Леонид Лиходеев

Возвращение д'Артаньяна

Фельетон

О романтике не писали еще только фельетонисты.

Во всех прочих жанрах она описана настолько подробно, что можно уже систематизировать ее как особую дисциплину для преподавания на специальных курсах.

Библиография этой дисциплины безбрежна. Бригантина поднимает паруса. Зовут пути-дороги. Мы с тобой два берега у одной реки. Давай, геолог, валяй, геолог. Только смелым покоряются моря. Вперед — и нет пути назад...

И тысячи других примеров, без которых жить уже просто невозможно.

А жить все-таки надо. Тем более, в библиографии сказано: «и нет пути назад».

Впрочем, так ли уж нету этого самого пути? Давайте проверим.

Когда гасконский парнишка по фамилии д'Артаньян достиг восемнадцати лет, папа сказал ему, что пора начинать самостоятельную жизнь.

Папа взял лист хорошей бумаги и написал письмо своему влиятельному земляку, который работал капитаном мушкетеров о городе Париже. Папа просил этого ответственного работника не оставить мальчишку милостями и пристроить его в столице.

Д'Артаньян взял письмо, сказал папе: «Приветик!» — и поехал в Париж. Но не успел он немного отъехать от родительского дома, как письмо у него стащили, А надо сказать, что устроиться в столице без блата было трудно уже и в те времена.

Что должен был делать умный парень ввиду такой нехорошей перспективы? Он должен был немедленно повернуть назад и честно заявить: «Папа! Не волнуйся. Документ увели. Заготавливай новый!»

Это решение вопроса подсказал мне другой парнишка, также достигший восемнадцати лет и прочитавший к тому же все романтические книги, наличествующие в его новенькой библиотеке.

Я удивился:

— Как же так? Ведь если бы д'Артаньян поступил по-твоему, не о чем было бы просто рассказывать!

— Ну и что? — ответил он. — Зато было бы новое письмо, и д'Артаньяну не пришлось бы рисковать жизнью.

И я представил себе, как бы встретил сыночка папа д'Артаньян. Папа д'Артаньян был солдат и применительно к своему времени человек строгих правил. Скорее всего он отрекся бы от своего трусливого сына. Скорее всего он поседел бы от позора, поскольку его здоровый байбак не может и шагу ступить без протекции, а тоже болтает о романтике.

Но как бы ни реагировал папа, можно быть твердо уверенным, что веселой романтической книги Александра Дюма «Три мушкетера» не получилось бы. Потому что парень, который сдрейфил перед обстоятельствами, не годится в мушкетеры, и писать о нем просто глупо. Он не годится не только в мушкетеры. Он не годится в геологи, в шахтеры, в шоферы, в инженеры, в космонавты, во врачи — он вообще никуда не годится.

Итак, из этого древнейшего примера можно сделать вывод, что если в молодом парне нет бесстрашной уверенности в своих силах, настойчивости и духовной самостоятельности, ему не помогут никакие папины письма. И наоборот...

Мой начитанный парнишка вовсе не трус, В нем, вероятно, есть задатки хороших качеств. Но он слишком трезв, слишком рассудителен в свои восемнадцать лет. Его интересы слишком практичны, а взгляды слишком утилитарны.

В самом деле, если у папы есть связи, почему бы ими не воспользоваться? Почему бы, скажем, не достичь чего-нибудь распрекрасного без дополнительных усилий?

Это логическое положение таит в себе не менее заманчивую перспективу. Я не склонен утверждать, что именно так вырастают дармоеды. Отнюдь. Все гораздо хуже. Так вырастают бескрылые.

Мы постоянно говорим о романтике, о зовущих далях, о подвигах, о славе и даже о почестях, которые нас ожидают, если мы совершим общественно полезный подвиг. Конечно, в наше кибернетическое время, когда ординарной мечтою становится, как минимум, космический полет, смешно говорить о каких-нибудь менее значительных вещах.

