Рокси Купер

Больше чем слова

Пролог

В мамином парфюме всегда было что-то бесконечно умиротворяющее. Она наносила их со вкусом: немного за ухом и на левое запястье, а после легонько растирала его правым и, под конец, широким жестом распыляла облачко над головой.

Это был мой любимый момент.

С радостным возгласом я выпрыгивала из кровати и танцевала в опадающем облаке ароматных частиц, а они ложились на мои длинные золотые волосы. Как же мы с сестрой хихикали и смеялись, когда помогали маме выбирать платье к светскому обеду, на который она шла с папой! Они часто вместе ходили на такие мероприятия.

– Боже ж ты мой! Нет, мои сладкие! В таком не потанцуешь! – говорила мама, хмурясь на платье, которое мы вытаскивали из гардероба, платье, которое удовлетворило бы любую, но только не красавицу с мамиными стандартами. – Как насчет этого? – спрашивала она и жестом волшебницы доставала самое сверкающее, самое красивое платье в пол, какое мы только видели. – В таких выходят на сцену ассистентки фокусника.

– Да! Да! Это! – кричали мы с Эбони, глядя, как мама надевает облегающее платье.

Просунув в вырез голову, она начинала извиваться и покачиваться, исполняя вроде как смешной танец, а мы хихикали, пока мама поводила бедрами, чтобы ткань быстрей обвила худощавое тело. Скользнув поверх серебристого, похожего на слизняка шрама у нее на пояснице, ткань падала к полу, и, взметнув подолом, мама надевала туфли – завершающий штрих.

Моя красивая мама.

Она всегда выглядела настолько хорошенькой и полной жизни. Ярко-красная помада – ее любимая – ярко выделялась на фоне натуральных светлых волос. Она была воплощением гламура, и девяностые были ей к лицу.

Именно в один такой прекрасный, памятный вечер мама сказала мне кое-что, что осталось со мной до конца жизни.

Она как раз застегивала на шее чокер с бриллиантами, сидя за туалетным столиком, и я подошла к ней.

– Когда вырасту, я хочу стать точно такой же, как ты, мамочка, – шепнула я ей на ухо и сама захихикала от своих слов. Я так ею восхищалась.

– И будешь, детка. Я так тебя люблю, – откликнулась она, поцеловав меня в лоб, и со смехом вытерла оставшийся красный след от помады.

– Но за кого я выйду замуж? Он будет меня любить, как тебя папа? – спросила я. Не знаю, почему в том возрасте меня это так беспокоило, но, полагаю, я всегда была не по годам развитой.

Я наблюдала за ее утроенным лицом, ведь у столика было три зеркала, а она обдумывала свой ответ.

– Милая моя Стефани. Ты сама поймешь, когда найдешь того, с кем тебе предназначено быть. И знаешь как? – переспросила мама, поддразнивая.

Я ловила каждое ее слово, всматриваясь в безупречно накрашенное лицо.

– Ты будешь в переполненной комнате, будешь с кем-то разговаривать, а он не сможет отвести от тебя глаз. Он будет все время думать о тебе. Он будет любить тебя, потому что ты совершенно несовершенна. Вот как папа любит меня.

Я уставилась на нее с некоторой растерянностью.

– Что значит «совершенно несовершенна»? – спросила я, кривя лицо от стараний выговорить слова и недоумевая, верно ли их произнесла.

Ее лицо немного смягчилось, улыбка исчезла.

– Это значит всего лишь, что ты человек и что иногда ты совершаешь ошибки.

– Но как он меня найдет? – не успокаивалась я.

– Просто найдет. Ведь у каждого есть кто-то, для кого он предназначен, и вселенная вас сведет, нравится ли тебе это или нет. Вселенная позаботится, чтобы вы друг друга нашли, уж ты мне поверь. – И мама мне подмигнула.

– Очень надеюсь, мамочка! – взбудораженно вскликнула я.

– А если кто-нибудь обидит моих девочек, я из него дух выбью! – добавила она и, изображая боксера, нанесла несколько отчаянных ударов.

– Ты ведь никогда меня не оставишь, правда, мама? – спросила я, на меня вдруг нахлынула тревога.

– Никогда. Я у тебя навсегда, моя радость, – улыбнулась она и обняла меня.

Зарывшись лицом в ее волосы, я вдохнула аромат ее лака для волос – даже сейчас этот запах способен перенести меня назад, в тот самый вечер.

В этот момент Эбони притащила папу, он был уже в смокинге, готов ехать на благотворительный бал, который давали в каком-то кантри-клубе.

– Давайте, девочки! Мне нужна фотография моих красавиц, – весело объявил он, поднимая повыше камеру.

У Эбони тогда был странный период страха перед фотоаппаратами, поэтому ей сниматься не хотелось, но мы с мамой ухватились за шанс. Помню, как мы стояли у окна тем жарким июльским вечером, помню, как аромат ее духов пронизал комнату. Помню, как к телу липла ночная рубашка – красная с мелкими белыми маргаритками на рукавах, – так мне было жарко.

Но лучше всего я помню маму. Ее длинное красное блестящее платье и светлые волосы, которые она перебросила через одно плечо, словно русалка. Она сказала что-то смешное, пока папа отсчитывал неизбежные «3–2–1» до щелчка… жаль, я не помню точных слов. Мы обе расхохотались. Красивая получилась фотография. Мы смотрим друг на друга, счастливо улыбаясь.

Но одного я не забыла, того, что мама сказала тем вечером, как я встречу «своего единственного». Она дала мне определение любви. Так и произошло, а потому определение было верно, ведь она все знает. Или, точнее, знала.

Она показала мне, что такое реальное и истинное. Она пообещала, что меня ждет кто-то предназначенный мне, кто-то особенный, и я ей поверила. Мама была моей героиней.

