Сальца возьми, а то на цельный день уйдешь. Лариосик, а куда ты по вечерам ходишь?

– Да так… – засмущался сын, игриво пошевелив бровками. – Ох ты, боже мой, забыл новость вам доложить! Жду повышения, маменька, жалованье прибавят значительно, на порядок выше прежнего. В суд поступлю писарем, так что карьера идет в гору.

– Ах! – воскликнула от счастья та, снова не удержалась и чмокнула сына в плечико. – Умница ты моя! Костюм новый надобно купить. Радость ты моя!

И вдруг «радость» эдак по-мужски весомо огрела ее:

– Наверно… и женюсь я, маменька.

– Ой! – упала она спиной на спинку стула, эта новость врезалась ей ножом в сердце. Да что там, плохо стало бедной женщине, как она вообще не свалилась на пол замертво? – А не рано ли, Илларион?

– Рано, рано, – раздался голос Шуры из кухни. – Сам еще покуда дите.

– А тебя не спрашивают! – отмахнулась маменька, после нахмурила брови, собрала губки бантиком, опасливо спросив: – И что, на примете есть кто-то?

Сын выдержал паузу, понимая, что маменька в большом замешательстве, но его мужское слово должно быть главным в доме. Уплетая яичницу, он накидал на ломоть черного хлеба тонкие полоски сала, запустил добрую половину в рот, отгрыз, жевал, не зная, сразу ли сказать маменьке или пускай отойдет. А она все ждала, не моргая, не двигаясь, не дыша, ждала объяснений, а лучше чтобы сынок сказал, мол, пошутил я.

– Есть одна… – решил он не тянуть. – Право слово, ангел. Образованная. Глаза у нее… синие, аки небосвод в ясную погоду. А говорит… ей-бо, будто ручеек тихонько журчит, стекаясь по камешкам…

– Влюблен, че ли? – появилась в дверном проеме голова Шуры с выражением ехидства на противной физиономии, тогда как у маменьки слова потерялись до единого, потому она и молчала как рыба. – А приданое какое?

– Думаю, никакого, – беззаботно ответил Илларион.

– Как так? – вытаращилась Шура. – У порядочной девушки должно быть приданое…

– Порядочность, Шура, не измеряется приданым, – отбрил Илларион. Он человек современного кроя, всяческие там филистерские ухватки изжил из себя давно и успешно. – Или вы обе желаете, чтобы я женился на деньгах?

– Да неплохо бы… – вставила Шура.

– Дудки. Я по любви только. К тому же, сударыни, не больно-то я завидный жених, у самого ничего нет-с. Бедному и жениться предписано на бедной, а коль ум имеется, карьеру и бедный сделает. Главное, чтобы счастье было, а со счастьем все устроится. Ну-с, сударыни, я пошел.

В своей комнате, где скоро поселится и Настенька, как он грезил, Илларион надел сюртук, повязал галстук и вышел в столовую. Придирчиво осмотрев себя в зеркале, чмокнул замороженную маменьку в щеку (так же и жену будет целовать, уходя на службу) и ушел, напевая. Конечно, он заметил, в каком состоянии упадка маменька, ничего, пускай привыкает к мысли о женитьбе.

После его ухода тишина наступила просто гробовая. Шура стояла, подняв плечи до ушей и забыв их опустить, вытянув физиономию и глядя на хозяйку с жалостью. А та выпустила из виду, что не перекрестила сына на дорожку, всхлипнула, ахнула, замахала руками, наконец вспомнила кое-какие слова и плаксиво выговорила:

– Шура, капли… сердечные…

По адресу Кирсанов прибыл на извозчике. Велев ему обождать, так как в данном квартале пролетку не сыщешь, походил по улице, присмотрелся. Рядиться в одежду рабочего, чтобы его принимали за своего, он не стал, но и служителя полиции в нем ничто не выдавало. В соседнем дворе дебелая и моложавая баба развешивала белье, Кирсанов подошел к ограде, окликнул ее:

– Сударыня, позвольте вас спросить…

Она, задержав руки на веревке, повернула к нему красное лицо, немного удивилась:

– Господин меня кличет?

– Вас, вас, – подтвердил Кирсанов. Утирая фартуком лицо и руки, она подошла. – Жене требуется прислуга, мне сказали, что здесь девица ищет место, да вот беда, адрес я запамятовал.

– Так это Наташка, – обрадовалась чужому везению женщина.

– Не подскажете, как найти ее?

– Так она получила место… – Но баба вдруг взмахнула руками, покачала головой и с горечью сказала: – Не найти ее, пропала Наталья.

– Простите, как пропала?

– Ушла позавчера утром и не вернулась. Дядя ее Петр Тимофеевич ждал, ждал… а утречком Тузик – собака ихняя – принес ленточку синего атласа. Видать, тоже Наталью искал, да только ленточку нашел.

– Почему же дядя решил, что ленточка непременно Натальина?

– По вышивке. На ней с двух сторон по алому цветочку вышито. – Тут она всхлипнула, запричитала: – Ой, беда с девкой случилась… Ну, куда она подевалась? Наташка безответная, сирота горемычная, и так над ней ведьма старая, жена дядюшки, прости господи, измывалась, куском хлеба попрекала, а тут… как в воду канула!

Сердобольная женщина попалась, а также говорливая и доверчивая, что пошло на пользу. Примерные предположения были составлены: обе убитые девицы, без сомнения, не по доброй воле пошли на смерть. Но как они попали в руки убийц? Чем больше Кирсанов слушал соседку, тем очевидней становилась картина: Наталья возвращалась поздно, потеряла ленточку, которую нашла собака, значит, она недалеко потеряна. Что, если Наталью, а также двух убитых девиц похитили прямо на улице?

– Будет вам горевать, голубушка, – утешал Кирсанов. – Почему же дядя девушки не обратился в полицию?

– Жена не пущает. Говорит, нечего людей зазря беспокоить, вернется Наташка, нагуляется и вернется. Думает, она с полюбовником удрала.

– А коль так и есть? Коли права тетушка?

Женщина перестала хныкать, вытерла нос фартуком и вступилась за честь девушки (приятно, когда чужая беда касается еще кого-то):

– Вот уж про кого худого слова не скажу, так это про Наташку. Откудова полюбовники у ней? Она ж трудилась от зари до зари, сама из деревни, скромница – каких поискать. Что ни попросишь сделать – безотказная. Нет, господин хороший…

Внезапно она оборвала себя, свела брови и поджала губы – так выглядели ее усилия восстановить память. Кирсанов замер, почуяв нутром тайного агента: именно сейчас женщина внесет важное дополнение. На лице ее напряжение сменилось недоумением, прошло незначительное время и – она уже мстительно прищурилась, улыбнувшись.

– Это у Наташки-то полюбовник? – замурлыкала баба. – И как язык у этой курвы не отсохнет? А кто же к ней заезжал, когда мужа не было дома?

– Да что вы! – Кирсанов изобразил заинтересованность, которая была характерна для сплетников, тем самым раззадоривая собеседницу. – Она разве не стара?

– Да стара, конечно, лет сорока, – подбоченилась та. – А я-то думаю, чего она все волосья свои завивает, все харю мажет маслом постным? Вон чего – от Наташки мечтала избавиться. Ай-ай-ай…

– И кто же он? Тот, кто заезжал к тетушке?

– Да откуль я знаю, сударь! Видала его от силы два раза, приезжал в крытой коляске, худой, что ваша трость, по виду барин. И все норовил заехать, когда Петр Тимофеевич из дому уходил. Вон в то парадное заходил и по сторонам озирался, как вор, а окромя ведьмы Балагановой в доме никого днем не бывает, стало быть, к ней он… Да вон она идет, поглядите.

Это была неприметная женщина, каких десятки, одетая опрятно, но безвкусно и с большой претензией на светскость в понимании тех, у кого денег нет, а есть желание выглядеть по-барски. Особенно шляпка смешила, чего только не было на ней: цветочки, рюши, бантики, перья. Держали все это изобилие две широкие ленты, завязанные под подбородком пышным бантом, а под шляпкой, украшая лоб, вились бесчисленные завитки. Маловероятно, что эта дама прельстила кого бы то ни было в качестве любовницы, и уж тем более некоего господина.

– Я непременно доложу Петру Тимофеевичу, – пообещала баба, угрожающе постукивая ногой и лукаво хихикая.

– А в полицию надобно обратиться, – дал на прощание совет Кирсанов, приподнял шляпу и зашагал к извозчику.

Дед Настеньки выходил редко, стародавнее ранение, из-за чего нога усыхала, не позволяло удаляться далеко от дома. Но старый солдат не унывал, в часы досуга он мастерил поделки из дерева: ложки, шкатулки, рамки и прочую мелочь. Раз в неделю внучка относила изделия в соответствующий магазин, иногда получая неплохую выручку. Также полюбил Макар Титович чтение, перечитал все старые журналы и газеты, что заносили ему соседи, ну и самые разнообразные книги. После обеда он прилег почитать, но раздался стук. Не так-то просто подняться инвалиду, а пришлось, потому как стук не прекращался. Ковыляя и держась за стену, он крикнул:

– Кто там?

– Санька, что из соседского дома, срочно вам сказать просили…

– Сейчас, сейчас, Санька… – Кое-как добравшись, он отворил дверь. – Чего тебе?

– Дядька просил сбегать к вам и передать: беда с Настасьей вашей, упала она и голову проломила.

– Как упала, где?!

– У магазина свово. А более я ничего не знаю.

Мальчонка был уже внизу, да и что с него спрашивать, если он ничего не знает? Макар Титович заметался в поисках то картуза, то палки, то жилетки, а это все время. Ему бы только по лестнице спуститься и не свернуть шею ввиду торопливости, а там по ровной дороге…

Как ни паниковал, но дом он запер, по лестнице спускался, крепко держась за перила одной рукой, другой опирался на палку, а под мышкой прижимал костыль. Выбрался. Ну, теперь на четырех ногах, как часто он шутил, добежит до магазина мадам Беаты.

Макар Титович весьма спешил, да не очень это ему удавалось. Но старая гвардия никогда не сдается, он даже не позволял себе толком отдышаться, со лба и шеи утереть пот, катившийся по всему телу, как в парной. Еще чуть-чуть поднапрячься… А вот и площадь, ее перейти…

– Дорогу! Посторонись!

Не останавливаясь, Макар Титович повернул голову и вздрогнул: наперерез ему мчались две запряженные лошади. Что там они тащили, он не рассмотрел, а возницу, махающего кнутом, разглядел… И куда ему? Только вперед, ибо назад развернуться – времени больше уйдет. Он успеет…

Макар Титович забыл, что уже стар, что у него увечье и «две запасные ноги», которые не прибавляют скорости…

7

Открыла симпатичная молодая женщина, по одной только интонации можно было с ходу составить мнение о ее характере – металл в голосе с нотками надменности достаточный повод, чтобы распознать командира в юбке. Плюс смелый взгляд, из глаз лился негатив, мол, кто это тут посмел ее потревожить?

– Полиция? – спросила она. – А почему, собственно?

– Нам нужен Павел Рогозин, а вы, простите, кто?

– Старая знакомая. Что ж, проходите. Должна предупредить, Павел недавно похоронил жену…

– Мы в курсе, – сказал Вовчик.

Рогозин в черном тонком свитере и черных брюках лежал на диване, закинув за голову руки, вперив бессмысленный взгляд в потолок и представляя собой эталон безразличия. По горе окурков в пепельнице можно было с уверенностью сказать, что производителям сигарет в ближайшее время банкротство не грозит. Ну и наполовину пустая бутылка виски красноречиво поведала о состоянии Рогозина: депрессию он заливал испытанным веками способом.

Увидев гостей, Рогозин нехотя поднялся, поздоровался за руку с обоими. Кстати, он был в норме, а не пьян, впрочем, спиртное не берет, когда внутри разруха. Он предложил выпить, сделав это вяло, исключительно из вежливости, Артем, расстегивая ветровку, отказался:

– Мы на работе и за рулем.

– Чем обязан? – осведомился Павел.

– Скажи, где ты вчера находился с одиннадцати до часу ночи?

– А что случилось?

– Сначала ты ответь, – настоял Артем, но ответ предоставила старая знакомая Павла:

– Дома он находился, дома. Спал в это время здесь, в гостиной.

Несколько секунд Артем сканировал ее взглядом, все же работники правоохранительных органов имеют магическое воздействие на простых людей, не привыкших к допросам. В некоторых случаях удается разоблачить ложь, не задавая провокационных вопросов, а вот так: глядя в лицо. Артем гадал, солгала она или сказала правду, но дама попалась не простая, а со стержнем, она сама способна загипнотизировать кого угодно.

– Кто это может подтвердить? – выручил его Вовчик.

– Я, – вызывающе сказала Ольга. – Я ночую здесь каждую ночь, не хочу оставлять Павла наедине с бедой. А мои слова могут подтвердить соседи. Или этого недостаточно?

– Достаточно, – произнес Артем, уставившись теперь на Рогозина, который повторил:

– Так что же случилось вчера?

– Или сегодня в начале новых суток, – уточнил Артем. – Убита Камилла Мышко…

– А! – вздрогнула Ольга. – Как?

– Неважно – как, важно, что убита. А мотив пока есть только у вас, Павел. Кстати, как ваше имя? – кинул он вопрос даме.

– Ольга. Ну и новость…

– Вы хорошо знали Камиллу?

– Думаю, достаточно, чтобы не подпускать ее близко.

Нормальный ответ, смелый в данных обстоятельствах. И умный. Правда – лучшее средство защиты. Во-первых, запоминать ничего не надо, во-вторых, откровенность подкупает, в-третьих, правдолюбцы в круг подозреваемых попадают в последнюю очередь. Тем не менее попадают.

– А что вам в ней не нравилось? – спросил Артем.

– Назойливость. Беззастенчивая назойливость, лесть и… скользкая она была, себе на уме. Пожалуй, мне трудно объяснить, чем Кама мне не нравилась, это же происходит на уровне интуиции. В общем, у меня не проходило ощущение, что я ей зачем-то нужна, а выяснять – зачем, мне было неинтересно.

– А чем она занималась? Где работала?

– Я не в курсе. Мы познакомились на тусовке, Кама практически ни одно мероприятие не пропускала, умудрялась появляться даже там, где ее не знали. Но круг знакомых у нее был, как мне показалось, большой, а кто конкретно… уж извините, не знаю. Она приходила с кем-то из своих приятелей, быстро осваивалась, заводила новые знакомства. Мужчинам Кама нравилась, а лично я от нее убегала, едва она появлялась. Честно скажу, я сама в легком недоумении, как попала в ее подруги, то есть она считала меня таковой. Одним словом, она была прилипала, когда я это поняла, поменяла тактику поведения, но с нее – как с гуся вода.

Артем засобирался, махнув рукой Вовчику, мол, пора и честь знать, а Ольге с улыбкой сказал:

– Спасибо за информацию… Последний вопрос: кого-нибудь из ее близких знакомых вы можете назвать?

– Близких?.. – Ольга переглянулась с Павлом, по выражению их лиц стало, ясно, что и эта статья в минусе. – Понятия не имею… Хотя нет, одного знаю. Зовут его Эрик, фамилия Малюков, работает… он в свободном полете, кажется. Последнее время Эрика часто видели с ней, но на тусовках Кама с ним не появлялась. Его адреса я не знаю.

– Спасибо, – сказал Артем, двинулся к выходу, но снова задержался: – Да, попрошу вас обоих не покидать пределы города.

– С нас возьмут подписку о невыезде? – обалдела Ольга и возмущенно хмыкнула, ударив себя по бедрам. – Нас что, подозревают?

– Нет, – успокоил даму Артем. – Подписку мы не возьмем, достаточно вашего обещания. Просто пока идет следствие, нужны все, кто знал убитую. До свидания.

Ольга проводила представителей органов к выходу, вернувшись, задержалась в дверном проеме, остановив задумчивый взгляд на Павле. Он снова курил, запивая сигарету виски. Подняв на нее глаза, Рогозин некоторое время молчал, а потом все же спросил:

– Зачем ты солгала? Тебя же не было здесь вчера.

– Ну, знаешь, не хватало, чтобы из-за этой подлой твари тебя посадили в тюрьму. Даже если бы я не сомневалась, что ее убил ты, свидетельствовала бы в твою пользу, потому что мне Каму не жаль. Лягушка-попрыгушка, мнившая себя царевной.

– А ты сомневаешься? – вернул он ее к убийству.

Вопрос завис в воздухе, очевидно, она не могла ответить ни утвердительно, ни отрицательно, а половинчатость штука досадная, обычно склоняет в сторону негатива, за которым стоит страшное слово «убийство». Ольга прошла к креслу, опустившись в него, выдала:

– Тебе надо уехать. На время. Куда-нибудь за границу.

– Он просил не покидать пределы города, как только я уеду, стрелки сойдутся на мне. Итак, ты сомневаешься…

– Не сомневаюсь, – сказала она твердо. – Я знаю, что это не ты.

– Знаешь? Может, ты знаешь, кто убил ее?

– Не придирайся к словам. Пойду поработаю, у меня завтра трудный день. Если что-нибудь понадобится, не стесняйся.

Она ушла в комнату, включила ноутбук, он загрузился, а Ольга к работе не приступала. Какая работа после полицейских заявлений! Главное – невозможно было понять, что у них на уме.

Ольга прилегла с журналом, набросив на ноги плед, но и между строчек стояла Кама, двое полицейских, слово «убийство»… Какого черта они сразу сюда приперлись? Чем это все чревато? Пожалуй, нужно сделать звонок. Она взяла трубку, набрала номер и через минуту сказала:

– Привет, Эрик, это Ольга. Должна тебе сообщить новость…

– Хорошую или плохую?

– Очень плохую. Твою подружку убили в начале сегодняшних суток.

– Как!

М-да, иногда люди подтверждают, что они результат клонирования, во всяком случае, реакции мало чем отличаются, как и набор слов при этом.

– Как – не знаю, – ответила Ольга. – Только что у Рогозина были менты… то есть из полиции. В общем, до тебя они тоже доберутся, так что позаботься об алиби.

– Интересно, каким образом! – вскипел он. – Нет у меня алиби и быть не может. Я в поездке, возвращаюсь домой, машину перегонял. Один папочка решил сделать подарок дочери…

– Ну, вот, отец и подтвердит…

– Не подтвердит. Машину я забрал у него неделю назад, поставил ее в гараж, мне привалила еще одна халтурка. А ее папа с мамой уехали отдыхать в теплые края, я и не переживал, мне надо было доставить тачку к дню рождения.

– Значит, вернись, возьми справку у дочери, что пригнал ей машину, и завизируй в местном отделении полиции, – отрубила Ольга. – Придумай что-нибудь, сейчас всех, кто ее знал, будут прессовать, нас уже подозревают.

– Меня за что? За то, что трахал ее?

– Не знаешь их? Извини, мне некогда.

Она услышала, как Эрик чертыхнулся, и отключила телефон. В конце концов, ту оплошность, когда проболталась о нем, она исправила.

Что делает неумеха, если перед ним ставят овощи и принуждают нарезать салат? Он старается. Из-под ножа вылетают эстетичные кусочки – ровные, один в один, правда, старание отражается на времени, которого требуется в два раза больше. Артем, одетый по-домашнему в спортивный костюм, сосредоточенно резал парниковые огурцы с помидорами, София в халатике жарила мясо. Он молчал, зато она успевала готовить, мыть и подбрасывать ему овощи, отправлять в рот кусочки огурчика, а также метать громы с молниями:

– Эта страхолюдина, как выразился Борька, меня развела, брала интервью, а выдала другой материал! Жаль, не видел ты ее. Представь скелетообразное существо. Плоское, с жидкими волосенками неопределенного цвета, выступающей вперед челюстью, впалыми щеками. Три часа эта Вита ездила по моим ушам, позиционируя себя Мисс Вселенной. Откуда такое самомнение? В зеркало, что ли, не смотрится? Или оно у нее кривое? Рисуясь передо мной, она преподнесла вымысел в режиме реалити-шоу. Борька прав, от убогих держаться нужно подальше, нормальные люди вызывают у них нервный тик… Почему ты молчишь?

А где там было вставить слово? К тому же слушать разъяренную женщину – большое наслаждение, в интонациях появляются новые ноты, то вверх скачут, то вниз, в общем, музыка. Артем усадил Софию на колени, поцеловал ее в шею и оправдал свое молчание:

– Я не могу делать два дела сразу, только одно. Смотри, красиво?

У Софии вытянулось лицо: он додумался в салатнице соорудить пирамиду. Слой огурцов, слой помидоров и так далее, полоски болгарского перца – вокруг, а вот зелени в этом сооружении места не нашлось, Артем и резать ее не стал. Но рядом на столе красовалась другая горка…

– А почему у тебя столько отходов? – ахнула София.

– По размеру не подошли.

– Артем, – всплеснула она руками, – это же салат! Мы с тобой в трубу вылетим, если половину продуктов будем выбрасывать. А как прикажешь поедать твой шедевр?

– Вилкой.

И завершил спор поцелуем такой длины, что только специфический запах привел обоих в чувство, София оттолкнула Артема, панически соскочив с его коленей:

– Мое мясо! Картошка! – Она смахнула крышку со сковородки, та грохнулась на пол, и по кухне поползли концентрированные ароматы сильно зажаренного мяса, и раздался треск. – Немножко пригорело, но сверху вполне… А все из-за тебя. Сколько раз просила не целовать меня на кухне!

– Извини, сегодня ты не напомнила, а у меня память неважная. Можно, я выпью водки?

– Пей. – София поставила на стол тарелку с рагу, вздохнула: – Чтобы это проглотить, да, понадобится помощь типа водки. Может, обойдемся холодными закусками?

– Ни в коем случае! – придвигая к себе тарелку, запротестовал Артем. – Из твоих рук – хоть яд.

И вдруг телефон! Как разрыв гранаты. София уже догадалась по мелодии, кто звонит – похоронный марш, естественно, она повесила нос:

– Сейчас ты снова оставишь меня одну с подгоревшим рагу и поедешь спасать Лику.

– Не мечтай. Я и трубку не возьму.

Он приложился к рюмке, закусил помидором, венчавшим пирамиду в салатнице, подмигнул Софии, но похоронный марш раздался снова, Артем схватил мобильник:

– Все, выключу, чтобы не действовал на нервы…

– Не надо, – остановила его она. – Вдруг позвонят по делу, тебя же и ночью могут вызвать. И вообще… ответь. Неужели не найдешь, что сказать?

А ведь она права. Не только нужно ответить, но и пора поставить жирную точку, причем не соблюдая правил хорошего тона. Впрочем, с хорошим тоном и так была напряженка, но ситуация дошла до пика. Артем включил громкую связь, он ничего не собирался скрывать от Софии, положил мобильник на стол и зло рявкнул в трубку:

– Слушаю, Валерия Михайловна.

– Артем, мне нужно поговорить с тобой… – начала было мать Лики, но он невежливо перебил ее:

– Хватит разговоров. Почти три месяца я только и делаю, что поддаюсь на ваши уговоры. Почему я должен бросать женщину, которую люблю, и мчаться среди ночи к вашей дочери, которую видеть не могу? Вы не сдержали обещание показать Лику врачам…

– Но ты же знаешь, какая она изворотливая…

– Вот и мучайтесь с ней сами, а мою жизнь оставьте мне.

– Артем, я прошу только о встрече. Без Лики. Много времени не займу, скажи, куда приехать…

– У меня нет ни времени – я работаю по убийству, ни желания, потому что знаю, что вы скажете. Сами караульте ее и обязательно лечите, иначе свихнетесь. Прощайте.

Артем все же выключил телефон, выпил вторую рюмку и отправил в рот кусок, покрытый со всех сторон черной корочкой. Пожевав, он удовлетворенно и в какой-то степени демонстративно крякнул, показывая Софии, что смерть от канцерогенов ему не грозит, наколол на вилку еще один кусок. Ну и она решилась попробовать, выяснилось, есть можно – за неимением ничего другого.

Но звонок матери Лики оказался хуже желчной статьи в газете, он внес в атмосферу идиллии негативную ноту, которая зависла между ними, издавая угрожающую вибрацию. Лика больна любовью – это звучит по-идиотски, мелодраматично, в общем, пошлятина, однако данные определения применимы, когда смотришь сериал, а когда это касается тебя, сие пахнет драмой. И довела Лика свою болезнь до абсурда, мол, подайте мне Артема, без него умру по собственному желанию – не буду пить, есть, выброшусь из окна. Нормально? А что делать Софии? Трудно жить с сознанием, что твоего мужчину в любой миг могут от тебя оторвать (а случалось так не раз), надавив на его порядочность, жалость, человечность и прочую моральную фигню, придуманную явно психически нездоровыми лоботрясами. Заботились они в первую очередь о себе, ведь это им нужны было понимание, внимание, жертвы. Лика из того же числа, чтобы ей было хорошо, Артем обязан пожертвовать собой, Софией, их совместным счастьем. Но пора уйти от Лики, оба думали о ней, София решила сменить тему:

– Ты согласен, что она написала неправду? Мои романы…

– Классные, – подхватил Артем, его тоже давила пауза, заполненная Ликой. – Я серьезно. Понимаешь, сейчас нет авторитетов… Я не об уголовниках говорю, хотя и в этой среде авторитеты падают, а это уже показатель, что везде пошло что-то не так. Авторитет – это планка, на которую равняются, и если кто-то смог ее перепрыгнуть, он автоматически устанавливает новый уровень. Следующий смельчак будет пытаться допрыгнуть до него и в случае удачи тоже установит новый уровень. Так должно быть, тогда происходит развитие. А когда планки нет – не к чему стремиться, прыгать некуда, поэтому размножается ровное поголовье без большой цели, это входит в привычку – ничего не предпринимать, не утруждать себя. И вдруг ты имеешь наглость выделиться из общего поголовья, а твоя журналюга не смогла, хотя наверняка хотела и хочет, поэтому тебя закидала мифами о себе… нет, мечтами! Вите страшно хотелось, чтобы было так, как она рассказывала: Би-би-си, куча мужиков, она вся крутая, ее боятся даже власти. Но ты же ей не поверила?

– Нет, конечно, – фыркнула София. – Мне даже жалко ее стало.

– И она заметила, что ты не веришь. Потом отомстила за свою же несостоятельность, которая от тебя не укрылась, иначе она написала бы интервью, как договаривалась. А все потому, что у нее нет внутри авторитетной планки, нет разницы между «можно» и «нельзя», «хорошо» и «плохо».

– Какой ты умный, – сделала открытие София.

– С уголовниками пообщаешься, не такого наслушаешься. Среди них встречаются подкованные экземпляры, редко, но попадаются. В основном среди старых уголовников…

У него-то планка есть, поэтому между ними стоит Лика как осиновый кол, вбитый в грудь вампира. А у Софии есть? Во всяком случае, герои ее книг живут с понятиями морали, и, несмотря ни на что, то есть на уничижающую статью, после которой падает авторский кураж, София…

Пишет свой детектив

Илларион решил потратить обеденный час на важное дело и заручиться обещанием Настеньки. Собственно, со старой службой покончено, с завтрашнего дня он приступает к обязанностям судебного писаря, можно не возвращаться в контору. Но аккуратность ценится в любом ведомстве, а репутация дорогого стоит, ведь Илларион намерен делать карьеру и дальше, посему для полной передачи дел новому писарю обязан вернуться. И вот он в магазине, жаждущий положительного результата, однако сразу-то не выложишь: так, мол, и так, сразу неловко, надо по-умному.

Настенька в голубой закрытой блузке с пышными рукавами и длинными манжетами почти до локтя, в синей узкой юбке, такая прекрасная, слушала его с немалым изумлением, не понимая, куда он ведет. Она, конечно, не ждала его днем, но отчего не послушать, если покупателей нет? Когда же кто-то заходил, девушка извинялась и посвящала себя клиентке, это лишний раз подтверждало, что она достойная девица, воспитанная и прилежная. На Иллариона нашло вдохновение.

– Настасья Назаровна, представьте… – сказал он, волнуясь, когда чертова покупательница ушла, так ничего и не купив, но отняв драгоценное время. – Представьте душу, которая заточена в темнице, ей тесно и одиноко. Житейские удовольствия с мирскими заботами не завлекали ее в сети, потому как она ждала чуда. И вот чудо случилось: однажды весною ниспосланный на землю ангел, божественную природу которого не успели исказить человеческие пороки…

– Вы странно изъясняетесь, непонятно, – заметила она.

– Что же тут непонятного, Настасья Назаровна? Вы бы поняли, ежели бы занемогли, лежали на смертном одре, а ваша рука находилась бы в моей…

– Да бог с вами, я не хочу лежать… на смертном одре.

– Это я так, для поэтического сравнения. Метафора-с.

– А нельзя ли без метафор? – осторожно спросила Настенька, не желая нанести ему обиду.

– Как можно в сей час откровения, когда душа расправила крылья…

– Что за шум? – кинулась она к окну, обрадовавшись благовидному поводу прервать сию заумь. – Ничего не видно… толпа… Сударь, сходите и поглядите, что там, я не могу оставить магазин.

– Слушаюсь и повинуюсь, – с чувством сказал он, выбегая.

Честно сказать, Иллариону нужна была передышка, а то Настенька перебивала его словесный полет, в результате он забывал красивые фразы, составленные с особой тщательностью накануне.

Его не было минут двадцать, Настенька успела позабыть, что отправила Иллариона поглядеть на происшествие, и сортировала новый товар, начав с мелких вещиц. Как вдруг снова возник он, немного расстроенный:

– Представьте, Настенька, какая трагедия! Карета наехала на старика-калеку да умчалась себе. Все ветреники и бездельники виновны-с! Развлечений ищут и беду несут людям. Загубили человека и ускакали-с, каково, а?

Побелевшая девушка смотрела не на Иллариона, а на его руки и, едва он замолчал, робко спросила:

– Что это вы держите?

– Это? – Он крутанул в воздухе обычную палку, обработанную под трость. – Клюка старика. Его погрузили и увезли, а клюка осталась лежать… Я подобрал, вдруг его родные…

Он осекся, так как девушка заметалась в поисках вещей, необходимых для улицы, но ограничилась сумочкой, ринулась к выходу, потом к Иллариону:

– Куда… куда его повезли?

– В дом скорби-с… для бедных. Настенька, погодите, а магазин?..

Она вернулась, суетливо сунула ему в руки ключи:

– Закройте и дождитесь мадам…

Мишеля было не застать, он исчезал до появления сестры, возвращался поздно, с ним не удавалось поговорить. Но разве будет он слушать голос разума, то есть Марго? Она терялась, не зная, что предпринять, одновременно не хотела потерять любимого брата, а еще больше не желала, чтобы он стал несчастным. Голова Марго пухла от мыслей, ее следовало проветрить. Как? Разумеется, в прямом смысле: на конной прогулке. И какая жалость, нет, безобразие – Мишель бессовестно улизнул! С другой стороны, появилась редкая возможность остаться наедине с подполковником, если не считать денщика. Это дурно – замужней женщине радоваться уединению с мужчиной, но будет всего лишь прогулка.

И только на просторе она позабыла волнение, а слилась с ветром и даже мчалась с ним наперегонки, оставив мужчин далеко позади. Так бы и скакала всю жизнь без остановок, вперед и вперед, а вокруг чтобы ни души не было, одни поля да леса. Но мир не совершенен, живя в нем, нельзя увлекаться и забываться, иначе он беспощадно накажет. К счастью, Марго вспомнила об этом. Перестав слышать топот копыт сзади, она заставила лошадь взлететь на пригорок, чтобы стать заметной издалека. Вскоре к ней без лишней торопливости подъехал Суров, не удержавшийся от замечания:

– Не стоило вам так далеко отрываться, к тому же здесь нет наезженной дороги, на такой скорости вы могли упасть с лошади.

– Что я слышу, вы заменили Мишеля и читаете мне нравоучения? – поддела его Марго. – Успокою вас, Александр Иванович, я доверяю Ласточке, она не позволит мне свернуть шею, вы же это хотели сказать?

– Вы утомили ее, посмотрите, она взмокла. Степан, возьми Ласточку, назад поедем шагом. А вы, Маргарита Аристарховна, пересаживайтесь ко мне.

Он поставил свою лошадь вровень с Ласточкой и, когда Степан взял ее под уздцы, протянул руку… Опасный маневр, ведь одна из лошадей могла попросту отойти на шаг в момент пересадки и – Марго на земле. Но она готова по воздуху перелететь в седло подполковника, а уж с помощью его рук – делать нечего. Пересесть-то пересела, да внутри возгорелось такое пламя, что едва не спалило, но она вовремя услышала вопрос Сурова:

– Вам удобно?

– Да… – протянула Марго, думая про себя: «Черт бы вас взял, подполковник, вы будто из стали сделаны! Неужели ничего не чувствуете? Тогда вы тупица. Нужно немедленно себя отвлечь, болтать и болтать». – Признайтесь, Александр Иванович, Мишель убежал к Урсуле?

Если бы Марго была экзальтированной особой, с ней случился бы обморок, и виноват был бы Суров, вернее, его голос, дыхание, касавшееся ее щеки, да и сама близость.

– Мне он сказал, что подружился с Медьери.

– Хм! Уж вы-то знаете его не хуже меня. А я так надеялась во время прогулки выведать о нем и слепой Урсуле… Впрочем, Мишель тоже слеп, ему бесполезно открывать глаза.

– По-моему, вы рано забили тревогу, Мишель один раз обжегся, теперь вряд ли потеряет голову. К тому же право выбора все равно останется за ним, как бы вам ни хотелось помочь ему в этом.

Марго не терпела, когда ей возражают, поэтому растрещалась не хуже сороки:

– Положим, обжигался он не раз, уроки не идут ему впрок. И, между прочим, он всегда делает плохой выбор – да, да, плохой. Нет, я надеюсь на благоразумие месье Медьери, который не оставит сестру наедине с Мишелем…

– Медьери влюблен в вас.

– Да? А я не заметила, – равнодушно пожала она плечами, что вообще-то являлось знаком. – Медьери меня никогда не интересовал и никогда не заинтересует.

Но Суров знака не понял, а сказал – так и вовсе чушь:

– Вы, Маргарита Аристарховна, мало что замечаете.

– Как и вы, – буркнула она упрек под нос.

И наконец Марго задала себе, пожалуй, главный вопрос, который раньше и задавать-то страшилась: если бы Суров признался ей в любви, она изменила бы с ним мужу? Ужас, кошмар, но – да, да, да! У, как стыдно! И как грешно!

Несмотря на пожар в теле, дорога получилась замечательная хотя бы тем, что была длинной. И всю эту длинную дорогу Суров прижимал ее к себе, дышал в затылок и в щеку, его дыхание проникало внутрь и никуда не девалось, а копилось, копилось, заполняя Марго… Повезло, что он не видел ее лица, иначе все понял бы.

В город въехали далеко за полдень. Чтобы не дать повода сплетникам, которые неожиданно встречаются вопреки законам логики, Марго пересела на отдохнувшую Ласточку. Но окраина, куда они попали, была незнакома ей, нищета здесь царствовала безраздельно, а персоны будто сошли со страниц Диккенса. Да, их могла создать только фантазия – так Марго думала раньше, но когда увидела воочию злобные рожи, включая женские, нервно сказала:

– Мне кажется, они вот-вот накинутся на нас и съедят. Очень неосторожно мы поступили, въехав с этой стороны.

– Не бойтесь, Маргарита Аристарховна, я и Степан расправимся даже с толпой голодранцев, ежели они посмеют к вам…

– Стойте!

Не редкость, когда у женщин слова расходятся с делом, Марго приказала стоять, а сама направила Ласточку в закоулок, откуда, вытянув шею, смотрела на строение неизвестного предназначения. Ничего не оставалось делать и Сурову со Степаном, как стать рядом с ней.

– Что случилось, Маргарита Аристарховна? – не понимал ее поведения подполковник.

Она же все вытягивала шею и была захвачена тем, что видела. Марго – увлекающаяся натура, а когда происходящее загадочно – увлекающаяся вдвойне, потому и голос ее окрасила тайна:

– Ваше внимание не привлек человек, если бы он шел по улице и все время оглядывался, будто за ним послана погоня?

– Привлек бы.

– А ежели бы это была женщина благородного происхождения?

– Тем более.

– А ответьте, милый Александр Иванович, что может понадобиться молодой женщине благородного происхождения в квартале, куда не каждый вооруженный до зубов мужчина рискнет зайти?

– Вы о ком, Маргарита Аристарховна?

– Да вон, поглядите на ту особу, что сворачивает к деревянной развалине, мы встречали ее у Медьери.

– В платье гувернантки? Я ее не запомнил.

– Конечно, не запомнили! – мстительно фыркнула Марго, наконец взглянув на Сурова. – Она слишком некрасива, чтобы ее заметить и запомнить, а вы все время находились в окружении прекрасных поклонниц.

– И прекрасных поклонниц я не приметил.

– Ах, она вошла! Боже мой, да что за интерес у Адели здесь?

– Не знаю, – пожал он плечами. – Но вы правы: все это странно.

– Едем! Я ужасно голодна, отобедаем у меня, а потом я бы хотела навестить Виссариона Фомича. Не согласитесь ли вы сопровождать меня?

– Разумеется, сударыня, соглашусь.

– Вот и славно.

Славного оказалось мало, вернее, день закончился далеко не славно. Марго могла не застать Зыбина, если бы приехала чуточку позже. Она встретила его у дверей участка, когда он выходил оттуда и, увидев графиню, не к месту хихикнул:

– Вы ко мне? А я к трупу. Да-с, сударыня, еще одна девица.

Мадам Беата рассматривала последние новинки в журнале, прищелкивая языком, если модель ей нравилась. Ах, сколько выдумки, изящества, изысканности, но в России малая толика женщин способна оценить великолепие нижнего белья, тем более купить его. В Европе женщина предпочтет голодать, по улицам ходить в обносках и дырявых башмаках, но приобрести то, что носится под платьем, естественно, лучшего качества, и это правильно. А магазин – не выставка, здесь нужен оборот, иначе прогоришь…

Размышления мадам прервал звон колокольчика, она приготовилась встретить покупательниц приветливой улыбкой, но вошел уже известный ей пан:

– Вечер добрый, сударыня.

Мадам Беата проницательна и догадалась, зачем пришел этот человек, точнее – ради кого. По нему было видно, что не хозяйку магазина он мечтал увидеть, потому растерялся, она же, посмеиваясь про себя, предложила свой способ завязать беседу:

– Пан вернулся, чтобы приобресть вешчь дамского туалета?

Сергей смутился и лихорадочно искал ответа, одновременно шарил глазами по полкам. Что бы здесь эдакое купить и для кого? Чулки для мамаши? Да на нее никакие чулки не налезут, размеров таких не бывает.

– Чепец, – нашелся он, когда на глаза попались чепчики. – Ночной. Для мамаши.

Мадам заскользила вдоль прилавка, шурша юбками и подметая хвостом платья пол, а главное – показывая и рассказывая о достоинствах чепцов, которые для пана не представляли интереса, что она прекрасно понимала. Сергей выбрал лучший, стало быть, дорогой, зато мадам была довольна. Расплатившись, следовало бы уйти, но Сергей замялся, не решаясь что-то спросить, и снова его выручила хозяйка:

– Пан желает справить здоровье Анастаси?

– Да! – Сергей облокотился локтем о прилавок, но слова плохо подбирались, хотя он был не робкого десятка. – Как она тогда… и… нынче?

– Пан не знает? Моя Анастаси в горе, дедушка погиб на этой площадь под копыта лошадей. Бедняжка… одна этот мрачный город.

– Прощайте, мне пора, – Сергей рванул к выходу.

– Стойте, пан! – Поскольку он остановился, взявшись за ручку двери, и не собирался возвращаться (какая неучтивость!), мадам сама подплыла к нему. – Вижу, у вас нет равнодушия к Анастаси, но мой долг предупреждение внести. Коли пан хочет играть, то он выбрал не ту. У Анастаси нет ветра в голове, она для постоянства. Пан красив, он знает женщин, не сделайте ей боль душе. Пан меня розуме?

– Благодарю за откровенность и заботу, обещаю: худа от меня ей не будет.

– В обмен на предупреждение… тока чэстно! Скажите, от чего с ней случился обморо́к?

– Честно? – вздохнул Сергей, почесывая затылок. – Ну, обнял… и поцеловал я ее! Ей-богу, не думал, что так выйдет…

– Что?! Ах-ха-ха-ха… Как мило – от поцелуя… Ах-ха-ха-ха…

Мадам Беата так заразительно смеялась, что повеселел и Сергей, ведь неловко ему было за тот случай. И когда он ушел, она еще очень долго хохотала.

8

Утром, прежде чем выпустить Софию из автомобиля, Артем придержал ее за руку, напомнив:

– Сегодня же скажи Борису. И подай, в конце концов, на развод. Вещи собери, не знаю, когда сегодня освобожусь…

– Когда освободишься, тогда и соберу. Ты сейчас куда?

– В морг. Может, появились новые факты после вскрытия.

На прощание – поцелуй, без него как прожить целый день? София побежала в здание УВД, будто козочка по лужайке, впервые вырвавшаяся за ограду. Да, да! Вырвалась! Ух, как хорошо на свете жить! И чувствовать, знать, что Артем не уезжает, а смотрит вслед! И видеть во встречных лицах только позитивные черты, даже если этого позитива и близко нет! И любить всех, всех, всех! На пороге София обернулась: Артем действительно ждал, когда она войдет, помахала ему рукой, сияя улыбкой.

На углу он подобрал Вовку, который подозрительно косился на него всю дорогу, вероятно, заметил в нем нечто новое. Конечно, новое – улыбка! Артем тоже встречал утро улыбкой, отчего выглядел идиотом – поставил диагноз Вовчик, не скалиться надо, а о деле думать.

Ефим Васильевич пил чай в светлом кабинете с живыми цветами на подоконнике, создающими уют, но смешно сказать – где! Морг самое жуткое заведение, Артем не любил здесь бывать, по сравнению с этим пристанищем покойников кладбище покажется парком отдыха, жаль только, отдых там без обратной дороги. И вообще, как тут чай пить, а есть тем более? Артем приземлился на один стул, Вовчик на другой, оба нарисовали на лицах вопрос: что новенького расскажете про убитую?

– Может, чайку? – предложил Ефим Васильевич.

– Не-ет, – в унисон отказались оперативники.