Но романтика — увы! — не обязательно подвиг. Это — совсем другое. Это — просто веселое чувство приподнятости над ординарным потребительским рефлексом. Мне всегда казалось, что это — обычное стремление к необычному.

И начинается это чувство с простого умения — с умения шагнуть через порог. Все равно, через какой — через родительский порог, через порог собственных знаний, через предел своего любопытства, через забор ограниченности или через частокол догмы и канона. И, преодолевая эту преграду, просто нужно никогда не думать о том, «что я буду с этого иметь».

Когда-то один великий летчик пролетел под фермой моста, на котором его ждала любимая женщина. Нашлись люди, которые совершенно справедливо посадили его за это на «губу». Это были хорошие, веселые люди, потому что, сажая его, они все-таки гордились, что у них есть такой необыкновенный мастер.

Конечно, он должен был приехать на трамвае, не рискуя ничем. Но ему не было жалко тратить себя, а он был влюблен. А это — чрезвычайно решительное сочетание.

— Что он выиграл? — удивятся сверхрассудительные люди.

А что он должен был выиграть? И почему это каждый поступок человека нужно рассматривать с точки зрения того, что он «выиграл»?

Что выигрывает парень, который приносит своей девушке первый подснежник? Первые подснежники растут в холодном лесу, где можно простудиться. Да и зачем вообще носить подснежники? Разве без этого нельзя, скажем, жениться? Женятся же люди!

Ну и пускай себе женятся...

Один великий актер спрашивал у своих учеников:

— С чего начинается полет птицы?

— Как с чего? С того, что она расправляет крылья...

— Нет. Полет птицы начинается с того, что она хочет лететь.

Сокол не мог расправить крылья потому, что был ранен. Но он хотел лететь и поэтому полетел.

— А что он выиграл? — удивятся сверхрассудительные люди. — Он же все равно разбился!

Совершенно верно. Ему никто не постелил соломки. Но он хотел лететь и поэтому полетел.

Как у вас насчет крыльев, дорогой читатель? Как у вас насчет обычного стремления к необычному?

Недавно я видел картину. На леопардовой шкуре стоит необыкновенно стройная девушка, прикрытая легким, заманчивым флером, и флер этот развевается в виде крыльев, и девушка смотрит задумчиво вдаль. Все необычно, не правда ли? И вдаль смотрит, и шкура под ней леопардовая, не собачья все-таки; и обычное стремление она вызывает у зрителя.

Это тоже романтика, дорогой читатель. И ядовитые лебеди, рисуемые на фоне ресторанных пальм, и белые голубки с письмом в клюве, — тоже романтика. И семь слонов — тоже романтика.

Но семь слонов охраняют счастье. Заметьте: охраняют, а не добывают. Они охраняют леопардовую шкуру, которая лежит у порога и не дает его переступить. Жалко уходить от такой красивой шкуры в неизвестную даль. Жалко жить на свете, не зная точно, что ты с этого будешь иметь...

Говорят, что бывают сугубо романтические профессии. Многие промыслы, связанные с отъездом, зачисляются в этот разряд. Особенно геология, мореходство, дорожное дело. Конечно, эти профессии связаны с главным романтическим условием — шагом через порог. Но только это внешняя форма романтики, ее мундир.

Но сугубо романтических профессий просто не бывает. А бывают люди с веселой душой — и человеки, знающие, «что они будут иметь». И ушлый дока в самом распронаиромантическом месте все равно будет лакать водку и копить деньги.

Гнетущая романтика мещанина убивает людей, вдавливает их в землю, лишает желания приподняться над нудным, самоцельным рефлексом жратвы и барахла. И можно при этом петь романтические песни, и читать романтические книги, и даже писать романтические стихи. Семь слонов — надежная охрана.

И регламентированная романтика с приманкой — это те же семь слонов. Потому что в приманке точно указан прейскурант, что и за что причитается...