Но она так и не сказала мне, что, черт побери, случится, когда наконец найдешь того человека, а он вдруг женат на другой. И ты замужем за другим. То есть в двенадцать лет о таком ведь не спрашивают, так?

А теперь слишком поздно, потому что мамы больше нет.

Ты что-то делаешь со мной

Глава 1

Пятница, 13 октября 2006 года

Стефани

– человек несуеверный. Не из тех, кто из кожи вон лезет, лишь бы не пройти под приставной лестницей, отдает честь сорокам и вытворяет прочую чепуху. Какая трата времени! На мой взгляд, вселенной на нас наплевать, она едва ли станет портить кому-то день только потому, что ему случилось пройти под приставной лестницей. Или потому, что тринадцатое выпало на пятницу. Но кое-кто ведь до умопомешательства себя из-за такого доводит, правда?

В конце концов, если что-то дурное должно случиться, оно произойдет невзирая ни на что – будь то пятница, конкретный месяц или расположение планет.

Мы едем уже около часа. Мы, наверное, почти приехали.

Моя голова кренится к окну с пассажирской стороны и время от времени легонько стукается о подголовник, пока мы несемся по сельским дорогам. Мне отчаянно неудобно, но, если я и дальше буду так сидеть, Мэтт, возможно, решит, что я заснула, и не придется разговаривать. Он слишком гонит по петляющим загородным шоссе на своем «BMW Z4» цвета голубой металлик. Мэтт всегда слишком быстро водит.

Теперь мне жаль, что я вообще согласилась на эту поездку. Но это было необходимо. Оливковая ветвь, если хотите. И кроме того, это заставит их на добрые пару месяцев перестать меня донимать.

– Стеф? – весело окликает Мэтт. – Я знаю, что ты не спишь.

Я поворачиваюсь лицом к нему, выдавливаю слабенькую улыбку и наклоняюсь за солнечными очками, которые у меня в сумке под ногами. Надев очки, я поправляю горчичный шарф крупной вязки. Поначалу цвет мне не слишком нравился, я боялась, что он не подойдет к моим волосам, ведь от природы я платиновая блондинка.

Шарф оказался идеален для осени, а это мое любимое время года. В осени я люблю все: краски, резковатый холодноватый ветерок, даже ее звук (да, у осени есть свой звук!). Мне даже замуж хотелось выйти осенью, но Мэтт настоял на лете по уйме разных причин, с которыми я не соглашалась. Поэтому 16 июля 2007 года я стану миссис Стефани Байуотер.

– Я хочу, чтобы ты отлично провела уик-энд, – с чрезмерным энтузиазмом говорит Мэтт.

Недавно он коротко подстригся и все еще учится, как носить короткую стрижку. Как и я, он от природы блондин. Люди вечно отпускают на этот счет замечания, мол, мы похожи на шведов или что у нас будут красивые дети, «когда придет время». Короткие волосы Мэтт уложил гелем перьями под Дэвида Бекхэма, последний писк моды. Ему идет, кстати.

– Я постараюсь, – говорю я, присовокупляя к ответу вежливую улыбку, на самом деле тщетную, поскольку он смотрит на дорогу и не видит моего лица. Однако эмоция-то за этой улыбкой есть.

– Просто погрузись в происходящее, Стеф, – продолжает Мэтт, – постарайся вписаться. Прикоснись к тому, что когда-то тебя радовало. Ты же раньше любила искусство, фотографию и все такое…

Посреди этой нотации мотор машины набирает обороты, словно подчеркивая, что Мэтт на самом деле хочет до меня донести.

– Джейн сказала, тебе будет полезно…

– Ага, знаю, – вздыхаю я, глядя в окно на поразительной красоты пейзаж.

– Восстановить связь с прошлым. Вернуть себе самоуважение… – продолжает Мэтт.

– Ага. Самоуважение. Восстановить и все такое… – поддакиваю я.

– Оставить разное позади…

Разное.

– Да. Точно. Никакого больше разного… – отвечаю я.

– Прости, детка, ты знаешь, о чем я. Просто хочу, чтобы тебе полегчало, вот и все.

– Да, знаю. Все в порядке…

Не поймите меня превратно, я знаю, что люди просто стараются помочь, но я хочу, чтобы меня оставили в покое. Просто хочу «быть», остальное приложится. Но нет. Вечно им надо докапываться, звонить друг другу тайком, строить озабоченные мины, обрывать разговор, едва я войду в комнату, от чего становится ослепительно очевидным, что говорили обо мне. Мне бы так хотелось, чтобы они просто отступили. Отец с сестрой хуже всех. Они – заодно с Мэттом – организовали сам этот уик-энд. Эбони «помогала» мне укладываться (уж и не знаю, почему в возрасте двадцати шести лет мне требуется помощь, но подозреваю, что это, чтобы убедиться, что в сумке у меня нет ничего подозрительного или нелегального). Честно говоря, если я и не питаю особых восторгов или большого энтузиазма, что проведу все выходные на «Творческом воркшопе «Искусство и фотография на выходных» в просторном вычурном поместье в Суффолке, то определенно я испытываю некоторое облегчение, что уеду от всех постоянно надоедающих мне доброжелателей.

Это предложила мой врач-психотерапевт доктор Джейн Корин. Я сидела у нее в кабинете (как делала это раз в две недели на протяжении трех месяцев), а она вдруг предложила, чтобы я восстановила свою связь с тем, что мне когда-то нравилось. Лето как раз заканчивалось, солнечные лучи лезли в прорези жалюзи на окнах ее кабинета. Особого комфорта я в этом помещении никогда не испытывала. Диван у нее из жестких, какие обычно стоят в приемных у дантистов, неудобный и непривлекательный. Он светло-серый с черными стежками, возле каждого подлокотника – по аккуратной белой подушке. Не такого ведь ожидаешь, да? И когда психоаналитик говорит: «Проходите, ложитесь на диван и расскажите о вашей матери», то хотя бы надеешься на удобный, черт возьми, диван.