Ефим Васильевич взял файлик, кинул Артему:

– Держи. На словах скажу, что красотка плотно поужинала, а именно: красной икоркой, креветками, грибами, мясом, ананасом…

– У… – хохотнул Вовчик. – Мне бы так поужинать.

– Я почему внимание заостряю на плохо пережеванной пище, – продолжил Ефим Васильевич. – Этот набор продуктов характерен для торжественного ужина в ресторане, например. Или в гостях…

– Или на тусовке, – дополнил Артем. – Алкоголь пила?

– А как же, – улыбнулся исследователь трупов. – Алкоголя в крови прилично, говоря простым языком, Камилла возвращалась домой пьяной. Кстати, и платье на ней было нарядное, так что выводы делайте сами. Что еще… Пыталась она, конечно, от удавки освободиться, поэтому на шее есть царапины от ее же ногтей. Но три странгуляционных борозды… это слишком.

– В них что-то не так? – заинтересовался Артем.

– Понимаешь, петля замкнутая – убийца накинул на шею удавку и тянул концы в разные стороны. Данный вид удушения довольно надежный, а почему три полосы… версии могут быть самые разные.

У Вовчика загорелись глаза, как будто версии сегодня же вечером приведут их к убийце, но не к Рогозину.

– Какие, какие?

– Первое, что приходит в голову, Камилла была сильнее убийцы, то есть ей удавалось ослабить захват.

– Пф! – недоверчиво фыркнул Вовчик. – Это при таком удобном способе удушения?

– Ну, знаешь, – в ответ хмыкнул Ефим Васильевич, – когда убивают, человек использует все свои ресурсы, чтобы спастись. Камилла могла элементарно ударить каблуком по голени убийцы или причинить ему боль другим, самым невероятным, способом, деваха она – дай бог, не хилая.

– Что еще приходит в голову? – спросил Артем.

– Убийца-садист попался и намеренно, когда чувствовал близость смерти жертвы, отпускал удавку. Камилла частично приходила в себя, то есть убийца давал ей отдохнуть, после снова начинал удушение, пока не удавил ее. Но есть и более простая вариация на тему: убийца неопытный, ведь решиться – одно дело, а осуществить задуманное на практике не так просто. Безусловно, он волновался, боялся, что его увидят, отсюда торопился, не рассчитывал свою силу. Думал, что убил, а она дышала, он второй раз пытался задушить, потом третий…

Этого уже достаточно, чтобы заставить работать воображение, без которого творческий процесс невозможен, а поиски убийцы тоже творчество своего рода. Однако Вовка, попав в машину, запричитал, как старуха-плакальщица на похоронах, даже за голову схватился:

– Блин, все сходится! И вторая, и третья версии! Это Рогозин… Блин! Мне больше по нраву вторая версия, я бы ее тоже давил и отпускал, давил и… Алисии было тридцать три, представь: она ровесница твоей Софии. И ты бы ее задушил.

– Слушай сюда, – рявкнул Артем, хотя был согласен с ним на девяносто девять процентов. – Надо искать доказательства не вины Рогозина, а его непричастности.

– На невиновного хочешь это повесить? Ну, ты даешь…

– Торопишься ты очень. Давай выясним, что она за штучка была, может, у кого-то еще есть мотив прикончить ее.

– Давай! – с ходу дал согласие Вовчик и ударил в свою худую грудь кулаком. – Мне жалко Рогозина! Даже если он ее…

Телефон Артема зазвонил, он послушал, после чего спешно завел мотор и, разворачиваясь, поставил друга в известность:

– Ребята вскрыли компьютер Камы, зовут посмотреть. Говорят, ну, очень интересно.

Бессовестные парни не предупредили, что за информация в компьютере, но, открывая файлы, хихикали и переглядывались. Итак, видео. У Вовчика сразу глаза превратились в квадраты Малевича, Артем буквально открыл рот от неожиданности, так ведь кино отнюдь не постановочное, завораживает реализмом. Собственно, новых приемов не почерпнешь из сексуального опыта других людей, все, как у всех, но Кама коллекционировала личный опыт, а не чужой. Единственное, что восторгало, так это сама героиня взрослого кино – фигура, грудь, бедра, задница, пышные волосы и бешеный темперамент. Один из компьютерщиков просто зашелся от зависти, комментируя просмотр:

– Вот это секси! Какая падла ее задушила? Она же лекарство от импотенции, таких надо зачислять в список национального достояния и брать под охрану государства. Повезло дядькам… м-м-м, как повезло! Подлечились.

– Неизвестно, сколько и в какой валюте она брала за это лечение, – внес скептическую ноту Артем и недоуменно пожал плечами: – Зачем это хранить?

Второй паренек из той же команды, несмотря на молодость и явно небогатый опыт в данном виде спорта по причине скромности во всех отношениях (как говорится, ни рожи ни кожи, ни денег тем более), поделился своими знаниями:

– Сейчас много шизанутых на «хоум видео».

– А что это? – осведомился Вовчик.

– Порно домашнего производства, – просветил паренек. – Записывают собственный секс, потом любуются, есть и такие, кто устраивает просмотры для друзей.

– Да ну! – вытаращился Артем. – Я безнадежно отстал.

– Не прикидывайся, будто не знал! Тут хоть женщина – загляденье, а моему другу, он фотограф, иногда приносят флэшки из фотоаппаратов, чтобы фотки сделал, с такими кадрами и телесами – опупеть. У него глаза не то что на лоб лезут, из глазниц выпадают. И люди не стесняются. Может, это болезнь какая-то новая?

Вовчик шумно втянул носом воздух, видимо, воздействие видео было сильным, он даже обмахивался брошюрой, взяв ее со стола. К его счастью, кино закончилось, а отойти от впечатлений сразу было невозможно. Тем временем паренек (ни кожи ни рожи) поставил кружку с кофе на стол, задвигал мышкой, несколько раз щелкнул ею и представил фотографии:

– Вот еще… Фотки тоже хранились в компе, узнаете? Все из видеосюжетов. Отбирались ракурсы, где хорошо виден половой партнер. Че-то мне кажется, изымались кадры для шантажа – это же распространенный вид вымогательства бабок. Чуть что – а вот вам ваши же задницы-передницы, получайте. И угрозы: мол, жене и детям покажу, в инет выброшу, ну и так далее.

Вовчик пришел в себя, покачал головой:

– Сколько можно узнать о человеке, заглянув только в его персональный компьютер. Не, пацаны, я бы не хотел, чтобы меня разглядывали во время этого дела посторонние. Даже друзья – не-а, не хотел бы.

– Так, ребята, – Артем хлопнул ладонями по коленям, – можете портреты Камиллы сделать и типа одеть ее?

– Нет проблем, – сказал паренек.

– А мужиков? И тоже одеть. На всякий случай сделайте полнометражные фотки со всеми партнерами, в этом случае не одевать.

– Когда надо?

– Часика через два-три. Вовка зайдет.

Выяснили, что такое «Север» – кафе в отдаленном районе, не забегаловка. По слухам, там оттягиваются неверные мужья с любовницами, а еще говорят, но никто не проверял, будто там же можно снять номер на пару часов. Номеров в документах нет, на балансе они не значатся, но существуют. Короче, каждый придумывает свои фишки, дабы заманить клиентов и поменьше отстегивать государству в виде налогов.

Артем решил поехать в ближнее место – ресторан «Нэпман», а «Север» внесли в завтрашнее расписание. К тому времени фотографии Камы без дурацкого парика и ее мужчин лежали в кармане куртки, с ними двинули к администратору, сначала показали убитую (одетую, разумеется). Администраторша, похожая на больную анемией, наверное, питается одними ароматами от блюд, которые готовят в этом ресторане, взяла фото и затормозила:

– Не могу сказать… Передо мной много народа мелькает, но недолго.

Артем разложил перед ней пять снимков мужчин:

– А из этих узнаете кого-нибудь? Может, есть постоянный клиент?

– Ну, вот этого… кажется… – ткнула она пальцем в жирного борова. – Да, этот мужчина бывает у нас.

– Кто он? Фамилию знаете?

– Нет… – Заметив огорчение на лицах ментов, администраторша нашлась: – Давайте я покажу фотографию девочкам, непосредственно с клиентами работают они, вдруг расскажут, кто этот человек.

Оставив их, она ушла. Ожидание – дело нудное, хотя оперативник обязан обладать терпением. Рассматривать в тесном кабинете было нечего, кроме картины на стене с морским пейзажем, можно, конечно, и в окошко посмотреть, Вовчик предпочел утолить свое любопытство:

– Твоя Лика отцепилась от тебя?

– Я сам отцепился. Бесповоротно. Вчера мать ее звонила, поговорить хочет – я ей дал отбой. Достало меня это семейство.

– Звонила? Плохая примета, не ходи к ней на свидание.

Точно, плохая. Нечаянно Вовка задел больную тему, и Артем соответствующе отреагировал сначала стоном, после открыл рот, чтобы разразиться бранью по поводу Лики, да запал пропал даром. В кабинет зашла… ну, если бы такое чудо встретилось на улице, однозначно он поставил бы штамп: простипома (так начальник называет проституток), причем сравнительно недавно ступившая на дорожку платной любви. Лицо полудетское, губы жирно намазаны помадой, явно парик напялила, на тощеньком тельце висит розовый балахон – жалкое зрелище. Остановившись у двери и развернув фото, которое она держала в руках лицевой стороной к Артему и Вовчику, чудо отрапортовало:

– Этого я часто обслуживала.

– Как его зовут? – игриво спросил Вовчик, наверное, тоже принял девушку за простипому.

– Сейчас Кира посмотрит. Он же бронировал стол, значит, в журнале заказов есть запись.

С сообразительными девочками приятно иметь дело, несмотря на вульгарность, Артем бросил следующий вопрос:

– А что в нем было приметного?

– Хам. Правда, хам. Обращался с официантками, будто мы отстой, а он королевских кровей. Только этот король ел, как… не буду говорить, кто.

Артем разложил на столе три фотографии Камы, махнул рукой, дескать, ближе подойди. Официантка прошла от двери к столу, теребя пальцами бусы на шее, и вдруг без его вопросов сама сказала:

– Она приходила с ним, чаще они обедали, реже ужинали. Мы еще шептались с девчонками: что такая красивая девушка нашла в этой… свинье, простите. Наверное, только деньги, но надо их очень сильно любить, чтобы с этим…

– Прошлую пятницу не помните? Кажется, они были здесь…

– Очень хорошо помню. Она пришла раньше, он – минут через… сорок. Меню не брал, заказ сделал с ходу. Разбил тарелку, девушка ушла, а ему я вызывала «скорую».

– Ого! – изумился Вовчик. – А в честь чего?

– Сердце, – равнодушно сказала официантка. – Короче, плохо ему стало, он упал на стол морд… простите, лицом в тарелку, я побежала звонить. Его увезли в больницу.

Кира принесла журнал учета, положив его перед Артемом, указала пальцем на записи:

– Вот… и вот… и вот. Покровский. Последний раз он был в пятницу.

Значит, Покров в ежедневнике Камы и есть Покровский, между ними что-то произошло, что-то значимое, иначе ему не понадобилась бы помощь медиков. Итак, одна запись расшифрована. Теперь надо выяснить, в какой он больнице побывал, выписали его или нет, кто он такой, имел ли мотив и тому подобное. Уходя последним, Артем задержался и шепотом спросил из чистого любопытства:

– У вас разрешают официанткам в таком виде обслуживать?

– Так это наш дресс-код, – в тон ему ответила Кира. – Мы же нэпманы.

– М… – с пониманием выпятил губу Артем, озадачившись: в каком это смысле они «нэпманы»?

По дороге к управе Артем набросал план на завтрашний день: заняться Покровским, эту работу он поручил Вовчику. Далее необходимо съездить в кафе «Север», может, и там повезет. Обязательно нужно зайти к криминалистам, вдруг у них появились улики. Припарковавшись, Артем внезапно упал на спинку кресла и буквально сполз вниз, при этом преобразилась его физиономия, став страдальчески-кислой, как будто у него берут кровь из пальца.

– Чего ты? – не понял Вовчик.

– Скоро и я стану убийцей, честное слово, – прорычал Артем, глядя перед собой. – А ты говорил, не ходи на свидание. Вон стоит.

– Кто?

– Плохая примета. Видишь, тетку в белом пиджаке?

– Это ж твоя несостоявшаяся теща.

– Вот именно. Выметайся. И позови ее.

Артем закурил, наблюдая через лобовое стекло, как Вовчик подошел к Валерии Михайловне и указал на машину друга. Она легко, а была на высоких каблуках, сбежала по ступенькам, для пятидесяти лет эта женщина и выглядит на ять, и подвижна, как девчонка, и вообще неплохой человек. Лучше бы она была стервой, было бы проще. Валерия Михайловна села на место пассажира, благоухая дорогими духами, и, захлопнув дверцу, повернулась к Артему, а он даже глаз не скосил в ее сторону.

– Здравствуй, Артем. Как ты?

– Честно? Когда вижу вас, мне плохо. Ну и? Опять истерика, водопады слез, угрозы броситься под трамвай? И все из-за меня, гада. Я должен ехать к Лике, чтобы ее успокоить и остаться хотя бы на одну ночь, которую проведу в кресле. Так?

Безусловно, так, потому ей и нечего ответить, а его это еще больше злило. Хотя при чем здесь Валерия Михайловна? Она просто мать, у которой единственная дочь с пулей в голове. Тем не менее при всем уважении к несостоявшейся теще Артем был уже не в состоянии жалеть ее и подминать себя под капризы дочери, посему тоже решил помолчать, давая понять, что точка поставлена. И вдруг она выдала:

– Лика беременна.

– Что?!!

Ужин. Без свечей. Натянутый. От утреннего настроения и следа не осталось. У Бориса физия несправедливо обиженного и несчастного ребенка, его поведенческая линия выстроена так, чтобы вызвать у жены комплекс вины. Поезд ушел, но Борька упорно пытается его догнать.

– Вина налить? – Он поднял бутылку.

– Не хочу, – отказалась София, водя вилкой по тарелке.

– Ты почти ничего не ешь.

Ха, заметил! К финалу их бракованного брака он научился оказывать знаки внимания жене, юность вспомнил, что ли? И научился ли? Это же очередная уловка, чтобы вернуть все на прежние места: здесь я, здесь опять я и там я, а вы, господа, распределитесь по краям, но так, чтобы мне не мешать. И София – дура, жила по правилам мужа, превратившись в заурядную домохозяйку, как он требовал. Зачем? Зачем потрачено впустую столько лет? А когда поняла, что так больше не может, когда начала писать и устанавливать свои порядки, Борька оказался беспомощным перед ней. Вот и сейчас: тихий, несчастный и жалкий, но это же не он, это подмена. А ведь София еще не поставила его перед фактом, только собиралась с духом, но, даже вспоминая бездарную жизнь с ним, не могла как следует разозлиться и заявить: развод! Нелегко.

– Наверное, статью про себя прочла, потому раскисла? – пытался втянуть жену в диалог Борис.

– А, и ты читал. – Она мгновенно выпустила иголки, ведь он к ее творчеству относится, мягко говоря, скептически. – И что скажешь?

– А тебе интересно?

– Оч-чень.

– Знаешь, в каждой шутке есть доля шутки, значит, в каждом негативе есть и рациональное зерно.

– То есть ты на стороне журналюги?

– А ты хочешь только положительные отзывы слышать? Люди-то разные, восприятие у них разное… Ты куда?

– К любимому мужчине – компьютеру, – уходя, бросила София. – По крайней мере, он молчит по поводу моих книг.

Не получилось перепрыгнуть семилетнюю планку, не взяла высоту, а трамплин был. М-да, Артем прав, не так-то просто разрубить узел, если есть внутри авторитетная планка из «можно» и «нельзя». Что ж, на сегодня осталась еще одна попытка…

История, которая продолжится так

Марго из седла наблюдала за осмотром трупа, сверху-то обзор лучше. Третью девицу обнаружили за городом в балке, куда нога человека добровольно не ступит. Взрослого человека, но не детворы, которая пролезет в любые щели и сунет курносые носики во все закоулки. Балка заросла кустарником, в том числе и колючим, потому туда неудобно пробраться, да и незачем, а с наступлением жарких дней в балку еще сползаются змеи. Что там понадобилось ребятне? Неизвестно. Но именно они наткнулись на труп, лежавший на дне. Для удобства полицейские расчистили саблями склон и место вокруг девицы, была надежда, что на этот раз преступники все же оставили какой-никакой след.

Девица лежала ничком, по волосам, фигуре и ситцевому платью можно было легко угадать, что она молода. Зыбин не соизволил спуститься к трупу, ведь потом пришлось бы подниматься по крутому склону и почувствовать всю слабость преклонного возраста: одышку, сердцебиение, усталость в ногах. Он стоял на краю и давал указания, а осматривал труп Чиркун. Наконец мертвое тело перевернули на спину, тут уж Марго не удержалась от комментария:

– Как же она молода! Совсем девочка…

– Должен заметить, сударыня, первые две тоже были не старухами, – сказал Зыбин, у которого зримо портилось настроение, ведь дело не двигалось с места и обрастало новыми трупами. – Ну, что там, Федор Ильич?

– Все в точности, как и первые разы, – откликнулся тот. – Вена разрезана, крови на одежде нет, имеются кровоподтеки на руке…

Было и отличие: у этой широко раскрыты бесцветные глаза, искаженное лицо, казавшееся маской боли и муки. Вдобавок чудилось, что девушка вовсе не мертва и смотрит прямо на тех (с упреком и негодованием), кто стоит на краю балки. Впечатление совершенно жуткое, во всяком случае, Марго засомневалась: мертва ли она? Скорей всего, особым образом падал свет на дно балки, отчего труп приобретал фатальный вид. По коже пробежал суеверный холодок.

Полицейские уложили девицу на плащ-палатку и вытащили наверх, за ними поднялся и Чиркун:

– К сожалению, господа, улик нет-с.

– М-да… м-да… – побивая кулаком ладонь, задумчиво произнес Зыбин. – Ну, теперича надобно позвать дядюшку, что племянницу потерял. На опознание.

– Когда? – поинтересовался Кирсанов, который был тут же.

– Да завтрева, голубчик. С утра поезжай за ним, а также… – Зыбин поднял указательный палец, – жену его привези, поглядеть на нее хочу. Поторопись, а то девица протухнет, придется захоронить ее, как и первых двух, в безымянной могиле да за казенный счет. Что за напасть, а? Ведь нигде ничего подобного нет! Ну, кражи… ну, много краж, а у нас труп за трупом. Прославимся, нехорошо-с прославимся! М-да, господа, для нас дело чести отыскать душегубов.

– Виссарион Фомич, – подъехала ближе Марго, – вы разрешите мне присутствовать при опознании?

Он находился в расстроенном состоянии, был зол, но ее сиятельству не нагрубишь, выместив на ней гнев, посему Зыбин, шумно втянув носом воздух, ограничился брюзжанием:

– Да нет ничего занимательного в нем, сударыня, это вам не представление заезжего шапито-с, а довольно скучно, время будет потрачено зря…

– Так можно или нет? – сдерживая усмешку, ибо раскусила его, переспросила она.

– Ну, коли желаете…

– Желаю, желаю, – заверила Марго.

– Тогда утром-с… Эй, поганые ваши рожи! – налетел Зыбин на полицейских, преобразившись в свирепого начальника. – Чтобы ни одна душа не проговорилась про трупы девиц! Коль пойдут слухи по городу, я вас всех оштрафую за недозволенные речи, нагоняющие страх на народ!..

– А коль проговорятся отцы ребятни, что нашли сей труп?

Вопрос задал полицейский, без сомнения недавно поступивший на службу и еще не знавший толком, когда, у кого и что можно спрашивать. Беда с низшими чинами: жалованье небольшое, текучесть, напротив, велика, отбора не проходят, потому ответственность невысока, да и глупцы с пьяницами не редкость. А надо делать жесточайший отбор при поступлении новичков – это позиция Зыбина, который нашел, на ком оторваться. Он подступил вплотную к молодому мужчине и сунул ему под нос кулак:

– Проговорятся? А это видал? Вы-то для чего в полиции служите? А чтобы порядок блюсти, чтобы лишних слухов не водилось, чтобы тайны полицейские оставались в стенах наших, а языки ваши – за зубами-с, когда хотят задать глупый вопрос. Прошу прощения, мадам, дураки-с…

Зыбин слегка поклонился Марго – лишь бы дань вежливости отдать (в такие минуты она ему страшно мешала) – и отправился к коляске, заорав:

– Кирсанов! Кирсанов!

– Слушаюсь, ваше высокоблагородие! – подлетел к нему тот.

– Новичков из низших чинов на труп не брать!

– Слушаюсь…

Полицейский обиженно хлопал глазами, наверняка так и не догадавшись, в чем же будет его вина, если проболтается один из мужиков.

– Грубый человек, – осудил Зыбина Суров. – Интересно, а что же должен сделать полицейский?

– Да всего лишь припугнуть мужиков, чтобы не вздумали рассказывать о девице в балке, – хохотнула Марго. – Меня, право, удивляет, почему вы-то, Александр Иванович, задали этот вопрос.

– Видимо, оттого, что я не полицейский, а военный, сударыня.

– Кстати, вы как думаете, на что похожи эти убийства?

– На убийства, сударыня, – заулыбался Суров, глядя на нее с отеческой нежностью.

Случалось, он злил Марго без причин, примерно как сейчас, и не догадывалась она, что в этом схожа с Зыбиным. Причиной ее злости стала белозубая улыбка Сурова и отеческий взгляд, будто Марго калека из приюта, нуждающаяся в опекунстве.

– Хм, – фыркнула она высокомерно, – будто я этого без вас не знаю! Мне чудилось, человеку, видавшему смерть не раз, как никому, знакомы способы и цели тех, кто убивает хоть на поле брани, хоть в мирной жизни.

– Сравнение это, сударыня, неуместно. Да, на войне убивают и весьма жестоко, но там есть цель, есть страстное желание выжить, а здесь я не вижу цели. Девицы слишком молоды, чтобы причинить кому-то вред и жестоко за то расплатиться.

– Но цель-то должна быть!

– Должна. И она есть. Однако мы ее не видим.

Теперь и Наташка все звуки за дверью воспринимала враждебно и вжималась в стену точь-в-точь, как Арина. Она молилась неистово, беззвучно шевеля губами и надеясь на чудо, но, очевидно, чудеса обходят стороной сирот. Наташка пробовала добраться до оконца, подпрыгивала, пытаясь ухватиться за решетку, иной раз ей удавалось зацепиться, она повисала, умудряясь даже дергать за нее, раскачиваясь. Прутья были крепкими, вделаны в стену намертво и не поддавались усилиям выломать их. Обессилев и отчаявшись, она горько плакала.

Поздно ночью, хотя Наташка не знала, который шел час, внесли новую девицу, скинули ее на пол и захлопнули дверь. Еще одна живая душа, пока живая. Впрочем, это было знамение, что Наташкина очередь близко, но завтра, если она доживет, можно попробовать вдвоем выломать решетку. Нет, нужно пробовать!

– Ты кто? – не стала она тянуть со знакомством. – Как тебя зовут?

– Ася. А ты кто?

– Наташка. Где тебя забрали?

– На улице, – всхлипнула девушка, подползая к ней. – Я бежала домой, работаю сиделкой у старой барыни, ее родные обещали мне оказать содействие в поступлении на фельдшера, и вдруг… Кто они?

– Не знаю.

– А что хотят от нас?

Настал миг выбора: сказать девушке или по примеру Арины не пугать ее заранее, дать какое-то время пожить без страха? Молчать – значит, покорно ждать смерти? Наташка сделала правильный, на ее взгляд, выбор:

– Убить нас хотят.

– За что?! – вскрикнула Ася.

– Не знаю! Будем ждать рассвета.

– Зачем?

– Посмотришь. А сейчас спи, набирайся сил.

Ася улеглась на тюфяк и горько плакала. «Ну, пусть поплачет», – решила Наташка и рассказывала ей об Арине. Должна же она знать, что милости ждать глупо.

Зыбин со вчерашнего дня не подобрел, был надут и хмур. Что это, как не переживание за дело, которому служишь? Поэтому у Марго нашлось несколько успокоительных и ободряющих слов для него.

– Да будет вам терзать себя, Виссарион Фомич, все одно вы и только вы найдете убийц, я уверена в этом.

Физия Зыбина разгладилась, да и кто же останется равнодушен к лести? Впрочем, грань между лестью и подлинной умелой оценкой способностей тонка. А каждый человек жаждет признания, Зыбин не исключение, к тому же достоин признания с восхвалениями.

– Так ведь три трупа, матушка, – забрюзжал он. – Три! Куда ж больше-то? Кому понадобилось лишать жизни юных дев? А коль не знаешь, кому, как напасть на след? Вон Федор Ильич и тот разводит руками, ибо не понимает, зачем из девиц выпустили кровь. А ведь все выглядит так, будто кровь собирали-с! Оттого и чиста одежда. Нехорошие дела творятся, его превосходительство велел дело раскрыть немедля, а как?!

Откровенничал он крайне редко, Марго просто таяла в эти моменты, потому что дело его считала увлекательным и мечтала стать ему постоянной и полезной помощницей. Если бы она не являлась графиней и была мужчиной, поступила бы служить в полицию.

– А не расставить ли ловушку, как прошлый раз? – осенило ее. – Заставим мою Анфису ходить ночью по городу, авось встретит она убийц.

– Прошлый раз мы примерно знали, кому готовим западню, да и то едва не погубили вашу горничную. Нет, не могу я подвергать смертельной опасности Анфису.

Вошел Кирсанов, поклонившись Марго, доложил, что привез Балагановых, Зыбин велел завести обоих в кабинет. Супруги остановились у порога, прижавшись друг к другу и со страхом таращась, будто им уже присудили каторжные работы. Наверняка любой на их месте стушевался бы под сверлящим взглядом Зыбина, а то и заподозрил себя в том, чего не совершал.

– Мы слыхали, – елейно сказал Зыбин, – пропала ваша племянница, но вы не сделали заявления в полицию, отчего так?

– Надежда у нас есть, что Наташка наша вернется, – выпалила Балаганова. – Молода, женихи так и кружат, так и кружат, погуляет девка…

Балаганов толкнул жену, мол, закрой рот, она подчинилась, ведь здесь не дом, а присутственное место.

– Так она у вас гулящая? – посочувствовал Зыбин.

– Нет, господин начальник, – угрюмо ответил Балаганов, – жена моя в заблуждение ввела вас, Наташка девушка хорошая.

– Стало быть, согласия меж вами нет, коли на одну девицу по-разному смотрите, – посетовал Зыбин. – К делу, господа. К нам в мертвецкую попала одна девушка, вас привезли, чтобы вы поглядели на нее. Ежели это ваша Наталья, заберете ее. Пройдемте, господа.

Марго с Кирсановым завершали процессию и слышали, как жена Балаганова, семенившая впереди, тихонько зашептала:

– Петя, что за мертвецкая такая, зачем нас туда ведут?

– Мертвецов там держат, – шикнул он.

Жена ойкнула, а входя в холодное помещение, заскулила, крестясь:

– Свят, свят, свят… Ой, страшно! Мне дурно…

– Держитесь, сударыня, – презрительно бросила Марго. – Мертвые не страшны, живые иной раз похуже будут.

Помощник Чиркуна пригласил супругов к телу, накрытому полотном, да застыл, скрестив на груди руки, пока Зыбин диктовал писарю, кто присутствует на опознании. Тем временем внимание Марго приковалось к Балагановой, мало того что женщина была бледна и действительно могла упасть в обморок, она еще и тряслась, словно в лихорадке. Неужели покойников боялась до дрожи? По знаку Зыбина помощник Чиркуна поднял часть полотна и уложил его на грудь покойнице, открыв только голову.

– Не она, – хрипло выдавил Балаганов. – Нет! Не племяшка!

Последние слова он выкрикнул радостно, впрочем, это понятно. А жена его никак не отреагировала, лишь вытянув губы трубочкой, бесшумно выдохнула и забегала глазами по сторонам. На обратной дороге она слишком бойко щебетала для дамы, которая недавно была в предобморочном состоянии:

– Я и говорила, Наташка наша девка заметная, в самый возраст вошла. Ей бы все с женихами погулять, думает, в городе не узнают и не осудят, мол, не деревня. Она у нас из деревни, воли много получила от мужа моего, вот и загуляла. Попомните мое слово: вернется вскорости. Прогонит ее ейный кавалер, и она вернется. Худо будет, коли в подоле принесет, позору не оберемся…

Слушая ее, Марго шепнула спутнику, который учтиво наклонился к ней:

– Посмотрите, господин Кирсанов, что это супруга Балаганова так порочит родственницу?

– Да я за ней только и гляжу, – в тон ей ответил он. – Соседка сказывала, будто навещал ее некий господин в отсутствие мужа. Надо бы допросить тетушку одну, без мужа.

– Окажите мне любезность, сообщите, когда допрашивать будете, очень интересно послушать ее.

– А это как решит Виссарион Фомич, ваше сиятельство.

Однако Зыбин отпустил Балагановых, взяв с них слово, что опознание останется в тайне.

Последнюю ночь мертвый Макар Титович провел в доме, где вырастил внучку, которая, став взрослой, заботилась о нем, а ближе к полудню его похоронили. Убитую горем Настеньку не оставляли соседки ни ночью, ни днем, а также готовили поминальный обед. Сергей оплатил большую часть расходов, ведь состояния у покойного не было, Илларион его даже зауважал, но и мучился подозрениями, что добро тот делает неспроста. Юноша жалел, что недостаточно был краток в тот роковой для Настеньки день и не добился ответного признания с обещанием руки и сердца, а теперь стало не до того.

Пришла и мадам Беата, поразив соседей девушки шикарным видом, осталась на обед, а уходя, поцеловала Настеньку в лоб и дала совет:

– Завтра в дрэгой половине дня приходи в магазин, не сиди по четырем стенам, не давай горю себя сломить, душа мое́.

Настенька плакала и плакала, оставлять ее одну в таком состоянии было нехорошо, с другой стороны, ей требовался покой. Соседка обещала присмотреть за девушкой, после этого Сергей с Илларионом отправились домой на пролетке. Остановившись у дома Лариосика и дождавшись, когда тот спрыгнет, Сергей недоуменно произнес, видимо, эта мысль его давно мучила:

– Не возьму в толк, чего дед пошел к Настасье, ежели все уверяют, будто он выходил крайне редко, да и то далеко от дома не отлучался?

– А то никому не ведомо, – сказал Илларион. – Приказчик мануфактурной лавки заверял, будто Макар Титович весьма торопился, потому и не увернулся от кареты, он поздно заметил, что на него лошади скачут.

– Кареты? – озадачился Сергей. – Нехороши твои разговоры про карету.

– Оно так, – согласился Илларион. – Но полагаю, это разные кареты.

Может, и разные, но совпадение тревожащее, потому утром Сергей сопровождал Настеньку на кладбище, ведь на следующий день после похорон надлежало проведать могилу. Пока девушка, стоя на коленях, оплакивала деда, он незаметно водил глазами по сторонам, но подозрительных людей, кто бы наблюдал за ними, карет или чего-то необычного не заметил. Тем не менее странностей не бывает много, а тут их – через край. Если, как уверял Лариосик, карета появлялась часто и пугала девушку, опять же ее деда задавила карета, а господин, следивший за ними в магазине, уехал тоже в карете, – что это все значит? А то и значит: не случайно так вышло. А раз не случайно, то те, кто в карете, чего-то хотят от Настеньки, или как еще понимать эти странности? Натура собственника не собиралась мириться с возможной потерей, поэтому, когда Сергей привез девушку к магазину, предупредил ее:

– Вечером заеду за тобой, дождись меня, одна никуда не ходи. Да и с Лариосиком не ходи.

– Благодарю вас за вашу доброту, – залепетала она, краснея, вероятно, подумала о нем нехорошо, а мысли выступили на лице. – Вы и так для меня много сделали, не знаю, чем отплачу вам…

– Настя, ты не меня бойся, других надо опасаться.

– Кого? – распахнула она заплаканные глаза.

– Эх, кабы знать… Да хоть того господина, что подглядывает за тобой, дурной это знак. Приеду поздно, ты уж дождись, но сама из магазина – ни ногой. Запрись, когда свечереет.

Перво-наперво Сергей решил избавиться от Иллариона, а то случись что по дороге от магазина, придется двоих отбивать, хотя кто сказал, что на них непременно нападут? А главное – зачем? Что можно взять у бедной девушки, кроме чести? Но и такое случается. Вдруг Настасья приглянулась некоему господину, он и вознамерился заполучить ее для забавы, а чтобы шума не было, задавил деда. Во всяком случае, это было наиболее подходящее объяснение странностям.

С Илларионом он поступил просто: передал его мамаше книгу учета и велел переписать к завтрашнему утру, тот от заработка не откажется, а оплата – копеечная. И записку отдал, в которой сообщал, что Настенька дома сидит, просила ее не беспокоить. Но что делать дальше без видимой угрозы?

Весь день Сергей занимался торговыми делами, попутно думая, куда деть девушку на тот отрезок времени, когда он будет вынужден поехать за товаром уже в новом качестве – купеческом? Не придумал. Наверное, следовало бы поговорить с мадам Беатой, она умна, опытна, хитра и старше лет на пять. А пять лет между мужчиной и женщиной – это расстояние, как от южных границ до Петербурга, женщина стареет много раньше. Стареет да мудреет, значит, не откажет в помощи советом, хотя и зазорно обращаться за советом к бабе.

С тем и подъехал Сергей поздно вечером к магазину, забрал Настеньку, у которой и после закрытия нашлась работа, к тому же не очень хотелось ей идти в пустую квартиру. Он благополучно доставил ее, она скрылась в парадном, а Сергей стегнул лошадь и поехал домой. Да внезапно ему пришла не совсем умная мысль, которая налагала на него определенную ответственность, зато решала многие неудобства, и он натянул поводья…

Тем временем Настенька поднималась с тяжестью на душе по скрипучей темной лестнице, знакомой с детства каждой ступенькой. Рано оставшись без родителей, потом и без бабушки, она не привыкла к самостоятельности, хотя с умом вела хозяйство, многое умела делать своими руками. Дед занимал в ее жизни главное место, он знакомил ее с миром, где не всякий человек честен и добр, учил принимать правильные решения, зная, что недолог тот час, когда он уйдет навсегда и внучке придется одной делать выбор. Но вот он ушел, не приучив ее к самому тяжелому испытанию – одиночеству, безнадежному и холодному.

Ключ Настенька приготовила заранее, чтобы не возиться в темноте, вставила его в замок, а он… Он открыт!

– Да что же это я, не заперла, когда уходила утром?

Брать в доме было нечего, но кто ищет, тот всегда найдет, что взять. В панике она вбежала в небольшой коридор, но вот досада, здесь же очень темно. Раньше дедушка зажигал лампы, ждал внучку, она никогда не попадала в темноту, а теперь все самой нужно делать. Ее рука шарила по стене в поисках полки, где должна стоять лампа и лежат спички, приготовленные еще дедушкой. Коробок шведских спичек удачно попался первым, они и горят долго, и света дают много. Настенька чиркнула спичкой о коробок, вспыхнул огонек, постепенно разрастаясь, и осветил пятачок прихожей. Осмотревшись, следов нечистых на руку людей девушка не обнаружила, успокоилась и потянулась к лампе.

– Ну, вот и свет, – гася спичку, проговорила она, надела на фитиль стеклянную колбу и вдруг…

Конечно, ей могло и показаться, но в комнате будто шаркнула нога, или был похожий звук. Откуда здесь взяться кому-то? Если в доме побывали воришки, то давно, не стали бы они дожидаться хозяйки. А не душа ли покойного дедушки шалит? До девяти дней она в доме живет, прощается с ним, иногда, если затаила недовольство, ведет себя крайне плохо: бьет посуду, топает по ночам, не давая спать, жалобно стонет. Люди называют эти явления призраками. Дедушка был родным человеком, но с его призраком Настенька встретиться не была готова, у нее по спине мурашки забегали от страха.

Она присматривалась к комнатам (их было две), подняв высоко лампу и не решаясь войти. Первая, где как раз спал дедушка, чуточку видна, но там царит покой. И все же что-то в ней не так… Вон что: вязанная еще бабушкой дорожка из цветных лоскутов сбита, а Настенька постелила ее перед уходом, расправляла… Значит, здесь кто-то был… А вдруг есть? Очень уж тишина томящая, и непонятно, по каким признакам, но в этой тишине притаилось нечто чужое. Настенька ощущала присутствие не призрака, а живого существа. Тихонько отступая назад, она крикнула:

– Кто здесь?

И вдруг сзади две тяжелых руки легли ей на плечи…

9

На светофоре Артем мало-мальски пришел в сознание, да и то благодаря усилиям воли, иначе недолго было врезаться в придорожный столб. До этого он слова выговорить не мог, завел мотор и помчался, Валерия Михайловна, понимая его состояние, даже не спросила, куда он едет. Зачем спрашивать, если и так понятно: к ее дочери. Судя по сведенным скулам, Артем пребывал в бешенстве – вырисовывалась непредсказуемая перспектива с тяжелыми последствиями для Лики. Благоразумнее было бы не ехать сейчас к ней, а переосмыслить новость, подумать и только потом… Но он совета не услышит.

– Интересно, откуда взялась беременность? – Наконец он сформулировал ту жуткую мысль, что едва не разбомбила его череп.

– Надеюсь, ты не думаешь, что Лика от другого…

– Именно так и думаю, – рявкнул Артем, трогаясь с места. – Ваша дочь способна на любой бандитский поступок, лишь бы получить то, что она хочет. Извините за подробности, но я не спал с Ликой давным-давно. У меня уже три месяца другая женщина! И до нее ничего с Ликой не было, вы, наверное, догадываетесь. И вдруг! Ха. Ха. Ха.

Зловещее и троекратное «ха» многое обещало, а именно, что Артем больше не пойдет на уступки. И как к нему обращаться с просьбой, ради которой Валерия Михайловна упорно добивалась встречи с ним? Женщина она умная, посему дала Артему время привыкнуть к мысли о ребенке и сообщила:

– Срок почти полгода…

– Ско-олько?!! – взбеленился он. – Издеваетесь?! Я полторы недели назад видел ее, ничего не было! А заметно уже в четыре месяца! Очень заметно. Это я как профессионал говорю, в смысле – наблюдательный человек, беременную на ранних сроках видно, есть признаки… Не мне вам рассказывать об этом.

– Не всегда заметно, Артем.

На следующем светофоре он первый раз взглянул на нее и приметил: держалась она с натянутым спокойствием. Может, она и негодовала про себя, мол, негодяй, подлец – не хочет мою девочку, но вслух высказать упреки не решалась. Только в кризисные моменты, когда дочь принималась активно умирать, она просила его немножко побыть с Ликой. И Артем сдавался исключительно ради Валерии Михайловны, ну и, конечно, опасался, что психопатка Лика действительно что-либо натворит с собой, живи потом с виной.

– Я просил вас показать ее врачам, – перешел он с крика на уравновешенный тон. – Это ненормально, когда я говорю ей: не люблю, не женюсь, не хочу тебя. А она свое: ты говоришь неправду, чтобы позлить меня. Как это называется? Поняла, что не пробьет меня истериками и угрозами умереть, и решила придавить ребенком. Не выйдет, Валерия Михайловна.

Приехали. Артем заглушил мотор и замер, бессильно свесив руки. Ему нужно было собраться, чтобы переступить порог дома, и задавить ненависть. Артем дошел до той стадии, когда вместо жалости кипит злоба, а данная эмоция способствует обострению конфликта.

– Ты можешь не признавать ребенка, – сказала Валерия Михайловна, – но это наш внук…

– Уже известно, что будет внук?

– Нет. Поэтому я прошу тебя, заставь ее стать на учет в женской консультации, она и туда не хочет идти. Боится, что врачи навредят.

– Ваши слова доказывают, что Лика сдвинутая, – открывая дверцу, огрызнулся Артем, а раньше никогда не грубил ее матери.

– Может… не стоит сразу идти? Остынь сначала.

– Не остыну никогда, потому что это уже перебор.

Артем взлетел на этаж, будто ему приделали реактивный двигатель.

А вот и Лика… вместе с животом! Хоть и был готов Артем увидеть выступающую вперед округлость, тем не менее глаза сами собой полезли на лоб, иллюстрируя безмолвный вопрос: это еще что? Лика сияла, мало того, не пыталась скрыть торжества, ведь она выходила победительницей, полагая, что теперь-то он останется с ней навсегда.

– Мой руки, будем ужинать, я будто чувствовала, что ты…

– Это как понимать? – указал он глазами на живот.

– Я жду ребенка.

Счастливая Лика погладила животик, взбесив Артема жестом, налагающим на него ярмо.

– А почему не было живота полторы недели назад?

– Ты просто не замечал. При моей конституции это не сразу заметно, потому и на работе не догадывались. А сейчас у меня проснулся зверский аппетит, а раньше мучил токсикоз…

– Чтобы ты не сказала мне про беременность сразу… не верю! Покажи живот. Может, ты подушку подложила, я же тебя знаю.

Ради этого – убедиться – Артем и приехал. Она расстегнула халатик и выставила (о боже!) настоящий живот, а не подушку, покрутилась перед будущим отцом, у которого вопреки ее ожиданиям физиономия не приобрела признаков счастья. Но у Лики имелись дополнительные козыри:

– Папа обещал купить нам трехкомнатную квартиру, у ребенка должна быть отдельная комната, у нас тоже… И машину, какую мы захотим…

– В общем, так… – начал он опасным тоном.

Лика моментально уловила, что настроен он не мирно, а она была из тех, кто долбит по одной цели без остановки:

– Подожди. Папа хочет продвинуть тебя, на днях освобождается престижная должность…

– Стоп! – грубо оборвал ее Артем, не желая слушать бред. – Вы с отцом забыли меня спросить, нужна ли мне должность вместе с квартирой и тобой…

– Но, Артем! – всплеснула руками Лика, скорчив до боли знакомую плаксивую мину. – Ты же спишь в кабинете, носишься за уголовниками сутками, зарабатываешь мало, а тут тебе все на тарелочке. Люди на все идут, чтобы занять достойную нишу, к чему же упрямиться?