Конечно, д'Артаньян д'Артаньяном. Он фигура литературная, так сказать, символическая. Вообще-то, глядя на него, можно подумать, что время выглядит романтичным лучше всего в отдалении. Капитаны, обветренные, как скалы, уже пооткрывали свои архипелаги. Уже были пронзены шпагами черные сердца злодеев. Уже были сброшены в пропасть заслужившие возмездия враги. Но разве парень, который в пургу бросается крепить болтающуюся между небом и землей ферму, думает, «что он будет с этого иметь»? Разве парень, пробирающийся по тундре на лыжах делать операцию, думает о чем-нибудь, кроме того, как добраться поскорее?

Романтика обостряет чувства. Благородный герой ее бесконечно честен, смел, мужествен, предан и всегда готов пронзить ток называемого романтического негодяя шпагой, кинуть в пропасть или обсудить на комсомольском собрании. И, несмотря на то, что романтический негодяй попадается редко, — его все равно много, и хочется с ним покончить поскорее.

Но для того, чтобы чувства обострились, нужно, чтобы они были, эти чувства. И это уже абсолютно современный, абсолютно конкретный разговор о большом деле, о большой пользе, об острой необходимости быть полезным своему обществу. Вот почему романтика умирает, когда умирает уверенное чувство приподнятости над потребительским рефлексом. И недобитые романтические негодяи начинают плодиться, прикидываться, подлаживаться. Они уже выходят из книг и толкутся в подворотнях, уменьшив своей челочкой и без того не великие лбы. Они втихаря подставляют ножку и шумно разевают свою поганую пасть, чтобы облаять слабого, чтобы дать ему под дых, чтобы навалиться впятером на одного и двинуть сильного в спину. Они резвятся, если нет на них д'Артаньянов, если последние вернулись за новой рекомендацией в отчий дом...

Но о «романтике» негодяев — в другой раз...

...С некоторых пор физика стала считаться прикладной наукой. Бешеные мамаши стараются сунуть в эту физику своих недорослей, полагая, что век романтики кончился и наступил век так называемых «земных благ». Конечно, физика вбирает в себя, кроме всего прочего, также и процессы кипения супа. Но в размышлениях Эйнштейна и Курчатова не меньше приподнятости, чем в великих стихах. Увлеченность всегда сопутствовала и будет сопутствовать всякому делу. Люди задыхаются без идеалов. Без идеалов они начинают хрюкать. Вы это, вероятно, замечали.

И трижды счастлив тот, кто порывом сердца бросается крепить ферму, спасать человека, открывать землю, строить города, отстаивать правду и рвать цветы для любимой женщины. Вот это и есть наша романтика, дорогой читатель.

Это романтика Овода, Левинсона и Павла Корчагина, Раймонды Дьен и Зои Космодемьянской, это романтика баррикад и революционного подполья — великое самоутверждение чести, совести и принципов, романтика Октября.

Этого никогда не понимали нудные доки, специалисты «что-нибудь с чего-нибудь иметь». Они предлагают своим д'артаньянчикам протекции, обещают им безвозмездные златые горы и надевают на неокрепшую грудку демагогическую кольчугу. Д'артаньянчики хватают «тепленькие местечки», им никогда не приходится обнажать шпагу, они примериваются только в спину.

А жизнь двигают совсем другие д'Артаньяны. Поэты, для которых суп — еда, а не цель жизни. Они обнажают шпаги и подставляют свою грудь. Потому что ими владеет великое чувство приподнятости над обыденным.

И если отказаться от этого чувства, полетят в тартарары и великая музыка, и великие полотна, и великие книги. Потому что вместо обеденного меню они могут предложить только ощущение прекрасного.

И вместо них, заслоняя солнце и звезды, высунется равнодушная морда, довольная своим умом и недовольная своим обедом.

А д'Артаньяны не возвращаются.

Они скачут вперед, навстречу неизвестному, не боясь его, атакуя его, весело приподнимаясь над ним и видя его широкими веселыми глазами.

И грудь у них без кольчуги. Она открыта и другу и врагу, Потому что им не жаль себя, не жаль шагнуть через порог и, самое главное, не жалко жить на этом свете...

Content

Леонид Лиходеев
Возвращение д'Артаньяна
Фельетон