Я знаю, почему должна к ней ходить, но, в сущности, не вижу от этого пользы. Доктор только и делает, что задает мне вопросы, на которые я не знаю ответов, а на те ответы, которые я умудряюсь найти, сыпет все новыми вопросами. Уверена, в «реальной жизни» она прекрасный человек, но как врач иногда меня раздражает. В остальном мой психотерапевт интересная, эксцентричная женщина, сухощавая, под сорок, с ярко-рыжими волосами, которые закалывает на макушке одной и той же черной заколкой-бабочкой. В первые три сеанса я вообще ничего не говорила. Просто сидела у нее в полном молчании. Ее это вполне устраивало, что меня раздражало. Просто улыбалась всякий раз, когда я смотрела на нее. Странная, наверное, работа – сидеть напротив людей… больных, изломанных, и целый день их оценивать.

Я испытываю облегчение, увидев, как справа появляется указатель на Хитвуд-Холл. Мы поворачиваем. Впереди на шоссе ложатся лучи заходящего октябрьского солнца, а само шоссе обступили старые дубы в сполохах красных, оранжевых и желтых листьев.

Пока машина ползет по подъездной дорожке, я снимаю очки, чтобы всмотреться в сам Хитвуд-Холл, который понемногу нам открывается. Это отдельно стоящий помещичий дом девятнадцатого века. Парадный фасад двухэтажного здания выходит на перекатывающиеся холмы. Главное его украшение – величественная терраса с огромным трехуровневым каменным фонтаном.

Когда мы останавливаемся, у меня уходит добрых несколько минут, чтобы выйти из машины, потому что Мэтт читает мне «вдохновляющую лекцию» о том, как мне «надо всю себя вложить в этот уик-энд». Без толку пытаться прервать его или что-то ответить, поэтому я просто улыбаюсь и киваю, а про себя думаю, будет ли из моего окна красивый вид. Я берусь за ручку двери, чтобы подчеркнуть, что мне нужно идти, но до Мэтта это не доходит.

Поцеловав его, пообещав позвонить позже и сказать, что люблю его, я наконец получаю возможность сбежать. После часа, проведенного в машине, я с благодарностью вдыхаю свежий сельский воздух. Я достаю из багажника Мэтта мою красную кожаную сумку, пару раз машу ему, и он отъезжает.

Я могу вздохнуть свободней.

Всего-то четверть пятого, а уже темнеет: сумерки оттенка индиго спускаются – надо признать – на поразительно красивый Хитвуд-Холл. Потуже затянув узел на поясе нового черного осеннего пальто до колен, я направляюсь к террасе. Воздух пропитан знакомым запахом горящего дерева. Меня пронизывает воспоминание. К такому привыкаешь, если вырос за городом: запахи, свежий воздух, возможность выглянуть ночью в окно и увидеть звезды. Думаю, я просто все это забыла. В сущности, на какое-то время я многое вычеркнула из памяти.

Хитвуд-Холл освещен десятком ярких уличных фонарей. Весь фасад здания заплел ярко-красный плющ. На первом этаже из окон со свинцовыми переплетами с массивными каменными украшениями льется тусклый свет.

Перед тем как войти, я с минуту медлю. Напоминаю себе, что делаю это ради моей семьи и что надо сделать над собой усилие, потому что это важно. Но от неприятной тяжести внутри желудка это не избавляет.

Я осторожно поднимаюсь по каменным ступеням, поворачиваю латунную ручку и открываю тяжелую дверь. Кажется, я опоздала. Нет, я знаю, что опоздала, потому что регистрация закончилась в четыре. Я быстро оглядываю стойку ресепшен в поисках кого-нибудь, кто бы мне помог.

И тогда я вижу его.

Глава 2

Пятница, 13 октября 2006 года

Стефани

В холле пусто и тихо, только из бара слева от меня доносится негромкая болтовня. Передо мной огромный зажженный камин. Кто-то явно недавно подбросил в него дров, поскольку пламя трещит и пляшет с ярой силой. Перед камином стоит мужчина и рассматривает деревянную полку, на которой примостились целый ряд крупных свечей, побрякушек и срезанных веток по сезону: ягоды, вроде бы листья и веточки остролиста (я так и не научилась разбираться в растениях).

Мои каблуки стучат по черным и терракотовым ромбам-плитам пола, когда я подхожу к стойке регистрации.

За стойкой никого, и нет звонка, чтобы кого-то вызвать.

С минуту я медлю, оглядываясь по сторонам. Мужчина у огня не двинулся с места. Даже не повернулся. Я вижу его только со спины: у него довольно длинные темные волосы, он одет в джинсы и черное пальто. У его ног чемодан и зеленая холщовая дорожная сумка.

По холлу внезапно проносится ледяной сквозняк, меня пробирает холодок. Подойдя к огню ради толики тепла, я встаю рядом с мужчиной (но не слишком близко), который все еще рассматривает что-то над каминной полкой.

– Вы с этим согласны? – спрашивает он.

У кого, собственно? У меня?

– Прошу прощения? – отвечаю я с небольшой заминкой и поворачиваюсь к нему.

Мужчина тоже поворачивается – впервые с тех пор, как я вошла.

– Вы с этим согласны? – повторяет он, кивком указывая на деревянную табличку над камином. Я поднимаю глаза посмотреть, о чем он говорит. На табличке выгравировано:

«Судьбу свою встретишь на дороге, которой пойдешь, чтобы ее избежать».

Я улыбаюсь.

– Нет. А вы?

– Конечно. Так вы не верите в судьбу? – откликается он, прищурившись.

– Не-а. В общем нет, – отрезаю я. – Ну, наверное, раньше верила, но теперь баста.