Поскольку она могла слышать лишь одного человека на свете – себя, следовательно, тратить нервные клетки бессмысленно. Артем стремительно обошел ее и ринулся к выходу. Лика вопила на весь подъезд: «Артем! Артем!», но он с той же реактивной скоростью, а то и быстрее, слетел по ступенькам вниз. Мать ее не порадовал, разумеется:

– Короче, когда родится ребенок, я буду настаивать на генетическом анализе, но предупреждаю: даже если это мой ребенок, с Ликой я жить не буду, лучше повешусь. И больше не приеду к ней, пусть хоть на рельсы ложится. Да, я сволочь, да, подлец…

– Звонит, – застонала Валерия Михайловна, но трубку не достала. – Дай сигарету.

– Вы разве курите? – Он протянул ей пачку.

– Тайком от них. Если бы ты знал, как они мне надоели – Лика и ее отец, то есть мой муж.

Проникновенное признание и неожиданное. Он щелкнул зажигалкой, поднес огонек, а телефон все звонил, звонил – Лика упорная, додавит кого угодно. Валерия Михайловна выкурила до половины сигарету и не выдержала, взяла мобильник, но не слушала жалобы (или угрозы) дочери, сразу сказала:

– Уже еду. – Не дав Лике времени нажаловаться на Артема, она отключила трубку, помолчала, затягиваясь дымом. – Лет двенадцать назад встретился мне мужчина и умолял уехать с ним. Было очень трудно не соблазниться, но в силу вступили моральные законы: жалость, ответственность за Лику, хотя она уже была взрослой, ну и много всего… сам знаешь.

– Вы изменили мужу? Можете не отвечать…

– Я изменила Лелику, – ничуть не смущаясь, призналась Валерия Михайловна. – И сначала жалела об этом, потому что узнала, каким бывает по-настоящему любящий мужчина, как это красиво, оттого и расставаться было очень тяжело. А сейчас не жалею, потому что все двенадцать лет я прожила в ракушке, отгородившись от двух чудовищ – мужа и Лики, иначе с ума сошла бы. Лелик и сделал ее такой, у меня же права голоса в их тандеме нет. Послушай, Артем, а ты не мог бы навещать ее, как раньше… только до рождения ребенка! Надеюсь, она переключит свою идиотскую любовь на малыша…

– Нет! – Ответ был категоричен, как и его обоснование. – Это может длиться бесконечно. Потом вы будете просить подождать, пока она кормит, потом еще найдете причину. Думаете, я привыкну к ребенку? Не привыкну. Покажите мне мужика, который ради ребенка остается с нелюбимой женщиной. Я такой же, как все. Мне и раньше не следовало… Кстати, я собираюсь жениться, моей жене не понравится, если между нами будет стоять Лика.

– Я поговорю с твоей женщиной, она поймет, ты же не будешь спать с моей дочерью…

– Нет! Нет и нет! Все.

Как ни странно, Валерия Михайловна не стала давить на него, попрощавшись, она медленно, как старуха, побрела к подъезду…

– Вот это да!

Вовка водрузил локти на стол и закрыл глаза ладонями, будто это он попал в щекотливое положение нечаянного отца, отчего ему стыдно на мир смотреть. Но в следующий миг образовалась щель между пальцами; глядя в нее, он спросил:

– Ты уверен, что это не твой ребенок?

– Не уверен, – со вздохом признался Артем. – Ну, бывало, когда припирало… Последний раз примерно полгода назад и… не помню точно. Но я же следил, чтобы она не залетела!

– Не повезло, резинка с дыркой попалась, – посочувствовал Вовчик, убрав ладони с лица. – Что Софии скажешь?

– А что я должен говорить? – взорвался Артем. – Это до нее было! Ну, алименты платить буду… три копейки. Да-да, войдите! – откликнулся он на стук в дверь.

Вошел молодой человек плакатного типа: рост, бицепсы, физиономия – все, как с афиши. Правда, улыбка не соответствовала стереотипу, она была неуверенной, да и сам он держался стеснительно, скорей всего, парень был из породы скромных людей, встречающихся все реже и реже в нашем нагловатом мире. Начал он тоже интересно, будто с признания, а такая линия поведения сразу настораживает:

– Вот… я пришел сам… Мне сказали, в этот кабинет…

– По какому вопросу? – спросил Артем.

– Ну, я был знаком с Камой… Камиллой Мышко. Ее, говорят, убили.

Это когда было, чтобы свидетели сами шли в органы?! Просто подарок с неба свалился! Вовка мигом придвинул стул, пригласив парня:

– Падай. А ты кто?

– Имя и фамилию назвать? – уточнил тот; оба оперативника закивали, глядя на него, как два голодных пса. – Эрик… То есть Эрнст, но все зовут меня Эриком. Эрик Малюков.

– Да что ты так волнуешься? – хихикнул Вовчик.

– А я первый раз в полиции, – улыбнулся Эрик, – до этого приводов не было, я как-то не в своей тарелке себя чувствую.

– Ладно тебе, – хлопнул его по плечу Вовка. – Мы что, не люди? Не боись, не съедим. Ну, давай…

Он уставился на Артема, мол, ты чего в рот воды набрал? Вероятно, бедняга не отошел от шока, что скоро станет папой. Вовчик перегнулся через стол, из ящика вытащил листы бумаги, взял авторучку, приготовившись записывать показания. Он ошибся, Артем не застопорился, а обдумывал вопросы, которые нужно задавать умело, ведь неясно, что за тип пожаловал, но начал он с нелицемерной благодарности:

– Ну, ты молодец, Эрик, удружил. Спасибо, что нашел время и пришел сам. А ты давно знал Каму?

– Несколько месяцев, – ответил тот. – Познакомились с ней случайно, меня пригласила знакомая на благотворительный вечер, там я и увидел Каму, ее трудно не заметить. Такая мура была на том сборище… Короче, она скучала, я тоже, ну, мы и познакомились.

– А кто был инициатором знакомства? – поинтересовался Артем.

– Конечно, я. Ушли мы вместе…

Казалось бы, человечеству известны все пороки, но черта с два это так. Самая богатая фантазия бледнеет по сравнению с «хобби» Камы, Вовчик даже записывать забывал, не веря своим ушам…

В постель они легли в первый же вечер. В принципе после просмотра ее «хоум видео» понимаешь, что ничего удивительного в том нет, Кама явно не относилась к разборчивым женщинам, а Эрик по всем показателям оказался на двадцать голов выше ее сексуальных партнеров, он с тем самым бесом, который застрял в ребрах. Секс у них был – стены трещали, молодой самец впечатлил Каму, что тоже естественно, но она предупредила его на берегу:

– Ты супер, только давай договоримся: у меня своя жизнь, ты не лезешь в нее, а я не лезу в твою. Не устраивает тебя – мы завершаем сегодняшнее рандеву на высокой ноте, прощаемся и больше никогда не встречаемся.

Эрик удивился условиям, ведь обычно девушки строят отношения с прицелом на Дворец бракосочетания, с другой стороны, возблагодарил судьбу, так как предпочитал держаться от дворца подальше. Он заинтересовался: что у Камы за «своя жизнь», которую она, судя по всему, менять не собирается ни при каких обстоятельствах?

Встречались они регулярно, когда у Камы было свободное время, Эрика это вполне устраивало. А разве плохо – никаких обязательств, зато море кайфа? Однажды (дело было вечером) он остановился купить сигарет, а возвращаясь к машине, увидел в окно суши-бара солидного мужика с Камой. Эрик закурил и наблюдал за парочкой – они же были как на ладони, а его не видно, и хватило нескольких минут, чтобы понять: у них более чем теплые отношения. В сущности, это ее дело, кого обдирать, само собой, о большой и чистой любви не могло быть и речи. Но Эрик на следующем свидании, во время релаксации между физическими упражнениями, дал Каме понять, что в курсе ее личной жизни, тогда еще не догадываясь, как далек от истины:

– Так ты охмуряешь богатых папиков?

Неожиданно Кама окрысилась, едва не сбросив его с софы:

– Следишь за мной? Я просила: не лезь в мою жизнь!

– Тихо, тихо! Я случайно мимо проходил, тебя увидел вчера в суши-баре с плешивым козлом. Знаешь, надо быть слепым, чтобы не заметить, как он тащится от тебя. Да не имею я к тебе претензий, сам бы пообщался с богатенькой тетенькой на предмет спонсорской помощи мне, конечно.

Сказал, лишь бы Кама не бесилась. Но пришлось долго убеждать ее, что он готов выдать ей поощрительный приз, потому что далеко не всем красивым девочкам удается обчистить карманы старых идиотов.

– Вам бы всем бабки, бабло, баблосы… – презрительно ускорила она Эрика. – Как будто других интересов не бывает.

– Эй, не финти! Может, скажешь, у тебя дружба с тем козлом?

– Дружба у нас с тобой, а тот козел хочет идиллии: он приезжает в свой трехэтажный дом, где я его жду. Мы ужинаем при свечах, темно-бордовое вино льется в бокалы, в камине трещат дровишки, и ему хорошо. Потом он ведет меня в спальню и самозабвенно любит, как может в своем возрасте, потом… он дрыхнет, а я смотрю на его рожу с открытым ртом, из которого храп разносится по всему коттеджу, и думаю: на хрен мне это старое и вонючее дерьмо со всем его баблом?

Взглянув на Эрика, Кама заливисто расхохоталась, нет, она просто каталась по софе от хохота, даже икала. Что ее так рассмешило? Собственный цинизм или выражение недоумения на лице самца, который заметил:

– Вчера ты вроде бы млела от старого вонючего дерьма.

– Таковы условия игры. Ладно, пойдем на кухню перекусим, а я тебе преподам несколько уроков, раз хочешь подоить богатых теток, мой опыт тебе пригодится, хотя у меня другая цель.

Честно сказать, Кама разожгла его любопытство – черту, в большей степени свойственную женщинам, но когда ничего не понимаешь в происходящем, тянет разобраться, вдруг за кретинизмом кроется действительно большая цель. Правда, Кама не желала быть альтруистом в этом вопросе и, накидывая на голое тело халатик, предложила сделку:

– Я тебе – опыт, а ты мне – машину вместе с собой, то есть повозишь меня, когда будет плотный график.

– Идет, – согласился Эрик, которому частный извоз позволял распоряжаться своим временем.

Итак, на кухне… нет, это не исповедь была. Скорей всего, Кама страдала от недостатка славы, которой не хватает незаурядным личностям, а именно таковой она себя позиционировала перед ним. Самое интересное, что ее деятельность не поддавалась квалификации. Может, это мошенничество? Ну, где-то как-то на то смахивает, однако мошенничество подразумевает получение прибыли в результате, а Кама заботилась об обогащении мало.

Она выискивала мужчин в основном кризисного возраста, когда у тех начинается переход от полнокровной жизни к периоду «хочу, но появились проблемы». Люди с низким достатком ее не занимали, ведь этой категории нечего терять, зачастую они не дорожат тем, что имеют, – семья, дети, тещи, работа, а это скучно. Знакомство могло состояться где угодно, тут все средства хороши, а вот потом начиналась обработка клиента. Кама, имевшая от природы уникальную сексапильность и рациональный ум, не обремененный нравственностью, доводила мужика до кондиции. С ним случался припадок молодости и, поверив в сверхъестественную силу любви, он предлагал ей руку и сердце, с дикими скандалами бросал жену и отпрысков, дело доходило до свадьбы и… Кама давала ему от ворот поворот. Вот и вся фишка.

Безусловно, не все кандидаты клевали на Каму и далеко не все кидали устаревших жен, но если она выбрала жертву, этот человек был обречен. В таком случае Кама брала в оборот жену и ей выдавала желаемое за действительное, а люди устроены тупо, быстрее верят в подлость, чем в благородство. Результат был тот же: скандалы, разводы, примирения, в общем, страсти-мордасти при кипении сто градусов по Цельсию. Да, денег в этом случае не видать, или же Кама их получала очень мало, продавая информацию за копейки (иногда за центы). Зато какой энергетический заряд она приобретала, какое удовлетворение, что разворошила-таки фальшивенький семейный очаг. А бывало, за ней гонялись жены-мужья с намерениями побить… и не догоняли. Но какие драйв и кайф!

Эрик, что называется, почесывал репу и не врубался, где же тут кайф, в чем? Выглядела Кама вполне здоровой на голову, а не маньячкой, шизанутой на почве ненависти к чужому семейному благополучию.

– Кое-чему я у тебя уже научился, – сказал он ей, – например, замужних заранее введу в графу «запрещено». Свободных баб полно, мне не нужны стычки с мужьями, полагаю, бегаю я хуже тебя. Кстати, почему ты кидаешься на женатиков, если бабки, как говоришь, для тебя не главное? Не просветишь меня?

Размахивающая ножом и вилкой Камилла выглядела настоящим борцом за справедливость, как в старых совдеповских фильмах.

– Я выбрала себе почетную миссию спасать женщин от мерзких типов, с которыми они живут годы! И не знают, что за паразит к ним присосался. Я показываю им, каких недостойных мерзавцев они облизывали, да за то, что распадаются гнилые семьи, мне памятник надо поставить, это тяжелая работа. Я даю шанс женщинам обрести свободу, а некоторые дуры возвращаются к мужьям-предателям, что делать, национальный кретинизм не выжечь и раскаленным железом.

Эрик зааплодировал, однако поддел ее:

– Пафосно. Но бабки ты все же берешь.

– И не только, – в упоении тряхнула головой Кама. – Я обожаю украшения – золотые, платиновые, эксклюзивные, но и от штамповки не откажусь. С камешками! Естественно, драгоценными. Идиоты мне дарят колечки с брюликами, чтобы осчастливить меня. В конце концов, надо же на что-то жить.

– Ну, а цель? Настоящая, а не та туфта, которую ты мне только что гнала.

– М… – выпятила она губу, скромно пожав плечами, и перешла на серьезный тон: – Понимаешь, мне хочется… Да фиг его знает! Просто кайф ловлю, когда кипят бурные страсти, льются слезы, людишки чего-то друг другу доказывают с пеной у рта, чего-то делят, готовы истребить друг друга из-за комода. Это как кино смотришь, но еще и участвуешь, за ниточки дергаешь, а все танцуют по твоему велению. И внутри щекочет нечто, щекочет… Да прикольно же! У тебя задача проще, значит, будет легче, потому что одиноких и богатых баб, жаждущих секса, на самом деле полным-полно.

– Не боишься, что кто-то захочет отомстить тебе за танцы под твою дудку? И это не будет прикольным.

Она не ответила, а пожала плечами и неопределенно хихикнула, то ли выражая неверие в месть, то ли абсолютное равнодушие к ней.

София составила сводки, в основном это были кражи, за всю неделю ни одного разбойного нападения, ни одного посягательства на жизнь. Ах, нет, убийство есть, но о нем пока велено не трезвонить, ну и правильно, не все нужно знать народу. До обеденного перерыва оставался час, и София, бессовестно используя рабочее время в корыстных целях, редактировала главы романа, потом перечитывала.

София умудрялась полностью отключаться от внешнего мира. Она не услышала, как распахнулась дверь ее крохотного кабинета и на пороге замерла Лика всего-то в двух шагах от нее, выпятив вперед круглый живот. София следила только за развитием сюжета и…

Читала

Когда оконце под потолком слабо осветил рассвет, Наташка разбудила Асю, та проснулась мгновенно, ведь сон в неволе чуткий. Напуганная рассказом девушка полностью подчинилась опытной пленнице, предложившей вместо стенаний и покорного ожидания смерти попробовать выбраться из подземелья. Но как?! Прутья решетки нечем выломать, им не давали даже деревянных ложек, дескать, обходитесь руками.

– Расшатаем, – Наташка была полна решимости.

Она заставила Асю встать на четвереньки, взобралась ей на спину и давай расшатывать прутья, а те были крепко вделаны. Устав, она сама встала на четвереньки, теперь на ее спину взобралась Ася и, повинуясь указаниям Наташки, дергала изо всех сил решетку туда-сюда.

– Не получается, – сообщила она, взмокнув от усилий. – Передохнуть бы…

– А ты хочешь сразу выломать? – фыркнула Наташка. – Не для того ее сюда вставили. Слезай, теперь я…

Она оказалась крепче Аси, значит, сильнее, а потому дольше работала, ведь у нее не оставалось времени, за ней могли прийти сегодняшней ночью. Отдохнули, когда мужиковатая баба поставила на пол поднос с едой и ушла. Требовались силы, которые даст еда, поэтому Наташка не только сама ела, но и подружку заставила съесть половину, та еле двигала челюстью, пришлось прикрикнуть на нее. Не видя очевидных результатов, Ася быстро пала духом, что говорило о слабости характера, и кусок ей в горло не лез. А хороша-то как! Что лицом, что телом. Две тугих косы толщиной с руку спускались до самых колен, даже в положении узницы-смертницы Наташка позавидовала ей:

– Небось тяжело эдакое богатство на голове носить?

– Привыкла. – И к восторгам она наверняка привыкла. – Ко мне цирюльники приставали, уговаривали продать волосы задорого, а я отказывалась. Дура. Продала бы да уехала на учебу, очень меня медицина влечет, теперь я вот здесь…

Наташка не могла ей позволить бездействовать, хотя Ася плакала и просила оставить ее в покое, но снова подчинилась, а как иначе? У нее первой на ладонях появились мозоли, к физическому труду Ася была не приучена, городская же. Наталья и тут нашлась: отодрала от нижней юбки оборку, перевязала ладошки Асе, да и свои тоже решила поберечь, а потом скомандовала:

– Давай я на тебя залезу.

Спину ломило у обеих, по ним же топтались, да и силы кончались, особенно к вечеру их разморило. Но Наташка после ужина с еще большим рвением расшатывала прутья, которые уже сидели не так крепко, давая ей надежду на спасение. Наступила ночь, но работу девушки не прекращали…

Сергей спрыгнул с коляски и посмотрел на окна, в одном лихорадочно мелькал тусклый свет, создалось впечатление, будто Настенька бегает по комнате с лампой в руках. Он озадачился: зачем она бегает? Его слух уловил, как что-то разбилось наверху, наверняка посуда. Может, барышня после смерти деда умом тронулась?

Окна второго этажа были невысоко, а ветвистых деревьев здесь, к счастью, оказалось много. Не раздумывая, Сергей сунул кнут за голенище сапога и взобрался на одно, но невысоко, лишь бы заглянуть. И вовремя. Он успел увидеть двух мужчин, зажавших девушку, потом лампа погасла.

Сергей спрыгнул вниз, дал себе пару секунд на раздумье, заодно осмотрел землю. Поднимать панику, кричать и звать на помощь – не мужское занятие, к тому же он привлечет к себе внимание злоумышленников, которые просто так не сдадутся. Внезапность – вот его конек.

Он искал, что бы такое взять поувесистее. Да тот же булыжник, выбитый конскими копытами и колесами. Ударив по нему каблуком сапога, Сергей окончательно выбил его из мостовой, но сначала поднял мелкий камешек и запустил им в фонарь. Стекло разбилось с первого раза, ветерок, получивший доступ к огню, живо задул его – мастерство по тушению фонарей Сергей приобрел еще в детстве. В результате вокруг значительно потемнело, злоумышленники не заметят засаду, когда будут выходить, а если заметят, то не сразу, до этого Сергей постарается лишить их зрения.

Чтобы дверь парадного не издала предательского скрипа, он с величайшей осторожностью приоткрыл ее и послушал. Сейчас главное торопиться, не торопясь. Про карету он, разумеется, помнил, значит, не ошибся, Настя приглянулась барину. В парадном раздались негромкие шаги…

Теперь дело в скорости и ловкости. Сергей прижался спиной к стене с внешней стороны дома рядом с дверью и приготовился…

Первым перешагнул порог здоровенный детина с Настасьей на плече, от вида такого душа сама по себе уйдет в пятки. Этого надо валить сразу и одним ударом, иначе не поздоровится, но не по голове, она у него наверняка крепкая, выдюжит удар любой силы.

Настенька висела на плече со стороны Сергея, что было кстати, ведь она закрывала похитителю обзор сбоку. Сергей сделал опережающий шаг вперед, одновременно замахиваясь, и булыжником засветил прямо в лоб, вернее, чуть пониже, чтобы и носу досталось… Удар получился верный.

Детина замер. Сергей молниеносно стащил девушку с плеча и отбросил к стене, пока было не до нее. Если и расшибется, то хоть жива останется, в противном случае ее раздавит громадина, когда упадет. Похититель как стоял, так и рухнул сначала на колени, потом плашмя, не издав ни звука – до удара не успел, а после уже не смог крикнуть.

За это время Сергей вытащил из-за голенища кнут и снова прижался к стене. Из парадного высунулась голова и половина корпуса тщедушного мужчины, он спросил хриплым шепотом:

– Что тут?..

Внезапно (для тщедушного, конечно) Сергей накинул на шею второго похитителя кнутовище, дернул его на себя, тот и ахнуть не успел. Сжимал до тех пор, пока тело не потеряло упругость, тогда Сергей ослабил хватку и опустил мужичка на крыльцо, заодно проверив, в беспамятстве тот или его нужно дополнительно стукнуть. В беспамятстве. Сергея не могло не волновать, жив ли первый, в убийцы-то не хотелось попасть. Он приподнял его голову за волосы, детина с окровавленной рожей глухо застонал, значит, порядок.

Сергей кинулся к Настеньке, приходившей в себя, поставил ее на ноги и, держа почти на весу, спросил:

– Идти можешь?

– Вы?.. Откуда?..

– Не время. – Пришлось встряхнуть девушку, а то не поймет, в чем дело, крик поднимет, а неизвестно, сколько похитителей и где они, кареты поблизости он не видел. – Погляди, вон лежат, тебя умыкнуть хотели.

– А… а… – Она добирала воздуха, видимо, набиралась силенок, чтобы закричать, Сергей закрыл ей рот ладонью, предупредив:

– Молчи! Уходим отсюда, опасно здесь… Вон моя коляска.

Но девушка была слаба и напугана до смерти, еле тащилась на ватных ногах. Сергей подхватил ее на руки, добежал до коляски и закинул на сиденье. Настенька ойкнула, больно ударившись, но спохватилась, зажала рот ладонями, а потом, когда коляска мчалась по улице мимо злоумышленников, с ужасом не отрывала от них взгляда. Сергей не жалел лошадь, гнал ее на пределе возможности, но в первом же переулке краем глаза заметил… карету.

Ася выдохлась до того, что и на четвереньках не могла стоять, тем более с тяжестью на спине, а без нее – никак не доберешься до решеток. В сущности, Наташка тоже истощила силы, не помогла и деревенская закалка. Еще бы один денек и – свобода. В изнеможении девушки повалились на тюфяк, а глубокой ночью не уснувшая Наташка расслышала шаги и растолкала Асю:

– Слышишь? Это за мной…

– Господи, спаси и помилуй… А ну как обойдется?

– Не-а, – захлюпала Наталья носом. – За просто так они не приходят, ежели тока еще одну девку не привезли. А ты пробуй выбраться, прутья шатаются, скоро выпадут. И приведи полицию, пущай накажут за нас…

– Я ж одна не справлюсь, высоко…

– А ты горшок подставь, в который по нужде ходим, взберись на него… Открывают…

И Наташка, как Арина, в страхе отползла подальше от двери, словно эта мера могла спасти ее.

– Тебе страшно? – спросила дрожащим голосом Ася.

Но та ни слова не вымолвила, голос у нее прорезался, когда ее потащили к выходу, орала Наташка громко и жутко, упиралась изо всех возможных сил. Поддавшись ужасу временной подруги, Ася тоже визжала, дивясь, почему их не слышат, ведь должны же поблизости жить люди?

Наконец Марго застала брата в родительском доме, предложила ему прогуляться по саду, но лишь затем, чтобы без посторонних попенять ему. Подполковник входил в круг людей, которых она готова видеть круглосуточно, посему и ему было приказано составить компанию на прогулке, конечно, он повиновался. Только Марго никак не удавалось подобраться к Урсуле, но вскоре о сестре венгра она думать забыла, хотя начала с прицелом:

– Ты совсем покинул свою сестру, Мишель, да и друга оставил скучать. Когда бы не я, ему и словом было бы не с кем перекинуться. Нехорошо, друг мой.

– Дорогая, – брат обнял ее за плечи, – не ругай меня, я же знал, что ты не дашь скучать Саше. Полагаю, ты не сердишься на меня, Александр?

– Отнюдь, – сказал Суров. – У нас с Маргаритой Аристарховной выдались дни весьма занимательные.

– Александр Иванович никогда не выскажет тебе обид, – зачастила она, – потому что он тактичен, воспитан, великодушен…

– Ну, прости, Марго, – не дослушал Мишель, он любил ее нежно, а вот воспитательницу в ней не выносил. – Просто давно мне не встречались столь занятные люди, как Медьери. Он человек богатых знаний, чрезвычайно умен, увлекательный собеседник. А сколько умеет! Например, гипноз…

С языка чуть не сорвалось, мол, не к венгру же ты ездишь, но вслух она небрежно бросила:

– Видели мы его фокусы. Забавно.

– А коллекции видела?

– Не довелось.

– М-м-м, ты много потеряла. У Медьери прекрасная коллекция холодного и огнестрельного оружия. Сабли, кинжалы, гарды, палаши, шпаги, а пистолеты… Кстати, в тире он украсил стены портретами родственников.

– Не думаю, что родственникам место в тире.

– Но это те, кто отличился скверным нравом и натворил немало бед, – оправдал венгра Мишель. – Есть портрет одной знатной особы, которую он представляет в качестве мишени…

Марго даже остановилась, поразившись легкомысленному отношению брата к такому чудовищному факту:

– Медьери представляет женщину мишенью?! Я о нем была лучшего мнения. Милый, он дурно на тебя влияет.

– Но что это за женщина! Исчадье ада. Но была необыкновенно хороша, чем бессовестно пользовалась и, помимо всего прочего, прославилась развратностью. Вообрази, Марго, главной ее страстью была кровь, она сама заставляла умирать мучительной смертью юных девиц и наслаждалась их страданиями.

– Фи, как гадко… – покривилась она, но вдруг вскинула на него удивленные глаза. – Что? Что ты сказал? Наслаждалась муками девиц?

– И кровью. Иштван тебе не рассказывал?

– Нет… Как любопытно. Когда ты собираешься к Медьери?

– Я обещал сегодня отобедать у них…

– Отлично, – улыбнулась Марго. – Александр Иванович, мы едем обедать к месье Медьери.

Суров был деликатен сверх меры, странно, что при его врожденной щепетильности он командовал полком. Обычно подполковник к ее капризам относился снисходительно, однако сегодня, не испугавшись гнева, начал было возражать:

– Помилуйте, Маргарита Аристарховна, я категорически против, нас ведь не приглашали…

– Едем – и точка!

С Марго не поспоришь, перед нею только поднимают руки вверх, сдаваясь, – вот уж кто истинный командир. Правда, в ее плен сдаются добровольно.

Утром Сергей отвез мадам Беате ключи от магазина и должен был объяснить, как они к нему попали, и получил ценный совет.

– Варварство, – охарактеризовала она попытку похитить Настеньку. – Где она сейчас, пан?

– У меня дома.

– Неправильно пан сделал, – огорчилась она. – Репутация Анастаси будет страдать.

О чем она?! О какой репутации речь, когда жизнь девушки оказалась под угрозой? Сергей законно возмутился:

– А что же мне было делать?

– Привезть ее ко мне! – рявкнула мадам Беата, ох и злющая она была в тот миг, и как зверушка заметалась по клетке. – Пан не знает, что девица, проведя ночь в доме мужчины, покрывает себя позором? Но теперь не́чего переделать. Перевезть не́льзя! Мы не знаем, кто и зачем хочет украсть Анастаси, может, эти люди следят за этот домом, магазином… Нет, пусть будет у пана. Потом я дам письма с рекомендацией, Анастаси уедет и будет начинать жизнь заново. А сейчас пану надо в полицию.

– Это вы верно сказали, – согласился он, не додумавшись сам, что инцидентом должна заниматься полиция. Впрочем, времени у него на то не было.

Поехал в ближайший полицейский участок, там его выслушали внимательно, после чего попросили еще раз изложить суть дела, однако непосредственно тем, кто занимается уголовными преступлениями. День пошел насмарку, и уже не имело значения, сколько часов потратит он в дальнейшем, Сергей поехал в другой участок в сопровождении полицейского. Как под конвоем!

В участке полицейский, предупредив постового, мол, дело чрезвычайной важности, потребовал, чтобы купца второй гильдии Тернового принял сам его высокоблагородие Зыбин, но тот отвел их к Кирсанову. Сергей не понимал, что происходит: только начал свой рассказ, а господин Кирсанов, не дослушав и до половины, прервал, вскочив:

– Обождите, сударь, я про вас доложу начальству.

Он отсутствовал недолго, вернулся и пригласил Сергея в другой кабинет. Уже находясь на взводе, Сергей преодолел длинный коридор и вошел в комнату, где перед ним, как перед барином, постовой распахнул дверь. За столом сидел маститый старикан, круглый и важный, встретил он Сергея добрейшей улыбкой тайного изверга:

– Ну, что же вы, голубчик, робеете? Садитесь и сказывайте, кого вчерась похищали-с?..

У Медьери было полно гостей, он любил общество, несмотря на множество дураков, составляющих его. Насколько Марго могла судить, его как раз и привлекали глупцы из среды аристократов, вероятно сравнивая себя с ними, он вырастал в собственных глазах. Зло так думать, но она безумно скучала, дожидаясь, когда уместно будет отвлечь хозяина, ведь если поставлена цель, но осуществить ее мешают мелочи: обед, гости, этикет, – с ума можно сойти.

К ее неудовольствию, Мишель сидел рядом с Урсулой и перешептывался с нею – это просто неприлично. Адель, имеющая тайну в квартале голодранцев, тоже находилась здесь же со своею ужасной теткой. А дама, предпочитавшая закрытые до ушей платья и никогда не снимающая перчаток! Как она похожа манерами на Адель! Такая же зажатая, словно ее поместили в тесный саркофаг, без искры в глазах, без мимики, будто покойница.

Единственная, кто привлекал глаз, так это родственница Медьери Лисия. Яркая брюнетка, с крупными чертами лица, округлыми формами, жизнелюбивая, энергичная и естественная. Да, естественность и непринужденность – большое достоинство, потому что мумии хороши только в музее.

Длинный обед все же завершился, гости перешли в гостиную, и тут – полная неожиданность – месье Медьери поднял руку:

– Господа, мне бы хотелось, чтобы вы попросили сыграть ее сиятельство Маргариту Аристарховну.

– Просим! Просим! – вразнобой загалдели гости, подкрепляя просьбу ленивыми аплодисментами.

Вся эта сытая толпа аристократов лишний раз пальцем не пошевелит даже ради собственного удовольствия. Марго вовсе не хотелось играть и вряд ли ее заставили б, если бы не появилось желание досадить всем. Она села за рояль, улыбнулась и намеренно негромко объявила:

– Шопен, революционный этюд.

Первые же мощные аккорды разорвали гармонию сытости, Марго это чувствовала и торжествовала: так им, так! А вообще-то замечательная вещь – музыка. То, что нельзя передать словами, можно вложить в нее, а именно: протест, воодушевление, страсть, что неплохо удавалось Марго. Минуту спустя она уже играла увлеченно и азартно, забыв, где находится. Не забыла только о подполковнике, который стоял, положив локоть на рояль, собственно, играла она для него. Но вот прозвучал последний аккорд, в зале наступила тишина, хотя звуки этюда еще вибрировали в воздухе. Подскочила Урсула, захлопав в ладоши:

– Боже мой, как прекрасно! И сильно!

– Больно громко, – поделилась своим мнением рыхлая пожилая дама.

Ну что ж, аплодисменты Марго честно заработала, а растроганный Медьери целовал ей руки, тогда как Мишель, стоя сзади, шепнул на ухо сестре:

– Марго, ты не могла сыграть что-нибудь мирное?

Она проигнорировала его, потребовав награды от хозяина:

– Вы не покажете свой тир?

– Сейчас? – стушевался он, поглядывая на гостей и давая понять, что бросать их нехорошо.

– Ну да, сейчас. А ваших гостей займет Урсула и… сыграет что-нибудь мирное, – бросила она через плечо исключительно Мишелю. – Александр Иванович, я хочу, чтобы и вы посмотрели на тир.

Она взяла Сурова под руку и подарила улыбку Медьери, мол, я готова, и что тому оставалось делать? Впасть в немилость Марго не хотелось, он вынужденно согласился и повел их вниз, тир располагался под домом.

– Техника ваших пальцев меня восхищает, – забрасывал венгр комплиментами Марго. – Столь яркое произведение требует много сил, я бы сказал, данный этюд для мужских пальцев, откуда у вас, женщины, такая сила?

– Пустое это все. А скажите, месье, что за дама в закрытом бордовом платье? – Сама же Марго так спешила попасть к Медьери, что не уделила должного внимания своему наряду, так и осталась в выходном, безупречно сидящем платье цвета сливы. – Я вижу ее второй раз, она грустна, как и прежде, почему?

– Это баронесса Нинель Флорио, ее род происходит от Филиппа Флорио, жившего в Турине. Грамотой сардинского короля главный доктор первого военно-сухопутного госпиталя, действительный статский советник Петр Филиппович Флорио, отец Нинель, был возведен с нисходящим его потомством в баронское Сардинского королевства достоинство. Два года спустя, в 1842 году, последовало высочайшее соизволение на принятие означенного достоинства и пользование им в России.

– Ее род весьма молод, – отметила Марго.

Медьери приказал лакею посветить им, а затем продолжил:

– И на грани вымирания. Ее мать, подруга моей матушки, была необычайно богата, вышла замуж за барона исключительно из-за титула, он тогда был уж немолод. Она умерла недавно от неизвестной болезни, тело покрылось язвами, заживо сгнила. Теперь Нинель боится той же болезни.

– Так она больна? – ахнула Марго, непроизвольно и брезгливо поморщившись. – Поэтому никогда не снимает перчаток?

– Сударыня, я, безусловно, просвещенный человек, но не до такой степени, чтобы рисковать близкими мне людьми. Баронесса абсолютно здорова, все это нервы… Мы пришли, вот мой тир.

Лакей поджигал канделябры в длинном тоннеле, где стены украшали портреты суровых мужчин и всего одной женщины. Сурова привлекла стена с огнестрельным оружием, он же офицер и, прежде чем взять одно из раритетных ружей, спросил разрешения:

– Вы позволите?

– Разумеется, подполковник. Это аркебуза, конец пятнадцатого века…

– Подполковник сам разберется, – забрала внимание хозяина Марго. – Брат говорил, будто вы не любите родственников, поэтому развесили их в тире.

– Ну, во-первых, это весьма дальние родственники, всех необязательно любить, а есть и такие, которых незачем любить… – Вдруг он в упор посмотрел на нее, хитро улыбаясь: – Маргарита Аристарховна, скажите напрямую, для чего вам захотелось попасть в мой тир?

Суров, изучая аркебузу, рассмеялся, заметив:

– Сударыня, месье Медьери вас неплохо изучил.

– Подумаешь! – фыркнула она. Хотела было надуться, да передумала, ведь любопытство сильнее обид. – Ну, да, да! Я хочу знать вон о той женщине. Это же она… м… э…

– Чудовище, – смеясь, подсказал Медьери, взял подсвечник и, подойдя ближе, осветил портрет прекрасной дамы. – Жестокое, кровожадное чудовище…

10

Лика кашлянула, чтобы обратить на себя внимание. София мельком взглянула на нее и, закрывая файл с романом от посторонних глаз (она же на работе, как-никак), дежурно бросила:

– Я слушаю вас…

Где-то в затылке щелкнуло: посмотри на нее еще разок. К счастью, София владела собой блестяще, эта черта наследственная, иначе, увидев демонстративно выставленный живот, получила бы разрыв сердца, а так ее лишь кипятком окатило с головы до ног.

– Я ищу Артема, – сказала Лика, мило улыбаясь. – Не подскажете, как его найти?

Она не знает, куда идти? Не могла спросить в дежурной части или зайти в первый подвернувшийся кабинет? Так что сообразить, для чего Лика зашла именно к ней, сделав маневр в обратную сторону, было несложно, выглядело это как-то по-детски.

– Прямо по коридору, второй этаж, налево, двадцать пятая комната, – автоматом отчеканила София.

– Благодарю вас.

Вот и подтверждение, что Лика здесь свой человек, ее неплохо знают: в коридоре кто-то поздоровался, удивился ее интересному положению, она смущенно рассмеялась. М-да, ситуация… Цель достигнута, София прекрасно поняла, от кого у Лики ребенок, и на нее накатила депрессия.

А Лика поднялась на второй этаж, взялась за ручку двери, но ее остановили мужские голоса, она решила не мешать работе (Артем этого не любит) и подождать, когда он освободится. Опершись спиной о стену, она стояла с блуждающей улыбкой на лице и здоровалась со знакомыми.

Подробный рассказ Эрика о «деятельности» Камы вызвал у Вовчика бурную реакцию:

– Прикольно?! Доводить людей до смерти прикольно? Я все могу представить, за свою небольшую практику повидал разных идиотов, но такой способ развлечения… впервые слышу! Да она больная была! Я бы ее тоже задушил.

– На меня-то чего кричишь? – справедливо возмутился Эрик. – Она считала, что ничего страшного не делает. В законе есть статья, наказывающая за секс с женатыми? Нет такой статьи. А все, что не запрещено законом, разрешено. Больше скажу, Кама не настаивала, чтобы любовники бросали жен, это их инициативы были, она просто подводила их к этому. А когда хахаль уже развелся, разыгрывала благородство, мол, ты плохо поступил, я не могу так, на чужом горе счастья не построишь и – кидала мужика. Кидать предпочитала в людных местах, например в кабаке, чтобы он в пылу не съездил ей по физиономии, такое тоже случалось.

– Неудивительно, – фыркнул Вовчик.

Артем махнул ему рукой, дескать, побереги эмоции. Свидетель попался ценный, может прояснить важные детали, которые, в свою очередь, существенно расширят круг подозреваемых. Из ящика стола Артем достал ежедневник Камы, но в первую очередь его интересовало:

– Павел Рогозин спал с ней?

– Нет. Ей не удалось взять Рогозина, но она его выбрала, понимаете? Про жену ей сообщили в тот же день, когда та умерла. Должен сказать, Кама не знала, что у Алисии больное сердце.

– Это ее не оправдывает. К нам попала записная книжка Камы с расписанием встреч, одного человека мы выяснили – Покровский…

Эрик кивнул, мол, знаю этого типа, и рассказал:

– В тот день у него состоялся суд, он благополучно развелся, а в «Нэпмане» Кама ему сказала: вернись к жене, тебя простят. А сама приняла кольцо от него, ну, типа согласилась выйти замуж. Хохотала она жутко в моей машине.

Да, теперь понятно, почему мужика увезли из «Нэпмана» на «скорой». Артем и Вовчик про себя одинаково посочувствовали бедолаге: семью разрушил, наверняка восстановил детей против себя, потратил кучу бабок, а взамен ничего не получил. Безусловно, у него есть мотив замочить Каму, осталось справиться у докторов, как поживает его сердечко. Если даже он лежит в больнице, но сердце в норме, второе место после Рогозина в списке подозреваемых он займет по праву. Артем показал Эрику страницы ежедневника с зачеркнутым расписанием:

– Что произошло? Почему несколько дней зачеркнуты?

– Она боялась Рогозина, – ответил тот. – Ольга Митягина…

– Ты с Митягиной знаком? – перебил его Вовка.

– Знаком. Так вот, она приехала к Каме, привезла ее же портреты в качестве доказательства, что Рогозин знает, кто убил жену. На площадке у них камера стоит…

– Понятно, – не захотел слушать дальше Артем. – Ты знаешь, с кем Кама встречалась в кафе «Север»?

– Отвозил ее туда. С жены Хацко Кама получила тридцать штук деревянных за фотографии мужа.

– Хацко однофамилица…

– Нет, та самая, что заведует каким-то отделом в администрации. Говорят, сволочная баба. Ее муж не бросал жену, ну и получил удар ниже пояса. А если бы развелся, все равно получил бы удар в то же место.

– Может, на этих снимках он есть?

Артем разложил фото на столе, Эрик указал физиономию Хацко, после и с зашифрованными именами разобрались. Это мужчины, к которым Кама только подбиралась, нагадить им не успела, следовательно, мотива у тех не могло быть. Учитывая ее безбашенность, логичным было задать еще один вопрос. И Артем спросил:

– Больше она ничем не отличилась, никому не навредила?

Всего о своей уникально-маниакальной подружке Эрик, конечно, знать не мог, но Артем не прогадал, точнее, угадал сущность этого странного зверька по имени Камилла, ибо ее друг сомневающимся тоном произнес:

– Как будто нет… Только свадьбу расстроила.

– Ну-ка, ну-ка, подробнее, – заинтересовался майор.

– Дело было за неделю до визита к Алисии, в субботу. Мы ехали мимо Дворца бракосочетания, Кама попросила остановиться. Я припарковался, а там народу тьма, стояли группами, в каждой по жениху и невесте. Кама зашла внутрь…

– Так просто зашла? – спросил Вовчик.

– Во Дворец бракосочетания не выписывают пропуск, – парировал Эрик. – Ее не было минут двадцать. Смотрю – несется, будто за ней гонятся. Упала на сиденье, дала команду отъезжать, сама хохочет как ненормальная. Потом выяснилось, что одна пара распалась не без ее помощи прямо перед регистрацией. Я не стал вдаваться в подробности, наорал на нее, мы чуть не поссорились.

Информации было достаточно, чтобы взяться за нее, засучив рукава. Артем попросил Малюкова оставить контактные телефоны и адрес, засим отпустил его. Но вдруг, когда тот был уже у двери, прищелкнул пальцами, останавливая Эрика:

– Постой! Извини, но таков порядок, мы обязаны знать. Сам-то ты где находился в момент убийства Камы?

– В дороге. Пардон, подтвердить это некому, я перегоняю машину один, выехал в ночь и сюда добирался ночью.

– Может, ты останавливался где-то, например на заправке? – подсказал Вовчик, где добыть алиби.

– А я днем заправился. М-м-м… – Эрик почесывал затылок в поисках важного свидетельства. – Вы можете позвонить женщине, которой я перегнал тачку, я прибыл туда утром. И гостиница! Я остановился в гостинице «Роза ветров», поспал до вечера, купил билет на автобус – ехал назад с пересадкой.

Артем безмолвно положил лист на стол и авторучку, что означало: пиши телефоны, название города и так далее. Эрик списал номер счастливой обладательницы авто со своего мобильника, а гостиничных номеров не знал, но выяснить их не проблема. После его ухода Артем, потирая ладони, давал задания Вовчику, нагружая его по максимуму, да осекся на полуслове, услышав голос, который мечтал никогда не слышать:

– Можно? – А сама уже стоит в кабинете.