– Смахивает на печальную историю.

Знаю, прозвучит нелепо. Но такого красивого мужчины, как этот, в жизни не видела, а я подобными словами не бросаюсь. Я встречалась с самыми разными мужчинами, и у меня нет, что называется, своего «типа». Но этот парень! Сомневаюсь, что я когда-нибудь встречала кого-то с таким искренним взглядом, у меня такое чувство, что в его глазах можно утонуть. И эти светлые, льдистые голубые глаза резко контрастируют с темными волосами, а когда он с тобой заговаривает, его глаза в тебя просто впиваются.

– Ну, боюсь, я от природы цинична. – Я пожимаю плечами.

– Вам не кажется, что события случаются не без причины? Значит, вы скорее поверите в совпадения? – спрашивает он с акцентом, который я не могу распознать, только определяю, что он «с севера».

Я еще несколько секунд смотрю на табличку, обдумывая ответ, и до меня слишком поздно доходит, что я взаправду состроила «задумчивую мину».

– Честно говоря, я ни во что особо не верю, – отвечаю я наконец.

Мужчина кивает, подняв брови.

– Надеюсь, появится кто-нибудь, кто заставит вас изменить это мнение, – говорит он с улыбкой.

Пламя шипит и трещит, и это единственный звук, который я слышу, пока мы молчим ту бесконечную минуту. Я улыбаюсь ему в ответ, и тут тишину нарушает голос:

– Вы вместе? – спрашивает женщина из-за стойки.

Мы с незнакомцем переглядываемся.

– Нет. Он приехал первым, – говорю я, отступая на шаг, словно подчеркивая слова, пусть даже холл огромный, просторный и никого, кроме нас, тут нет.

Прежде чем пойти зарегистрироваться, парень оборачивается ко мне:

– Приятно было поболтать. Хорошего вам отдыха.

– Вам тоже. – Я улыбаюсь.

Выясняется, что Мэтт заказал мне лучший номер в Хитвуд-Холле – номер «Звездный свет». Это означает, что у меня кровать с балдахином, гостиная и все такое. Очаровательно, но пустая трата денег, если приехать одной. Мне было бы так же удобно и в номере поменьше.

Центральное место отведено огромной дубовой кровати в окружении мебели поизящнее и еще более неудобных стульев. Похоже, мне суждено проводить мои дни на жестких стульях. Едва войдя в номер, я отдергиваю тяжелые, малинового цвета шторы. Снаружи – тьма кромешная. Когда зажжены лампы, обои в бледно-желтую и белую полоску придают комнате уютное свечение. Тут есть даже камин, но не могу себе представить, что мне выпадет случай зажечь его на этот уик-энд.

В шесть в баре подадут напитки для участников и преподавателей курса. Я, наверное, успею принять душ и ненадолго прилечь.

По всей очевидности, на курс в этот уик-энд записалось двадцать человек. Занятия будут каждый день: мастер-классы по фотографии (единственное, что меня по-настоящему интересует), живописи, скульптуре и современному искусству. Платишь целое состояние, чтобы различные учителя приехали и показали тебе, как это делать хорошо, и, собственно, всё.

В надежде расслабиться я бросаюсь в душ. Я надеюсь, что у меня хватит храбрости пойти на обязательную – «давайте все познакомимся» – сессию, которая сводится к сперва дармовой, а после платной выпивке в баре, а за ней последует обед. Это входит в оплаченную программу, но, честно говоря, не знаю, справлюсь ли я. Не знаю, сколько раз смогу повторять одни и те же светские фразы, поспешно затушевывая «всякое разное», то есть причину, как и почему тут оказалась. Ведь все тут по какой-то причине и непременно будут спрашивать о моей.

Внезапно меня охватывает тревога. Я не смогу. В последние несколько месяцев панические атаки участились, и доктор Джейн учила меня методикам, как с ними справляться, но они постоянно возвращаются. Как же мучительно они развиваются, как раз это мне труднее всего вынести. Медленно-медленно паника подбирается к горлу – как дым в грязных барах былых времен, и как только его проглотишь, назад пути нет. Любая попытка нормально дышать тщетна, потому что только еще больше себя накручиваешь.

Я вцепляюсь в белую раковину в ванной так, что белеют костяшки пальцев. Вперившись в раздробленное отражение в запотевшем зеркале, я сосредотачиваюсь на том, чтобы дышать размеренно и глубоко. От того, что волосы у меня мокрые и зализанные, я выгляжу обнаруженной голой и уязвимой. Ну и жалкий же у меня вид! Я даже на одну ночь не могу уехать сама по себе, чтобы не сорваться.

Позвоню Мэтту и попрошу меня забрать. Я просто не смогу тут продержаться!

Мне никогда не удается выглядеть сколько-нибудь пристойно, когда я плачу. Я становлюсь похожа на маленькую девочку. Огромные, жаркие слезы катятся у меня из глаз, пока я мечусь по комнате в поисках телефона. Но нельзя звонить в таком состоянии Мэтту, не то он решит, что я закатываю сцену. Он никак не «врубится». Ну, он старается проявлять заботу и понимание, но в глубине души просто хочет, чтобы я «пришла в себя» и «стала прежней». Сначала надо успокоиться и только потом звонить и просить меня забрать. Я хочу домой.

Через полчаса, или около того, лежания на кровати и попыток глубоко дышать я немного успокаиваюсь. Беру телефон, чтобы позвонить Мэтту. К моей досаде, в комнате вообще нет сигнала, поэтому я одеваюсь и отправляюсь на поиски места, где бы поймать сеть.

В том-то и проблема с выходными в глуши. За последние годы достаточно часто бывала на загородных свадьбах, чтобы видеть все растущую тенденцию: люди носятся, задрав головы и руки, отчаянно молятся хотя бы об одном делении сигнала, лезут на камни и изгороди, лишь бы очутиться хоть на фут повыше. Что, скажите на милость, мы делаем? И вот пожалуйста, теперь и я этим занимаюсь.

Я выхожу на террасу перед входом. По счастью, она освещена, через равные промежутки на ее плиты ложится свет из окон. Впереди величественно высится фонтан, но выглядит он так, словно по осени его уже не включают. Готова поспорить, летом он очень красив. Вообще говоря, фонтан довольно вычурный. Все три яруса украшены каменными розами и листьями, лозы вьются по ним как змеи. На верхнем ярусе застыла в танце молодая девушка с чем-то вроде флейты в руке, оттуда, вероятно, бьет вода. Складки ее платья вихрятся, руки подняты в бешеной жестикуляции, похоже, ей отчаянно весело. Забравшись на нижний ярус, я обхожу фонтан по кругу, размахивая руками, и – вуаля! – наконец-то сигнал! Два крохотных деления вспыхивают в уголке экрана моего смартфона, хорошо видные на белом фоне. Ледяной холод октябрьской ночи яростно на меня набрасывается, я кутаюсь в пальто, чтобы сберечь тепло. И тут вижу, как ко мне идет кто-то, тоже размахивая руками – очевидно, ему в голову пришла та же идея.

Почему Мэтт не отвечает? Чем, черт побери, он занят? Уже, наверное, десять гудков, и все еще никакого ответа. И на голосовую почту меня не перебрасывает.

– Пожалуйста, возьми трубку. Пожалуйста, – шепчу я себе под нос.

Когда неизвестный подходит ближе, я вижу голубое свечение телефона у правого уха и слышу невнятные реплики.

И тут я понимаю, кто это. Тот самый мужчина из холла. Этот фонтан, очевидно, излюбленное место для ловли сигнала.

– Нет… я… связь пропадает… завтра попробую позвонить… о’кей? Ага… пока! – забавно кричит парень, словно он в комедии.

Я нажимаю отбой. Вполне очевидно, что Мэтт чем-то занят. Попытаюсь еще через пару минут, а пока тут подожду, свежий воздух пойдет мне на пользу.

– Научились отправлять людей в космос и там с ними разговаривать, но я и двух минут не могу поговорить с женой, которая в двухстах милях отсюда, – говорит незнакомец, убирая телефон в карман длинного черного пальто.

Я вежливо улыбаюсь ему.

– Я из-под Кембриджа, – говорю я ему. – Все равно что в открытом космосе. Разлом север-юг и все такое.

Он улыбается все той же улыбкой, что и ранее в холле, только на сей раз единственный свет исходит из окон Хитвуда и тусклых фонарей снаружи. Так гораздо интимнее. Такое освещение ему к лицу.

– Не так уж далеко, а? Что вы тут делаете на этот уик-энд? – спрашивает он.

Опять этот северный акцент. Сегодня так холодно, что, когда мужчина открывает рот, оттуда вырывается облачко пара. Я несколько ошарашена его назойливым вопросом.

– А… э… предполагалось, что я тут кое-что буду делать, но я не могу, поэтому сегодня вечером я уезжаю, – признаюсь я, самую малость чересчур честно, глядя при этом на телефон, поскольку думаю, что Мэтт в любую минуту может перезвонить.

– Кое-что? – Он смотрит на меня вопросительно. – Что именно?

Боже, не надо было мне ничего говорить!

– Просто… ну… воркшоп по искусству, – запинаюсь я. Боже, какая я нескладная!

– Ммм, – с улыбкой тянет он. – А почему не хотите?

– Вы что, всегда допрашиваете людей, с которыми только что познакомились? – с наигранным возмущением спрашиваю я.

Он смеется, на мгновение смутившись, смотрит себе под ноги, от чего волосы падают ему на глаза.

– Только циничных и интересных, – говорит он и снова поднимает на меня взгляд.

Я улыбаюсь.

– Психиатр сказал, это мне на пользу, – отвечаю я, закатывая глаза при слове «психиатр», потому что звучит слишком уж безвкусно.

– А, понятно, – пожимает плечами незнакомец.

– Не подумайте, я не сумасшедшая. – Я испытываю странную потребность выложить ему все начистоту. – Если я хожу к психиатру, это еще не значит…

– Ладно, я и не думал, собственно…

– Просто… немного, не знаю… надломленная, – признаюсь я. – То есть если я хожу к психиатру и разбираюсь с кое-какими проблемами, это еще не значит, что я вот-вот побегу кончать жизнь самоубийством. Звучит хуже, чем есть на самом деле…

Боже, Стефани, что ты мелешь? А незнакомый парень просто смотрит, как я проваливаюсь в эту нелепую, мною же созданную, одержимую страхами кроличью нору, и молчит.

– Это что, один из тех странных случаев, когда вываливаешь все свое грязное белье незнакомому человеку? – говорю я с уместно растерянным видом.

– Да ладно, я не против. – Мужчина пожимает плечами. – А почему вы надломлены?

Я смотрю в темно-синее небо, с которого на нас светят мириады звезд, и не знаю, как ответить на этот вопрос. Мужчина молчит, смотрит на меня, ждет ответа. В нем есть какое-то завораживающее спокойствие. Он притягивает тебя, заставляя с ним разговаривать, ему открыться. Я говорю с ним две минуты, а уже хочется рассказать обо всех проблемах, и я понятия не имею почему.

– Если честно, – начинаю я, – жизнь стала чуточку запутанной. У меня пару месяцев назад был небольшой нервный срыв, и я стараюсь с ним справиться.

– А, ну да, – кивает он. – Не верите в судьбу. Понимаю.

– Что? – растерянно переспрашиваю я. Тут я вдруг вспоминаю, как впервые увидела его в холле и как он показал мне дощечку на стене. – Ах да. Наверное, и так можно сказать.