Есть ситуации, когда готов провалиться сквозь землю от стыда, ибо тебя поставили в положение негодяя перед коллективом уже тем, что на обозрение вынесли животик, от этого выпуклого факта не открестишься. Хочется провалиться и пролететь через весь шарик насквозь, чтобы очутиться там, где Лика его не найдет. И от ярости Артем был готов провалиться хоть в преисподнюю, потому что отчетливо слышал другой голос, который никто не слышал, кроме него: она беременна не от тебя. Конечно, ему так хотелось, он принимал отсутствие отцовского инстинкта, а также жгучее желание разоблачения лжи за голос интуиции. Собственно, теперь без разницы, чей это ребенок, отцом общественное мнение будет считать его, даже если Артем получит доказательства ее обмана.

Вовка перепугался за друга, который на глазах побелел и сжал кулаки, он поспешил выставить Лику вон:

– Извини, мы заняты, у нас убийство, тяжелый случай…

– Я на минутку, – улыбнулась ему она. – Артем, с тобой хочет встретиться папа…

– Он не мог позвонить? – процедил тот, практически не разжимая губ, а Лика, как всегда, не замечала его бешенства и вела себя так, будто они мирно расстались утром.

– Я звонила тебе, ты не берешь трубку.

Правильно, не берет. Ее номер он внес в функцию «запрещено», о, если бы так же легко было внести и саму Лику в ту же функцию, чтобы за километр не приближалась.

– Можешь идти, – процедил он. – Подлянку ты мне уже сделала, топай-топай, не примешивая папашу.

Вовчик подхватил ее под руку, подталкивая к выходу, лопотал:

– Лика, солнце мое, не до тебя сейчас, правда. Идем, моя золотая, я провожу тебя, поймаю такси, а у Артема будет совещание.

– Но… – Сопротивлялась она слабо, потому что осуществила поставленную задачу, больше делать ей здесь нечего.

В коридоре Вовка убыстрял шаг, держа Лику за локоть, на лестнице заметил, что она покорна, как барашек в отаре, а удовлетворение на красивом личике подстегнуло его поинтересоваться:

– Скажи как другу, зачем ты бесишь Артема? Ты же не дура, так почему не понимаешь, что отталкиваешь его своими выходками?

– Вовик, лучше объясни ему, что так, как люблю его я, никто Артема любить не будет. Чего ему не хватает? Я что, страшилище?

– Ты очень красивая, – сказал он чистую правду.

– Вот! – подхватила она. – И моя семья предоставит ему все, что в этой жизни нужно: дом, машину, работу, деньги. Он же не знает, сколько удобств доставляют те же деньги, не знает и не хочет знать. А теперь у нас и ребенок будет. Нет, я не отпущу его, у ребенка должен быть отец, семья. Артем побесится и вернется к нам, поймет, кого он мог потерять.

Встречая косившихся на них коллег, Вовка убедился в изощренности ее поступка. Безусловно, суд общественности еще никого не заставил жениться, но развел не одну сотню людей. Артем выходил двойным негодяем: все догадываются о романе с Софией, которую многие здесь любят, а тут вот она, Лика, с компроматом впереди себя. И на этом она не успокоится, обязательно притащит сюда коляску, чтобы дать понять: Артем все еще со мной. Кто-то доложит Софии, приукрасит ситуацию или вывернет ее по-своему, в общем, удары по нервам Артему обеспечены.

Втолкнув Лику в такси, Вовка вернулся в кабинет озабоченным, Артема нашел угрюмым и предложил:

– Давай смотаюсь к Софии, поговорю с ней…

– Не лезь, куда тебя не просят, я сам… позже… А сейчас работаем: ты по Покровскому, я ищу жениха с невестой, над которыми посмеялась Кама.

Не повезло ему с Ликой, зато повезло буквально за час с небольшим получить сведения о женихе с невестой. Во-первых, эпизод был редчайший и в обрамлении скандала, естественно, он врезался в память, а во-вторых, имея только скупые анкетные данные, предоставляемые в загсы, человека найти очень просто. Выбор пал на жениха как на наиболее пострадавшую сторону, Артем поехал к нему на работу в турагентство.

Парень по имени Игорь произвел приятное впечатление, но отпечаток недавнего скандала читался на его пасмурном лице. Для начала Артем показал ему фото Камы и спросил, знаком ли он с этой женщиной.

– Впервые вижу, – ответил Игорь. – Кто она?

– Занимательная личность, о ней позже. Что произошло на бракосочетании?

Игорь предложил выйти покурить, но закурив, не сразу разоткровенничался, да, расстроенная свадьба до сих пор его угнетала. А рассказал немного, но и этого было достаточно, чтобы волосы встали дыбом.

Подходила их очередь, они ждали непосредственно у дверей, за которыми росчерком пера люди добровольно прощаются со свободой. В зале ожидания находились еще две пары со свитами, жаждущие пожениться, а регистрация только началась. Игоря отвлек друг, обсудили ерунду, он даже не запомнил, о чем шла речь, но когда повернулся к невесте, Галочки рядом не было. Мамы с папами загалдели, дескать, куда делась Галка, ведь сейчас их очередь. Подружка невесты ответила, что, скорей всего, в туалет побежала, но в такой нервной атмосфере на нее зашикали, мол, беги за невестой, что она там возится! Не сделала та и нескольких шагов, как все хором облегченно выдохнули: по залу, отражаясь на зеркальном паркете, решительно плыла белая лебедь. Никто и не задумался, почему у нее каменное личико и сведены брови. Невеста подплыла к жениху, в этот момент раскрылись двери и под звуки Мендельсона вышли новоиспеченные муж и жена, настала очередь сочетаться браком Игорю с Галочкой.

И тут произошло нечто! Галка остановила конвейер брачующихся! Все забыли, зачем пришли, включая даму, приглашающую пары в зал бракосочетания! Со всего маху Галочка влепила пощечину жениху, надо ли говорить, где оказались глаза и челюсти у присутствующих? Глаза – на лбу, челюсти – на полу. И тишина наступила, как в бункере Гитлера во время бомбежки советской авиации. А Галочка, срывая надежно прикрепленную к прическе фату, со слезами периодически кидаясь на жениха, которого буквально парализовало, рычала:

– Так ты на мне женишься по расчету? Вот тебе! Катись к своей Ленке! Она там, за дверью, прячется, на ней и женись! А мне ты не нужен! Эй, господа, чего вы стоите? Свадьба продолжается, Игорь женится, но не на мне. Всем гуд-бай!

Ей удалось сорвать с головы фату, она бросила ее к ногам жениха и с гордо поднятым носом ушла.

– Представляете шок? – делился Игорь с Артемом, нервно затягиваясь третьей сигаретой. – Народу полно, морды у всех перекошены – и это у совсем посторонних людей, а что говорить о нашей группе? В общем, мы стали выходить нестройными рядами… А денег сколько выбросили! Ресторан, гостиничный номер для молодоженов, на второй день сняли базу – там уже шла подготовка, путевки на Бали пропали. До сих пор не знаю, что произошло за те пятнадцать минут, о какой Ленке говорила Галка и почему перед регистрацией, а не раньше?

Мотив у него серьезный, да не та порода, не то состояние у Игоря, чтобы совершить самосуд, он более чем подавлен. На этом, конечно, можно было поставить точку и ехать дальше, но личные обстоятельства, связанные с Ликой и такие же идиотские, не позволили Артему пройти мимо, он второй раз показал ему портрет Камы:

– Это и есть Ленка, развалившая твою свадьбу.

– Зачем ей это? Я не знаю эту женщину.

– На самом деле ее зовут Камилла… В общем, стой здесь, я скоро.

Артем сбегал к начальнице Игоря, предупредил, что забирает его для дачи важных показаний, и, вернувшись, велел ему идти с ним…

С одним пунктом Вовчик разделался быстро, позвонил Артему, но тот сказал, что занят, примерно через час подъедет, и напомнил о следующем задании. Однако дела не убегут, а кое-кто может удрать навсегда, поэтому Вовка проявил инициативу и двинул к Софии на разведку. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Лика оставила здесь свой неизгладимый след, а чтобы оправдать собственный визит, он сказал обычным тоном весельчака:

– Думал, Артем у тебя… Что за настроение? Кто-то обидел? Ты мне скажи, я всех порву на портянки.

– Отстань, Вовка.

София и позы не переменила, сидела, подперев подбородок, только взглянула на него недовольно, дескать, кто это мешает мне наслаждаться тоской-печалью? Он оседлал стул и, отбросив шутливость, принялся выговаривать ей:

– Лика, да? А что, собственно, случилось, чего ты накуксилась? Ну, беременная она, но не факт, что от Артема. Он давно ее бросил, еще до вашего бурного романа.

– Вовка, прости, я хочу побыть одна. Мне надо подумать.

– Ладно, ухожу, – нехотя поднялся он. – Только не руби сплеча. Лика могла переспать с первым встречным, чтобы отравить Артему жизнь, так что не спеши.

Оставшись одна, София уставилась в монитор, но ничего там не видела. Не рабочее состояние у нее было. К счастью, роман почти написан и…

Продолжится так

Венгр ближе подошел к портрету, поводил канделябром, освещая лицо дамы, но то, о чем он сказал немногим ранее, не отражалось на картине.

– Впрочем, – произнес Медьери, – графиня Эржебет не единственная женщина, отличившаяся кровожадностью, две китайские императрицы в свое время истребили множество народа ради забавы, русская помещица Салтыкова…

Марго, полагая, что времени ей отпущено не так уж много из-за гостей, жаждущих видеть хозяина, нетерпеливо перебила:

– Но у графини были особенности в ее жестокости, расскажите о них.

– Жадность, – усмехнулся он, повернувшись к ней. – В извращенном смысле. Эржебет Батори жадна была до крови, мучений, стонов, криков. Ее жертвами становились молодые девицы из крепостных не старше восемнадцати, которые, попав в замок, уже не выходили оттуда никогда. Для каждой жертвы избиралась своя пытка: прачку разглаживали раскаленным утюгом, златошвейку резали ножницами, швею кололи иглами, зашивали рты, обливали на морозе водой, пока девушки не превращались в ледяные статуи, это еще был не предел…

– Неужто женщина способна на такое? – ужаснулась Марго. – И никто не противостоял ей? Во всех странах за меньшие преступления казнят.

– Время было особенное. Единое Венгерское королевство перестало существовать уже в начале пятнадцатого века в результате феодальных войн и захватнических действий Османской империи. Венгрию растащили по частям, а на востоке образовалось Трансильванское княжество, зависимое от Османской империи, но самостоятельное во внутренних делах. Княжеством в конце шестнадцатого века правил Стефан Батори – родной дядя Эржебет, который вел войны и борьбу за трон. Она была безумно богата и могущественна, ее власть не ограничивалась, жила она в глуши, поэтому зверства сходили ей с рук. Но всему приходит конец, как водится. Умер муж, который вместе со Стефаном вел войны, Эржебет исполнилось сорок, красота ее начала увядать, а чужая молодость бесила. Она выдала двух дочерей замуж, сына отдала на воспитание, как было принято в аристократических семьях, своему родственнику Эмерику Медьери…

– И вашему родственнику?! – догадалась Марго.

– Да, – переходя к другому портрету, сказал Медьери. – Вот он.

– Выходит, королевская кровь Батори и ваша кровь?

– Видите ли, родовое древо растет не только вверх, но и в стороны, чем шире крона, тем ветки дальше от ствола, от нашей ветви оба они далеки. Но я продолжу. Эмерик ненавидел Эржебет, отчасти завидуя ее богатству и могуществу, отчасти зная ее истинное лицо. Он поклялся уничтожить эту женщину. Я дошел до самых страшных убийств, совершенных графиней, которую в народе прозвали Волчицей.

Подполковника тоже увлек рассказ о необычных пристрастиях особы королевской крови. Выше-то человек не взлетает, разве что к Богу, а раз он идет следом за Создателем, то обязан блюсти его заповеди. Суров подошел к Марго и венгру, с интересом разглядывал портрет графини, но, покачав головой, высказал недоверие:

– Волчица? Невозможно вообразить, что столь великолепная и благородная дама развлекалась убийствами.

– И предпочитала она убивать исключительно красивых девиц, – сказал Медьери. – Не принимайте мой рассказ за легенду, обросшую вымыслами, Эржебет вела учет убийствам, записывая в тетрадь, когда и сколько девиц извела, а также каким способом. Да и прозвища не даются даром, между прочим, на родовом гербе Баториев были изображены волчьи зубы, а волк в геральдике означает злость и жадность.

Суров бросил взгляд на Марго, она неотрывно смотрела на Волчицу, слегка наклонив голову, словно пыталась слиться с нею и понять, кем та была. По его представлениям, Эржебет отнюдь не божье создание, а вырвавшаяся на волю дьявольская тварь, она не достойна остаться в памяти людской. Но выходило наоборот – не странно ли? – тварь привлекала, как все нечеловеческое, уродливое, омерзительное и запретное. В чем тут секрет? Наверняка и Марго думала о том же и вряд ли находила ответ.

– Что же можно совершить страшней того, что сделала эта женщина? – поинтересовался Суров у Медьери, ибо тот замолчал и тоже наблюдал за Марго.

– Дабы сохранить красоту и омолодиться, Эржебет по совету колдуньи стала принимать ванны из крови девиц, – сказал венгр.

Марго не настолько загипнотизировал портрет кровавой графини, чтобы не услышать венгра, она будто проснулась:

– Что?! Ванны из чего?

– Из крови. Колдунья обещала, что кровь юных и красивых дев способна восстановить ее прежний облик. Для этого графиня убивала трех-четырех девиц, предварительно замучив их, а иногда, когда наслаждение муками было слабым, их было девять. В последний миг жизни девушкам резали вены и их кровью наполняли ванну, а Эржебет погружалась в нее.

– И это помогало? – спросил Суров, ослабив воротничок.

– Думаю, нет. Старение – естественный процесс, его ничем не остановить. И графиня не останавливалась, она принялась красть дочерей обедневших дворян, и это уже не могло пройти даром, тем более что сменилась власть в княжестве. Новый король Матиаш являлся католиком, а графиня была протестанткой. В свиту короля входил Эмерик Медьери – ее главный враг, который предоставил улики против графини и свидетелей. Поскольку раньше гонения были на католиков, Матиаш решил отплатить протестантам, в этом смысле судебный процесс над Волчицей оказался со всех сторон выгодным и по политическим, и по религиозным мотивам, он стал демонстрацией справедливой власти…

– Сколько же девиц она убила? – осведомилась Марго.

– Более шестисот, – ответил Медьери.

Марго была шокирована совершенно невообразимой цифрой, как и подполковник, который немало повидал смертей, но не столь бессмысленных. Он же и нарушил паузу:

– Но это же… Это невозможно! И каково было наказание?

– Вначале ее приговорили к публичной смертной казни – отсечению головы. Это позорная смерть для дворян, и родственники графини выхлопотали замену казни на пожизненное заточение. По легенде, ее замуровали в собственном замке, заложив кирпичами двери и окна, но оставив маленькую щель для подачи пищи. Она была лишена слуг, света, свежего воздуха и… крови, без которой не видела смысла жить. Через три года лишений Волчица умерла. Прошу простить меня, господа, но не пора ли нам вернуться?

Образ графини Батори произвел на всех неизгладимое впечатление, поэтому обратную дорогу они шли молча. Суров с беспокойством поглядывал на сосредоточенную Марго, то ли она была подавлена, то ли занята мыслями, которые так или иначе все равно связаны с рассказом, но что-то с ней произошло. Попав в залу, где гости заждались хозяина, ее глаза задерживались на каждом в отдельности… И Суров, сопровождавший блуждавшую по гостиной Марго, вынужден был предупредить:

– Маргарита Аристарховна, скоро публика разгневается на вас.

– За что? – встрепенулась она.

– Вы слишком явно, я бы сказал, даже подозрительно разглядываете здешних господ, а они этого не любят.

– У меня, как всегда, на лице написано много лишнего, – вздохнула она. – А знаете, Александр Иванович, поедемте отсюда. Но сначала я хочу кое-что услышать от месье Медьери.

Марго стремительно пересекла гостиную, отозвала венгра в сторону и задала очень важный вопрос:

– Кому еще вы рассказывали эту страшную историю?

Шура сморщила нос, зажала верхними зубами нижнюю губу и, не моргая, следила за ступеньками, издававшими стоны. Немудрено, по ним поднималась Хавронья Архиповна! Как поставит ногу на следующую ступеньку, так та стонет да трещит, казалось, вот-вот переломится, а там и вся лесенка провалится. Хавронью не жалко, она вон какая мягкая, а ступеньки старые, на честном слове держатся.

Аграфена Архиповна благополучно поднялась, отдышалась и вошла в дом к Шабановым, на иконы перекрестилась, поклонилась, насколько могла низко – живот мешал Господу поклоны бить, а ведь без этого нельзя.

Маменька Иллариона сложила губки бантиком, недоумевая, что понадобилось Сережкиной мамаше? Впрочем, раз пришла, сама скажет, и она вымолвила как радушная хозяйка:

– Милости просим, Аграфена Архиповна. Чайку испить уважите?

– Не откажусь, – усевшись на стул, ответила та, тем временем Шура аж за сердце схватилась, потому как стул, бедный, едва не рассыпался.

– Шура, чаю! У нас варенье отменное, с прошлого года осталось… вишневое… и земляничное.

А сама представляла собой один большущий вопрос: чего от нас вам надо-то? Итак, самовар запыхтел, чай задымился в блюдцах, баранки захрустели на зубах, ложечки опустились в розетки с вареньем…

– По делу я к тебе, Дора Климовна. – Сережкина мамаша рот открыла, а маменька Иллариона замерла, не донеся ложечку с вареньем до рта. – Мой-то Сережка чудит, а я не возьму в толк, куда это он чудит.

– А… – протянула хозяйка с пониманием. – А чего ж такого он делает?

– В купеческую гильдию поступил, – пожаловалась мамаша Сергея. – Вот чепец мне купил, сказал, на ночь надевать. И кто ж таковскую красоту на ночь надевает? Я так ношу.

– Дорого небось? – оценила Шура.

– Ой, дорого. Ой, тратит он много. Дом строить задумал. Баржу купить хочет. И коляску приобрел. С лошадью!

Дора Климовна то ли от зависти чуть не подавилась, то ли по другой причине столбняк с ней случился, только застыла она, как морозом прихваченная. Вместо нее Шура встряла:

– Хо! Это ж хорошо! Стало быть, богатство плывет к Сережке.

– Да ничего хорошего, – отрезала Хавронья. – Пошлины плати! Вот так даром отдай деньжищи-то! И на что нам гнаться за богатыми? А намедни, вчерась то есть, привез Сережка в дом дивчину! Ночью. Говорит, поживет у нас.

– А что за дивчина? – осведомилась Шура. – Откудова?

– Да не знаю, – ударила себя в огромную грудь Аграфена. – Как это – поживет у нас, на каком таком основании? А до сего дня где жила? Капку в услужение к ней приставил! Она что, барыня? Я вот что хотела спросить, Дора Климовна, твой Илларион с Сережкой моим вроде как дружен, ничего он про сына мово тебе не сказывал?

– Нет-с, – ответила та, запивая чаем чужое богатство, ставшее поперек горла. Ну, и как водится, своими неприятностями поделилась, чтобы не думала Хавронья, будто страдания только у них одних: – У самой беда на носу. Лариосик жениться надумал. Куда ему, а? И попробуй возрази! Может, ты, Аграфена Архиповна, слыхала, на ком?

– Не говорил Сережка… А вдруг и мой на этой… Ой, смотреть-то не на что, тоща как моща. В чужой дом пришла без всего! Заглянула тайком я в комнату, а она сидит и плачет. Да как девица к неженатому в дом согласилась приехать? Как не совестно-то, а? Ох-хо-хо, душа болит.

Так и поговорили, ни до чего не договорившись, пожаловались на сыновей – все легче. Сережкина мамаша ушла – к счастью, ступеньки остались целыми, – а Шура принялась убирать со стола, ворча:

– Ты поглянь, Хавронья Архиповна всю заварку выхлебала… И баранки сгрызла. Куды в нее лезет-то? Чуть лестницу не проломила. А я ведь Лариосика просила плотника позвать! Теперича опосля Хавроньи Архиповны боязно ступать на лестницу.

– Ой-ой-ой… – качала Дора головой, приложив к щеке ладонь. – Мой Илларион столько трудится, а деньги к Сережке плывут. На что им столько-то? А как взаправду женится Илларион?

– Свят, свят, свят! – перекрестилась Шура. – Он же ишо дурак.

– Господи, – взмолилась маменька Иллариона, – отведи от нас женитьбу! А коль не можешь, так хоть приданое пошли назло Хавронье, вон лестницу надобно починить…

11

Девчонка оказалась славненькой, миниатюрной, посмотришь на нее и придешь в недоумение: неужели эта черноглазая принцесса дралась при всем честном народе? Артем показал удостоверение и отчеканил:

– Вы должны проехать со мной на опознание опасной преступницы, с вашим начальством я договорился.

По дороге Галочка забросала его вопросами: что за преступница, как ее зовут, какие на ней преступления, Артем не внес ясности, лишь просил потерпеть немного. У самого выхода он остановился и потребовал у нее показать руки, Галочка наивно покрутила перед ним кистями и вдруг! На ее запястьях защелкнулись наручники!

– Что это?! – обалдела девушка. – Почему?!! Вы меня…

Артем набросил на руки Галочки свою ветровку, чтобы ей потом не пришлось оправдываться перед коллегами, и повел ее к машине, усмехаясь. Припомнил он, как точно так же (в наручниках) однажды вел Софию, реакция ее была идентичной. Тогда он намеренно пугал, сейчас же обезвредил драчунью.

Галочка плелась, что-то жалобно лопоча, но, заметив в салоне машины бывшего жениха, попыталась вырваться, да не тут-то было.

– Не пойду туда! – шипела девушка. – Пустите! Не имеете права…

Артем взял ее поперек туловища – веса-то в девчонке никакого, – отнес к машине и затолкал на заднее сиденье к Игорю. С наручниками он не прогадал, Галочка буянила и колотила обеими руками по экс-жениху:

– Это ты придумал! Получай! Я вам еще не то устрою! Уроды!

– Молчать! – гаркнул Артем с сиденья водителя. Подействовало. Девушка отвернула хорошенькое личико от Игоря и ревела. – Сопли в сторону, рассказывай, что произошло во Дворце бракосочетания?

– А что, за отказ выйти замуж сейчас сажают в тюрьму? – огрызнулась Галочка и бросила Игорю: – Ненавижу!

– Никто тебя не посадит, это мера вынужденная, ты же дерешься, – сказал Артем, следом показал фото. – Эта женщина подходила к тебе?

– Да! – рявкнула Галочка. – Зовут ее Лена.

– Не ори, мы не глухие, – осадил разъяренную фурию он. – Теперь спокойно рассказывай, как было дело?

Не орать? Как, если душа болит?

– Мне сказали, что меня срочно вызывает девушка, стоит она у входа в зал, где мы ждали очереди. Это была та, что вы показали. Она поставила меня в известность, будто давно находится в сексуальной связи с моим женихом…

– Я вообще ее никогда не видел! – подал голос Игорь.

В ответ получил локтем в бок, Артем попросил его не перебивать, затем уставился на Галочку, мол, продолжай, а та цедила сквозь зубы:

– Лена сообщила: накануне нашей свадьбы, то есть вчера, спала с ним. А он, сволочь, – расстреляла она глазами Игоря, – поклялся ей, что его женитьба явление временное, но необходимое, встречаться они продолжат тайком. Напоследок она сказала: «Я всегда буду стоять между вами, он меня любит, отдай его мне. Теперь ты хоть поняла, зачем он женится на тебе?» А я… Игорь у меня первый! Фу, противно! Все. Что еще вам нужно?

– А какие доказательства она тебе предъявила? – спросил Артем.

Галочка посмотрела на него как на конченого идиота, фыркнула, его же ветровкой утерла нос, но он терпеливо ждал, пришлось отвечать:

– Какие доказательства! Она же не чокнутая, чтобы врать мне в такой день! К тому же Лена плакала! И называла его по имени, а этот гад мечтал устроиться в фирму моего папы – что еще доказывать?

– Это все голословные обвинения и крокодиловы слезы, – сказал Артем, доставая еще фотографии из серии «тяжелая артиллерия». – А доказательства, Галина, должны выглядеть примерно так. Полюбуйся на Лену.

Девушка показала руки, дескать, снимите браслетики, но Артем не стал подвергать риску Игоря, только забрал ветровку и положил «постельные шедевры», выуженные из видео Камы, на колени Галочки. Это еще раз доказывает, что в работе ничего лишнего не бывает, просто надо учитывать те обстоятельства, когда и порно сгодится.

Руки в наручниках перебрали снимки и брезгливо поднялись к подбородку, после чего Игорь взял их.

– Ну, как тебе? – поинтересовался Артем у девушки. – Где же там твой Игорь? Могу кино для взрослых показать, и там его нет.

– Что это значит? – выговорила она растерянно.

– Тебя дешево развела Камилла. Она не Лена.

– Развела? Зачем?

– Для прикола. Недавно она тоже прикололась, пришла к молодой особе и назвалась любовницей мужа, просила дать развод. Но у женщины было сердечное заболевание, оставалось две недели до операции, после визита Камиллы она умерла.

– Умерла?!! Как?!

– Перестала дышать, остановилось сердце. На днях Камиллу задушили – расплатилась за приколы. Так, ребята… Времени у меня ноль, но я отвезу вас куда скажете. На работу сегодня можете не возвращаться, я отпросил вас. Куда едем?

– Ко мне домой, – сказал Игорь, отдавая ему снимки, одновременно косясь на Галочку, сидевшую с опущенной головой и – главное! – не возразившую.

Он назвал адрес, Артем не без удовольствия завел мотор, а через пять минут улыбался, поглядывая в зеркало на целующуюся парочку, кстати, Гале не мешали наручники. Ну, пусть еще немного посидит в оковах, это ей полезно.

В последние дни погода установилась теплая, но пока еще не летняя, во всяком случае, можно полностью распахнуть окно и не бегать в курилку. А когда во второй половине дня солнце уходит и не слепит глаза, то вообще все удобства предоставлены. Артем курил в окно, опираясь локтями о подоконник и сбрасывая пепел в импровизированную пепельницу, свернутую из твердой бумаги. Вовка отчитывался о сделанном, а сделал он немало:

– Покровский лежит в кардиологии и никуда уйти не мог.

– А что с ним? – уточнил Артем.

– Не догадываешься? – хохотнул Вовчик. – Посчитай. Каме он демонстрировал недюжинные способности отборного самца – раз. С женой и детьми разводился – два. Между прочим, работал, он заведует филиалом банка, крошечным, но все же, а деньги – хищники, съедают много нервов. Это три. А тут любимая женщина, вылечившая его от импотенции, ради которой он серпом провел по семейному древу, послала его прямым текстом.

– Инфаркт, что ли? – дошло до Артема.

– Ну! – ухмыльнулся друг.

– Считаешь, это смешно?

– А не надо быть дебилом, когда видишь задницу шикарной телки! – огрызнулся Вовка. – Посмотри на дату рождения, шариками покрути, стоит ли подвергать единственное сердце, которое и без того истощилось за десятки лет, спортивным нагрузкам на матраце? А он поредевшие перья распустил – куда там! Каму ему подай! Теперь лежит один, никто его не навещает, кроме шестерок из банка. Не жалко мне его.

– Какой ты у нас моралист, однако.

– А я умный, поэтому учусь на чужих ошибках. Короче, Покровскому не до расправы, самому бы выкарабкаться.

Вовчик развалился на стуле, вытянув скрещенные ноги и закинув руки за голову, а решал он более важную проблему: говорить про Софию или пусть Артем лоб расшибет? Настроение у нее препаршивое, ой, будут катаклизмы. Жаль, Вовке не удалось выяснить, что ей Лика наплела. Нельзя оскорблять беременную женщину, но она приличная сука уважения не заслуживает, нет. И как в ней совмещаются унижение с нахрапом, исступленная влюбленность с тиранством? Сплошные противоречия! Она же никогда не получит Артема, хоть двадцать раз родит, неужели Лера дура в кубе, поэтому не понимает, что делает только хуже, исподтишка выбивая у него почву из-под ног?

– Ты оглох? – окликнул его Артем.

– А? – очнулся Вовчик. – Я это… задумался.

– Задумывайся в свободное от работы время. Что по Эрику?

– Порядок. Машину он передал в десять утра, в гостиницу поселился в двенадцать, заплатил за сутки, выселился из номера в восемь вечера.

Он опустил рассеянный взгляд на свои кроссовки, которые давно надо было помыть, да лень мешает. «Сказать или не стоит?» – решал Вовчик. Когда человек предупрежден, у него есть время выстроить линию защиты, ведь будет обидно, если на редкость гармоничные отношения распадутся из-за Лики. Даже отпетые циники, каких немало в их ведомстве, не ехидничают по поводу их романа, выходит, понимают: здесь запретная зона. Но как это нередко случается у людей, у Вовки шли параллельные мысли, одну он кинул другу:

– Может, Каму задушил кто-то из далекого прошлого? Если она прикалывалась несколько лет, то сколько же у нее накопилось врагов?

– Может, – пожал Артем плечами. – Но этот человек все равно должен подобраться к ней близко хотя бы для того, чтобы знать, в каких точках она оттягивается и когда примерно возвращается домой, где живет. Необходимо знать местность, чтобы выбрать удобную площадку для убийства, – давнишний враг готовится к преступлению тщательно. Если же убийца действует в состоянии аффекта, ему безразличен антураж, он не прячется, а то, что не оставил следов, просто везение.

– Угу, на Рогозина намекаешь.

– На сегодняшний день он самый мотивированный подозреваемый, к сожалению, – вздохнул Артем. – Но прижимать мы его пока не будем, а вдруг не он? У нас есть еще один артист из «хоум видео» – Хацко! К нему сейчас и поедем.

Если сказать – он разозлится, не сказать – будет не по-дружески, и Вовка выпалил:

– Зайди к Софии, я был у нее, она просто убита Ликой…

– Черт! – осатанел Артем. – Она ходила к Софии?! Это же в другом конце… Так я и знал, что Лика притащилась сюда неспроста!

– Они могли случайно встрети…

– Лика ничего не делает случайно! – перебил Артем. – Ха, случайно вышло, что у нее шестой месяц беременности, случайно я оказался негодяем, бросившим ее… Ладно, я – к Софии, а ты жди меня в машине. Ключи держи!

Вовчик на лету поймал связку, а через минуту, не торопясь, закрывал кабинет, спешить-то некуда, базар будет длинным.

Когда свыкнешься с переменами, полюбишь и ждешь их, нарисовав примерную картину сбывшихся чаяний, то любой сбой в программе подобен катастрофе. Не все от тебя зависит – факт, вызывающий протест, но до тех пор, пока не шарахнет по темечку и всем органам чувств, заставляя насильно признать его существование. И тогда приходит растерянность, в голове жужжат десятки вопросов, основной из них далеко не оригинальный, а скорее из арсенала эгоистов: а как же я, что же мне делать? Мне, я, меня, мое – кто живет без этих священных для каждого слов? Исключения составляют герои, совершающие подвиги, жертвующие собой ради чего-то большого, София к ним не относится. Сейчас она очутилась перед дилеммой: как теперь быть?

Он появился внезапно, хотя смешно говорить о внезапности, просто София морально не подготовилась к встрече с ним, а значит, и к тяжелому для обоих разговору. Артем сел напротив и уставился на нее с немым вопросом: ну, что скажешь? Внутри Софии щелкнул переключатель, заводивший злой моторчик. Нет, будто это она сокрыла беременность от него! Чего он ждет? Что она примет эту новость с покорностью овцы? Хорошо, примет. Но сначала – ему слово, в данной ситуации женщина уступит место мужчине. Артему ничего не оставалось делать, как начать:

– Ты сказала Борису?

– Нет. – Фу, не голос, а скрип.

– Почему? – поднял он брови.

Угу, хочет промахнуть щекотливую тему. Не выйдет!

– Почему ты мне ничего не сказал? – Он не понял! Мило. Да нет, все понял. Как большинство мужиков, Артем хотел усидеть на двух стульях сразу, а не вышло. – Я о беременности Лики.

– София, я сам узнал только вчера…

– Вчера?! – Она задохнулась от разочарования в нем. Тут-то в ней и проснулась прапрабабушка Марго: София взбесилась. – Шутишь? Да у нее же срок какой! А ты не видел?! Ездил по зову ее матери спасать свою Лику от депрессии почти каждую неделю, бросая меня одну, и не видел! Слепой, что ли? Или считаешь, что у меня мозгов меньше, чем у курицы?

– Я сказал правду.

И ни на секунду не смутился, не потупился, даже не извинился, а продолжал бессовестно лгать, глядя прямо ей в глаза, как инквизитор! Это запредел.

– Ты обманывал меня, – сказала она сухо.

– Ты знаешь, что это не так! – взорвался Артем.

Нервы у него сдали. Он вскочил, кулаком ударил в стену, затоптался на пятачке. Это уже действительно смешно.

– Я думала, что знаю! Обманывалась, потому что хотела обмануться, а ты мне помогал. И обманывал Лику, вот откуда у нее депрессии. Но при этом ты здорово рассуждал про авторитетную планку, про «можно» и «нельзя». Что ж, у меня тоже есть планка, и ребенок – это очень серьезно. Иди к Лике, беременных не бросают, бегая по бабам.

– И пойду! – рявкнул Артем. – Но не к ней. Плевать я хотел на планки, потому что не верю, что это мой ребенок. Даже если бы был моим… Ладно, все.

Да кулаком второй раз по стене – бах, дверью – хлоп, стекла задребезжали в оконной раме… и тишина.

Артем выскочил из здания, прогнал Вовчика с пассажирского сиденья, велев сесть за руль. Сам упал, глаза закрыл, как умер. Вовка догадался, что Лика сделала свое черное дело на пять с плюсом.

– Куда ехать? – осторожно спросил он.

– К магазину, – промямлил Артем. – За водкой.

– А к этому… со странной фамилией не едем?

– Нет.

За водкой так за водкой. Больше Вовка не приставал к нему.

А София, наревевшись вдоволь (хорошо, что никто к ней не заходил с просьбами отпечатать всякую муру), засобиралась… Куда? Домой, к Борьке? К черту его. И Артема к черту. Теперь она будет любить двух мужчин – папу и компьютер. И никаких проблем! К папочке она и пойдет вместе с ноутбуком.

София отправилась пешком, правда, на улице ее опять потянуло на слезливую волну, но она мужественно подавила тягу. Надо отвлечься, думать о сюжете, если получится, не вспоминать об Артеме. Вот змей на лапах, вывернул наизнанку душу… Стоп! Сюжет…

Сюжет – это спасение

– Кажется, тут не до нас, Маргарита Аристарховна, – идя по коридору полицейского участка, заметил Суров.

Она будто не видела суеты, а целенаправленно шла к Зыбину, и попробовал бы кто-нибудь остановить ее. Виссарион Фомич был не в духе, он думал, обхватив голову руками, когда же вошла графиня, сделал слабую попытку встать. Марго, догадавшись, что вставать ему тяжело и неохота, замахала рукой:

– Да оставьте церемонии, Виссарион Фомич, сидите уж.

– А нам привезли еще один труп, – оповестил он графиню.

– Как! – в унисон воскликнули Суров и Марго.

– А вот так-с, – развел он руками в стороны. – Вновь за городом нашли, на сей раз крестьяне. И додумались: погрузили девицу на телегу да в участок прямиком доставили. Впрочем, вряд ли мы обнаружили бы улики. Послали за Балагановым и супругой его.

– В таком случае, Виссарион Фомич, – садясь в кресло, сказала Марго, – покуда есть время, расскажу вам любопытную историю, а коли что забуду, так подполковник дополнит. Мне кажется, я нашла причину…

Зыбин, у которого версий вообще не было, прослушал ее внимательно, сейчас самая сумасшедшая идея могла пригодиться. Подполковнику не пришлось дополнять, Марго изложила все дословно и сообщила основания своих подозрений:

– Помню, вы говорили, что из девиц будто нарочно собирали кровь, потому и пятен на них не было, но для чего собирали? Полагаю, дело в этой истории. Медьери поселился в городе недавно, а принимать у себя начал недели две назад, не всех водил в тир, не всем рассказывал о графине. Его родственница Лисия, разумеется, в курсе, но живет она в доме Медьери, вряд ли ей удалось бы держать и убивать девушек там без его ведома. А вот помещица Кущева на первом месте. Почему бы ей не вернуть молодость таким же способом?

– Коль из ума выжила, то вполне, – согласился Зыбин.

– К тому же мы видели Адель в квартале бедняков, она зашла в лачугу. Что ей там делать?

– Кто такая Адель? – поинтересовался Зыбин.

– Племянница Кущевой, очень скромна наружностью. А всякая некрасивая особа втайне мечтает о красоте, так что она на том же месте, что и ее тетушка.

– Кому же вы отдали второе место?

– Баронессе Нинель Флорио. Правда, историю графини она знает давно, но боится заболеть, как ее мать, которая заживо сгнила от язв на теле.

Им не удалось закончить беседу, постовой сообщил, что Балагановых доставили. Пришлось Зыбину покинуть любимое кресло, но по пути в мертвецкую он тоже поведал Марго и подполковнику о нежданном повороте событий.

– Выходит, я права, – разволновалась Марго. – Кто-то из состоятельных людей убивает девушек. Этот молодой купец… Да, девушку-то он спрятал, но похитители раньше видели его с нею. Им ведь не нужны свидетели…

Зыбин только кивнул согласно, а конкретно ничего не ответил, так как они подошли к мертвецкой, где их ждали супруги Балагановы и Кирсанов.

– Племянница возвернулась? – поинтересовался Зыбин.

– Нет-с, – поспешно ответила Балаганова.

– Тогда прошу, господа, – указал он на знакомую дверь.

Та же процедура подготовки к опознанию длилась значительно меньше времени, ибо писарю приказали подготовить протокольные бумаги заранее. На этот раз присутствовал Чиркун, он лично открыл лицо девицы, уставившись на Балагановых. Петр Тимофеевич опустил глаза на труп и тут же зажмурился и затрясся, не дав ответа. Жена его, поджав тонкие губы, беспрестанно крестилась, потом вздрогнула от раздраженного голоса Зыбина:

– Господа, сия девица и есть ваша племянница?

– Наташка это, – сказала почему-то шепотом жена, поглядывая с опаской на Балаганова. – Наша Наташка…

Вероятно, Балаганов не хотел верить собственным глазам, однако, услышав приговор жены, вдруг исторг протяжный стон боли и заплакал, сотрясаясь всем телом. Он рыдал, не стесняясь своей слабости, так плачут мужчины, возложив вину за смерть на свои плечи, к сожалению, нечем было утешить его, только как отдать тело убитой племянницы. Искренность переживаний Балаганова не вызывала сомнений, а вот его жена…

Домой попал Сергей поздно и был чем-то озабочен. Мамаша (в кои-то веки) вызвалась из кувшина полить сыну на руки и шею, значит, выносила некую идею и будет ею долбить. Он тщательно умывался, фыркал, но не забыл поинтересоваться:

– Настасья как?

– А что ей сделается! – хохотнула Аграфена Архиповна, решив действовать подспудно. – День цельный просидела в комнате, видать, спала. К обеду не вышла…

– Спала – это хорошо. Так она что, не ела?

– Отчего же, Капка носила ей в комнату, да поела мало, видать, болезная. От того и худа, аж смотреть страшно.

Вытирая полотенцем лицо и шею, Сергей сверлил мать серыми глазами, раскусив ее вмиг. По простоте душевной она полагала, что хитра и умна, из-за чего часто впросак попадала, папаша эту каверзную жилку в ней терпеть не мог, бывало, и поколачивал, чтобы попроще вела себя.

– А вы не смотрите, мамаша, – посоветовал сын. – И не докучайте ей, на днях дедушка у Настеньки помер, одна она осталась.

– Ах ты, боже мой! – всплеснула та руками, вроде как сочувствуя. Но нет, сочувствия в ней мало, но и на рожон не лезла, ведь у сына нрав отцовский. – Так ты теперя всех сирот к нам приводить будешь?

– Нет, мамаша, – посмеиваясь, он кинул ей полотенце. – Только ее одну.

– Сереженька, ну хоть скажи, кто она у нас тут?

– Гостья. Прикажите, чтобы на стол собирали, ужинать будем. – Оставив мамашу мучиться в догадках, Сергей отправился к Настеньке, постучал: – Можно?

Она сидела на кровати, забравшись с ногами и опершись щекой о металлические прутья спинки, а когда он вошел, выпрямилась, и ресницы опустила. Сергей поставил стул ближе, оседлал его, не стал расспрашивать о самочувствии, видно же, что плохо. Осунулась, одни глаза остались, в то же время лицо изменилось – исчезла детскость, оно стало женским, взрослым. Может, из-за прически так казалось – волосы были зачесаны и собраны на затылке, а может, из-за траурного платья, в котором Настенька приехала в этот дом.

– Мадам Беата просила передать, – начал он, – чтобы ты не беспокоилась ни об чем, другую барышню не возьмет на твое место.

– Вы были у нее?

– Был. И в полиции был.

– В полиции? – вскинулась Настенька. – И что они?.. Впрочем, вряд ли их поймают. Сережа, я не успела вас поблагодарить, вы же мне жизнь спасли…

– Уж это точно, спас. – А чего скромничать? Пусть помнит, чем обязана ему. – Я ведь вернулся за тобой как раз ко времени. А когда бы не вернулся?..

– Они теперь не посмеют прийти за мной, вы не могли бы отвезти меня домой?

– И думать забудь, – резко бросил Сергей. – В городе девицы пропадают, а потом их находят с перерезанными венами, при мне одну такую крестьяне привезли – четвертую по счету. Девчонка совсем, славная… Девицы не сами себя порешили, убивают их.

– Убивают? – ужаснулась Настенька. – Зачем?

– Покуда сие неведомо. Господин Зыбин занимается убийствами, сказал, и тебя похищали, чтобы убить. Выходит, меня судьба твоя воротила вчера.

– Но я никому ничего плохого не делала.

– Успокойся, здесь тебя не тронут. В полиции сказали, возможно, им понадобится наша помощь, а в чем… не разъяснили. Но приказали беречь тебя пуще глаза, так что не обессудь, не выпущу. Коли надо чего, ты говори, отказа ни в чем не будет, а ежели стесняешься, Капка есть, она принесет. Ну, идем ужинать?