– Ну и чего вы, собственно, хотите, чего у вас нет? – спрашивает он.

– Вы о чем?

– Обычно, если дела в жизни идут скверно, это потому, что вам нужно или вы хотите чего-то, чего у вас в настоящий момент нет. Так чего у вас нет?

Я смотрю на него в полнейшем недоумении. Я понятия не имею.

Он стоит в двух футах от меня – парень, которого я «знаю» минут пять, – и он уловил то, кто я есть, лучше, чем удавалось кому-нибудь из моих родных. Я даже не знаю, как его зовут, черт побери. Высокий, руки в карманах длинного черного пальто, он не торопит меня с ответом. Просто смотрит так, словно взаправду хочет помочь.

– Честно, понятия не имею, – смеюсь я. – То есть у меня есть все, что мне нужно. Семья, которая меня поддерживает, отличная работа, в будущем году я выхожу замуж…

– Думаю, всегда есть разница между тем, что нам «нужно» и чего мы «хотим», и ваше дело разобраться, в чем она заключается.

– Или, может, просто я испорченный ребенок и мне стоит быть благодарной за то, что имею, – говорю я, улыбаясь сквозь налет собственной жалости к себе.

– Не-а, – заключает мужчина. – Как по мне, у вас есть очень много того, в чем вы сами еще не разобрались. Но всему свое время.

Я улыбаюсь, мне неловко. Вся ситуация дикая, но увлекательная.

– Так почему ваш психиатр сказал, что мастер-классы по искусству вам на пользу? – спрашивает он.

– Искусство… Собственно, фотография… Когда-то давным-давно я очень этим увлекалась, и ей правда нравилось… она правда любила… – Мой голос прерывается.

– Она?

– Так, никто. Не важно, – говорю я, пряча пряди за уши. Я смотрю на небо, на звезды, они сегодня такие яркие. Делаю глубокий вдох, прежде чем снова посмотреть на него. – Послушайте, мне правда жаль. Мне не следовало так на вас вываливать…

– Нет, нет, честно, все в порядке.

Мы еще немного спорим об уместности моего душеизлияния незнакомому человеку, а потом мужчина говорит:

– Как бы то ни было, на мой взгляд, вам стоит поучаствовать. Похоже, вы многое можете извлечь из курса. У искусства поразительный дар умиротворять душу, – говорит парень, улыбаясь последней своей фразе.

Я бросаю на него недоуменный взгляд.

– Вы так думаете? Вот уж не приняла бы вас за человека искусства. Вы выглядите слишком… модным.

Парень смеется:

– Ну а я не счел бы вас «надломленной». Наверное, внешность бывает обманчивой, да?

– Пожалуй, – улыбаюсь я. – Так ради чего приехали вы?

– Просто я тут с кое-какими друзьями на уик-энд. Возможно, еще увидимся до вашего отъезда. Почему бы вам не придержать коней и не принять решение утром? По крайней мере, воспользуйтесь здешними роскошными кроватями. Хотя бы ночь поспите как принцесса!

Я смеюсь.

– В настоящий момент не выгляжу и не чувствую себя принцессой. Только посмотрите на меня! – говорю я, указывая на общее состояние моих мокрых волос и лишенного косметики зареванного лица.

– Не-а, сейчас темно, я едва вас вижу. Пообещайте, что решите утром. Похоже, этот курс вам может быть на пользу.

– Ладно. Обещаю подумать. Кстати, меня зовут Стефани, – говорю я и протягиваю руку для рукопожатия.

– Рад познакомиться, Стефани. Я Джейми.

Так хорошо я в жизни не спала. Сон был глубокий, такой, когда знаешь, что он самый лучший, такой, что, вероятно, и землетрясение можешь пропустить. В одном Джейми был прав: кровати тут чертовски удобные. Словно погружаешься в облако. Я чувствую себя отдохнувшей и посвежевшей.

После разговора с Джейми я вернулась в свой номер и, лежа в кровати, думала над его словами. Люблю, каким темным может стать гостиничный номер, благодаря тяжелым толстым шторам в комнате может стать буквально хоть глаз выколи. Можно позволить темноте тебя объять, если впустишь. И тогда останешься наедине со своими мыслями.

Я решаю остаться. К утру паника прошлой ночи как будто рассеялась. Понятия не имею, явилось ли это следствием крепкого сна, разговора с Джейми или я просто делаю из мухи слона. Но я готова попробовать.

К 8.55 я уже приняла душ и была полностью готова. Стоя перед ростовым зеркалом у двери в ванную, я размышляю о словах Джейми. Я выгляжу сильной? Я со всем справилась? Вот черт, по ощущению не скажешь.

Я знаю, что сегодня, возможно, будет какой-то мастер-класс на улице, поэтому подготовилась заранее. Джинсы и красный джемпер поло и к ним сапоги по колено без каблука. Я – натуральная блондинка, но мне никто никогда не верит. Как-то странно, зачем кому-то о таком лгать? Цвет волос мне достался от мамы. А вот моя сестра Эбони – другая, хотя она – темная, как мой папа. Она родилась с угольно-черной шевелюрой. Когда мы были маленькими и шли, держась за руки, люди на улице принимали нас за сводных сестер. Светленькая и черненькая, хотя нет – просто полярные противоположности, во всех смыслах, если уж на то пошло. Так или иначе, красное отлично подходит к моим волосам, и потому я часто его ношу. Чтобы придать образу официальности, я набрасываю поверх джемпера блейзер и готова выходить.

Все участники сидят в конференц-зале, ждут, когда начнется первый семинар. Разумеется, они все уже перезнакомились за вчерашними коктейлями и обедом, пока я пряталась у себя в номере. Я оправдываюсь: дескать, меня вчера мучила головная боль, и, естественно, все верят такой отговорке. Понемногу собираются и преподаватели и рассаживаются на раскладных стульях в первом ряду. По рядам участников пробегает шепоток, когда они входят.