Поднявшись, он одной рукой убрал в сторону стул, а вторую протянул ей. Настенька смотрела на большую и натруженную ладонь, замешкавшись и не решаясь положить на нее свою руку. Этот человек, однажды встретившийся случайно и напугавший ее, построив образ негодяя, сейчас перевернул ее представления об устройстве окружающего мира.

За нее все решал дед, хорошо ли, плохо ли – она не думала об этом, старшему принято доверять. Жизнь текла ровно, покойно, Настенька считала это правильным, но вдруг дед погиб, оставив внучку на попечение судьбы, которая сжалилась над ней вчера и завернула Сергея. А как она поступит в дальнейшем, вдруг проспит, когда будет нужна ее защита?

Теперь за нее, Настасью, решает чужой человек, развеявший образ негодяя, под его опекой она чувствует себя в безопасности, но это же ненадолго. А что потом? Как устроиться там, где место тебе не предусмотрено хотя бы потому, что росла, как цветок в горшке на подоконнике, в любви, но за стеклом? С дедом она потеряла свое место, но усвоила первый серьезный урок: одна – это когда вокруг много людей, а никого нет, кроме судьбы, да и ту глазами не увидишь. Остается довериться Сергею, но помнить, что это временно, и учиться самостоятельности.

Настенька положила руку на его ладонь, соскользнула с кровати и, чтобы не быть в тягость, предложила:

– Сережа, мне правда неловко, что подумает ваша матушка? Можно я буду по дому что-нибудь делать? Я многое умею…

– Да какая из тебя работница? – рассмеялся он. – Ты лучше сил набирайся, в моем кабинете с десяток книжек наберется, бери да читай, во двор не выходи. Меня видели с тобой, значит, нас знают и будут искать, потому что мы теперь свидетели – так сказали в полиции. Не выходи, поняла?

– А как же вы, Сережа?

– Я ведь не барышня, у меня кулаки есть и пистолет. А матушки не бойся, она будет вести себя так, как я велю. Идем.

Девушка покорно пошла с ним, с сожалением вздохнув: вот и Сергей понял, что она ни на что не годится.

– Милейшая! – постукивая пальцами по столу, нежно мурлыкал Зыбин. – Два битых часа вы лепетанием своим нас усыпляете. А ведь лжете-с.

Ух и хитра бабенка! Десять раз принималась хныкать, прикидывалась глухонемой раз двадцать, клятвы страшные давала, что никаких «господинов тощих» не видела, а глазками елозила, выдавая свою подлую натуру. Суров, молча наблюдавший представление, то посмеивался в усы, то уходил курить к дальнему окну, но сцена его занимала, как в театре комедия. Марго проявила удивительное для нее терпение, однако и она, когда у Зыбина стало дергаться веко, поднялась со стула:

– Виссарион Фомич, позвольте мне?

– Да позволяю, – безнадежно махнул тот рукой.

Марго встала у его стола, чтобы лучше видеть мерзавку, да и устала она сидеть на жестком стуле. Переплетя пальцы внизу живота, Марго разбавила тягомотину живой речью, правда, в высокомерной манере, с напором:

– Голубушка, я понимаю, что заставляет вас юлить. А вы не озадачились, почему мужа вашего не допустили к допросу? Он с горем в коридоре дожидается супругу, но ему ведь участие в горе надобно, поддержка. Вы и так перед ним виноваты, завели любовника, теперь боитесь, что об этом прознает муж да выгонит…

Удар достиг цели, Балаганова подпрыгнула на стуле:

– Да что вы, барыня! Да как можно! Любовник… Нет, это…

– Какая я тебе барыня, подлая? – с улыбкой процедила Марго. – А коль не любовника покрываешь, то кого? Сообщника? Не без твоего участия Наталью убили. С кем ты договорилась, чтобы племянницу забрали? Учти, когда господин Зыбин поймает того человека, что приезжал к тебе, а он поймает его, то уж ничто делу не поможет, даже твое раскаяние. Кайся сейчас. – Балаганова вновь захныкала, а Зыбин беспомощно взмахнул руками. – Полагаю, Виссарион Фомич, ее пора отвести в арестантскую, чтобы ночь посидела и подумала, но как мужу сказать и что? Мне его жалко.

– Не надо! – взвыла Балаганова. – Позор-то какой!.. Клянусь, того господина я не знаю, два раза всего видела его. Сказал, жене требуется прислуга, мол, с Наташкой он договорился, а она боится нам сказать. Муж мой место ей подыскал с агромадным трудом, добрые люди помогли, вот и не хотела она его обидеть. Денег мне дал… э… господин тот. Двадцать рублей. А я поняла, врет он, с Наташкой у них сговор, ну… берет он ее для своих удовольствий. Да-да, по намекам поняла, хихикал он, про Наташку заговорит, а сам млеет. Сказал, жить у него она станет, а нас чтобы он не видел. Я так подумала: в тепле да в сытости девка будет, чего еще желать-то? Нам она в тягость была, мы люди бедные… Деньги я от мужа утаила и ничего ему… Клянусь всеми святыми, не виноватая я!

Зыбин, последователь домостроя в самых жестких традициях, женских вольностей не любил, еле-еле смирился с вмешательством Марго в следствие, и стоило это ей немалых усилий. А тут глупая, алчная бабская вольность, а то и малодушная зависть к молоденькой племяннице. Когда бы не вольность, не продала бы она девушку, смелости не хватило бы. Зыбин отвернул лицо с обвислыми щеками от Балагановой ввиду того, что была она ему чрезвычайно противна. Лишь его бакенбарды шевелились, когда он шумно втягивал носом воздух или так же шумно выдыхал. За него приняла решение Марго, прежде выразив Балагановой свое отношение:

– За двадцать рублей ты продала жизнь племянницы. Дешево. Но тебе это будет стоить куда дороже. Пошла вон, глупая.

Наверняка не только у Марго создалось впечатление, что из кабинета уползла гадина, но одна она брезгливо поморщилась. Тягостную паузу нарушил Суров:

– Что вы намерены делать, Виссарион Фомич? Промедление смерти подобно, это сказано про нынешние случаи. Чья будет следующая гибель и когда? Думаю, пройдет день-два…

– М-м-м… – замычал тот, неожиданно резво ударив ладонями по столу. – Надобно время, а его нету. Вся полиция поднята, днем и ночью патрулируют улицы, но тщетно, господа! До сих пор мы не знаем, кто остатние девицы, трупы есть, а родные в полицию не обращались, неужто всех продали по двадцати рублей? А как небрежно преступники бросают тела…

– Отчего же, – вставил подполковник, – девушек находят в разных местах, не исключено, что их больше четырех, просто не всех нашли. Полагаю, преступники надеются, что их смерть будет признана самоубийством.

– Хе! Дураков отыскали-с! – раздраженно фыркнул Зыбин. – Похоже, ее сиятельство права, у девиц добывают кровь для каких-то надобностей, а потом выбрасывают их как собак.

Однако у Марго, натуры, редко впадающей в меланхолию, родился план, до которого не додумались мужчины:

– Нужно проследить за Аделью и войти в ту лачугу, когда она туда войдет, мы с подполковником берем на себя слежку. Да, Александр Иванович?

– Разумеется, сударыня, одну вас я не пущу в тот квартал.

Как тут не согласишься на помощь со стороны, когда нехватка людей, а со временем недостача? Быть может, в эту минуту безгрешная душа новой жертвы мучается от ужаса и боли, или завтрашний день поставит ее перед ликом смерти. Зыбин несколько раз утвердительно кивнул, хотя посылать ее сиятельство в лачугу дурно, ведь там могут оказаться преступники, поэтому он попросил:

– Сами не заходите, а пошлите мальчонку за полицией. Скажите, сударыня, почему именно эти господа вызвали у вас подозрения?

– Медьери рассказывал историю Эржебет только Мишелю и графине Шембек, они дружны, при этом была Кущева с племянницей, но графиня в отъезде. Стало быть, легенду знают те, кого я перечислила. У этих дам явные изъяны, которые, как мне думается, они хотели бы устранить, и необычное поведение.

Теперь осталось только ждать либо нового трупа, либо провидения, которое укажет на убийц.

С раннего утра он шагал вдоль забора, широко размахивая руками и бормоча нечто, понятное только ему, иногда сжимая кулаки. Иллариона, возвышенного и трепетного, с поэтическим складом ума (стишки он пописывал, конечно, про любовь к прекраснейшему ангелу), не восхищали гаснущие звезды на бледнеющем небе и рассвет, не повторяющийся никогда. Место не подходило для любования небом – петухи орали, коровы мычали – никакой атмосферы. К тому же Илларион был взбешен и, как доморощенный романтик, жаждал удовлетворения нанесенному оскорблению даме, разумеется. Работник давно вывел лошадь с коляской, значит, Сережка вот-вот выйдет.

– Ага, идет, – процедил Илларион, приняв стойку революционера перед казнью: ноги поставил широко, подбородок поднял, руки сцепил за спиной.

Эдакую картину не заметить сложно, Сергей подошел к нему:

– Лариоська, ты чего здесь делаешь?

– Тебя жду. Вчерась твоя мамаша говорила моей, будто барышню ты привел в дом. Настеньку? Отвечай! Мадам Беата сказала, что в магазин она не придет много дней, и я догадался…

– Ну да, Настасья в нашем доме живет.

– На каком основании? – вскипел юноша.

– Гостит.

– Я так и знал, так и знал! – заметался Илларион, делая круги вокруг Сергея. – Заманил, обманул! Я хочу видеть ее!

Поигрывая кнутом и поворачиваясь за ним, Сергей едва не расхохотался, но было в запале Иллариона, помимо глупости, нечто честное, искренне переживаемое, а над переживаниями грешно смеяться.

– Так она спит, – сказал он.

Илларион потряс перед ним пальцем:

– Ты насильно удерживаешь Настеньку и не даешь нам свидеться. Ты узурпатор. Я требую удовлетворения.

– Лариоська, ты либо садись в коляску, – идя к пролетке, сказал Сергей, – так уж и быть, доставлю тебя на службу, либо отстань, некогда мне. Ну, так как, едешь?

Илларион смотрел на него исподлобья, сжимая кулаки, однако вспомнил, что на службу действительно может опоздать, посему ринулся в коляску, но при этом ворчливо предупредил:

– Имей в виду, когда ты наиграешься и бросишь ее, я приму заблудшую душу и утешу на своей груди…

– Но, пошла! – Сергей стегнул лошадь, та сорвалась с места, отчего Илларион неромантично завалился на сиденье.

Он ехал молча, да и Сергей разговорами его не мучил, чувствовал, что нанес душевную травму. А солнце слепило и весело играло в листве, ластилось, попадая на лицо, у Иллариона невзначай родилась метафора – «солнечный поцелуй», или «поцелуй солнца». Ну, совершенно не та обстановка для израненного сердца.

– Вылезай, приехал, – бросил ему через плечо Сергей, остановившись.

– Может, все же постреляемся? – робко предложил Илларион, спрыгивая на землю. – И тот из нас, кто останется жив…

– Да ты дурак, Лариоська, – дал волю смеху Сергей. – Стреляться дело барское, а мы с тобой не баре, и потом, я ведь застрелю тебя, а зачем мне это? В птицу на лету попадаю. Эх, Лариоська… вечером приходи, увидишь свою Настеньку. Бывай.

А потом свистнул и стегнул лошадь – беспечный человек…

Марго попросила Сурова одеться попроще, не в военную форму, ведь им желательно не выделяться, а у нее, как она уверяла, имеется предельно скромный наряд для верховой езды. Он выполнил ее пожелание, поменял офицерский мундир на мещанское платье – простые штаны темного цвета, косоворотку в полоску, пиджак и картуз, но, увидев Марго в изысканной амазонке стального цвета, отделанной бархатными бейками, невольно рассмеялся:

– Полагаете, вы будете незаметны в этом наряде?

– Серый цвет, подполковник, не притягивает глаз. Вас ведь тоже выправка выдает, с приказчиком вы все равно не схожи. Едемте?

Провели они полдня, прогуливаясь шагом вдоль улицы, на которой стоял дом Кущевой. Естественно, проголодались и подались в ближайший ресторан пообедать, оставив на посту мальчишку-газетчика за небольшое вознаграждение. После обеда вернулись на исходную позицию, в общем, дело это оказалось скучнейшим, во всяком случае, для Марго. Если бы не общение с Суровым, а каждая проведенная с ним минута была праздником, она не выдержала бы и часа, но ближе к вечеру…

За оградой послышалось оглушительное тявканье, двери парадного распахнулись, и состоялся торжественный выход крепкой на вид старухи с лицом престарелой колдуньи, занимающейся исключительно черной магией. Она держала в обеих руках несколько поводков, которые тянули вперед крошечные собачки разных мастей и пород, притом нещадно лая. За нею вторая партия собачек тащила за собой лакея и пыталась догнать первых, эти уже не тявкали, а хрипели, так как поводки сдавливали им шеи.

– Сколько же у нее собак? – изумился Суров.

– Говорят, пятнадцать. Отвратительная старуха, вы не находите?

– По-моему, ей подошла бы фамилия Кащеева, а не Кущева.

К воротам ограды подъехал экипаж, старуха села в него, а собачек поднимал с земли и подавал второй лакей, затем вся эта шумная компания четвероногих и хвостатых укатила. Прошло минут сорок, и Марго закапризничала:

– Я ужасно устала, это невыносимо – весь день провести на одном месте без пользы. Надобно что-то придумать, например, приставить шпика к Адели.

– Хорошо, Маргарита Аристарховна, едемте домой.

Он помог ей сесть в дамское седло, но вдруг она схватила его за руку и наклонилась, зашептав скороговоркой:

– Идет! Видите женщину в коричневой юбке и жакете? Шляпка на ней с вуалью… корзинка в руке. Это она. Но откуда Адель взялась? Мы же глаз не спускали с парадного.

– Она вышла через другой ход, а в ограде, вероятно, есть калитка. Мы едем за нею или домой?

– О чем речь! Конечно, за ней.

Суров лихо вскочил в седло, а наездник он – одно любование, и они двинули шагом за Аделью, которая поймала извозчика, тот вез ее до квартала голодранцев, потом она пошла пешком. Сумерки сгущались, а фонари в квартале не предусмотрены, в окошках избушек загорались тусклые светильники.

– Адель предсказуема, – удовлетворенно отметила Марго. – Уверяю, она войдет в ту же лачугу, там прячутся ее сообщники и, возможно, будущие жертвы. Но как же она не боится идти одна в такое жуткое место?

– Значит, ей очень нужно сюда, – сказал Суров.

Да, Адель постучалась в ту же лачугу, дверь открылась…

– Тут и не найдешь, кого послать за полицией, – с досадой произнесла Марго. – Давайте подождем немного и… Кстати, вы захватили пистолет?

– А то как же.

– Ну, тогда мы сами войдем.

– Вы постойте здесь, а я войду. Ежели что случится, дам вам знать выстрелом, вы поскачете…

– Нет, нет и нет! – замотала она головой. – Даже не думайте! Войдем вместе, я вас одного туда не пущу и уж тем более не брошу. У меня тоже есть… вот…

Взглянув на практически игрушечный пистолет, Суров вздохнул:

– Ваше оружие годится лишь для отпугивания. Я не могу вами рисковать, прошу, поезжайте за полицией, а я дождусь вас.

– Вы с ума сошли? Я боюсь одна здесь ездить. Все, ждем пять минут.

12

Прикончили вторую бутылку. Заедали рыбными консервами, хлебом и тем, что отыскали в холодильнике, ведь у Софии он не пустовал. Открывая четвертую бутылку, Артем жаловался, наверное, двадцатый раз:

– Я салат ей резал… и картошку жарил… А я никогда не режу! И не жарю! Никому! Только ей.

– М… – выпятив губу, протянул Вовчик, выражая…

Черт его знает, что он выразил – одобрил или изумился крутому нраву друга, Вовка был пьяным в муку. Но когда Артем занес горлышко бутылки над его рюмкой, Вовчик накрыл ее ладонью и промычал ту же букву «м», на этот раз смысл мычания был понятным – отрицающим.

– Как хочешь, – не стал уговаривать Артем, налил себе, выпил, а уже не шло. – Прогнала меня! Говорит, иди… к Лике! А я не могу без нее… типа жить не могу.

– Давай украдем С-Софию. Зап-прем здесь и… и все.

– Давай. Завтра.

Однако Вовчик что-то еще соображал, поэтому поводил пальцем из стороны в сторону:

– Она заявление… накатает. На нас.

– В мили… в полицию, да? – уточнил Артем, подумал и радостно сообщил: – А полиция – это мы. Пусть катает.

– Пусть, – кивнул Вовчик, взял сигарету (а он не курит), долго щелкал зажигалкой. – Я вот думаю… про Ками… ллу. А поч-чему мы исключили женщину?

Артем тоже прикурил от огонька, за это время обработал мозгами вопрос Вовчика, но намека не понял:

– В смысле?

– Патолого… Ефим то есть… сказал… убийца мог быть слабым. Поэтому три… – он черканул пальцем по воздуху три раза. – Полосы на шее. М?

– Угу. И?

– Я думаю: а Ольга, м? Нет, что она делает у Ро… Рогозина? Ночью, м? Нет, я про него… нет! Но она его пасет. А если она… типа любовь у нее? Оля баба…

Вовчик сжал кулак и потряс им, тем самым намекая на сильный характер Ольги, Артем немного тормозил, тем не менее согласился:

– Логично.

– Вот! – высоко поднял палец Вовка. – У Рогозина жена… больная… то да се… а Оля… Короче, она его хочет, понял?

– А Кама при чем? – не понял Артем. – Она убила Алису, а должна… по твоей логике… Оля убить. Если Ольга убила Каму… то зачем?

Вовчик попал в затруднение, однако через паузу выкрутился:

– Надо подумать.

Оба одновременно загасили сигареты в пепельнице, из которой окурки вываливались на стол. Артем налил водки только себе, значит, память еще не потерял, помнил, что Вовка норму выпил, и, готовясь опрокинуть рюмку в рот, замер. А замер, потому что телефон на столе мистически зашевелился от вибрации и заорал: «Я сошла с ума! Я сошла с ума!..»

Артем поежился, сморщил физиономию, выговорив:

– Лика. Я вытащил ее номер из… запретной зоны. Чтобы теперь тока по трубе с ней… Но сейчас не могу.

– Я с ней… побазарю, – взял трубку Вовчик. – Алло! Это Вова.

– Где Артем? – спросила Лика. – Дай ему трубку.

– Не могу. Его нет. Он…

– Я сплю, – подсказал Артем.

– Он спит, – повторил Вовчик.

– Скажи ей: пошла вон, – дал указание Артем.

– Он сказал, чтобы ты шла вон.

– Ты пьяный? – разгневалась Лика. – Дай трубку Артему!

Вовчик старательно подыскивал выражения, чтобы не оскорбить беременную женщину и одновременно внушить ей прописные истины:

– Лика… Зачем ты портишь ему жизнь? И себе? У вас не получится… с ребенком, без ребенка, а не получится… потому что любить должны оба, а не одна ты… Лика, отпусти его…

– Кретин! – раздалось в ответ.

Гудки дали понять, что базар закончен. Вовчик хмыкнул и показал Артему трубку, мол, отключилась, мне не удалось вразумить ее, но друг уже спал. Это правильно, пора и поспать. Вовка улегся рядом с другом, свернулся калачиком, ведь ночь врывалась в распахнутое окно холодом, а закрыть его Вовка не догадался, забыл и то, что существуют пледы, дающие тепло, и заснул тотчас.

Так случилось, что близких подруг, с которыми делятся абсолютно всем, у Софии не было. Боря подсовывал своих приятелей, которые не нравились ей, а от друзей со стороны жену старательно уводил. В сущности, из-за него отдалились ее подруги, даже с отцом надолго установились прохладные отношения. А кто виноват? Конечно, она. Поэтому держала в себе радости с неприятностями, оберегая отца от ненужных эмоций, но наступает период, когда нужно, чтобы кто-то разделил с тобой груз негатива, утешил добрым словом, на которое люди сейчас скупы. В этом смысле лучше отца у нее нет друга, и София, переступив порог, шутливо заявила ему, что сегодня намерена устроить душевный стриптиз. Рассказала все, естественно, вперемежку со слезами, запивая их зеленым чаем с лимоном.

– Я в пресс-службу поступила работать, чтобы каждый день его видеть! А как теперь? Он же будет маячить перед глазами, на нервы действовать. – Впрочем, сама же София и находила решение: – А пусть маячит, я покажу, что сильнее его. Нет, я продемонстрирую ему полное равнодушие, а то смотрите какой: у него две бабы, одна беременная, вторая для релаксации. Султан! Думаю, это неприятно, когда бросают, а бросила его я!

Вот и пришла она к относительному равновесию, когда посетила ее голову мстительная мысль. Арсений Александрович, дав дочери выговориться, лишь подливал чаю и бросал новую дольку лимона в ее чашку, предпочитая взрослой девочке не навязывать свою точку зрения. Но она любит, а любовь – штука хрупкая, при благоприятных условиях может трансформироваться в деструктивное чувство, поэтому он со свойственным ему тактом взялся за коррекцию эмоций дочери:

– М-да, дела… В сущности, Артем действительно в безвыходном положении. Помнишь, что сказал Маленькому принцу Лис? «Ты навсегда в ответе за всех, кого приручил». И твой Артем в ответе. Удивительная притча, не случайно один из главных персонажей Лис, а не другая зверушка.

– Папа, это выдуманные персонажи, а я живая, и мне плохо… Кстати, а почему Лис?

– Потому что хитер. Сначала он просит: «Приручи меня», а потом говорит об ответственности за то, к чему склонил, – разве это не уловка хитреца?

– Па, в современной трактовке это звучит иначе: путем психологического воздействия в корыстных целях навесить комплекс вины, тем самым подчинить себе фигуранта и заставить его действовать в личных интересах.

– Ха-ха-ха… – закатился от хохота отец и обнял пасмурную дочь за плечи. – Ты заговорила на типично полицейском жаргоне.

– С кем поведешься… – вздохнула София. – А ведь схожая ситуация с Ликой, но Маленький принц все-таки ушел от Лиса.

– Ушел. Потому что нельзя заставить любить. Быть в ответе – да, и это необходимое качество человека, но ответственность далека от любви.

– А мне что делать?

– Время покажет. Оно умнее нас, потому что не торопится, не забегает вперед, оно дает возможность оценить и переоценить ситуацию. Что с Борькой будешь делать?

На минуту София задумалась, помешивая ложечкой в чашке, для себя она все решила. С Артемом или без него (теперь уже без), а Боря переместился в разряд ненужных людей, ни в каком качестве не нужных. Однако…

– Па, все не так просто. Это же я испортила Борьку, теперь, когда он смотрит на меня жалостливо, не могу сказать: «Финита ля комедия». Но давно живу в его кабинете, оказалось, он способен и мои выверты терпеть, о разводе слышать не хочет. По сути, Борька такой же, как Лика, ему нужен привычный комфорт, он надеется все вернуть на ту же ступень. Это его желание, но не мое. А чтобы перепрыгнуть планку, мне нужен повод, который заставит отбросить жалость… или чтобы Борька разозлился на меня.

– То есть ты сознательно провоцируешь его, – перевел Арсений Александрович ее монолог, обнажив его смысл. – Софи, честнее сказать Боре, что ты любишь другого…

– Нет, нет, нет! – замахала она руками. – С любовью покончено, папа. Мои герои будут любить, ненавидеть, страдать, а я хочу покоя. И спать хочу.

– Стели в своей комнате, где и что лежит, ты знаешь. Софи, дай роман почитать, у меня все равно старческая бессонница.

– Ноутбук я оставила в прихожей. Найдешь в «Моих документах».

Дочь поцеловала его в щеку и отправилась в комнату, когда-то называвшуюся детской, где до сих пор были расставлены по полкам куклы и книжки для детей. Арсений Александрович принес ноутбук на кухню, включил его, заварил кофе и достал сигареты – иногда тянуло выкурить одну-другую. Но прежде чем закурить, он тихонько заглянул в комнату дочери, иначе София, учуяв дым, будет его ругать. Бедная девочка переполнилась впечатлениями, устала, поэтому заснула быстро. Вернувшись на кухню, он закурил и нашел главу…

На которой его чтение закончилось

Не имея иных версий, а также улик и следов, ведущих к убийцам, при всем при том не будучи уверенным, что это именно те, кого ищет полиция, Зыбин решил приставить шпиков к дому баронессы Флорио и венгра. На баронессу он кинул преданного делу Пискунова с товарищем, приказав (по возможности) проникнуть внутрь двора и разнюхать, что там да как. По их данным, госпожа Флорио снимала дом, который возвышался в глубине сада, по обеим сторонам усадьбы пустовали особняки, так как хозяева выехали на летний отдых – устали от балов, салонов и безделья, но немногочисленная прислуга там осталась.

Сыщики прибыли засветло, прохаживались вдоль тихой улицы, а с темнотой подошли к ограде. Пискунова никто не уполномочил взять на себя командование, однако он добровольно становился в позу начальника, меняясь при этом невероятно. Да, в мечтах он давно именовал себя его превосходительством и сидел в резном кресле да в огромном кабинете, на самом деле чина он не получил за многолетнюю службу, так и прозябал в тайных агентах.

Двор пустовал, вообще никто не выходил из дома и не заходил туда, а баронесса выехала в экипаже. И что в отсутствие хозяйки делает прислуга? В карты режется, в лото играет, по углам амурничает или спит. Пискунов снял шляпу, трость поставил у ограды и взялся за прутья решетки, бросив напарнику:

– Подсоби, любезный.

Молодой человек подставил руки и толкнул Пискунова вверх, тот перелез через ограду и спрыгнул во двор.

– Лезь за мной, – приказал Пискунов, надевая шляпу, без которой порядочного человека легко спутать с хамом.

Оба двинулись бесшумно к дому, озираясь по сторонам и придерживаясь темных мест, деревьев и кустов.

– Меры предосторожности не бывают лишними, – учил Пискунов сыщика. – А коли нам удача выпадет, его высокоблагородие премию выдать обещали-с. Теперича давай обойдем особнячок-с да поглядим в окошки-с.

Они крались вдоль стены, к сожалению, окна находились высоко и безнадежно темнели, а Пискунов хотел найти светлое окно, не закрытое шторами. Он крался первым, за ним напарник, так добрались до угла…

Вдруг что-то сзади – бух! И второй раз – шмяк!

– Потише, любезный! – свирепым шепотом бросил через плечо Пискунов, высматривая за углом обстановку.

Но решил взглянуть на своего помощника, повернулся… да так и обмер. Вместо напарника увидел мужика в длинном фартуке. «Дворник!» – успел подумать он, а следом снова – бух! Но уже по его голове.

Суров не понимал ее! По улицам на лошади скакать она опасается, а войти в дом, где живут незнакомые люди, а также каково их число, не боится!

– Боюсь, – подтвердила Марго. – Но я же с вами!

– А я один, – злился Суров. – Без вас мне будет…

– Не будет! Один вы туда не войдете! И не спорьте со мной. Идемте, идемте. Эти люди не посмеют поднять руку на графиню.

– Вы забыли, что они могут быть убийцами!

– Не кричите, вас услышат.

«Очень неосторожно, непродуманно, глупо» – так думал Суров, но Марго состоит из одного упрямства, помноженного на безрассудство. Он шел за нею, продумывая свои действия, главное – держать ее за своей спиной и дать возможность уйти к лошадям в случае опасности. Перед тем как взойти на прогнившее крыльцо, подполковник задержал ее, взяв за локоть, и сделал последнее наставление:

– Ежели вам придется бежать, садитесь на мою лошадь, ведь в дамское седло без посторонней помощи вам трудно будет сесть, а в мужском вы скакали. И зайдете только тогда, когда я дам знак, обещаете?

– Обещаю. Стучите же!

Вытащив пистолет, Суров громко постучал, вскоре послышались шаги, затем мужской голос спросил:

– Кто и чего надо?

– Открой, дело спешное.

Высадить дверь – даже силу прикладывать не пришлось бы, но грохот может повернуть ситуацию в пользу обитателей лачуги. Больше не понадобилось убеждать открыть, скорее всего, у беспечности есть простейшая причина: здесь не бывает чужих.

Дверь отворилась, показался мужчина со светильником времен Куликовской битвы. Суров буквально налетел на него, вместе они упали в сени, раздался грохот, а Марго, забыв все обещания, кинулась внутрь. Заметив краем глаза, что Суров побеждает (по-другому и быть не могло), она вбежала в горницу, возможно, это помещение еще имеет некие названия, но ни одно не соответствовало бы тому убожеству, которое предстало ее глазам.

Впрочем, она сразу же отвлеклась от непередаваемой нищеты, ибо кто-то взвизгнул, Марго не сразу поняла, что это Адель. Разглядев ее под лоскутным одеялом, а также перекошенное страхом лицо и обнаженные плечи (больше никого здесь не было), она крикнула:

– Александр Иванович, не входите!

Поздно! Он же услышал крик, подумал, что непослушная графиня попала в лапы преступников, и бросился спасать ее. Заметив Адель в постыдном виде, Суров, смущенно буркнув «пардон», ретировался в сени.

– Что это значит, ваше сиятельство? – дрожа, вымолвила бедняжка Адель срывающимся голосом.

Марго чрезвычайно сконфузилась, да если бы ее застали голой в постели с мужчиной, она бы растерзала наглецов. Да, стыдно, но поступок свой надо объяснить:

– Это значит, что мы ошиблись. Я прошу прощения, сударыня.

– Что значит – ошиблись? – с отчаянием произнесла Адель, отбросив одеяло и хватая свои вещи. – Что с Володей? Где он?

Графиня отвернулась и перенаправила вопрос в сени:

– Александр Иванович, что с Володей?

– Приходит в себя. Адель, я еще раз прошу прощения…

– Это ужасно, ужасно… – заплакала та, лихорадочно одеваясь. – Вы проникли в мою тайну… Почему, почему?

– Не могу вам сказать. Обещаю, об этом никто не узнает, а вас я не осуждаю, но… как вам не страшно приходить сюда?

– Я люблю Володю, а здешний народ не так страшен, как думают. Наше общество куда страшнее… Он преподавал математику, частные уроки… сейчас без места. Володя – тонкий, умный человек… впрочем, это неважно. Ежели тетка узнает, она выгонит меня, вы не представляете, какая она жестокая. Вот, поглядите…

Марго повернулась к ней – Адель стояла, приподняв нижнюю юбку, которую успела надеть. Ее ноги у щиколоток были усеяны ранками и шрамами, а лицо выражало страдание, мольбу и отчаяние одновременно.

– Что это? – потрясенно выговорила Марго.

– За малейшую провинность тетка наказывает меня, натравливая своих собак. – Адель продолжила одеваться, постоянно всхлипывая. – Да, собаки малы, но когда их целая свора, когда они получают команду, а ты не имеешь права отбиваться, остается только терпеть.

– Поразительная жестокость. А что еще делает ваша тетя… необычного?

– Не знаю, мне не разрешено гулять по дому, только к столу выхожу. В мои обязанности входит читать ей, растирать ноги, сидеть ночью у постели, ежели тетке снятся дурные сны. Ее вся прислуга боится, она чудовище.

– Зачем же вы терпите?

К этому времени Адель полностью оделась, вопрос Марго вызвал у нее усмешку, пропитанную горечью:

– А что делать? Уйти? А на что жить? У меня ничего нет, кроме статуса столбовой дворянки. Я ворую продукты и приношу Володе, а ежели мы с ним будем жить здесь… Маргарита Аристарховна, умоляю вас…

– Я же обещала! Еще ни один человек не упрекнул графиню Ростовцеву в низости. Но я попрошу вас об одном одолжении…

– Да все, что хотите! – пылко воскликнула Адель.

– Взамен обещаю составить протекцию вашему Володе, а также дам вам денег, чтобы вы начали свою жизнь, а не жили теткиной. Вы согласны?

– Да! Да! Да! – снова заплакала Адель.

– В таком случае прошу вас поехать с нами, по дороге расскажу, что вам надлежит сделать.

Володя, мужчина лет тридцати пяти, не поражал женского воображения, однако выбор – дело вкуса, Адель ведь тоже не красавица. Марго не забыла извиниться и перед ним, пообещав помочь найти место, он рассыпался в благодарностях, вышел их проводить. Адель усадили на лошадь Марго, графиня села в мужское седло, а Суров взял обеих лошадей под уздцы…

Кирсанов опустил голову, давясь смехом, тогда как Зыбин ходил от стены к стене по арестантской, взмахивая руками и оглашая участок криком:

– Черт знает что! Заставь дурака богу молиться, он и лоб расшибет! Да как вы посмели свои хари бессмысленные туда сунуть?..

– Так вы-с… приказали-с… – проблеял Пискунов.

Сыщиков, связанных по рукам и ногам, доставили в коляске полицейские, которых позвали дворник с конюхом. Встретил их в участке Кирсанов и велел отнести в арестантскую, затем послал младшего городового за Зыбиным, оставив нарушителей порядка как есть.

– Я?! – прорычал Зыбин, потрясая кулаками в воздухе. – Я приказывал пробраться ночью-с! Когда все спят! Вы же дело погубили…

– Никак нет-с! – робко вымолвил Пискунов. – Клятвенно клянемся, мы ни слова… нас за воров приняли-с, а мы не отрицали-с…

– Дурр-р-рак! – оглушил Зыбин, отчего Пискунов и его напарник зажмурились, втянув головы в плечи. – Два дурр-р-рака! Кирсанов, ступай за мной!

– Прошу прощения, а с этими что делать? – спросил тот.

– А пущай посидят. Ночь проведут в арестантской, авось ума наберутся. Впрочем, где взять то, чего отродясь не было?

– А веревки? Развязать?

– Не-ет, – протянул ядовито Зыбин. – Пущай связанными сидят, пущай все неудобства испытают на своей шкуре. Тьфу, поганые хари!

По пути к кабинету он ругался, понося сыщиков, пока не увидел графиню Ростовцеву с подполковником.

– Как хорошо, – кинулась она к нему, – что мы вас застали. У нас есть план…

– Прошу в кабинет, сударыня, – пригласил Зыбин, перебив ее.

Сейчас он был согласен на самые дерзкие, безумные планы, лишь бы прояснить, кто замешан в убийствах, а ее сиятельство прибыла с места наблюдения, вероятно что-то разузнав.

Разумеется, данное Адели слово пришлось частично нарушить, но тут важно, как преподнести пикантную сцену, Марго удалось это сделать мягко, не пороча несчастную девицу. Над ее планом Зыбин глубоко задумался, просчитывая прежде всего последствия неудачи. Видя его нерешительность, она принялась убеждать:

– Разве жестокость не основание произвести проверку? К тому же мне кажется странным запрет племяннице ходить по дому.

– Оно так… – кивал он. – Да кого послать? Вон два дурака уже схвачены людьми баронессы и доставлены в участок. Неосторожны были.

– М-м-м… – разочарованно протянула Марго. – Коль их доставили, а не убили, то баронессу подозревать не стоит.

– Я приставил сыщиков к венгру.

– К Медьери?! О нет, Виссарион Фомич! Это невозможно! Уж лучше приставьте к его родственнице Лисии.

– Да уж приставил, сударыня, приставил.

– Я согласен пойти, – вызвался Кирсанов. – Полагаю, тянуть нельзя.

Марго не посмела предложить свою кандидатуру, зато это сделал подполковник:

– Ежели не возражаете, я тоже могу пойти. И денщика захвачу, человек он бывалый, проверенный – свою голову скорее подставит, чем чужую.

– Троих довольно, – сказал Кирсанов, тем самым выказав доверие Сурову. – А полицейские будут неподалеку.

На весах: четыре трупа, провал в работе сыщиков, вероятность получить пятую девицу, погибшую от рук убийц, и больше ничего – одни предположения без каких-либо оснований. Зыбин дал согласие.

Комната была Сережкина, поэтому Илларион осведомился, не подумав, что наносит Настеньке оскорбление:

– А ты где спишь, Сережка?

– В кабинете, – ответил друг. – Ну, вы тут… а у меня счета.

Илларион оценил поступок Сергея, давшего ему возможность объясниться с Настенькой наедине, хотя он готов был и при нем поставить девушку перед выбором: или я, или он! Настасья сидела на кровати печальная, не выказав радости, когда он пришел, и в его душу закралось подозрение, что подлый Сережка забрал у нее главное достояние – честь. Ну что ж, теперь она убедится в истинном благородстве, но сначала как-то нужно начать.

– Позвольте вас спросить, Настасья Назаровна, почему вы здесь?

Сейчас она заплачет, повинится, и пойдут они отсюда рука об руку… в общем, предрассудки – прочь, Илларион заранее простил ее. Однако Настенька не вписалась в его романтическую пьесу, удивившись:

– Разве Сережа вам не говорил?

– Нет-с. – Илларион заходил по комнате, давая понять ей, как ему это неприятно, что и на месте не устоять. – Я поставлен перед фактом. Прискорбным фактом, должен заметить, и хотел бы знать всю правду-с.

– Он спас меня от похитителей и спрятал здесь.

– Спас?! – потерялся и разочаровался Илларион. – А я хотел стреляться с Сережкой.

– Бог с вами! Из-за чего же?

– Из-за вас, Настасья Назаровна!

– Вы меня удивляете. Я-то при чем?

Он был слегка раздосадован непониманием со стороны Настеньки, но и ждать больше не хотел. Сегодня и сейчас она должна дать ответ, юноша уверовал, что ему гарантирован положительный результат, ведь Сережка на ней не женится – она ему не пара, потому как бесприданница. Поэтому он смело выпалил на одном дыхании:

– А при том! Я полагал, что он увез вас для забавы, это непростительный проступок, он должен быть наказуем. Мною-с! Потому что… я люблю вас и прошу вашей руки! Понимаю, сейчас не время, но жизнь продолжается. Слово за вами, Настасья Назаровна.

Бесприданница вытаращила глаза и кусала губы, будто он предложил ей повеситься на одном суку с ним, а она не решалась. Илларион стоял в той же позе революционера перед казнью, которую отрепетировал перед зеркалом, и ждал приговора. Настенька протяжно вздохнула, раз ему нужен ответ, делать нечего, правда, она постаралась смягчить отказ милосердным тоном:

– Вы милый, хороший, добрый, но… Вы живете в каком-то ненастоящем мире, придуманном вами, все у вас непросто, вычурно. Даже благородство, простите, ненастоящее, игрушечное. Ну, какой вы муж, Илларион? Сами посудите.

– Значит, нет! – театрально свесил он голову.

– И обижаетесь по-детски, как мальчик. Вы мне друг и будете им, но не более. Ступайте домой, вас маменька ждет, волнуется.

Он выбежал, не попрощавшись, а Настенька рассмеялась не над ним, нет-нет, скорее, от возникшей неловкости. При всем при том Илларион будто встряхнул ее, освободил от некоего гнета, сдавливающего душу, ведь он прав: жизнь продолжается. Она слезла с кровати, вышла из комнаты и нерешительно постучалась к Сергею.

– Да-да? – отозвался тот, когда же Настенька вошла, без интереса поинтересовался: – Ушел Лариоська?

– Ушел. Сережа, можно я посижу с вами?

– Садись. – Сергей, не глядя, протянул руку к стулу, придвинул его. – Только со мной скучно будет, развлекать я не умею, да и не до того нынче.

– Безделье еще скучнее, – присаживаясь, сказала она. – Я могла бы помочь вам со счетами, в гимназии училась на отличные отметки, а у мадам Беаты вела учет делам, она же очень непрактичная.

– Да? Ну, давай помогай…

Время от времени Сергей наблюдал за ней, и то, как она писала, считала, шевеля губами, находила ошибки или расспрашивала о чем-либо, рождало незнакомые чувства. Он поймал себя на том, что так и просидел бы всю жизнь в этой комнате, любуясь ею, не похожей на бедовых девок, которые нравились ему раньше.

Пошел третий час ночи, а сигнала не поступало. Ночь выдалась на редкость безмятежной и тихой, что было некстати. Обычно то там, то тут собаки голос подавали, ведь в каждом особняке их множество, начиная от охотничьих и кончая дамскими капризами – мелюзгой, которая спит на подушках, как у старухи Кущевой. Сегодня город словно вымер, даже ветер не шевелил листья на деревьях. Хотя сверчки трещали наперебой, но, как ни странно, они только добавляли тревожную нотку, а не разбавляли тишину.

Зыбин, которому безумно хотелось спать (изредка он и похрапывал), находился в коляске в переулке, чтобы не маячить зря. Здесь же скучали, а то и дремали на ступеньках магазина полицейские. Наконец прибежала Марго с сыщиком и, забравшись в коляску, сообщила Зыбину:

– Адель подала сигнал, теперь будем ждать.

– Фонари я погасил, – отчитался сыщик.

– Голубчики, – повернул голову к полицейским Зыбин, – маленькая дислокация, как условились. Трогай, любезный, – приказал он кучеру.

Полицейские и коляска вывернули на совершенно темную улицу.

В то же время Кирсанов, Суров и Степан спрыгнули с ограды в парк, тотчас к ним подбежала Адель:

– Прошу простить меня, у тетки бессонница, я дала ей таблетку и ждала, когда она уснет, да ее ничто не берет.

– А остальные в доме? – поинтересовался Кирсанов.

– Спят как будто. Собакам я подсыпала снотворного. Идемте.

Преодолев парковую часть, они очутились у черного хода, Адель вошла первой и подняла с полу уже горевшую лампу, предупредив:

– Будьте осторожны, я не рискнула подсыпать снотворного всем слугам, только сторожу, чтобы забрать ключи… Я очень боюсь.

– Будьте покойны, мадемуазель, мы не подведем, – шепотом сказал Кирсанов. – Первый этаж вы хорошо знаете?

– Разумеется. Несмотря на запреты, дом я знаю, иначе и быть не может, не бывала лишь под домом.

– А есть ли на первом этаже потайные места, где вам не удалось побывать? – уточнил Суров.

– Нет, что вы. Так или иначе…

– Тогда, – перебил ее Кирсанов, – давайте осмотрим цокольный этаж.