Я даже не обращаю на них внимания, слишком занята, проверяя, не появилась ли по волшебству сеть. Увы, на экране никаких делений. Мы словно в темные века попали.

Берет слово руководитель курса, и я поднимаю глаза, делая заинтересованный вид. Не хочу, чтобы меня на первом же уроке заклеймили непослушной школьницей. Но мой взгляд привлекает не руководитель программы, нет, он вдруг останавливается на том, кто сидит второй слева в ряду учителей.

А сидит там Джейми.

И, гордо улыбаясь, смотрит на меня. Я смеюсь, опускаю взгляд в колени, потом снова смотрю на него. Он кивает и снова делает внимательную мину, слушая начальство и его приветственную речь.

Определенно, я приняла правильное решение, выбрав остаться.

Выясняется, что мой первый урок как раз с Джейми – мастер-класс по рисованию. Он ведет всех в мастерскую, где уже подготовлены мольберты, карандаши, палочки древесного угля и тюбики акриловой краски, и представляется.

Его зовут Джейми Добсон, ему двадцать восемь лет, он из Манчестера. Он учился на факультете искусств в колледже Святого Мартина Лондонского университета искусств и в настоящее время преподает изобразительное искусство в средней школе и в колледже. Я смотрю, как Джейми рассказывает о себе и своей профессии, и делает он это с таким пылом: его жесты становятся выразительными, глаза расширяются, он много улыбается. Мне вдруг становится неловко из-за вчерашнего, я ведь сказала, что на художника он не похож. Как свысока это, наверное, прозвучало.

Следующие два часа нам полагается провести за рисованием обнаженной женщины. По правде сказать, это совсем не мое, но я более чем уверена, Джейми способен вдохновить кого угодно. Нашей модели по имени Джина под пятьдесят, и у нее нет ни тени комплексов. Скинув с себя халат, как пушинку с пальто, она без заминки устраивается на диване. Такую уверенность в себе не приобретешь визитами в салон красоты или дизайнерской одеждой. Очевидно, что она уже рожала: ее живот немного выпирает, груди обвисли от тягот кормления, кожа утратила былую эластичность. Но в ней есть красота, которая может прийти только с возрастом. Она – чья-то жена, друг… мать.

Рисование всегда было не мое. Никогда мне это не давалось, я просто не создана, чтобы рисовать. Честно говоря, я даже не знаю, с чего начинать. Это как на экзамене, когда понятия не имеешь, каков ответ, но пытаешься украдкой подглядеть, что сделали остальные. А остальные как будто взялись с жаром, орудуют углем с гордостью, размашисто наносят штрихи. У меня же такое чувство, что я рисую человечка из палочек, ну ручки-ножки-огуречик.

Я стараюсь изо всех сил, и все равно мне неловко и чуть стыдно из-за прискорбных потуг – а ведь рисунок еще не закончен. Углом глаза я наблюдаю за Джейми: как он не спеша обходит еще четырех участников, не жалея времени объясняет про штриховку и тени, как он безумно всем увлечен. Пару раз он ловит меня за этим занятием, и я быстро перевожу взгляд назад на Джину, чуть-чуть наклоняю голову в одну, потом в другую сторону, точно обдумываю следующий штрих.

Когда он подходит посмотреть, как у меня успехи, мне хочется скрыть мои жалкие потуги.

– Это чепуха. Я не умею рисовать с натуры, – говорю я застенчиво.

– Нет, умеете. Мне нравится, как вы вот тут передали свет. Очень удачно вышло, Стефани.

– Вы про то место, где я закрасила вокруг стула черным? Но ведь смысл задания не в этом, так?!

– Смысл в том, чтобы интерпретировать и передать то, что вы видите. Не нарисовать идеальный нос или руки, – говорит он. – И, если уж на то пошло, в рисунке карандашом и углем тени крайне важны.

Он поднимает правую руку, задерживает ее где-то в сантиметре от моей щеки, точно предлагает мне чуть наклонить голову. Я чувствую, что заливаюсь краской. Не могу оторвать взгляд от его глаз.

– Когда вы рисуете лицо, вы не обязательно должны проводить линию, – говорит он, мягко проводя пальцем по моей скуле. – Рисование это в той же мере изображение того, что вы не видите, как и того, что видите.

– Я вас не вполне понимаю. – Я нервно хихикаю.

– Иногда то, что перед вами, можно увидеть, только нарисовав вокруг него… когда вы видите то, что в тени. Понимаете?

– Да. – Я отвечаю, невольно понизив голос почти до шепота.

Он, наверное, видит, как я от груди до корней волос заливаюсь краской, но в то же время я не хочу, чтобы Джейми отводил куда-то взгляд.

– Вы не посмотрите, как у меня получилась вот эта рука, Джейми? Кажется, я напортачил! – орет с другого конца комнаты Брайан.

Мы с Джейми разом смеемся, и он уходит. Я возвращаюсь к своему рисунку, твердо решив найти тени, которые можно нарисовать.

В остальном воркшоп довольно приятный. Занятия заканчиваются в пять, что дает мне достаточно времени выйти погулять с камерой и немного поснимать пейзаж, пока не стемнело. Все остальные направляются в бар, но мне нужен свежий воздух.

Сменив блейзер на теплое пальто, я отправляюсь к вчерашнему фонтану. Стоит мне оказаться на улице, как от резкого холодка в воздухе у меня перехватывает дыхание.

Небо – ярко, живительно голубое и напоминает мне об атласных, королевской синевы ленточках, которые мне в детстве вплетали в косички в школу. Мама всегда настаивала, чтобы мы заплетали или укладывали волосы. Она вечно одевала нам бантики, резинки, клипы. Фотографии тех лет столь же уморительны, сколь и неловки.