Шли за Аделью, освещавшей дорогу лампой, вскоре подошли к двери, ведущей вниз. Мадемуазель нервно перебирала связку ключей, вставляла в замок, но ни один не подошел, после третьей неудачи Степан сдвинул козырек форменной фуражки назад и выступил вперед:

– Позвольте мне, сударыня…

Он присел, осмотрел замочную скважину, затем ключи, сравнивая их с отверстием в двери, Адель светила ему, то и дело умоляя:

– Быстрей… Боже, как неспокойно… Ну, что?

Степан сделал правильный выбор, ключ повернулся. Вчетвером спустились по короткой каменной лестнице, но тут произошла заминка – Адель не знала, куда вести спутников, ибо справа тянулся коридор, а прямо была еще одна дверь.

– Степан, открывай эту дверь, – велел Кирсанов. – Возможно, там есть еще один подвал.

Снова Адель светила денщику, но чтобы она не нервничала, Кирсанов занимал ее разговором:

– Мадемуазель, вы не замечали за теткой странностей?

– Она вся из странностей, которых не счесть, главная из них – злоба и животный страх перед смертью.

– А есть ли подозрительные люди, с которыми она секретничает?

– Все ее окружение состоит из сплетников и доносчиков.

– Я имею в виду мужчин. Вы когда-нибудь видели худого и высокого господина с неприятным длинным лицом и огромными белесыми глазами?

– Вы описали человека, похожего на одного из докторов тетки, но я не знаю, как его зовут и где он проживает…

– Готово, – сообщил Степан.

Действительно, ступени вели вниз, но ожидания не оправдались, это был глубокий и холодный подвал, где хранились овощи. Они вернулись, теперь Степан открывал двери по бокам узкого коридора. Первое помещение оказалось забито хламом, денщик не вынимал ключа и закрыл быстро. Второе…

– Надо бы узнать, где живет тот доктор, – сказал Кирсанов.

– Попробую выяснить у лакея, которого за ним посылали, – пообещала Адель. – Тетка крайне подозрительна, у нее я не стану спрашивать…

Второе помещение представляло собой склад солений – вдоль стен стояли бочки, сверху свисали колбасы, окорока, сухая рыба и тому подобное. В третьем вообще ничего не было, в четвертом – кипы бумаг, газет, журналов, а на полках всяческие мелочи, вышедшие из обихода. Послышались шаги, все четверо замерли, определяя, откуда идет звук. Адель погасила лампу, дунув в стеклянное горлышко…

13

Два орла опоздали, в кабинет начальника вошли на цыпочках, стулья заняли дальние и застыли на них как изваяния, вылупив бессмысленные глаза в пространство. Стоило Киму Денисовичу взглянуть на них (и не только ему, судя по ехидным ухмылкам), он все понял, поэтому сначала по бытовухе прошлись галопом, потом таким же образом по разбойному нападению, Камиллу не затронули, в общем, не совещание было, а скачки. Он отпустил всех, кроме двоих.

– Артем и Вовчик, вы останьтесь.

Подозревая (профессия у них такая – подозревать), что сейчас будет взбучка, оба орла как-то сразу обмякли, виновато опустив головы. А Ким Денисович, с укоризной поглядывая на провинившихся, налил в два стакана воды, из ящика достал большие таблетки в упаковках, по одной кинул в стаканы, те зашипели, выбрасывая к поверхности пузырьки.

– Пейте! – одновременно он отодвинул стаканы от себя.

Подошел самый крепкий из парочки – Артем, взял питье и, покосившись на начальника, робко спросил:

– Что это?

– Средство для реанимации алкашей, – проворчал начальник. Он дождался, когда оба выпьют зелье и замрут в ожидании чуда реанимации, после этого наехал: – Вы когда-нибудь меня видели свински пьяным? А пью я не меньше вашего!

– Мы не пья… – завибрировал Вовчик. – Мы вчера по чуть-чуть…

– Чуть-чуть, – прорычал Ким Денисович, – это когда на следующий день являются на работу как огурцы с грядки! А вы нетранспортабельные. Два непьющих были, и те скурвились! Что праздновали, орлики? – Оба, не сговариваясь, вяло махнули рукой, значит, заливали горе. – Артем, ты с понедельника занимаешь мое кресло, приказ подписан…

– Че, правда? – Но реакция была слабенькой, видимо, таблетка на больную голову еще не подействовала. – Я думал, это треп.

– Как разговариваешь с начальством! По-твоему, я трепач?

– Извините, товарищ полковник.

– А вы куда? – подал голос Вовчик.

– На повышение. – И Ким Денисович ласково так пообещал: – Буду каждый день снимать с вас стружку. А пока мы не заняли свои новые кресла, соберите травмированные алкоголем мозги в кучу и отчитайтесь: что у вас по Мышко?

Поскольку «собрать мозги в кучу» касалось исключительно Артема как старшего по званию, Вовка расслабился, тем более что ожидаемого выговора не будет, как он понял. А другу пришлось пошевелить языком.

– Подозреваемые постепенно отсеиваются, но мы еще не у всех алиби выяснили, не все мотивы…

– Конкретно, кто и почему? – перебил его Денисыч.

Пытка продолжалась в течение часа, за это время Артем, несмотря на дискомфортное состояние, прошелся по всем подозреваемым, ответил на дополнительные вопросы и закончил:

– Вовка предложил не списывать со счетов и Ольгу Митягину, кажется, она неровно дышит к Рогозину, ночует у него…

Вовчик встрепенулся, пожал плечами:

– Я такое говорил? Когда?

– Вчера, – вяло напомнил Артем. – И что-то в этом есть. Только Ольге, если Рогозин ее цель, выгодно убрать с дороги его жену, что было проще простого, но Камиллу задушить… мотива нет. С другой стороны, Митягина открещивалась от нее, как могла, то есть активно, что подозрительно выглядит. И еще… она знакома с Эриком, бойфрендом Камиллы, я о нем рассказывал.

– Бойфренд спокойно смотрел, как его дама спит с другими мужиками? – недоверчиво произнес Ким Денисович. – Ну и нравы… мать вашу! Проверить алиби всех без исключения. Ольга говорит, что они с Рогозиным на момент убийства находились в его квартире? Хм. Ну, язык без костей, а у него-то как раз мотив железный. Проверьте. Подловите коллег, поинтересуйтесь, не было ли в тот день мероприятий, вдруг кто-то из фигурантов странным образом исчез, ну, сами знаете. И парня… Эрик, да? И его алиби проверьте. Кто еще?

– Хацко, – ответил Артем. – Но это пока так… наметка, а не подозреваемый. Кстати, ребята объезжают все возможные точки общепита, ведь Камилла неплохо поужинала.

– Ясно, ступайте работать, поблажки не ждите. – Ким Денисович дождался, когда оба орла выползли из кабинета, потом якобы вспомнил: – Эй, Вовка! Иди сюда, таблетки возьми.

За таблетками тот буквально прибежал, видимо, почувствовал их волшебную силу. Начальник протянул несколько штук в одной упаковке, зажатой между двумя пальцами, но как только парень хотел взять их, убрал вместе с вопросом:

– С какой радости вы нажрались? Давай, давай, выкладывай.

– София нас бросила.

– Ха, после вчерашнего демарша Лики это неудивительно.

– Вы знаете?!

– А как же. Передай этому идиоту, что я бы тоже его бросил. Одной ребенка сделал, другую у мужа уводит… Во дает, мачо хренов! Так, через час выпьете еще по одной, если легче не станет, через пару часов еще. Катись.

Вовчик не передал грубые слова начальника Артему, зачем человека травмировать, ему и так плохо. Оба, попав в кабинет, не выждали положенного часа, а тут же налили в стаканы воды и кинули туда таблетки. Выпили. Сели и ждали, когда наступит облегчение, приложив к вискам по стеклянной бутылке с минеральной водой. Вовка подсчитал, что выпил вчера примерно бутылку водки, для его щуплой конституции это смертельная доза, а он еще и курил! Артем – две приговорил, так он же как слон. Все равно жуть! Как не умерли оба? С другой стороны, отвратительное физическое состояние притупило переживания, стало быть, польза есть.

Артем с Вовкой еще и вздремнули, а потом, чтобы прийти в норму, глотнули кофе. После вдвоем отправились в фирму Хацко – поодиночке сегодня тяжко работать, извилины со вчерашнего вечера выпрямились и пока не изогнулись обратно, а на двоих и прямые сгодятся.

Евгений Хацко принял их в большом ангаре для авиалайнеров, где стены и обстановка кричали: здесь обитает господин из отряда небожителей. Однако в небожителе было нечто знакомое и роднившее его с двумя оперативниками: слегка подпухшая физиономия, симптоматичный блеск глаз… Он же с бодуна! Или принял на грудь рюмку-две, а с таким субъектом диалог завязывается просто. Артем выложил на стол фото Камы, следом опустился в кресло и спросил:

– Знакома вам?

– А что такое? – У Хацко беспокойно забегали глазки.

– Проходит она у нас по одному делу, – уклончиво ответил Артем. – Желательно знать, что она была за птаха.

Небожитель оказался человеком благородной закваски, не стал чернить женщину, но очень уж заигрался (видимо, по пьяни):

– Хм, Кама – это… с чем бы ее сравнить? Изумруд в навозе. Она не создана для быта, нищеты, рутины, в ней огонь. Скажу по секрету, как мужчинам… – Он подался корпусом вперед, Артем сделал то же самое, Евгений Богданович, сложив пальцы в щепоть, покручивал ими в воздухе, отображая только ему понятный смысл. – Если бы вы видели ее ноги… от щиколотки до… А если бы соприкасались с ее кожей… что на животе, что на груди… Мне можно позавидовать.

Иезуитски улыбаясь, Артем положил одну фотографию на стол, вторую, третью, дескать, ноги мы как раз видели во всей красе, и не только ноги. Мимика Хацко преобразилась. Евгений Богданович в сердцах ударил пальцами по краю стола и, став самим собой, а не гурманом женских прелестей, обиженно прогнусавил:

– Вот стерва! И вам подкинула!

– А кому еще она подкинула фотки? – подхватил Вовчик.

– Кому-кому! Жене! Продала их за тридцать штук рэ. Дура, просила бы больше, моя Тонька дала б. Теперь я ночую здесь, домой меня не пускают.

– Итак, вы изменяли жене с Камой…

Артему не удалось закончить фразу, Хацко перебил его, это был стон раскаяния с восторгом, возмущения с тоской:

– Ребята, хоть вы меня поймите! Вы мою Тоньку видели? Метр на метр с прической и на каблуках! Вот, смотрите, – ткнул он пальцем в запекшуюся ранку на виске. – Я ей говорю: «Разденься и посмотри на себя в зеркало, захочешь ты то, что там увидишь?» А она в меня кинула пепельницей! Но это ж правда! А тут такая… губы, шея, грудь, бедра… и все для меня! Как было не соблазниться? Но бросать семью я не хотел, нет. Тонька хоть и злобная мегера с фигурой бегемота, а жена. Поорет, побесится и никуда не денется.

– Короче, вы отказались жениться на Каме, и она вам отомстила, передав жене фотографии, – сделал вывод Артем.

– Примерно. Но красиво отомстила, чисто по-женски. Так поступает только любящая женщина.

Артем с Вовчиком переглянулись, у обоих в голове проскользнула одна и та же мысль: придурок. И вообще, знает ли он, что…

– Каму убили, – сказал Вовка. – Как вы думаете, кто мог…

– Что?!! – побагровел Хацко. Нет, он явно не в курсе, так играть отчаяние, когда тормоза смазаны спиртным и легко скользят, невозможно. – Камиллу?!! Ай, беда, беда… Такое богатство убить!.. Кто мог, кто посмел… Вот что скажу я вам: Тонька ее убила.

– Какая Тонька?

– Жена! Она, она. Тонька грозилась уничтожить Каму, она узнала ее на фотографиях. Да больше некому. Кама безобидная, с ее красотой могла многого добиться. Как убили, чем?

– Напали сзади и задушили.

Евгений Богданович задумался, грызя от волнения ноготь и, похоже, что-то вычисляя, наконец выдал:

– Нет, жена не достанет. Даже не допрыгнет – Кама высокая… А знаете, Тонька могла нанять человека… этого… киллера.

– Киллеры обычно стреляют, – просветил его Вовчик.

– Неважно! Моя жена завистливая, злобная, жадная и зарвалась, а уж когда на ее собственность покусились, а собственность – это я, она порвет на куски всех подряд. Умоляю, выведите ее на чистую воду, я вам премию выплачу.

Еще минут десять он распинался по поводу жены и Камы, предложил коньяку, но лить спиртное на свежие дрожжи – они же не алкаши в самом-то деле. И не смертники, ибо за рулем сидят по очереди, а голова и без того пустая. Очередь вести машину была Вовчика, но прежде чем тронуться в путь, Артем подвел итог:

– Еще один минус – у этого имбецила алиби, он пил в ту ночь с тремя подчиненными. Жена при должности, на фиг ей кровь проливать при всем желании отомстить за мужа? К тому же она «не достала б» до шеи Камы…

– Как он жену нам сдавал, говнюк, – осудил Вовка.

– Выгодно, наверное, чтобы мы ее загребли. Ладно, посмотрим.

– Уф, не хочется, чтобы это был Рогозин, а дорожка ведет к нему.

«Я сошла с ума. Я сошла с ума», – мобильник оповестил, что звонит Лика, но Артем не отреагировал, сказал Вовке:

– Слушай, я сегодня никакой, давай завтра на пост ГИБДД смотаемся и выясним, в котором часу выезжал Эрик, раз начальство этого требует. А сейчас поехали домой, отоспимся.

Не думала София, что один день, один час, нет, одна минута способна перевернуть всю жизнь. Находясь на заднем сиденье автомобиля, она проживала этот труднейший день заново.

С утра она кипела (по поводу Артема, разумеется), а куда-то пар нужно было выпустить, посему решила немножко осложнить жизнь редактору газеты, позвонила. В трубке долго шушукались, наконец он ответил, и София сказала тоном стопроцентной стервы:

– Добрый день, я София Уварова. Ваша журналистка уговаривала меня дать ей интервью, я согласилась, почему же вышел другой материал?

– А как вы докажете, что у вас был договор?

– Не буду напоминать вам о журналистской этике, раз вы не в курсе, что это такое, но утешу вас: я сделала диктофонную запись.

– Запись не действительна, если сделана без согласия…

– В суде будете доказывать неправомочность моих действий. До свидания.

Теперь пусть и он покипит. Все-таки в мести есть своя прелесть: легче стало. София забрала с подоконника банку с маринованными огурчиками и, уставившись в монитор, аппетитно захрустела ими, как вдруг вбежала Инесса – ходячая новостная газета:

– Соня, представляешь, твой Артем с Вовчиком пришли с такого бодуна… мама моя! Почти лыка не вяжут, я думала, пьяные.

– Чего это он мой? – фыркнула София и придвинула к ней банку с огурчиками. – Хочешь?

– Не, я их только под водочку. Вчера вроде была другая банка…

– Так то вчера. – София захрустела новым огурчиком, не отрывая взгляда от монитора. – Обожаю корнишоны, правда, хотела купить помидоры, но их не было. Какие еще новости?

– Денисыча передвигают в кресло начальника УВД.

– Давно пора. А кого на его место посадят?

– До сих пор тайна! Может быть, к вечеру узнаю. Ну и молотишь ты огурцы… Ой, я когда Машку носила, меня все на кислятину тянуло или на халву, потом три года халву видеть не могла. А с Петькой вообще без проблем.

– Ты в каком смысле… – похолодела София.

– Ну, банками жрут соленое, когда… Не проверялась еще?

Дошло! О-ой!.. Когда же были последние критические дни? София порылась в памяти… по спине пробежали мурашки: давно! Но это еще бабушка надвое сказала, может быть, застудилась, да и подтверждение получить сейчас просто. Вскочила она, будто с пороховой бочки, схватила сумочку, лихорадочно вытащила кошелек, Инесса догадалась, куда она намылилась, и услужливо подсказала:

– Ближайшая аптека кварталом ниже.

В аптеку София неслась, словно гончая за зайцем, тест на беременность купила, вернулась с той же скоростью и рванула в туалет. Настал момент, когда надо посмотреть на реакцию, а руки дрожат, ведь нужен отрицательный результат. Но интуиция, подлая, издевается: положительный, положительный… София встала ближе к свету, чтобы не ошибиться…

– Черт! – навалилась она спиной на стену, подышала, чтобы в обморок не грохнуться, и снова посмотрела на тест. – Черт!

Понурая София с упаковкой вернулась в кабинет, Инесса все еще сидела там, а как же! Чтобы она первой не узнала, а потом не рассказала всему свету – это была бы не Инесса. А Софии было не до нее, присев, она тщательно изучала упаковку.

– Че ты там ищешь? – полюбопытствовала Инесса.

– Срок годности. Кажется, просроченная…

– Значит, да. А я тебе без теста скажу: ты залетела.

– Слушай… – Бесполезно ее просить, глупо, но язык не послушался. – Прошу тебя, не говори никому… очень прошу.

– От Артема, – закончила дознаватель. – Зуб даю – никому!

Выпроводив Инессу, София созвонилась с приятельницей, которая точно скажет: есть или нет, она гинеколог. Дорога казалась ей нескончаемой, появилось ощущение, что и температура поднялась, и нервный тик начался, и сердце останавливалось, но надежда ее не покидала. Но покинула, когда услышала приговор:

– Девять недель. Надеюсь, ты не сделаешь очередную глупость по велению своего тупого Борьки? – Приятели Софии не любили ее мужа.

– Это не от Борьки, – призналась она, находясь в полном упадке.

– Значит, появится умный ребенок. Чего нос повесила? У меня тут толпы на адовы муки согласны пойти ради детей, а ты! Не говори Борьке, что не от него, так многие женщины поступают. Выйдут замуж за того, кто, по их мнению, годится для семьи, а для продолжения рода не очень, и беременеют от другого. Потом верны мужу всю оставшуюся жизнь, а ребенок растет здоровым с любящим отцом.

– Я так не смогу.

– Короче, на учет становимся? – наседала на нее приятельница. – Ну, представь, появится кроха, которая будет по-настоящему тебя любить, и это на всю жизнь. А ради чего ты вообще живешь?

Действительно, ради чего? Одно время жила ради Бори – большего идиотизма просто не бывает, растратила свою энергию на убогое счастье. Теперь что у нее есть? Книги, которые она пишет, папа, а где смысл? Не гипотетический, а конкретный, способный оправдать ее существование, дать стимул? Нет его. Может, у нее и крыши нет над головой, денег, чтобы растить ребенка? Много-то и не нужно. Ну, будет матерью-одиночкой, подумаешь!

– Я оставляю ребенка, – сказала София.

– Умница! Сейчас выпишу направления на анализы…

А София вдруг почувствовала, что принятое решение будто смыло с нее какую-то оболочку, нечто сковывающее. Освободившись, она глубоко вдохнула и улыбнулась приятельнице, довольно быстро прошли симптомы нервного расстройства, на смену им пришли смелость и решительность. И пока держится это новое состояние, София решила не откладывать разговор с Борисом. Да, сегодня надо это делать, сейчас. Не знала она, что не все новости исчерпаны.

София приехала к офису мужа на такси, расплатилась и, сделав всего несколько шагов, остановилась, взметнув брови. В их машине Борис взахлеб целовался с… лица София не видела, только волосы, но наверняка это юная особа. Вот-те раз! Стало весело, нет, правда, весело. Недолго думая, София открыла заднюю дверцу и залезла в салон:

– Извините, что помешала…

Борис глянул назад, издал неопознанное слово и сполз по сиденью вниз, его как бы не стало. Девица – красивая, ничего не скажешь, – замерла, съежившись, а София, сдерживая смех, обратилась именно к ней:

– Сейчас я вынуждена забрать мужа, он должен отвезти меня домой, а вы приезжайте к нам часика через два, к тому времени Боря освободится. Хорошо?

Та с ужасом посмотрела на нее и вылетела из машины пулей, боясь, что жена опомнится и выдерет ей волосы, потом побежала вдоль улицы, да как!

– Боря, поехали, – тронула его за плечо София. – Мне надо собрать вещи, надеюсь, ты отвезешь меня к папе?

До него дошло, что убивать его законная жена не будет, и Борис судорожно завел мотор и поехал, опасливо поглядывая на нее в зеркало. Через пару километров он обрел дар речи:

– София, я должен…

– Молчи уж, – мягко перебила она. – С твоей стороны нечестно удерживать меня всеми способами и одновременно иметь любовницу.

– А что мне было делать? – пошел он в нападение, это же его излюбленная тактика. – Ты со мной не спишь, часто вообще не ночуешь дома…

– Борька, не оправдывайся, все весьма кстати вышло, я этому рада, потому что ты избавил меня от мук совести. Делить с тобой ничего не буду.

Она собрала вещи, никуда Боря не делся, отвез ее к отцу, но был расстроен донельзя, обижен жутко, вот чудак, но этот чудак уже отодвинулся в прошлое. София открыла дверь квартиры своим ключом, занесла чемоданы, а после заглянула на кухню, именно оттуда тянуло знакомым дымком. Ай-ай-ай, папа курит! Придется ему забыть об этой привычке, во всяком случае, дома. Он курил и…

Читал ее опус

Марго то ходила, то стояла, то приближалась к ограде и высматривала между деревьями знакомые фигуры. За оградой зияла кромешная тьма, как тоннель в преисподнюю. Вернувшись в очередной раз к коляске, где мирно дремал Зыбин, она, наступив на камешек и подвернув ногу, чертыхнулась.

– Опять вы ругаетесь, – промямлил Зыбин. – Нехорошо-с для дамы вашего положения.

– Ах, оставьте, – пробурчала Марго, забираясь в коляску. – Сколько еще ждать? За это время можно весь город осмотреть.

– Угомонитесь, сударыня, коли бы там что случилось, Кирсанов дал бы знать выстрелом – так условились. А подполковник из чьих будет?

Одно его веко приподнялось, а глаз впился в графиню, однако она этого не могла видеть, потому что лицо Зыбина укрывала ночная тень.

– Из мещан, – ответила Марго. Ее внимание было полностью приковано к усадьбе Кущевой. – Но с присвоением звания подполковника Александр Иванович жалован дворянским званием. Почему вы спросили?

– То-то я гляжу – аристократ, но не совсем, – принялся рассуждать Зыбин, не обратив внимания на ее вопрос. – Достоинство есть, выправка есть, воспитание, ум и все прочее. А спеси нет.

– Выходит, я спесивая? – завелась графиня.

– А то как же. Да не фырчите, мадам, дело-то житейское, привычное. Вам думается, вы просты, доступны-с, но это не так. Кабы другая женщина вздумала вмешаться в мое дело, я бы ей такие крылья прикрепил… летела бы она шибче самой быстрой птицы. А ваши капризы – указ к исполнению, не так ли-с?

Уличил. Да, она без зазрения совести пользовалась своим положением, он и не смел ей отказать. Однако ее капризы, как он выразился, принесли пользу ему же, и весьма существенную.

– Между прочим, я вам помогала…

Зыбин шевельнул кистью руки, вроде как отмахнувшись, что выглядело некорректно по отношению к графине, но последующие его слова, человека крайне скупого на похвалы, заставили Марго забыть о предыдущих грубостях:

– Помню, помню. В истории с Камелией, да и с чародеями ваши заслуги перед следствием неоценимы. Должен признать, у вас редкий дар, не совместимый с женской природой.

– Благодарю вас, Виссарион Фомич, – растрогалась Марго. – Ежели бы вы знали, как важно для меня ваше мнение.

– Ай, бросьте. М-да… долгонько они. Я ведь тоже из мещан, с низших чинов начинал, а вот манеры ко мне не привились. Не люб я им, манерам-то.

– А! – вскочила Марго. – Идут!

Спрыгнув на землю, она еле сдержалась, чтобы не броситься навстречу Сурову. Нетерпеливостью отличился и Зыбин, разведчики еще не подошли, а он беспокойно крикнул:

– Как там, а?

– Никаких признаков, – разочаровал их Кирсанов. – Мы осмотрели цокольный этаж и подвалы, девиц там не держали и не убивали. На первом этаже кто-то ходил, потому туда мы не заглянули, но Адель заверила, что там тем более не могла старуха держать девиц – дворни много, а дело темное и тайное.

– Худо, – огорчился Зыбин.

Настала пауза, обозначающая полнейший тупик. Из улик имелись только два словесных описания, которые могли быть не точными: карета и господин, купивший Наталью у жены ее дяди, а также наблюдавший за Настасьей, о нем вспомнил Кирсанов:

– Мадемуазель Адель говорила, к Кущевой приезжал господин, которого я описал. Он похож на одного из докторов старухи, приметы довольно яркие…

Незаконченная фраза повисла в воздухе, но это не означало, что окончательный смысл остался загадкой для всех. Зыбин вспомнил о полицейских, велел им отправляться на покой, затем задумчиво повторил:

– Доктор… Доктор…

– А ведь все сходится, – сказала Марго. – Доктор подбирает молодых, пригожих и здоровых девиц, не исключено, что для старухи Кущевой, но кровь забирают у них не в ее доме, а в другом месте. Как думаете, господин Кирсанов?

– Да, ваше сиятельство, именно это я и хотел сказать. Мадемуазель Адель обещала узнать адрес доктора.

– Было бы славно, – размечтался Зыбин. – Опознать его есть кому – Балагановой, мы бы его… Что ж, господа, пора на отдых.

Марго села на Ласточку, велев Сурову и Степану ехать в ее дом, где были приготовлены для них комнаты…

На следующий день ор в участке стоял беспрецедентный, Зыбина было слышно на улице, даже Марго не решалась войти до тех пор, пока из кабинета не высыпали сыщики вместе с полицейскими.

Виссарион Фомич сидел спиной к двери, подперев голову рукой, так что она увидела сначала его затылок, перевела глаза на Кирсанова, мол, что случилось? Тот показал растопыренную пятерню и черканул по запястью пальцем. Марго поняла и ахнула, правда, негромко, но Зыбин повернулся на звук, а после, не говоря ни слова, принял прежнюю позу. Кирсанов решился покинуть кабинет, бесшумно двинулся на цыпочках к выходу, но его остановил трубный глас начальника:

– Куда! От мамзели Адели нет вестей?

– К сожалению, – развел руками Кирсанов.

– Ей не так-то просто выбраться, – сказала Марго. – Адель покидает дом, когда Кущева делает визиты. Хотите, я поеду туда и увижусь с нею?

– Поезжайте! – ожил Зыбин, живо выбежав из-за стола. – Ведь что происходит! Пятая!!! Это уже вызов. Это… это черт знает что!

Он заметался по кабинету, все больше удивляя Марго, тем временем Кирсанов внес дополнения для графини:

– К трем часам пополудни девицу доставили полицейские с теми же признаками насильственной смерти, что и ранее. Обнаружена она недалече от города – преступники не стараются надежно прятать тела, что само по себе странно, я бы сказал, нелепо. Охотничьи собаки наткнулись на труп, когда два господина возвращались с охоты. Девица была небрежно прикрыта ветками, которые преступники наломали прямо там же, на окраине леса.

Едва он закончил, взревел Виссарион Фомич:

– Как! Как они умудряются вывезти трупы из города?! На всех дорогах посты, полицейским приказано обыскивать кареты, телеги, брички, пролетки… А они вывозят! Не колдуны ли? И ведь никто не заявил о пропаже, никто! Все, игры ума окончены, нет на них времени-с. Придется запускать подсадную утку, а не хотел я.

– Мне подготовить Анфису? – спросила Марго.

– Нам неведомо, по какому принципу отбираются девицы, вдруг преступники на вашу горничную не польстятся? Вон сколь барышень, а выбор пал на этих. Нет, сударыня, они должны сразу польститься. Есть одна юная особа, да только согласится ли она?.. Поезжайте к Адели, сударыня, это наша последняя надежа, коль не получите адрес, поеду на поклон сам к купцу, что спрятал барышню.

– Прежде разрешите взглянуть на сегодняшнюю?..

– Кирсанов, проводи ее сиятельство, – разрешил Зыбин.

Чиркун был хмурым, что называется, не в ударе, так ведь и самый ярый оптимист, получая через день-два по свежему трупу, потеряет кураж. А тут не простые трупы – молодость загублена, притом всего лишь одну девицу забрали родные, остальных хоронят в безымянных могилах, будто они и не жили вовсе.

Он открыл девушку полностью, и две блестящие косы, словно живые, соскользнули с тела, упав на пол. Чиркун удрученно покачал головой, поднял косы и аккуратно уложил вдоль мертвого тела.

– Какие роскошные волосы, – сказала Марго.

– Да и сама недурна, – вздохнул Чиркун. – Весьма недурна-с.

Кирсанов следовал за Марго, которая торопливо шагала к выходу и рассуждала вслух:

– Не понимаю… Молодость, красота, здоровье… Какое же должно быть еще условие, привлекающее убийц?

– Покуда нам сие неизвестно. Ваше сиятельство, непременно добейтесь встречи с мадемуазель Аделью.

– Вы плохо меня знаете, господин Кирсанов. Ежели Адель добыла адрес доктора, он вскоре будет у вас.

Никогда животные не вызывали у нее страха, но она попятилась, когда стая маленьких шавок слетела с подушек и бросилась облаивать гостью. Мерзкие мордочки – узкие, длинные, широкие, плоские – показали все свои острые зубы, а рычали – как настоящие сторожевые псы.

– Не бойтесь, графиня, – царственно сказала Кущева, восседающая в кресле наподобие трона. – Они безвредны.

М-да, безвредны, если не считать искусанные лодыжки Адели. Племянница находилась рядом с теткой, она же и позвала слуг, те принялись хватать разъяренных собачек и уносить. Марго вынуждена была стоять смирно, опасаясь нападения и злясь, между прочим! Но Адель, находясь за спиной старухи, несколько раз утвердительно кивнула, значит, она добыла адрес, осталось только получить его. Лай смолк – собак унесли, наступившая тишина показалась божественным даром, гостье предложили кресло и чай.

– Нет-нет, я спешу, – отказалась Марго, – а к вам заехала по делу. Хочу попросить вашу племянницу помочь нам, но прежде, разумеется, заручиться вашим согласием. Мы устраиваем домашний спектакль…

На всякий случай она расписала саму пьесу и те выгоды, которые принесет спектакль: собранные средства будут отданы в приюты и больницы.

– Нам нужна Адель на роль благородной дамы, – подходила к цели визита Марго. – Вы позволите ей на пару часиков в день отлучаться?

Старуху перекосило от гнева, она отчеканила на одной скрипучей ноте:

– Происхождение не позволяет моей племяннице стать лицедейкой даже в роли благородной дамы.

– В таком случае прошу простить меня за беспокойство, – начала прощаться Марго, поднявшись и послав Адели умоляющий взгляд. – Очень жаль…

– Тетушка, можно отдать ее сиятельству ноты? – нашлась та.

– Ноты? – пожала плечами Кущева. – Позволяю.

– Они у меня в комнате, я скоро…

Адель убежала, а Марго, как ни противно было, принялась расхваливать красоту и живость пятнадцати питомцев старухи, дескать, они чудо, прелесть как милы. Нечто похожее на улыбку тронуло полоску безгубого рта Кущевой, как будто комплименты говорили лично ей. Для нее у Марго тоже имелся в запасе «комплимент» – старая злобная карга, выжившая из ума.

– Вот… – прибежала Адель и вдруг пролистнула веером нотную тетрадь перед теткой, показывая, что там ничего тайного нет.

Поблагодарив, Марго взяла ноты и поспешила прочь из этой тюрьмы. Нет, она предпочла бы лачугу и голод, нежели такую тетку с ее изуверством. Только сев в экипаж, Марго раскрыла ноты…

– Молодец, Адель! Изобретательна! Я непременно выполню свое обещание, ты уйдешь отсюда. Живо в полицейский участок! – приказала она кучеру.

Да, Адель пролистнула ноты, но не показала тетке титульную страницу, на ней и был написан адрес, а также имя доктора. Полчаса спустя Марго передала адрес Зыбину, тот отправил полицейских во главе с Кирсановым с приказом арестовать Бакенрота, а также сделать обыск в его доме. Произойдет ошибка – что ж, доктору принесут извинения.

Он потирал руки, часто крестился и молил Фортуну не подкачать в столь ответственный час, но эта своенравная госпожа оказалась глухой к его мольбам. Кирсанов вернулся ни с чем:

– Бакенрот снимал квартиру, но съехал пару дней назад. У него двое слуг, один огромного роста, второй поменьше и худой, как доктор. В общем, полное соответствие с описаниями купца Тернового.

– Пару дней назад, говоришь? – произнес Зыбин, почесывая щеку. – А труп свеж. Ваше сиятельство, не предоставите ли вы мне свой экипаж?

А говорил – капризы! Если бы не ее капризы, ему пришлось бы долго ждать, когда пригонят извозчика. Не успели отъехать, как их догнал верхом подполковник, знавший, где искать Марго.

Аграфена Архиповна как поднесла блюдце с чаем ко рту, так и застыла, сообразив лишь кивнуть гостям, которых Сереженька вел к Настасье. А приехал большой человек (примерно как она – что вширь, что в рост), с ним молодая дама из благородных, важный офицер и молодой человек, чем-то похожий на Лариосика, но по виду умнее. Кое-как придя в себя, мамаша зашаркала в людскую и зашипела на девок:

– Капка, поди послушай, чего тама говорится… у Настасьи! Но гляди, чтобы не заметили, Сереженька догадается, кто тебя послал! Фиска, со стола убрать! Ставь самовар, пироги тащи… Чего уставились, дуры? А ну, пошли, лентяйки, пошли!

В положении Настеньки, когда обстоятельства заставили ее сидеть взаперти, разбирательство в бумагах Сергея явилось спасением от растерянности и страха за будущее. Нежданно-негаданно он привел важных господ, конечно, она смутилась, хотя в магазин заходили такие же, но сейчас именно к ней пришли. Девушка стояла у стола, за которым работала, а Сергей носил стулья, но сели только красивая дама и пожилой господин с бакенбардами, он-то и рассказал, мучаясь от одышки, во всех подробностях о погибших девушках, закончив:

– Помогите нам поймать преступников, мадемуазель.

– Я?! – оторопела Настенька. – Я не умею ловить…

– Ловить их будем мы, а вам надобно убийц приманить. Раз они вас долго выслеживали, убили деда, похищали, стало быть, вы им приглянулись. Они должны вас вновь похитить, а мы обеспечим вам защиту. Нам бы только узнать, куда вас отвезут…

– Прошу прощения, господа, – решительно выступил вперед Сергей. – Я против. Со смертью не играют, она вас все одно обманет.

– Мы продумаем план, – взял слово Кирсанов, – повсюду расставим переодетых полицейских, обещаю: ни один волос не упадет с головы мадемуазель.

– А коль проспите Настю? – возразил Сергей. – К примеру, вы их потеряете, что тогда? Лучше пусть сидит в моем доме, чем вы найдете ее завтра мертвой.

– Преступники хитры, – сказал без напора Зыбин, – а мы не можем знать, кто будет следующей их жертвой, потому не вправе ждать, когда они допустят ошибку.

– Милая Настенька, – взялась за уговоры Марго, – пять девушек погибли, а завтра их может стать шесть, потом семь. Нет гарантии, что вас не найдут здесь, ведь Сергей Семенович не таится, а его видели вместе с вами.

Суров, стоявший рядом, взял ее за плечо и слегка сжал, дескать, нельзя применять запрещенный прием, но поздно, козырь она удачно бросила, Настенька набралась отваги:

– Я согласна.

– Да не пущу я ее, – пообещал Сергей. – Запру.

– Я согласна, – повторила она. – И сделаю все, что вы скажете. Сергей Семенович, я не могу бесконечно пользоваться вашей добротой. Эти люди убили дедушку, который зачем-то бежал ко мне, может, предупредить об опасности – не знаю, его же нет. Я согласна.

– Благодарю вас, – сказал Зыбин, – вы отважны, мамзель. Завтра идите с утра в магазин, вечером возвращайтесь туда, где жили с дедушкой.

Именитые гости потянулись к выходу, а Сергей на минуту задержался и, сжав плечи Настеньки и встряхнув ее, чтобы на место встала у нее голова, в которой обозначилась большая недостача, прорычал ей в лицо:

– Зачем согласилась? Чего тебе не хватает?

– Дедушка… потом будет ваша очередь… – оправдывалась она, опустив ресницы. – Вы не заслуживаете смерти, Сережа. Раз из-за меня, мне и исправлять…

– Дура! – пыхнул он и выбежал.

Тем временем мамаша пыталась затащить господ за стол – это ж не по-людски, чтобы отпустить высоких гостей не евши и не пивши. Те тактично отказывались, ссылаясь на спешное дело, как вдруг появился Сереженька и с присущей его покойному папаше грубостью осадил мать:

– Оставьте, мамаша, не до вас. Вот что, господа хорошие, я еду с вами и погляжу, как вы будете продумывать ваш план.

– Как пожелаете, господин Терновой, – разрешил Зыбин, понимая, что в противном случае девушки ему не видать. – Милости просим в участок.

Сергей вскочил в собственную пролетку и помчался вперед, не жалея лошади, а также своей головы, которая могла сильно пострадать, если коляска перевернется.

– Он положительно сумасшедший, – сморщила носик Марго.

– Вовсе нет, – сказал Суров, скакавший рядом с экипажем. – Господин Терновой любит девушку, но, кажется, сам еще не догадывается об этом, потому взбешен. Он находится в противоречии: прав не имеет на нее, а терять не хочет.

– Ловко вы, сударыня, убедили Настасью, – похвалил графиню Зыбин. – Эх, молодость… она живет чувствами-с.

– А теперь так же ловко, мадам, вытащите Мишеля из дома Медьери, – потребовал Суров. – Пора и ему долг отдать.

– Долг? – встрепенулась она. – Какой?

– По моей просьбе Виссарион Фомич телеграфировал нашему командованию с просьбой разрешить нам с Мишелем остаться еще на несколько дней, дабы оказать содействие полиции в поимке опасных преступников.

– Но Мишель не помогал… – Марго осеклась и повернулась к Зыбину, который, как обычно, ехал с закрытыми глазами: – Виссарион Фомич, вы солгали?

– Отчего же? – промямлил тот. – Нынче ваш братец и окажет содействие. Людей у нас маловато, к тому ж не на всякого можно положиться, а русский офицер чем хорош? Тем, что не посрамит мундира, стало быть, не подведет.

– Я тотчас отправлюсь за братом.

Марго собиралась забрать Мишеля сразу же, не оставаясь ни на минуту, но заметив в уголке гостиной Нинель Флорио, болтающую по-французски с Лисией, переменила планы.

– Что баронесса Флорио? – поинтересовалась она у Медьери, который, само собой, встретил гостью. – Как ее самочувствие?

– Я сумел развеять ее навязчивые мысли, баронесса оправилась и собирается в путешествие.

– Я рада за нее. А что Лисия, как ее русский язык?

– Для изучения чего бы то ни было требуется терпение и усердие, а этого нет у Лисии. Прошу прощения, меня зовут.

Шпики были приставлены к обеим дамам и венгру, но компрометирующих сведений от них не поступало, что радовало и одновременно огорчало Марго. Венгра она полностью исключала, не стал бы он рассказывать о Волчице, если бы сам творил безобразия, а обе женщины слишком хороши и богаты, чтобы подвергнуть себя риску. Старуха Кущева на роль злодейки, каковой и являлась, подходила больше, однако ее здесь не было. А огорчение вызывал небольшой процент ошибки, который имел право быть: если не Кущева, то кто? Карета и три человека похитителей – это уже показатель высокого положения преступника, но для кого именно воруют девиц?

Неожиданно произошел инцидент, задержавший Марго. Служанка принесла чай Лисии и Нинели, первая неосторожно взмахнула рукой, и чашка, которую прислуга сняла с подноса, слетела с блюдца. Чай пролился на платье Лисии, она подскочила, придя в ярость, отвесила две звонкие пощечины служанке, приложив немалую силу, та еле устояла на ногах. Медьери тут же оторвался от ломберного стола, отвел Лисию в смежный зал. Марго, естественно, очутилась у дверного проема, но, какая жалость, говорили они на венгерском, этот своеобразный язык с другим не спутаешь, даже не зная его. Без сомнения, он отчитывал родственницу, Лисия, вспыхнув, убежала.

Нинель как ни в чем не бывало пила свой чай, Марго подплыла к ней и, будто не видела сцену, полюбопытствовала:

– Что произошло? Я заметила, Лисия убежала в слезах.

– Она обронила чашку, а прислуге надавала пощечин, – ответила Нинель равнодушно, не выражая к случившемуся своего отношения. – Иштван уже теряет терпение, ведь Лисия чрезмерно горяча, вспыхивает по любому пустяку, с прислугой обращается жестоко, ставя его в неловкое положение. А она здесь гостья. Впрочем, нервы, ссоры, обиды – все это мелочи.

– А что же не мелочи?

– Жизнь, голубушка. Все, что мешает ей, что неприятно, раздражает, печалит, гнетет, – недостойные мелочи. Они сокращают нашу жизнь, а она и так коротка. Но удлиняют ее удовольствия, посему предпочтение нужно отдавать им и не тратить время на прислугу или невоспитанных родственников.

– Может быть, – проговорила Марго, не совсем согласная с точкой зрения Нинель, потому что наполненной жизнь считала тогда, когда в ней есть место всем мелочам, хороши они или плохи. – Вы не видели моего брата Мишеля?

– По-моему, он и Урсула прогуливаются в той анфиладе.

Нинель точно следует своей теории – не тратиться на мелочи. Она ленива, не соизволила показать направление ни пальцем, ни повернуть в ту сторону лицо, лишь глазами кое-как повела, дескать, и так поймете. Именно в анфиладе Марго нашла брата, беседующего с сестрой Медьери. Если бы не эти ужасные события, он давно отправился бы в полк и не торчал возле юбки Урсулы. С другой стороны, Марго избежала ссор с ним, тем самым устранила мелочи, сокращающие жизнь, по теории все той же Нинели. Отозвав брата, она категорично заявила:

– Мишель, ты должен поехать со мной.

– Почему должен? Я обещал…

– Ты обещал? – перебила она, злясь. – Если тебе не изменяет память, ты обязан уже находиться в полку, не так ли? Но почему-то еще здесь. И даже не задумался – почему.

– Наверное, Саша позаботился… Я давно его не видел, где он?

– Помогает полиции, а теперь нужна и твоя помощь. Попрощайся с Урсулой, по дороге все объясню.

14

Вовчик предварительно позвонил Эрику, его интересовало, в котором часу тот выехал, а также марка машины, которую он перегонял.

– А что такое? – задал тот встречный вопрос.

– Да формальности для отчета, у нас же писанины – море разливанное, начальство ревизии устраивает. Но это правильно, вдруг дело всплывет через несколько лет, а там имена, фамилии, что говорили, на чем катались. Понял?

– Угу. Нашли того, кто Каму?..

– Даже жениха с невестой нашли, которым она свадьбу расстроила, а убийцу… Ищем. Так когда ты выехал?

– Точно не помню…

– А примерно?

– В районе одиннадцати ночи, может, в начале двенадцатого, чтобы и в городе посвободней было, и на трассе никого.

– От дома отъехал или в это время уже за город выезжал? – уточнил Вовчик.

– От дома.

– Номер на машине был?

– Гнал без номера, у меня же документы на тачку…

– Ясно, ясно. Теперь марку, модель, цвет, приметы, если есть.

Эрик дал точное описание, кроме примет, машина-то с конвейера, на ней ни царапины не было. Вовчик все запомнил и предупредил Эрика:

– Когда всю эту мутотень накатаем, приедешь и поставишь свой автограф, лады? Так положено, иначе показания недействительны. Я позвоню, когда заехать.

Ему повезло, на выезде из города, у поста ГИБДД, стоит камера слежения, поставили ее недавно. Кино глубоко неинтересное, но Вовчик смотрел черепашьи гонки (у поста скорость снижают) за определенный отрезок времени. Ему подсказали, сколько минут надо затратить от места проживания Эрика до поста, с этого часа (примерно) и начался просмотр, тем не менее…

Дело было ночью, искусственное освещение меняет цвет авто на совершенно фантастический, к тому же очень затемнена картинка. Да и камера расположена высоко, иномарки этой модели казались близнецами, водители – безликими клонами, которых и не рассмотришь. Вовке помогал один из дежурных, указывал пальцем:

– Вот эта марка и модель… И вот…

– Там номера, – возражал Вовчик.

В конце концов, он попросил показать все авто, проезжавшие пост в течение следующего часа, потом еще полчаса.

– Этого быть не может, он же проезжал! – психанул уставший Вовчик.

– А ты скинь на флэшку записи и отдай вашим компьютерщикам, они без тебя найдут, – посоветовал дежурный. – Они тебе и фотку водилы сделают, как в фотосалоне, и детали тачки увеличат. У нас есть такой парень, но сегодня его не будет.

Это выход, раньше бы совет дал.

Кто сказал, что понедельник день тяжелый? У Софии он начался с эйфории. Во-первых, папа приготовил завтрак, учитывая пользу продуктов как для дочери, так и для внука (внучки). Кто и когда ей завтраки готовил? Во-вторых, он поддержал решение дочери родить и развестись с Борькой. В-третьих, отец забавно строил планы: этим летом сделать ремонт, отправить дочь на курсы водителей и купить ей машину, ведь ребенка нужно будет возить в поликлинику, гулять с ним желательно за городом, значит, нужна машина. Благодарная дочь предложила отцу не прятаться с сигаретами и курить, когда хочется, но на лестничной клетке. В-четвертых, появился стимул и отодвинул на задний план переживания, поедающие нервные клетки, к счастью, София научилась быстро перестраиваться. Кстати, это несложно, нужно лишь без лукавства определить, что есть главное и каким ты хочешь видеть будущее, а выстроить его поможет чутье.

В кабинете она открыла настежь окно – стояло прекрасное, летнее утро, поэтому на работу София надела стильный бежевый костюм, поднимающий настроение; и помидоры по дороге купила, и появилось желание закончить роман. Началась новая жизнь. Она села за компьютер, ноутбук теперь не надо таскать за собой, Борька же в него не залезет, открыла файл… И тут Инесса!

– Ну, была у врача? Какой срок?

– Срок у зэков, а у меня девять недель, – призналась София, все равно скоро заметят, но напоминание не будет лишним, вдруг у Инессы проснется совесть: – Ты помнишь, что беременных нельзя расстраивать?

– Не, не, я никому. Рожать будешь, да? Правильно. Ты Артему скажи, пусть делает выбор…

– Отстань, Инесса. Выбор сделала я, на этом точка.

– Из-за Лики расстались! – Инесса сканер, рентген, нет, медиум! – Зря. С мужем останешься? А вдруг он догадается? Народ у нас ушлый, сообразят, от кого ребенок, и доложат мужу.

Вот пристала! Однако ее оптимистичному расположению духа никто не мог помешать, поэтому София усмехнулась:

– Ну и флаг им в руки, барабан на шею.

– Понятно. Ой! Меня же просили передать, чтобы ты срочно к Денисовичу зашла, в его прежний кабинет.

– Иду. Разве он не в новом кресле?

– Не знаю, я сама только приехала.

София захватила папку для бумаг, авторучку и – бегом к начальству, вошла в кабинет да застопорилась. Артем – чтобы ему! – в кресле Денисыча. Настроение резко понизилось к нулю. Стоп, она слово себе давала, что проявит силу воли и независимость от этого баобаба – именно таким было ее первое впечатление от него, когда он гнался за маньяком, а София помешала ему. И произошло это в книжном магазине, где она работала продавцом, а устроилась туда, чтобы избавиться от тоски. Тогда же начала писать первый роман, романтический, о загадочной ночной принцессе в мистическом ореоле. Со второго (или даже третьего) взгляда София влюбилась в Артема без памяти, но только когда уже писала «Злодеев-чародеев», с трудом преодолев внутренний запрет (как-никак оба были не свободны), кинулась, что называется, в водоворот страстей. И зря. Страсть автоматически отключает мозг, и вот расплата: ее ребенок будет расти в неполной семье. Но София с бесстрастным лицом подошла ближе к столу Артема и холодно поинтересовалась:

– Где Денисович? Он меня вызывал.

– Теперь я начальник уголовного розыска, я тебя вызывал.

Торжествуя, баобаб улыбался, но он же начальник, имеет право вызвать, однако вместо поздравлений София свела брови и выразительно сопела, что не сулило мира. Артем поспешно подвинул на край стола бумаги:

– Вот сводки из райотделов за выходные дни.

– А почему ты даешь сводки мне, а не…

– Теперь работа с пресс-службой полностью лежит на моих плечах. Как всегда, дай количество преступлений в газеты, в основном это кражи, можешь подробно остановиться на убийстве – это бытовуха, преступник найден по горячим следам и… София, ты не соскучилась?

– Некогда скучать, товарищ майор. – Она цапнула листы, но чтобы самодовольная рожа Артема не светилась, как маяк в ночи, тоже надела улыбку, мол, мне по барабану, с кем работать. – Вы забыли, я еще и писатель, а на написание книги уходит много времени, которое вы у меня незаконно отнимали. Разрешите идти?

Не понравилось ему, как она с ним! Во дает, бабник паршивый! Теперь только так: товарищ майор, на «вы» и по всей форме. Софии пришлось пропустить двух оперативников, шли они целенаправленно, видимо, у них срочное дело.

– Есть, Артем! – сказал Славик, придвигая ближе стул, и, не дожидаясь, когда тот закидает его вопросами, начал сам: – Вчера нам подсказали, где находится еще один кабак. Недавно открыт. Честно скажу, не хотелось туда идти…

– Кабак находится недалеко от дома убитой, – перебил Гоша, – и в таком месте, что хрен его найдешь. На задворках переулков, маленький, но уже имеет своих клиентов, в основном из диаспор – кухня там кавказская, а хозяин армянин…

– Отставить кухню, – сказал Артем. – По существу давайте.

– В общем, свидетеля нашли, – продолжил Славик. – Официант по имени Рустам, именно он их обслуживал и, поскольку зал маловат, а он любопытный, многое услышал из разговоров двух дам. Мы, когда показали Камиллу, он ее сразу узнал…

– Еще бы не узнать, – вставил Гоша.

– Митягину по нашим описаниям признал, но сомневается. Говорит, Камилла здорово ее прижала, условия выдвигала, Рустам сам расскажет. Имен он не слышал, кроме одного – Эрик. Расстались девушки около половины двенадцатого, идти до дома Камиллы где-то полчаса, а это как раз время преступления. Короче, нет у Митягиной алиби на момент убийства, следовательно, его нет и у Рогозина.

Пересказ показаний тех, кто не в теме, а только занимался поисками свидетелей, не может быть достоверным, это как испорченный телефон. Артем потер лоб, сейчас нужно из этой спонтанной информации вычленить важные детали. Первое – официант, от его показаний многое зависит, но…

– Рустам, говорите? Как у него с русским? А то в его переводе беседа наших дам может приобрести не тот смысл.

– Родился и вырос у нас, – доложил Славик, – так что по-русски шпарит не хуже нашего, между прочим, учится на психолога, ну и подрабатывает. Он согласился дать показания, только ему надо посмотреть на Митягину.

– Ну, это мы устроим, – пообещал Артем. – Знаете что… добудьте полное досье на Эрика Малюкова – из какой он семьи, кто родители, где учился и так далее. Это бойфренд Камы, она особо не светила его. И на Ольгу Митягину досье вплоть до сплетен. Что-то мне вся эта компания напоминает грибы в корзине. Все, шевелитесь.

Ребята ушли, Артем созвонился с Вовчиком, который «игрался в машинки» на компьютере, и просил зайти к нему под вечер, мол, есть идея еще раз посетить Рогозина. А потом приказал…

– София, тебя Артем вызывает, – заглянул к ней сержантик.

– Пф! Я час назад у него была!

– Ну, не знаю. Сказал, срочно.

Она собрала тот же набор: папку и авторучку, захватила телефон, закрыла кабинет и – к начальнику. Смешно, конечно. И неприятно. Кажется, ей теперь предстоит на себе испытать все «прелести» последствий служебного романа.

– Слушаю, товарищ майор, – с этими словами она появилась в кабинете.

Сугубо деловое обращение вызвало ответный вздох. Артем вздохнул протяжно, театрально, с намеком: я в страданиях тут сижу, но София с недавнего времени намеков не понимала.

– У меня… – начал тянуть резину Артем, опустив очи долу, как девица на выданье, – выступление по телику будет, на местном канале. Надо рассказать о криминальной обстановке в городе, борьбе с преступностью… В общем, я первый раз… София, напиши речь.

– Есть написать. – И ни микрона желчи в ее интонациях! – Только я не в курсе борьбы, что мне там писать?

– Возьмешь из сводок МВД. На пять минут речь…

– Есть на пять минут. Я могу идти?

На этом вызовы не закончились. Ровно через час он снова «срочно» вызвал ее, что ж, ходьба полезна для здоровья, особенно в ее положении. Теперь Артем дал газету со статьей, которая поможет ей составить речь для телевидения. Помогает подчиненным – положительная черта. Через час опять вызов…

– Слушай, тебе что, заняться нечем? – обозлилась София.

– Есть. Ты присядь, присядь…

– Какого черта вызвал?

– Хотел посмотреть на тебя.

Желание начальства – закон до определенных пределов, конечно. София кинула папку с авторучкой на стол, села, демонстративно закинула ногу на ногу, а руки скрестила на груди, процедив:

– Ладно, рабочее время идет… смотри.

Пять минут прошло… И ведь смотрел, подперев щеку ладонью. Десять минут прошло… Пятнадцать! На звонки Артем отвечал, решал какие-то задачи, в которых София ничего не понимала, но когда она поднималась, чтобы уйти, повелительно махал рукой, мол, сиди, буду еще смотреть. Психовать нельзя, остался один путь к обретению равновесия – медитация: «Я спокойна. У меня отличное настроение. Шутки я понимаю, даже такие дубовые. Я спокойна. Рожу сына и не покажу ему. Я спокойна…» На двадцатой минуте у Артема не хватило выдержки.

– София, ну, чего ты взбесилась? Нельзя же так легко разрушить то, что у нас было и есть.

Он еще не знает, что значит – взбесилась, сейчас увидит. София подскочила, руки уперла в бедра, одну ногу выставила вперед и понесла:

– Интересно! Не ты ли все разрушил? Завел двух баб и вертелся между ними, как угорь. А я, дура, отпускала его, ведь Лика снова корчится в муках от психоза, ее надо только успокоить!

– Но ты тоже не бросала своего мужа! – закипел Артем.

Вовчик как вошел, так и попятился назад, пока не врезался спиной в стену. Из кабинета не слинял, только сообразил плотнее закрыть дверь, чтобы посторонние не расслышали, в чем суть свары.

– Борис хотя бы не беременный! – осатанела София, размахивая пальцем перед Артемом. – И я не обманывала тебя! А ты меня обманул! Едет к беременной женщине, а мне врет, что любит меня. Интересно, что ты там врешь? Ту же лапшу вешаешь на уши? Вот и люби, заботься, воспитывай как порядочный и ответственный человек.

– Мало ли кому я сделал ребенка! Например, по пьяни в юные годы! Мне всех прикажешь любить, воспитывать, заботиться?

– Но ты это делал: заботился, мчался по первому зову к матери своего будущего ребенка, а меня оставлял одну в квартире. Значит, она не просто Лика с придурью, а женщина, которая тебе очень дорога, что и подтвердилось. Нет уж, я буду только единственной, а не во втором составе.

Вовчик не выдержал, взмолился громким шепотом:

– Люди, не орите!

– А, – повернулась к нему София, – наконец и ты явился! Хотя твоя наглая рыжая морда не предупредила меня, что у Лики живот, я прощаю тебя. А теперь покрышуй своего друга, он сел в кресло начальника, и крыша у него поехала.

София забрала папку с авторучкой, дошла до двери… Не все высказала! Она развернулась на сто восемьдесят градусов и совсем другим тоном, не скандальным, с положенной дистанцией подчиненный – начальник сказала:

– Товарищ майор, не отрывайте меня по пустякам. На вашу нищенскую зарплату только ноги протянешь, не заработав даже на белые тапочки. Поэтому я каждую свободную минуту подрабатываю тяжелым писательским трудом. А если вам приспичит, то звоните по внутреннему телефону, я всегда напишу вам речь не только для телевидения, но и для банкета, вышестоящего начальства, мэра, даже для вашей гражданской жены Лики, чтобы вы не запутались, когда у вас появится новая дура типа меня.

Дверь захлопнулась. Бедняга Артем залпом выпил стакан воды, словно водку, занюхал кулаком, а Вовчик, безумно вытаращив глаза и открыв рот, схватился пятерней за скулу и выговорил с наигранным ужасом:

– Это София?!! И ты хотел на ней жениться?!

– Почему хотел? Хочу.

– Ну… Дерзай. Фу-ух!

– Чего приперся?

– Здрасте, а кто меня вызывал? Да! Мы же нашли машину и Эрика. Из-за вашего ора я память потерял.

Угрюмый Артем, казалось, просматривал снимки без интереса, но как человек, привыкший обращать внимание на мелочи, которые не всем бросаются в глаза, заметил:

– Время…

– Ага! – воскликнул Вовчик. – Мимо поста ГИБДД Эрик проезжал без пяти минут час. А говорил мне, что отъехал от дома примерно около одиннадцати или в начале двенадцатого. Ехать от него до поста минут сорок, где же он был остальное время?

– У него нет мотива, – кинул фото на стол Артем.

– Но и алиби нет! Теперь у троих его нет.

Встречу с Рогозиным Артем решил не отменять, несмотря на полный вакуум внутри. Собственно, не столько Павел ему был нужен, сколько Ольга, а она, он уверен, будет у друга.

Вряд ли Арсений Александрович когда-нибудь так хохотал, что называется, до слез. София, наоборот, впала в мрачное настроение, передавая отцу перипетии рабочего дня – вот и не верь после этого людям, которые говорят, что понедельник – день тяжелый. С другой стороны, она была дома, это слово приобрело в данных обстоятельствах особое значение. София как будто вернулась из длительной ссылки домой, где комфортно, тепло, где ей рады, а еда кажется необыкновенно вкусной, посему мрачность перемежалась улыбками, адресованными отцу, который подбадривал дочь:

– Молодец, Софи. Нас, мужчин, иногда надо наказывать.

– Наказывать? За наказанием следует прощение, а я не хочу прощать обман. Мне достаточно Борьки, который взобрался мне на голову. Думаешь, любовница у него появилась только сейчас? Я теперь припоминаю его отлучки, неубедительные объяснения, замашки домашнего тирана. Ладно, па, я пойду поработаю.

Она потянулась, чувствуя, как домашняя атмосфера обволакивает ее ленью, это опасное состояние, ничегонеделание заразно и аккумулирует негативные мысли. Трудные периоды помогает пережить работа, не хочется – надо заставлять себя, в конце концов, увлечешься и шагнешь из настоящего в более изящный мир.

– Осторожней теперь с компьютером, – напомнил отец.

– Спасибо, па, я забыла. Рукой попишу, а завтра отпечатаю на работе.

В детской она открыла окно, потянула носом, вдыхая прохладу летней ночи. Нужно учиться находить радость в простых вещах, в той же летней прохладе, в этой комнате, куда не зайдет Боря с обиженной физией, в чашке чая, которую заботливо ставит перед ней папа. Все не так плохо, главное, есть стимул, он растет и любит маринованные корнишоны. Запрыгнув на кровать, София накрыла колени пледом, положила на них фолиант, а на него листы бумаги…

И писала

Перед Зыбиным на столе лежала карта города, в тот момент, когда вошли Марго и Мишель, Терновой гневно говорил:

– Плох ваш план. Ну, расставите вы от магазина до самого дома людей, и что? Ее не на руках унесут, а увезут. Как догонять будете ту же карету?

Замечание было ценным, но проблема решаема, и от Кирсанова сразу поступило дельное предложение:

– А мы дополнительно расставим в укромных местах всадников на каждой улице вокруг квартала. Один из них в любом случае поскачет за каретой, поглядит, куда она заедет, и вернется, чтобы сообщить нам.

В общем-то разумно, но у Сергея нашлось возражение.

– Первое: а не поскачет ли ваш всадник за совсем другой каретой? Мало их по городу ездит даже глубокой ночью? Второе, и это важно: похитители услышат, что за ними скачут, каковы будут их действия? Убьют Настасью, выбросят, сами попытаются бежать, не так ли? А ежели они оторвутся от вас и в глухом переулке бросят лошадей, дабы спастись? Вы загубите Настасью, а их не поймаете.

Верно все разложил, став на позицию преступников, ведь те не захотят отдаться в руки полиции и будут очень осторожны и внимательны. Поскольку предложений, решающих задачу, не поступало, Сергей, оглядев задумчивые лица, спросил:

– Господа хорошие, а нельзя ли сразу их взять, когда похищать Настеньку будут?

– Нам нужны не только они, – сказал Зыбин, – но и тот, для кого они похищали девиц. Нам надобно место, куда привозят жертв и где мы непременно найдем улики.

– Ну, не знаю, господа… – развел руками Сергей. – Воля ваша, но коль вы не дадите гарантий, я не выпущу Настю.

– Я знаю, – поднялся Суров. – Будьте покойны, господин Терновой, я знаю, что надобно делать.

Домой Сергей вернулся за полночь, помог сонному работнику распрячь лошадь, а в доме его ждала Фиска, точнее, она спала, сидя за столом и уложив голову на скрещенные руки. Сергей разбудил девчонку, та, беспрестанно зевая, полила ему на руки воду, затем поплелась разогревать ужин – такова ее доля, в людях жить несладко. Поел он немного, слушая могутный храп мамаши, доносившийся из ее комнаты, даже чаю толком не выпил, всего полстакана – не пошло. Отодвинув тарелки, велел Фиске убраться и направился к себе, но, когда открывал дверь, мимоходом глянул на комнату Настеньки и заметил в щелях тусклые полоски света. Сергей подошел к двери, тихо позвал:

– Настя…

Она не ответила, тогда он осторожно приоткрыл дверь и одним глазом заглянул в комнату. На столе горела лампа, а девушка спала на боку, подложив под щеку ладонь, светлые волосы закрывали плечо и часть лица, из-под одеяла выглядывала узкая ступня и тонкая щиколотка. Сергей тихонько зашел, чтобы погасить лампу, не доходя до стола, протянул руку, как вдруг услышал:

– Не гасите, не надо.

– Так ты не спишь?

Настенька села, натянула одеяло до подбородка, после этого покачала головой, мол, не сплю, как видите, и поделилась:

– Кошмары снятся, проснешься, а кругом темнота, и не поймешь, во сне ты еще или это уже явь.

– Ну, пускай горит, раз страшно… А хочешь, скажу господину Зыбину, что ты отказалась? Он поймет…

– Нет, – замотала она головой. – Нет-нет. Это решено.

Храбрая девушка, хотя он считал ее храбрость глупой, но сдался:

– Что ж, утром отвезу тебя в магазин и скажу мадам Беате, чтобы вывеску сменила, время закрытия сдвинула на два часа, темнеет-то нынче поздно. Ничего не бойся, я тоже буду там. Ну, пойду, наверное?.. – И зачем спросил? – Спи…

– Сережа… – робким шепотом остановила его Настенька.

– М? – Он повернулся, однако увидел только ее макушку – настолько низко она опустила голову, поэтому не расслышал какое-то слово. – Что ты сказала?

– Останьтесь.

Сергей едва не задохнулся от нахлынувшей волны жара, прокатившейся по жилам и застрявшей в горле, ведь все его мысли сошлись на Насте, он понял это сейчас, когда услышал слово «останьтесь». И еще понял: убери ее с глаз – и будет чего-то не хватать, чего-то важного, необходимого. Он подсел к ней, порывисто притянул, сжав хрупкие плечи, и, ощущая в руках ее собранное в комок тело, вспомнил, что с ней вот так сразу, как с бедовыми девками, нельзя.

Нет, сначала пусть привыкнет к его ладоням, почувствует не только их силу, но и нежную ласку, доверится им, а значит, и ему. Привыкнет к его губам, касающимся виска, лба, запястья, пальцев, потом плеча, шеи… Пусть поймет, что они мягкие и любящие, и пусть его жар перейдет в нее.

Только когда комок под руками исчез, а вместо него появилось податливое тело, Сергей поцеловал девушку в губы, потом, как в магазине, рассматривал ее лицо, поглаживая пальцами щеку и в общем-то заново изучая Настеньку. Наконец и она его обняла, поцелуи стали частыми и длинными, вот уже Сергей уложил ее на подушки, его пальцы, расстегнув пуговицы на лифе нижней сорочки, высвободили грудь, а губы коснулись… и девушка отчаянно зашептала:

– Сережа, погаси лампу, мне неловко…

А ему что, ловко? Одно дело – девичье тело, но совсем другое – мужское, правда, раньше Сергей об этом не заботился, да и девки были другие. Настя же напугается до смерти, увидев его полностью нагим, разве ему это нужно? Комната погрузилась в абсолютный мрак, а с ним стало свободней…

Наступило «потом». Сергей чувствовал себя легко, словно сбросил тяжесть, Настеньку не выпускал, держал ее двумя руками, дескать, это мое и не отдам, впрочем, ее никто и не отбирал. Сейчас не отбирал, а вечером, может быть… Сергей зубами скрипнул, представив, как чьи-то грязные руки грубо ее схватят… Невыносимо об этом думать, он поцеловал девушку, наверное, в тысячный раз и озаботился, правда, поздновато:

– Настя, очень больно было?

– Нет.

– Неправда, ты просто терпела. Это первый раз больно, потом… потом тебе понравится. А скажи, что ж ты в магазине в обморок-то упала?

– От ужаса. Вот-вот должна была мадам прийти, я боялась, она прогонит меня за то, что прямо в магазине… Очень стыдно. А вдруг покупатели зашли бы? И ты тогда был другим. Я другой была…

– Ну, будем считать, что сегодня у нас брачная ночь. Слово даю…

– Не надо. – Ладонь Настеньки легла ему на губы, она приподнялась, хотя видеть его не могла. – Ничего не обещай.

– Тогда ты пообещай, сейчас скажи, согласна?

– Не знаю – что, но обещаю: на все согласна.

– Ну, спи. Спи…

Она снова положила ему на грудь голову и затихла, а Сергей почему-то долго не спал, думал, что в нем переменилось, чем его взяла Настенька. Стоило ему завалить девку, а то и замужнюю, умеющую любить мужчину, как интерес к ней пропадал, да и жара такого не было – в чем же секрет? Почему еще ни одной не удавалось заполнить собой его душу?

К удивлению горожан, с улиц пропали полицейские, то на каждом углу вышагивали, а тут хоть трубу подзорную к глазу приставь, а ни одного не найдешь. Но это было, конечно, не так, несколько полицейских следили за порядком, остальные отсыпались.

Настенька провела целый день в магазине, наказ ей был – ни шагу из него, хотя вряд ли преступники покусились бы на девушку средь бела дня. И наверняка они должны проверить, есть ли у нее покровители, одна ли она живет.

Но когда город окружила ночь, фонари горели через один по распоряжению Зыбина, обеспечивая все удобства преступникам, а улицы вымерли, горожане удивились бы другому обстоятельству. Они непременно увидели бы всадников, но не услышали бы цокота копыт, ибо их обвязали тряпками, как предложил подполковник Суров. Увидели бы одетых в простую темную одежду мужчин, куда-то спешащих, а потом удивились бы – куда они все исчезли.

Настенька закрыла магазин и двинула к своему дому точно по указанному маршруту. Страшно было – вокруг никого, тех, кто должен с нее глаз не сводить, она не замечала, но добралась благополучно. Открыла ключом квартиру (Сергей после похищения побывал в ней, взял кое-какие вещи), затем зажгла лампу под красным абажуром, тем самым дав знак, что засады в доме нет.

Ее охрана дежурила до утра, ведь к ней могли прийти в любое время ночи, а с рассветом первыми покинули свои посты всадники. В скором времени и половина пеших разошлась, остальные дождались, когда девушка прошла мимо по пути в магазин.

Второй день прошел без изменений.

Подходил к концу третий, тем временем в городе осмелели карманники, кражи участились, а полиции не дозовешься! Зыбин лишь отмахивался и ворчал, мол, пущай горожане сами покрепче держат карманы с кошельками, нынче важнее убийц поймать.

Измученная напряжением и бессонными ночами, Настенька нервничала, как вдруг к ней в лавку зашла графиня Ростовцева, улыбнулась:

– Ну, покажи, что тут у тебя… – Она рассматривала товар и говорила одновременно: – Почему глазки грустные? Сергей Семенович кланяется и просит тебя набраться терпения.

– Так ведь уже третий день… Может, они передумали?

– Вот пройдет дней семь, тогда и будем решать.

– Где сейчас Сергей Семенович?

– Спит, я думаю. Ночью-то он тебя сторожит вместе со всеми, а меня не допустили. Жаль, я люблю опасность. Пожалуй, куплю эти подвязки, чулки и короткие панталоны. Не унывай, милая…

Настенька видела, как ее сиятельство села в экипаж, и позавидовала такой свободе. В девять она закрыла магазин изнутри, укладывала товар, а чтобы отвлечься от вечного страха, тихо напевала. Не торопилась, выйти из магазина она должна была в определенный час, но вдруг…

Складывая вещи на прилавке, девушка заметила сбоку окна два белых пятна. Откуда они? Будто бы не досчитавшись товара, Настенька оглядела магазин, скользнув глазами по окну… Тут-то и екнуло у нее сердце, упало вниз, затем подскочило к груди…

Всего секунда, а в голове отпечатались: один холодный глаз, половина лица, плечо, рука, часть шляпы… Это стоял тот самый господин с длинным лицом, спрятавшись наполовину, Настенька его узнала бы и в кромешной темноте, почувствовала бы: это он! А белые пятна – воротничок и манжета, рукой он держался за наличник. Значит, мысль о похищении не оставлена… Ух, страшно, а вдруг убьют?

Когда она покосилась на окно в следующий раз, господина уже не было. Преодолевая страх, Настенька закрыла ставнями окна, к шнурку колокольчика привязала белый бант, различимый в темноте, – это знак, что она заметила нечто необычное. Все, ключи брошены в сумочку, пора домой. Надо! А ноги не хотели идти, каждый шаг давался нелегко.

Настенька придерживалась точно середины улицы. Ее каблучки стучали по брусчатке, и только этот тревожный звук разносился в воздухе. А глаза бегали по сторонам – где же хоть одна живая душа, которая стережет ее и придет на помощь? Никого… Закралось сомнение: а не обманули ли? Ну, кто она такая, чтобы вся полиция сторожила ее ночи напролет?

Стены… заборы… калитки… черные провалы… И никого!

Дом… Дверь… Черный проем…

Переступив порог подъезда на ватных ногах, неожиданно – а ведь ждала, что так будет, все равно вышло неожиданно, – Настенька врезалась в человека или он в нее. Она глухо вскрикнула, потеряв равновесие, сильные руки ее удержали, крепко прижали, шепот и поцелуи успокаивали:

– Тсс!.. Тихо. Это я, я.

– Сережа… – всхлипнула она, обняв его за шею. – Я видела его… господина, что в окно и при тебе… а потом он пропал…

– Потому я и прибежал – узнать, почему ты бант повесила.

– А я думала, все меня бросили…

– Нет, что ты! Здесь все. И господин подполковник с денщиком, и брат ее сиятельства, и господин Зыбин в коляске на другой улице ждет. Прохор, друг мой, согласился помочь, не пропустим. А хочешь, заберу тебя прямо сейчас?

– И потом жить в страхе? Не хочу. Должно же это когда-то кончиться? Ты здесь, мне уже не так страшно.

– Ну, иди, а я через другой ход выйду. Подожду, пока войдешь, ежели что – крикни, а я побегу сообщить. Иди.

С некоторым облегчением Настенька взбежала наверх, открыла квартиру и сначала распахнула занавеску, закрывающую зимнюю одежду, ведь именно там прошлый раз прятался похититель.

– Сережа, никого нет, – полушепотом сообщила она.

Зажгла лампу под красным абажуром и свечу. Третью ночь она не раздевалась, когда ложилась, да и какой сон в ее положении? И все же дрема сморила, а часа в два ночи Настенька услышала, будто мышь скребется.

Подскочив, девушка на цыпочках приблизилась к двери… Да, замок пытались открыть. Настенька влетела в комнату, дунула на лампу и прилегла на кровать. Одна свеча догорала…

Как только красный свет в окне погас, молодой человек отделился от стены с нишей и взмахнул белым платком. На одном углу он получил ответный сигнал, а на втором – спустя полминуты, но теперь платком чертил сигнальщик линию, параллельную земле, это означало, что в том квартале стоит экипаж. Тот, кто стоял на середине, повторил параллельный сигнал…

– Началось, – сказал Суров Мишелю, придумавшему «перекличку» платками. – Бедная девочка, что она сейчас чувствует?

– Знать бы, куда поедут, – произнес Мишель, – в нашу сторону или в обратную. В таких делах я предпочитаю лично преследовать противника.

– Догоним, – был уверен Суров.

Обоих отвлек глухой топот, к ним скакали два всадника, как оказалось, это Прохор и Сергей, последний сообщил, указывая плеткой:

– Господин подполковник, в том переулке карета…

– Знаем. Настасья лампу погасила, значит, пришли к ней.

– Сигнал! – заметил Мишель. – В нашу сторону едут.

– Всем во двор! – скомандовал Суров, разворачивая лошадь. – А вы, Прохор, поглядите, куда они дальше поедут.

Всадники въехали под арку, успели развернуть лошадей мордами к выезду, тем временем Прохор спешился, добежал до конца стены свода и выглянул. Он поднял руку, привлекая внимание, всадники видели, как карета проехала мимо арки.

– Наш ход, господа, – весело сказал Мишель.

– Мы поскачем за каретой, а вы с Прохором – в объезд, – распорядился Суров, которому безоговорочно подчинялись все, даже Зыбин. – Город поделен на кварталы, вы их не пропустите, но не подъезжайте близко. Это на тот случай, ежели мы потеряем их из виду…

– Уволь, Саша, я не потеряю, – заявил Мишель.

Только двинули к арке, как прибежал юноша и доложил, что барышня в карете, но Суров отмахнулся от него, ведь похитители скрылись за углом.

– Сообщите господину Зыбину, в какую сторону движется карета, – бросил юноше Мишель и помчался догонять подполковника.

Одновременно Сергей с Прохором поскакали в противоположную сторону, затем повернули, таким образом они ехали параллельно друг другу, но по разным улицам.

Всадники встретились на окраине неподалеку от усадьбы, куда заехала карета. Данная местность застраивалась, потому здесь еще не совсем расчистили от рощ землю, а тишина напоминала глухомань, в общем, спрятаться вместе с лошадьми было где.

– Чего мы ждем? – нервничал Сергей.

– Господина Зыбина, – ответил Суров, спешиваясь. – Надо бы встретить его, чтобы не заплутал…

– Я поскачу, – вызвался Прохор.

Он ускакал, как вдруг из ворот усадьбы выехал всадник, заставив приумолкнуть наблюдателей, и промчался мимо, не заметив засады.

– Куда это он? – недоуменно произнес Мишель.

– Полагаю, с вестью поскакал, что девица доставлена, – предположил Суров. – Виссарион Фомич был прав, затеяв охоту. Повезет, так всех разом возьмет.

– И одного довольно, – сплюнув, зло сказал Сергей. – Если зубы выбить – продаст своих задаром. А коли некому, я с огромадным удовольствием по зубам да по роже от всей души… поглажу.

Вскоре прибыл Зыбин с полицейскими и Степаном. Узнав о всаднике, распорядился спрятать коляску и лошадей, а когда обнаружилось, что и ворота открыты, ехидно усмехнулся:

– Не нас ли ждут-с? Ну-с, с богом.

В дверь особняка, дабы наделать больше шума, забарабанил кулаком полицейский и заорал что есть мочи:

– Отворяй! Полиция!

Лакей, а может и сообщник, не успел показаться в проеме, как его втолкнули внутрь, и в дом ввалила толпа мужчин, одетых в простую одежду. На лестнице, ведущей на второй этаж, стоял худой мужчина с вытянутым лицом, встретивший гостей грубостью:

– Пошли вон, хамы! Иначе прикажу перестрелять вас!

– Дык нас-то больше, – заметил Степан.

Зыбин сделал несколько неторопливых шагов к лестнице, остановился, будто предводитель шайки, и со сладкой улыбкой, которая вводила в заблуждение многих людей, поинтересовался:

– С кем имею честь говорить?

– Доктор Бакенрот, – огрызнулся хозяин. Однако на толстяке единственном была форма, и ему пришлось поубавить спесь: – А вы, позвольте узнать, кто?

– Начальник следствия Зыбин-с. – В одно мгновение его физиономия из добродушной стала грозной, как и голос: – Где она?

– Кто? – якобы не понял Бакенрот.

– Девица, что привезли в ваш дом в карете полчаса назад.

– Не понимаю, о ком вы…

– Обыщите дом, – махнул рукой Зыбин и поискал, куда бы примостить свой зад. В кресло, конечно, оно большое, мягкое. – Господин доктор, девицу мы подставили вам нарочно-с, именно ее ваши люди уже пытались похитить, так что не упрямьтесь, отдайте.

За спиной доктора выросла огромная фигура мужчины с наростами на лице и кровоподтеками. Тотчас Сергей рванул к Зыбину, наклонился и скорым шепотом сказал:

– Это они. Поглядите на того детину, у него до сих пор рожа синяя, я его камнем бил.

– Будьте покойны, господин Терновой, – промямлил тот, – мадемуазель здесь, ее найдут.

Хозяин проявил завидную выдержку, в течение часа пограничным столбом стоял на лестнице, хотя люди Зыбина сновали мимо туда-сюда. Настеньку не нашли.

– Где она? – повторил Виссарион Фомич.

– Думаю, вы ошиблись, и готов простить…

– Ошиблись?! – процедил Сергей, сжав кулаки.

Вмиг он взлетел по лестнице, и, не успели все понять, чего хочет Терновой, раздался звук удара, потом падающего тела. Бакенрот лежал на верхних ступеньках, а через несколько секунд сполз ниже, из его носа и губы сочилась кровь. Мужик с синей рожей двинулся на Сергея, но его остановил Суров, наставив револьвер:

– Стоять, скотина! Где девушка?

Пауза означала, что ответа он не получит. И в эту напряженную минуту вбежал постовой, которого оставили у входа:

– Ваши высокоблагородия! Коляска въехала в усадьбу и всадник. В коляске дама-с… в шляпе-с.

– Псс! – махнул в стороны руками Зыбин, жест однозначно поняли его подчиненные вместе с добровольцами, которые бросились врассыпную и попрятались. – А вы, господа преступники, наберите в рот воды, песня ваша все одно спета.

Не подозревая о засаде, дама вбежала – так торопилась, а за ней ковыляла, переваливаясь с боку на бок, крупная женщина мужиковатого вида с корзиной, видимо, служанка. Подняв вуаль, гостья шла к лестнице, на которой сидел Бакенрот, и выговаривала ему:

– Наконец-то! Я вам плачу немало, чтобы вы делали все вовремя, но пропущены два дня. Вы же сами уверяли, что сеансы надобно проводить через день… Что с вами? Почему на вашем лице кровь?

– Упал, – хмуро сказал хозяин дома, вытирая лицо платком.

– Хочу взглянуть на нее, прежде чем начнем.

– Так и мы хотим поглядеть, – подал голос из кресла Зыбин. – Что это у вас за сеансы такие, сударыня?

15

Артем не ошибся и поставил себе удовлетворительную отметку: Ольга была у Рогозина, встретила она их сдержанно, если не сказать – недружелюбно. Про себя он просчитывал, что именно притягивает ее в этот дом? Сам Рогозин, товарищеская дружба, его деньги или есть еще скрытые причины? Пока однозначно не скажешь, несмотря на сумбурные сведения оперативников об ужине в ресторане с убитой, вот встретится он с официантом и сделает выводы. При всем при том женщина не отходит от вдовца, ночует у него – разве данный факт не должен настораживать?

Лучше Павел не стал выглядеть, значит, за прошедшие дни боль не притупилась. Именно его потухшие глаза и осунувшееся лицо, которое он явно редко брил, поведали, что между ним и Ольгой близких отношений нет. Но может быть, она с прицелом на будущее опекает его, ведь человек легко привыкает к поддержке и потом к тому, кто его поддерживал. Рогозин равнодушно принял гостей, не поинтересовался, зачем те пришли, Артем все равно объяснил:

– Мы за уточнениями, много времени не займем.

На правах заботливой хозяйки Ольга заявила:

– Павел себя неважно чувствует, не могли бы вы завтра…

– Нормально я себя чувствую, – возразил Рогозин. – Садитесь. И давайте сразу, что вы хотите уточнить?

Артем и Вовчик расположились на прежних местах, Рогозин остался стоять у окна, а Ольга устроилась на подлокотнике дивана. То ли казалось, то ли на самом деле так было, но в ней чувствовалась натянутость.

– Ольга… – начал Артем, пятерней расчесывая волосы, словно таким образом он распределял мысли в мозгах, которых у него немного. – Прошлый раз вы ввели нас в заблуждение, вас ведь не было здесь в ночь убийства Камы.

По ответу можно судить, что Оле палец в рот не клади:

– И что? Вы же сразу нашли бы убийцу, не разбираясь.

– Вы Павла имеете в виду? – ухмыльнулся Артем. – Да, плохо же вы о нас думаете. Но теперь и у вас нет алиби, и у Павла.

– Значит, мы убийцы, – съязвила она.

– Я этого не говорил. Но мне интересно, о чем шла речь в ресторане? Не понимаете? Накануне убийства Камы вы были с ней в ресторане…

Кто удивился, так это Павел, иначе и быть не могло:

– Ты с ней виделась? Зачем?

Наблюдая за ней, Артем еще раз удостоверился, что каждый хитрец думает о себе в превосходной степени. Подобная вера в себя, как правило, приводит к роковым ошибкам, ведь всего не просчитать, математике поддаются лишь точные науки, но не люди, которые нечаянно могут оказаться умнее и хитрее тебя. Артем тоже рассчитывал на свою хитрость, поэтому сегодня резких движений делать был не намерен, он только послушает. Ольга неплохо обыгрывала паузу, якобы ее возмущению нет предела и дар речи потерян. Артем помог ей:

– Вы были в новом ресторане «Эривань», находится он в глухом переулке, вы разошлись в половине двенадцатого, а примерно полчаса спустя Каму убили.

– Была. – А что ей оставалось? – Кама настаивала на встрече, я решила узнать, чего она хочет.

– И чего она хотела?

– Начала с оправданий, будто она не знала о болезни Алисии, ее поступок был дикий, дурацкий… Она раскаивалась.

– А вы-то тут при чем?

– Когда случилось несчастье, я не очень по-дружески советовала ей уехать.

Вовка молодец, часто именно он находит вовремя нужный вопрос и задает его наивно:

– Не очень по-дружески, это как?

– В грубой форме, – презрительно бросила Ольга тупице. – Но сам совет, извините, дружеский. Павел требовал у меня адрес Камы, я боялась за него, в том состоянии он мог натворить все что угодно. Я больше заботилась о нем, а не о Камилле.

– Для двух с половиной часов, – рассуждал Артем, – оправдание – тема слишком короткая. А что еще она хотела?

– Дружбы. Да, дружбы, у Камы напрочь отсутствовала совесть, она пыталась задобрить меня.

– А чего она к вам так прицепилась? – заинтересовался Вовчик.

– Ей нужны были новые знакомства, связи. Если вам рассказать о хобби Камы…

Это уже было интересно не в смысле информации о «подвигах» Камы – Артем с Вовкой имели о них представление, – интерес тут был особенный: сколько и что известно Ольге. А она оказалась неплохо осведомлена, до того неплохо, что оставалось удивляться, как эта умная женщина не прогнала столь опасное существо раньше. Но ее оправдание было логичным и взволнованным, видимо, ее нервировали такие «уточнения»:

– Поймите, Каму кто-то слепил из непонятного материала, как будто она получилась в результате неудачного научного эксперимента. У нее была своя банальная история: в семнадцать лет связалась с женатым и богатым, он бросил ее, Кама сделала аборт… Что приходит на ум?

– Мстила мужикам? – выдал версию Вовчик.

– Это первый и неверный вариант, – с жаром сказала Ольга. – В таком случае за что она мстила женщинам? Так вот, самое страшное: личная драма ни при чем, она лишь каким-то образом раскрыла возможности Камы и направила ее на… раз-вле-че-ния! Ей интересно было закрутить человека в узел и смотреть, как он задыхается. Я боялась ее. Да, боялась! Вон живой пример – Паша, он не клюнул на нее и поплатился за это, понимаете? Я согласилась на встречу с ней, полагая, что мне удастся просчитать ее следующий ход.

– Просчитали? – полюбопытствовал Вовчик.

– Ее невозможно просчитать.

– Ольга, а как вы познакомились с ней?

– Познакомил нас полгода назад Эрик, это ее парень.

Насыщенный диалог требовал небольшой паузы, когда надо из показаний убрать эмоции и сложить все аргументы. Артем предупредительно приподнял ладонь, давая сигнал Вовке: молчок. Кстати, пауза неплохо действует на нервы, она их будоражит, ведь хуже недосказанности в подобной ситуации ничего не бывает. Ольгу пауза напрягла, и она спросила с намеком:

– Вы все уточнили?

– В общем-то, – не дал вразумительного ответа Артем. – Ольга, а у вас тоже есть мотив. К тому же убить Каму, предположили эксперты, могла и женщина.

– Что?!! – взвилась подозреваемая.

Но тут в силу вступил эффект неожиданности, слава богу, что не подлости. Рогозин сделал несколько шагов от окна и, став напротив Артема, без эмоций сказал:

– Стоп, ребята, хватит молоть чушь, это я убил Каму.

Прошло три дня, ну что о них сказать? Рутина. Работа кипела. Утром четвертого дня Артема попросил зайти Ким Денисович, но через полчаса. Это время Артем использовал, чтобы подсмотреть за подчиненной, то есть за Софией. Она колошматила пальцами по клавиатуре, не услышав, как дверь приоткрылась и образовалась щель. И вдруг возле его уха раздался ядовитый шепот:

– Где тебя еще найти…

Артем осторожно закрыл дверь и зашипел в лицо даме:

– Инесса, я тебя убью!

– Ой, ой, ой, я вся трепещу. Не стыдно подглядывать?

– А я проверяю, как работают наши сотрудники.

Противная баба! Оперлась плечом о стену, заиграла бровями, ему оставалось только окатить ее насмешливым взглядом, мол, со мной заигрывать бесполезно. Но Инессу ничем нельзя пронять, она придвинулась еще ближе и заворковала:

– А что мне будет, если я открою тебе одну тайну? Про тебя.

– Пф! За мной тайн не числится.

– Ну, да, последнюю твою тайну выдала Лика, пронеся свой живот по нашим коридорам. Ах ты, пострел…

– Убью, – мрачно пообещал он.

– Ну, как хочешь. Когда созреешь, позови. И подумай, чем расплатишься, я только за дорого нашепчу.

Виляя бедрами, а бедра у нее были с самосвал, Инесса отплывала прямо по коридору и мурлыкала песенку. Кошмар, а не женщина! Артем глянул на часы – пора потихоньку двигаться к начальству. «Я сошла с ума. Я сошла с ума…» – напомнила ему о себе Лика, он поднес мобильник к уху, спокойно, теперь только таким тоном разговаривал с ней, сказал, пока она не начала рыдать:

– Повторяю третий и последний раз: нет, нет и нет.

– Ты не знаешь, что я…

– Знаю. Не приеду. Никогда. И на твои звонки отвечать больше не буду, а сейчас говорю с тобой по одной-единственной причине: надеюсь, ты меня хоть раз выслушаешь до конца. Не захочешь – твое дело, больше мы говорить не будем.

– Что ты хочешь? – О, начались рыдания.

– От тебя ничего. Ты мне крупно напакостила, забыв, что я в общем-то жалел тебя. Из-за твоего парада по нашим коридорам меня бросила женщина, которую я люблю, ты добилась своего. Но к тебе я не вернусь никогда.

– О ребенке подумай…

– И с ребенком ты меня подло подловила, это твой ребенок, о нем и думай, а меня ты теперь ничем не заманишь, поняла? Это мое последнее слово, прощай.

Он остановился и внес ее номер назад, в «запрещено».

Денисыча интересовало, передали ли дело по Каме в прокуратуру, ведь Рогозин написал признательные показания.

– Не передали, – огорчил его Артем. – Есть кое-какие неясности. Внимательно почитайте опус Рогозина, поймете. Сегодня, надеюсь, мы определимся.

– Сегодня, – пронзил указательным пальцем воздух Ким Денисович. – Завтра чтобы я больше не слышал об этом деле.

Командовать все умеют, а попробуй докопаться…

Вовчик подготовил диктофон, это надежная штука, но и листы бумаги уложил на стол, ведь начальство требует подписи, как будто живые голоса хуже росчерка пера. Единственное, что его не устраивало в работе, – писанина, а приходится исписывать горы страниц. Он съязвил, не позвать ли нам Софию, она хоть без ошибок накатает протоколы, но Артем вызверился на него… Вовчик поднял руки вверх, дескать, молчу, молчу. Но это была лирика. И вот началось реалити-шоу.

Первым в кабинет доставили Рогозина в наручниках. Ничуть он не изменился, то есть как был угрюмым и равнодушным к происходящему, таким и остался. Примчалась Ольга, протарахтела Павлу, что наняла двух адвокатов, которые докажут…

– Гражданка Митягина… – сделал ей замечание Артем. А когда пришел Эрик, он по-деловому предложил: – Чтобы не торчать нам здесь до вечера, давайте по-быстрому завершим дело. Гражданин Рогозин, вы утверждаете…

– Я все написал, – индифферентно промямлил Павел.

– И все же! Вы утверждаете, что убили гражданку Мышко. Как вы ее убили?

– Задушил.

– Как вы это делали? Подробно.

– Следил за ней от ресторана, в безлюдном месте задушил.

– Чем душили, как, где, с какой стороны к ней подошли? – закидал его вопросами Артем.

– Место не помню, я видел только ее, – бубнил Павел, не глядя на него. – Подошел сзади, развернул ее, чтобы она видела свою смерть в лицо, схватил руками за горло и душил. Я с удовольствием это делал и не раскаиваюсь.

Артем покивал, мол, понимаю ваше удовольствие, сам бы не отказал себе в нем, после чего переключился на Ольгу, указав на нее авторучкой:

– Вы говорили Рогозину, когда и в какой ресторан пойдете?

– Нет, конечно! Он вообще ничем не интересовался…

Пришлось Артему вернуться к Рогозину:

– А как вы узнали, что Ольга идет в ресторан, к тому же с Камой?

Павел свел брови, поднял руки в наручниках к лицу и потер нос, в общем, налицо затруднение, он не мог вспомнить, помог ему Эрик:

– Может, он слышал, как мы с Ольгой говорили по телефону? Она меня предупредила, что находится у Рогозина и будет говорить тихо.

– О чем вы говорили с Ольгой? – подхватил Артем.

– Ольга не отвечала на звонки, Кама просила меня убедить ее встретиться с ней, что я и выполнил. Извините, я без секса не могу, а она отлучила меня от тела, пока не договорюсь с Ольгой, тут согласишься на все. Кама просила передать, что Ольга не пожалеет, если согласится.

– Наверное, так и было, – согласился Рогозин. – Только не с этим парнем разговаривала Оля, а с Камой. Когда я понял это, стал следить за Ольгой, чтобы однажды встретить убийцу моей жены.

Вовчик, честно записывающий допрос, покосился в сторону Артема, но прочесть на его лице ему ничего не удалось. В кабинет пригласили официанта Рустама, молодой человек кинул взгляд на единственную женщину, по едва уловимым признакам стало ясно, что он узнал ее. Но требовалось документальное подтверждение, поэтому сначала Рустам ответил на ряд банальных вопросов, затем рассказал:

– Редко бывает, когда интересно послушать, о чем говорят клиенты, а они встретились не как подруги, а как враги. Меня и заинтересовало, что могут делить красивые женщины…

«Эривань» разместился на первом этаже старого дома, где жили обычные люди, здесь был не один зал, а несколько, все они крохотные, с типично восточным колоритом. Первой пришла Ольга, минут через пять Кама, которая и сделала заказ, Рустам не успел уйти, как услышал первую фразу Ольги:

– Благодари Эрика, что уговорил меня…

Когда он вернулся с водой, приборами и вином, Ольга сидела набычившись, а Кама тарахтела без умолку, оказывая давление на подругу:

– …не стоит, дорогая, становиться в позу святой. Ты считаешь себя умней? Да ради бога, но не лучше меня. Знаешь, я посидела, подумала и вспомнила много интересного, да и Эрик – человек недалекого ума, то там сболтнет, то сям. Давай вспомним, кто был инициатором нашего знакомства.

– Я лично такие мелочи не запоминаю, – фыркнула Ольга.

– А надо помнить, вдруг пригодится. Ты захотела со мной познакомиться, когда Эрик рассказал о моих слабостях. А я была только «за»! У тебя же куча мужиков, баб из бизнеса…

Рустам, разлив вино и воду дамам, ушел за закусками, которые к тому времени должны были подготовить. Он понял: две женщины сошлись не посплетничать и не отдохнуть, тут настоящее столкновение интересов, а ему, как будущему психологу, полезно их подслушать. К тому же клиенты не стесняются официантов, считая их неодушевленными предметами. Схватив поднос, Рустам побежал назад к столику, а расставлял тарелочки медленно.

– …подвела меня к нему! – желчно трещала Кама. – А до этого ты много рассказывала о нем, какой он верный, порядочный семьянин, успешный бизнесмен, как боготворит жену, которая, ну, не красавица, зато хорошая. Зная мою гадючью натуру, ты прямо-таки разожгла мое любопытство, провоцировала меня, не сказав главного о его жене. Ты умная, все рассчитала…

Рустам вынужден был прервать ее монолог, ему же и прямые обязанности надо выполнять:

– Извините, скажете, когда принести горячее? Я буду недалеко.

– Скажу, скажу, – раздраженно отмахнулась Кама, поедавшая не только закуски, а и свою соседку, образно говоря. – Ну, выпьем за дружбу?

Официант подлил им вина, Кама выпила половину бокала, Ольга только пригубила, она и не ела, была не в настроении, что читалось без труда. Рустам сел у стены и настроил уши.

– Хм, креветок в салате с гулькин нос, – проворчала Кама. – Короче, ты знала, что он не клюнет на меня, а я буду действовать по старому сценарию. Молодец. Так и было. В результате ее нет, умерла! Ты прискакала ко мне, пылая благородным гневом, требовала, чтобы я уехала. Якобы и мне делаешь добро, и мужика спасаешь от него самого. Что, боялась, что догадаюсь? А я и догадалась. Ты моими руками уничтожила ее. Ради… него! Так ведь мужик! Глянешь и – башню срезает. И зачем ему какая-то моль? Есть ты! Красивая, успешная, к тому же здо-ро-ва-я. Но он обожал свою бледную и больную моль, это тебя бесило, праведная ты моя. Теперь путь свободен, ты ему ноги моешь и ту воду лакаешь, еще чуть-чуть…

К сожалению, Рустама вызвали к другому столику. Надо ли говорить, как он вертелся, лишь бы вернуться назад, но когда подошел ближе к женщинам, Кама наехала на него, она редкая хамка:

– Слышь, вина налей и мясо неси. Блин, вас не дозовешься.

В очередной раз ему пришлось уйти на кухню. Блюда были готовы, он их принес, потом обслужил второй столик, в общем, застал только финал «светской» беседы.

– А если я ему расскажу? – мурлыкала Кама, попивая вино.

– У тебя нет доказательств.

Если бы Рустам не видел Ольгу, то подумал бы по ее голосу, что она пережила жуткую трагедию. Однако голос и лицо разнились, Рустам восхитился ее хладнокровием.

– А они не нужны, – хихикнула Кама. – Есть логика, милая, он эту логику поймет. Короче, плати дань за молчание. Первое: сделай так, чтобы он не точил на меня зубы. Второе: введи меня в свой круг…

Никто не согласился отнести баобабу текст его речи! Все до единого нашли дурацкие причины, по которым, видите ли, не могут подняться по лестнице! София стремительно неслась в кабинет Артема, цедя угрозы в адрес коллег:

– Ну, попросишь, Клава, отпечатать хоть два слова! И ты, Родион, ко мне больше не подкатывай со своими бумажками! А Инесса… Только нос сует куда не следует! Я забила на ваши радикулиты, подагры, срочные дела…

Она даже не приблизилась к двери, когда помощник Артема (у него же теперь нечто вроде секретаря есть, как у президента) кинулся наперерез с шипением удава, который осип от старости:

– София, ты куда?!

– К Артему… э… я забыла отчество.

– Нельзя! – И увел ее от двери. – У него там с преступниками базар, уже два часа заседают. Видишь, вон ребята ждут.

Правда, вооруженные мальчики дежурили здесь же, София в состоянии злости их не заметила, слонов-то!

– Тогда… – улыбнулась она, радуясь, что хоть некоторое время не будет видеть баобаба. – Передайте ему текст его речи для телевидения.

– Хорошо, передам.

Вприпрыжку София сбежала вниз, вдруг вспомнила: бегать нельзя, а ходить – полезно. Теперь много часов можно…

Посвятить последним страницам романа

Дама живо повернулась на голос, глаза ее расширились, когда она увидела толстого господина в кресле, которого из-за спешки не заметила.

– Кто это? – Для нее полной неожиданностью стало, когда с разных сторон выступили мужчины. – Что здесь происходит?

– Дык попались вы, мадам, – ехидно сказал Зыбин. – Как ваше имя?

Она, конечно, молчала, а служанка кинулась к выходу, но убежать ей не удалось – перехватили два молодца.

Во время этой небольшой суматохи Степан отозвал подполковника и что-то шептал ему, после чего оба ушли в глубь дома. Зыбин вторично потребовал назвать имя, его назвал потрясенный Мишель:

– Это Нинель Флорио, баронесса.

– Вот как! – покивал Зыбин. – Мне жаль вас, мадам. Господа преступники, отдайте девицу, и, возможно, вы заслужите снисхождение.

Ответом была пауза, баронесса ломала пальцы, похоже, искала выход из безвыходного положения. Зыбин не торопил ни ее, ни доктора, ни его людей, которых насчитывалось всего три человека, маловато на такой большой дом. Такое количество прислуги оправдано: черное дело не доверишь кому ни попадя.

– Виссарион Фомич, – сказал вернувшийся Суров. – Степан рассчитал, что часть дома выстроена квадратом, именно по квадрату располагаются небольшие помещения, включая хозяйственные постройки. Но они малы, то есть в середине квадрата должно остаться место, а хода туда мы не обнаружили.

– Ломайте, крушите все подряд, – распорядился Зыбин. – Ищите потайной ход, его могут прятать шкафы, полки, щиты. Ищите зазоры в стенах, они могут отодвигаться. И рычаги! Да хоть весь дом разберите по камешку!

– Позвольте! – очнулся доктор. – Дом не мой, я снял его…

– А наше дело сторона, – скучно протянул Зыбин. – Мы найдем мадемуазель Настасью, но ежели нам ее труп достанется, то вы до суда не доживете. Верно, господин Терновой?

– Самолично прикончу всех, – пообещал Сергей.

– А мы глаза закроем.

Однако сказать, где помещена девушка, – значит признаться в преступлениях, а так… есть надежда! Она и держала рты на замке.

В течение часа рушили все, что попадалось в той части дома, где должна быть пустота или особое помещение для содержания жертв. А устройство оказалось много проще. Степан, с его въедливой крестьянской жилкой, обнаружил незамаскированную дверь, ведущую в подпол. За ней была следующая дверь, она оказалась на замке. Ее выбили – подручных средств для этого нашлось немало, рук тоже. Зажгли фонарь, спустились ниже, Сергей звал:

– Настя! Настя, отзовись!

Наконец-то мужчины услышали надрывное гулкое мычание, как из колодца, и принялись ломать замок, ударяя по нему топором и молотом.

Через некоторое время Сергей с Прохором уже освобождали девушку от веревок, вытащив из ее рта кляп, тогда как другие мужчины ломали вторую дверь в подполе, полагая, что и там есть живые души. Но внутри стояла широкая лавка, у стены находились стол и табуретки, на столе – лампа, острая бритва, валялись веревки с пятнами крови и ведро. В углу стояли корыто и кувшин, накрытые чистым полотном.

Степан не удовлетворился найденными трофеями, его интересовало, где же пустота. Он понял это, когда встал на табуретку и заглянул в окошко под потолком. Его нос учуял запах травки, значит, там дворик. И он отыскал вход, попал в дворик, окруженный стенами со всех сторон, совершенно пустой и поросший травой. Может быть, настоящие хозяева здесь отдыхали, скрываясь от посторонних глаз? Кто знает. Не узнал никто, что сюда рвалась Наташка, расшатывая прутья и мечтая о свободе. Даже если бы удалось ей выбраться, попала бы она в новую западню, откуда без лестницы или ключа, открывающего низкую дверцу, не выйти.

Зыбин заулыбался, увидев Настеньку на руках Тернового невредимой, но напуганной, впрочем, это уже не суть важно. Не без удовольствия он «ласкал» словами арестованных:

– Сударыня, вашу красоту увековечить надобно… через повешение, однако боюсь, к даме вашего положения суд отнесется милосердно. Но каторгу обещаю-с. А ваш путь, господа, закончится на виселице, я так полагаю.

– Милостивый государь! – бухнулся на колени сухощавый похититель. – Я все скажу, все! Будет ли мне снисхождение за правду?

– Ну, поглядим, что расскажешь. Только не сейчас, устал я, братец.

Мишель разрешил Сергею вернуть скакуна, которого ему дала графиня, когда он отоспится. Надо же парню на чем-то домой добраться, тем более что девушка долго лежала связанная, кровь у нее застоялась, не пешком же ей идти. Сергей усадил Настеньку впереди, ехали с Прохором шагом, встречая рассвет и наполняясь покоем, ведь ничто так не радует, как уверенность в будущем.

– Истинно клянусь, всего пять девиц умыкнули, – вечером того же дня разговорился сухощавый похититель. – Господин Бакенрот вовсе не господин, он представлялся им, а сам каторжанин. Однажды дохтур при нем помер в гостиничном дворе, он его доку́мент забрал себе, так и стал дохтуром. С мадам Нинель познакомился недавно, от нее узнал про венгерскую графиню и заверил: мол, насчет красоты – не знаю-с, а болезни страшные лечат кровью юных дев. Да болезни-то у нее и не было, болезнь в голове засела, а Бакенрот якобы находил у ней признаки маменькиной болезни, она и решила на себе испробовать это средство. Бакенрот требовал деньжищ за кажную девку видимо-невидимо…

– Почему выбор пал на этих девушек, а не на других? – поинтересовалась Марго. Ее лишили ночных приключений, но допросы она не пропустила.

– Так ведь они сироты, – пояснил похититель. – Кто искать-то их будет? Вся беда в том, что пригожих сирот, да чтобы молоды были и непременное условие – девственность, не столь много оказалось в городе. Что ни сирота – то смотреть боязно, аль она под опекой, аль немолода, аль еще какой изъян имела. А Бакенрот заверял для убедительности, будто лечат тока пригожие девицы, мы с ног сбились в поисках… Десяток нашли едва-едва, а не всех удалось взять, пятерых тока. И с Настасьей осечка вышла, забрали ее у нас. Опосля этого решено было из города ехать, а тут она в магазине появилась, одна домой возвращалась… Деда ее он тоже того… нарочно выманил из дому-с. Эх, жадность Бакенрота подвела.

Зыбин, про себя удивляясь человеческой подлости, алчности и жестокости, внешне своего отношения не показывал, напротив, он был сама любезность. Иногда Марго казалось, что он чересчур добр, даже как будто проникся сочувствием к этому жалкому человечку, чего не скажешь о ней.

– Ну, а что за сеанс проводил Бакенрот? – спросил Зыбин, подняв со стола, на котором лежали его ладони, один палец для писаря, мол, пиши слово в слово.

Похититель заботился о себе, поэтому сначала уточнил:

– Я на ем не присутствовал, мое дело лошадьми править. Девиц приводили на экзекуцию в подвал по суседству с тем, где их содержали-с. Служанка мадам Нинели проверяла, девственная ли она, чтобы обману не было. На экзекуции девицу держали, а Бакенрот резал ей руку. Ох, как оне кричали-с… наверху было слышно. Кровь в ведро стекала, пока девка не помрет. Мадам Нинель ложилась на лавку… э… в чем мать родила, а служанка обмазывала всю ее свежей кровью-с. Так лежала она с полчаса, опосля мыли ее там же в корыте.

Тщедушного, жалкого человечка, вызывавшего у Марго брезгливость, увели. Может, правосудие и пощадит его в какой-то мере, но она бы не пощадила. Не учла бы графиня его раскаяния, а он раскаивался искренно и страстно; не пожалела бы его седины, а он уже близок был к старости; не смягчило бы ее сердце и то, что он только крал девушек, а не убивал. Да, не убивал, но знал об этом, помогал и получал грошовую награду.

Однако это ничтожество никак не сравнить с Нинель, которая по своему предназначению должна была бы если не дарить жизнь, то хотя бы беречь! Она вошла гордо, казалось, крах не сломил ее. Марго, скромно сидевшая в углу позади Зыбина, не слушала допрос, ее интересовала Нинель – что это, кто это, почему? Она следила за чертами ее лица, они были непроницаемы и скорбны, следила за ее глазами, но они поражали тусклостью, только руки в перчатках, сцепленные в замок, выдавали напряжение. И вдруг на какой-то вопрос Зыбина, который Марго даже не услышала, Нинель ответила дрогнувшим голосом, который и заставил графиню очнуться:

– Я… я очень боюсь смерти. – Она прикрыла веки, между ее бровями пролегла страдальческая складка. – Да, боюсь. Это так ужасно, мучительно…

В голосе Зыбина прозвучали новые нотки, да и в лице появилось нечто новое, Марго ощутила в нем мужскую мощь, хотя произнес он тихо:

– Вам положено бояться, бога-то в душе вашей нет, да и души не имеете. Бойтесь, сударыня, бойтесь.

Марго не выдержала, воскликнув:

– Вы боитесь смерти и жаждете жить, а девушки? Они были прекрасны и молоды, они так же хотели жить, им страшно и мучительно было умирать.

Тут-то Марго и увидела истинную Нинель:

– Да как вы смеете ставить вровень меня и этих девок? Это быдло, скот. Они предназначены служить нам, что у них есть, их жизнь принадлежит нам. Когда на вашей тарелке лежит мясо, разве вы думаете, как его добыли? Видите кровь, которую пролили? Вы едите мясо, с удовольствием едите. Это одно и то же.

Когда ее увели, Марго не могла отделаться от впечатления, что дух этой страшной женщины остался в кабинете, он давил на нее. Долгая пауза дрожала в воздухе, только перо писаря громко скрипело по бумаге. И Зыбин был шокирован, оттого молчал, но вот он с трудом повернул свой корпус:

– Чего приуныли, ваше сиятельство?

– В себя не могу прийти… Тем не менее еще пять девушек, предназначенные в тарелку этой ведьме, живы, четыре из них и не подозревают, какая над ними висела угроза. – Марго посмотрела на Зыбина с дочерней любовью и улыбнулась. – Благодаря вам.

– Полноте, сударыня, дело-то не умом расследовано. Цепь случайностей. Ежели бы вашему брату не приглянулась сестра Медьери, вы не узнали бы о венгерской графине. Не встретил бы случайно господин Терновой Настасью, не полюбил бы ее, не вернулся бы за ней и не спас от смерти, да не пришел бы в полицию – мы нашли бы барышню мертвой и до сих пор искали бы убийц. Случайности… Но кто их послал нам в помощь? А девиц захоронили безымянными-с… м-да.

Илларион утром поздно поднялся сам не свой, мрачный… аж страшно. Не брился, только три ведра воды на голову вылил. Маменька полотенце приготовила, но сын не взял его к колодцу, а когда вернулся, она накинула его на голову мальчика и давай вытирать, ласково приговаривая.

– Не трогайте меня, маменька, – увернулся он. – У меня горе.

– Батюшки мои, это ж какое такое горе? Со службы прогнали?

– Нет-с. Сережка-ирод отбил у меня Настеньку, невесту мою себе забрал.

– А… – протянула понимающе маменька, постукивая пальцами по нижней губе. – Так это та самая…

– Что? – насторожился Илларион. – Что та самая? Вы про кого?

В разрезе занавесок появилась голова Шуры, она все слышит, ничего не утаишь от нее:

– Недавно Хавронья Архиповна приходила, жалилась. И ступеньку проломила! Первую снизу, когда домой пошла. А я ведь говорила…

– Погоди со ступенькой, – захлопотала у стола маменька, усадила сына, тарелку перед ним поставила. – Ничего, пройдет твое горе, сладкий мой. Покушай вареничков с творогом, сметанка вот… Шура с утра бегала на базар, свежая.

Илларион подпер щеку кулаком и отправил в рот один вареник, второй… Жевал без аппетита, но, догадавшись, что у маменьки от него есть тайны, зацепился за прислугу:

– Шура! Что Хавронья? На кого жалилась?

– На Сережку, – ответила та из кухни, разговоры про соседей она любила, потому появилась в полный рост, вытирая фартуком руки. – Говорила, будто Сережка три ночи пропадал, а под утро приехал на чужой и знатной лошади вместе с барышней, что жила у них.

И маменька решилась подсыпать соли сыну в рану – вначале-то больно, зато после елей на душу прольется, главное – вырезать из сердца занозу за один раз:

– Но теперича он сказал, будто жена она ему, приказал не беспокоить, мол, спать будут, мол, ночь оба глаз не сомкнули. И ушли в комнату. В одну.

– С утра спать, ты понял? А чего ночью делали? Срамота! – был вердикт от Шуры. – Но я бы сор из избы не выносила, нет.

Илларион сморщился и заплакал. Маменька для виду зашикала на Шуру, а сама, оглаживая сына, второй рукой показывала, дескать, давай, не скупись на слова, та и рада стараться:

– Хавронья Архиповна ему сказывала, что выбор его нехорош. Сам посуди: приданого нет, сирота, стало быть, связей нет. Сама-то вроде ничего, но есть же и получше, вон у Катьки одни окорока…

– Шура! – фальшиво упрекнула ее за бестактность маменька.

– И что это за девица, ежели в постелю до свадьбы… м? Но это Хавронья про постелю хотела сказать, да Сережка слушать не стал, вот как отрубил: «Я, мамаша, беру ее не в поле работать, а чтобы любила меня и украшением была». В следующую субботу венчаются и тебя зовут. Илларион, когда плотника позовешь?

Какой там плотник – он вздрагивал, рыдая.

– Другую барышню найдешь, – утешала маменька, – ты у меня вон какой красивый. Кушай, а то с вечера не кушал.

– Ничего-то вы не понимаете… Другой такой нет-с и не будет… Положите сметаны, а то в тарелке ее – кот наплакал.

– Кушай, кушай, – поддержала маменьку Шура. – Оно когда утробу набьешь, и любовь не надобна.

– Маменька! – вспылил сын. – Скажите ей, чтобы не встревала!

– Оставь его, Шура! – махнула несколько раз рукой та.

Она гладила золотые кудри, целовала сына в макушку, а потом отвела его в комнату, вскоре спустилась по ступенькам и приложила палец к губам:

– Тсс, не шуми, Лариосик страдает.

– Это как? – А Шуре все надо знать!

– Лег на кровать и стих сочиняет. Сказал, чтобы не отвлекали до обеда, он в эмпиреях будет.

– А это чего такое?

– Сама не знаю. – Переполнившись счастьем, маменька закрестилась, став перед образами. – Господи, как хорошо, пущай страдает, лишь бы о женитьбе не думал. На что нам лишний рот? Пущай ангелы Сережкам достаются, нам они не надобны.

– Оно верно, – согласилась Шура.

Настал час расставания, и было не только грустно, но и светло на душе, ведь она расставалась с дорогими людьми. Была еще и надежда, что впереди будет новая встреча, и тогда…

– Опаздывает Мишель, – сказал Суров во время затянувшейся паузы.

А Марго смотрела в его бирюзовые глаза и думала, что, если брат опоздает на поезд, Александр Иванович не уедет, значит, еще один день им отпустит судьба. Но Мишель не опоздал – какая досада, он бежал по перрону. Следовательно, Урсула – брат с нею прощался – не настолько увлекла его, чтобы забыть обо всем на свете, но это плюс, ведь слепота еще никого не делала счастливым, включая зрячих, которые рядом. Эгоистичные рассуждения сестры прервал Мишель:

– Уф, успел! Саша, где багаж?

– В вагоне, – ответил Суров. – Степан о нем позаботится.

Марго забрала у горничной корзинку и вручила ее брату с напутствием:

– Здесь вино, пирожки с ватрушками и курица – это разбавит вашу дорогу. Не скучай и не забывай свою сестру.

Ударили два раза в колокол, Мишель поцеловал Марго в обе щеки и запрыгнул в вагон, дав возможность сестре и Сурову попрощаться, они же друзья. Марго уже готовилась: как только поезд отъедет, она примется плакать и сожалеть, что ничего нельзя изменить. Между тем он, как ей почудилось, порывался что-то сказать, набирался решимости, но пробил чертов колокол, и Суров поцеловал руки Марго, вскочил на подножку. Поезд тронулся. Душу словно прищемило: и все? Больше ничего? Как! Неожиданно для себя, а такое случалось нередко, Марго крикнула:

– Саша! – И топнула ногой.

Суров соскочил на перрон, миг – и он целовал ее лицо, губы… Если вообразить жизнь в теле живым существом, то это существо носилось с бешеной скоростью по всем членам Марго и как вообще не выпрыгнуло из нее вместе с жизнью.

– Я люблю вас, Маргарита Аристарховна.

Еще поцелуй, едва не доконавший Марго, последний. Суров вскочил в проезжавший вагон и остался на подножке. У нее же хватило сил лишь послать ему воздушный поцелуй…

Потом она шла, улыбаясь и утирая слезы, самые счастливые слезы в ее жизни.

16

– Все? – спросил Артем.

– Примерно, – кивнул Рустам. – Я не все понял, потому могу быть неточен.

Парню разрешили уйти, Артем уложил локти на стол и втянул голову в плечи, честно говоря, ему история была ясна, но он ждал проколов, ведь у него нет улик, нет вещдоков. А то и другое – это сила, против которой воевать бессмысленно. Одна улика есть, но как она сработает – неизвестно. Наконец Рогозин подал голос:

– Значит, ты, Оля, убила мою жену чужими руками, а потом и эту тварь? Ты хотела променять свою совесть на меня? Интересно, что тебе будет сниться? Я бы посмотрел твои сны.

– И вы уверены, что я убила Каму? – обратилась она к Артему.

Он надул щеки, выпустил воздух, собственно, его задача сейчас – правильно построить версию. Вовчик замер, глядя на него, тоже что-то там соображал, молодец. Артем кашлянул, прочищая горло, и нашел первую фразу, затем все поехало, как по маслу:

– Из вас только один человек знал, что Каму задушили, мы намеренно ему сказали, но никто не знал, каким способом. Это первое. Далее. Против вас, Ольга, свидетельствует все, мотив у вас мощный. Думаю, Алисия на вашей совести, но! Когда вы шли на свидание с Камой, вы не подозревали, что она затеяла. Значит, сплести шнур косичкой не могли, у вас на это не было времени. Откуда вы взяли бы кожу, которую еще надо было и нарезать? Да и косичка, сплетенная руками женщины, получилась бы аккуратней. Ее плели мужские руки.

Ольга чуть не свалилась со стула, облегченно вздохнув и мысленно посылая ему благодарности. Будет ли она потом каяться и плакать? Ведь если рассудить, вся эта бодяга заверчена ею, но она больше не интересовала Артема.

– Не знаю, почему ты, Эрик, так долго ждал, наверное, не подоспел подходящий случай. Мы собрали на тебя досье: ну просто святой. Родители были замечательными людьми, отец умер, мать в психушке, ты ее не бросаешь. Учился в институте, начал работать, и перспективы у тебя были – о-го-го. Но ты бросил работу, занялся извозом, встретился с Камой и год с ней типа дружил. И вдруг Кама Алисию убивает, Рогозин ищет ее – это и был тот самый случай. Павел не знал, ни где ресторан, ни чем убили Каму, он даже косил, будто не помнит, где ее убил, ведь место ему неизвестно. А ты все это знал. Ты сказал Ольге, что Каму задушили, она тут, я думаю, без задней мысли передала это Павлу, он и кинулся на защиту женщины, которая сделала то, что сделать должен был он, – убить, наказать. То есть Рогозин взял вину на себя. Главный твой прокол – выезд из города, ты действительно перегонял машину, мы выяснили. И, зная точное время убийства, попытался нас ввести в заблуждение, назвав час выезда раньше. А недавно у поста ГИБДД поставили камеры слежения, об этом мало кто знает, ты тоже не знал. Тебя мы нашли в записи, а там совсем другое время – много позже. Ну, пойдем в сознанку или дальше рассказывать о твоих недочетах? Нет, если ты предоставишь алиби на тот час…

– Плевать, я все скажу, – сдался Эрик.

– За что ты Каму убил?

– Три года назад она поприкалывалась над моими родителями и братом, там четырехугольник был. Отец умер, как Алисия… мать… Брат кинулся на отца, посмевшего спать с его женщиной, ну, отец оборонялся. Нет, он не убил брата, сделал его инвалидом, потом и сам от инсульта… Ужасная история.

– А чего ты душил ее три раза? Ты парень вроде не слабый.

– Больней хотел ей сделать, чтобы подыхала долго и знала, за что подыхает. Я ее тем же методом… не понравилось ей это, назвала меня сволочью, – и Эрик улыбнулся.

Формальности заняли много времени, но это уже ерунда.

Валерия Михайловна не посмела звонить Артему и просить приехать, вызвала «неотложку». Она ходила из угла в угол, тогда как муж, сидя у постели дочери, разорялся:

– Сгною его! Поломаю ему все! Ублюдок!

Лика оставалась безучастной к отцовским угрозам, в который раз она потеряла интерес к жизни и думала о смерти. А Валерия Михайловна мечтала о сигарете и рюмке виски без льда и без разбавки, на кухне она нашла бутылку вина, да там уж мошки завелись.

– За что мне это наказание? – спрашивала она себя.

Приехала «скорая». Врач, женщина средних лет, выслушала жалобы отца, Валерия Михайловна чувствовала себя настолько опустошенной и уставшей, что не в состоянии была говорить.

– Что ж ты, милочка, так-то? – прослушивая живот, строго сказала врач. – Мужиков много, а ребенок один, о нем надо думать… Какой срок беременности?

– Около шести месяцев, – сказала Валерия Михайловна.

– Около? – чему-то изумилась врач. – Делали УЗИ?

– Нет, она не была у врача…

– Немедленная госпитализация!

– Что, что такое? – задергался отец. – Преждевременные роды?

– Я не слышу ребенка, – сказала ему врач шепотом.

В больницу Лика отказывалась ехать, только когда пригрозила врач, что она может потерять ребенка, смирилась и поплелась в машину «скорой помощи».

Он упорно вызывал ее по нескольку раз в день и давал дурацкие задания, чаще стал звать, когда узнал, что роман дописан. София скрипела зубами, но ходила к Артему, она заметно похорошела, даже Вовка съязвил:

– Ты ее достаешь, а она все красивей становится. Наверное, женщинам надо устраивать стрессы, я это учту.

Подъехать к Софии ни на какой козе Артему не удавалось, он то злился, то впадал в уныние, про них начали слагать анекдоты. Однажды София в конце рабочего дня, на очередном вызове, психанула:

– Не делай из меня и себя посмешище! Я Денисычу пожалуюсь.

– Давай я тебя подвезу? – просительным тоном предложил Артем, но София была неумолима:

– Поезжай к гражданской жене.

И фрр за дверь. Он пришел в отчаяние. Ну уже все перепробовал, а результата нет. Сидел Артем, обхватив голову, как вдруг раздалось жалобное:

– Ну, пообещай хоть что-нибудь…

– Фу-ты! – Он вздрогнул от неожиданности. – Инесса, заходить надо громко, а не шепотом. Что тебе от меня нужно?

Она принесла свой мощный стан к его столу, без приглашения усадила его на стул и канючила:

– Я умираю – так хочу тебе рассказать, но даром не буду.

Артем подпер щеку ладонью, лицо у него было скучное, эту бабу он терпеть не мог, да и слова произноситься не желали, еле языком двигал:

– Ну и достала ты меня. Что хочешь? Чтобы зарплату свою тебе отдал за месяц? Отдам. Только не доставай меня своими секретами, ладно?

– Твою зарплату мне не надо, – бойко заговорила Инесса. – А вот мою поднять… на чуть-чуть… поговори с начальством, а? Артем, тайна стоит того.

– Ладно, поговорю. Иди.

– Раз ты пообещал, я раскрываю тайну. – И как из пулемета выпалила: – София беременная, срок около одиннадцати недель. Она переехала к отцу, знаю точно, потому что мы с мужем часто подвозим ее, и подала на развод. Догадываешься, от кого у нее ребенок? Ну как? Будет мне прибавка к зарплате? Ой!.. Ай!..

Инесса взвизгнула, потому что Артем держал ее голову в руках и смачно чмокал в щеки. Потом кинулся к двери, но остановился и спросил:

– Где она?

– Домой поехала. От тебя у нее аллергия…

Он выбежал из кабинета и, встретив Вовку, велел сопровождать его в качестве моральной поддержки.

– Ничего не понял, – буркнул тот, идя за другом.

Иногда будто кто-то специально ждет, чтобы подпортить счастливую минуту. Только забрались в машину и Вовчик сел за руль, серьезно опасаясь за состояние взбудораженного друга, как раздался похоронный марш из мобильника. Артем со стоном упал на спинку, через паузу все же приложил трубку к уху и на взводе начал с отказа:

– Валерия Михайловна, не поеду. Все…

– Погоди! – перебила она. – Я знаю, как тебе досталось от Лики, обещаю, ничего не будет. Приезжай, не пожалеешь, я хочу, чтобы ты сам услышал.

– Куда?

– В больницу. Артем, не пугайся! Ты мне симпатичен, я не могу тебя обманывать. Приезжай, это тебе нужно, повторяю: тебе.

Кругом загадки… Артем задумался, правда, вяло пересказал диалог Вовке, однако ехать не хотел. Но у юноши было другое предложение:

– Давай смотаемся? Ты же не один будешь, со свидетелем, вдвоем как-нибудь отобьемся. А вдруг тебе действительно это нужно?

В холле больницы они встретили отца и мать Лики, папаша не подошел к ним, надулся и отвернулся. Валерия Михайловна сказала, чтобы Артем шел за ней, Вовчик решил не бросать друга и тоже двинул в отделение. Мать Лики ничего не объясняла, Артем намеренно ее не расспрашивал, явно собирался с духом, готовясь к большим неприятностям. А чего еще ждать от ненормальной? Потом пришлось подождать минут пять, Валерия Михайловна ходила за доктором, отчего нервы натянулись до предела. Наконец их странную компанию пополнил доктор:

– Да я все объяснял, но если нужно, повторю. У Лики ложная беременность.

– Что?! – в унисон произнесли Вовка и Артем.

– Ложная беременность, это когда есть все признаки полноценной беременности, но нет главного – ребенка. Такое часто случается у животных, а у людей раньше на 25 беременных был один ложный случай. Сейчас, благодаря техническому оснащению, этот процент уменьшился, если бы Лика обратилась к врачу, дело не дошло бы до патологии. Такое встречается у легковозбудимых эмоциональных женщин, причины могут быть разные. Это и ожидание беременности, или желание удержать мужчину…

– И что теперь? – выговорил Артем.

– Полечим, – ответил доктор. – Медикаментозное лечение в этом случае не применяется. Психиатр поработает, психолог. В тяжелых случаях нужен гипноз…

– Доктор! – воскликнул Артем. – Дайте мне справку! С печатью!

– Какую? – изумился тот.

– Я продиктую.

Арсений Александрович открыл дверь и немного растерялся, потому что молодой мужчина сразу с порога, без приветствия, выпалил:

– Я к Софии, можно?

Узнав в нем того самого Артема, он впустил его в квартиру, позвал дочь и представился, видя, что гость пребывает в большом волнении:

– Арсений Александрович.

– Артем! – опомнился тот, крепко пожимая руку отцу Софии.

Он хотел как можно быстрей ликвидировать разрыв между ним и Софией, а то, что она вернется, – какие тут сомнения? И торопился забрать ее, потому что соскучился.

– Это что такое? – спросила она, появляясь в прихожей.

Артем развернул лист бумаги и протянул ей:

– Читай. Читай, читай, это интересно.

– «Справка выдана…» – начала она нехотя, будто делая одолжение. – «…для предоставления жене Софии Арсе…» Хм!

– Дальше читай, – настаивал Артем. – Там печать.

Чтобы не вырвался ядовитый комментарий, она прочла молча. Прочла и уставилась на Артема довольно грозно, он сообразил, что сейчас начнется буря, а это лишь оттяжка примирения. Успокаивающим жестом он обозначал, дескать, помолчи, у меня еще есть доказательство, достал трубку и набрал номер:

– Валерия Михайловна, подтвердите, что справка настоящая и в ней написана правда. Ее зовут София.

Конечно, София взяла телефон и слушала, она же не меньше Артема хотела вернуть их отношения. Выслушав, опустила руку с трубкой, выжидающе уставившись на Артема, мол, что еще скажешь? Но уже не грозно. Он понял: без вины виноватый должен извиниться, ну и ладно:

– София, видишь, я не врал тебе, и планка у меня есть… Лику будут лечить, больше она нам не помешает, это я обещаю. Слушай, мне даже просить прощение не за что, но я прошу. Да, прошу простить за то, что не смог вовремя сказать «нет». Все, научился. София, поехали домой?

Она оттолкнулась от стены и обхватила руками Артема за шею. Подозрительная тишина заставила Арсения Александровича заглянуть в прихожую, он кашлянул, потому что целоваться нужно в более подходящем месте, потом предложил:

– Может, поужинаете?

– Завтра, – пообещал Артем. – Обязательно завтра приедем и поужинаем, поговорим, а сейчас… София, с вещами на выход.

И папа подключился:

– Софи, не заставляй себя ждать. А ты, Артем, помоги ей собраться.

И он помог. Заталкивал вещи абы как, возражений не слушал, объяснив свою небрежность тем, что скоро все равно назад их вытаскивать, а так – экономится время. Будучи уже на первом этаже, Артем приостановился и с чувством выдвинул требование:

– Чтобы это был первый и последний раз, когда ты мне не поверила.

– Хорошо. Но при условии: если ты не дашь повода.

– С поводом тоже поосторожней. Только что мы с Вовкой работали по делу, в котором без всякого повода умирали люди. Кстати! Классный сюжет для тебя…

Content

Лариса Соболева
Дежавю с того света

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16