Я приседаю на корточки, чтобы получше вышли «художественные» кадры. Мне хочется, чтобы танцующая красавица получилась на фоне дальних холмов. Вид-то у них весьма внушительный. А это вообще холмы? Слишком уж они большие, но для гор маловаты. Уверена, на них кто-нибудь взбирается, но я не из таких. Я не создана для спорта на природе.

Обходя Хитвуд-Холл, я обнаруживаю, что тут уйма уголков и разностей, которые стоят того, чтобы их фотографировать: кованые ворота, осыпающиеся старые стены, постаменты, большие деревья. Под одним оказывается скамья, и я сижу на ней целых пять минут, рассматривая большой дом.

А потом вижу, как Джейми идет ко мне от фонтана. Улыбнувшись, я поднимаю камеру.

– Замрите! – ору я.

Джейми останавливается и замирает: руки в карманах, весь вес перенесен на одну ногу, взгляд устремлен вдаль – коротко говоря, изо всех сил изображает модель из каталога. Вот только ничего он не «изображает», он действительно мог бы быть заправской моделью, для мужчины он очень красив. Широкоплечий, высокий…

С камерой в руках я смотрю на него через объектив. Щелк. Я делаю снимок и только потом кричу:

– Изумительный, дорогой! Следующая остановка, Милан!

А Джейми небрежно шагает ко мне, и, глядя, как он приближается, я испытываю легкую панику, не зная, о чем с ним разговаривать. Вот как он на меня действует.

– Не против? – спрашивает он, жестом указывая на скамейку рядом со мной.

– Нет, нисколько. Прошу, садитесь, – отвечаю я, чувствуя себя героиней Диккенса.

– Я рад, что вы сегодня пришли, – говорит он, глядя на меня в упор.

– Да, и я тоже. Было совсем не так скверно, как я думала. И я даже собой горжусь.

– Вам есть чем гордиться. То есть не знаю, почему вы гордитесь, но делать это следует, – кивает он.

У него легкая щетина в цвет волос, что в целом придает образ загрубелости.

Я смотрю на него и улыбаюсь. Меня странно смущает, что такое мне говорит мужчина, которого я практически не знаю, и все же я чувствую, что он понимает меня лучше, чем в настоящий момент моя семья.

– Как насчет того, чтобы выпить? – спрашивает Джейми вдруг. – Я мог бы сходить за бутылкой, принести сюда. И пледы прихватить. Самый подходящий вечер, чтобы смотреть на звезды.

Я поднимаю глаза к небу, в котором стремительно темнеет.

– Было бы прекрасно, – отвечаю я, мне трудно скрыть энтузиазм.

Он кивает, встает и уходит в Хитвуд-Холл, но на полпути оборачивается и кричит:

– Какое? Красное или белое?

– Белое! – ору я. – Ненавижу красное!

– Я тоже! – кричит он в ответ.

Я поднимаю большие пальцы и, подтянув колени к груди, жду его возвращения. В небе уже виден Орион, его пояс легко опознать по двум большим звездам, сидящим по диагонали, и чуть «провисающему» младшему собрату. Через час, когда еще стемнеет, будет потрясающе красиво. Я достаю сотовый телефон, сознавая, что сегодня еще не звонила Мэтту. Сигнала нет. Тут такая бурная жизнь. Позвоню ему завтра с утра пораньше, уверена, он поймет.

К половине восьмого мы уже пару часов болтаем под большим дубом. Джейми умудрился позаимствовать где-то пару огромных, толстенных клетчатых пледов, мы в них завернулись. Сзади волосы у меня плотно убраны в хвост и под плед, а спереди выбились прядки, словно пытаются меня согреть, как у львицы. С Джейми весело, он заставил меня пообещать никому не говорить, что он тоже сидел в пледе, дескать, он же «закаленный северянин», и вообще в пледе сидит только потому, чтобы мне не было стыдно сидеть одной.

За первой бутылкой вина мы охватили все возможные светские темы для первого знакомства: его работа учителем рисования, мой диплом по английской литературе, школы, в которых мы учились (он – муниципальной в рабочем районе, я – в частной гуманитарной), и его диплом Лондонского университета. Мы много улыбались и смеялись.

За второй мы расхрабрились настолько, чтобы перейти к темам более личным.

Джейми рассказывает, каково это было расти в районе муниципального жилья в Манчестере девяностых, как искусство стало для него прибежищем от всякой дряни, что творилась кругом, как в старших классах он сбегал с уроков и прятался в художественном крыле, чтобы заниматься творчеством. Очевидно, что живопись его страсть и во многих смыслах спасение. Я видела подобное прежде.

– Итак, мисс Карпентер, – говорит он вдруг, – собираетесь мне рассказать, почему вы надломлены. Ведь выглядите вы так, словно жизнь у вас удалась.

– Долгая история, по правде сказать, – говорю я, морщась от того, какое получилось клише. – Но я стараюсь привести себя в чувство. Продвигаюсь понемногу.

Он смотрит на меня проницательно, во взгляде ни тени осуждения, только готовность слушать. Нас разделяет тишина.

– Я… немного… съехала с катушек. Небольшой срыв. На какое-то время потеряла сама себя, – объясняю я насколько могу расплывчато.

Есть что-то в том, чтобы поведать свои тайны незнакомому человеку, верно? Это ведь так легко. Почему так выходит? Возможно, потому, что чужие тебя не судят. Ты для них безымянна. Близость на небольшой отрезок времени, который принадлежит вам двоим и никому больше.

Я смотрю на Джейми, оценивая его реакцию. Он, вероятно, думает, что я психованная, но сейчас уже слишком темно, ничего не разобрать. Единственный свет исходит от Хитвуд-Холла, мягкое, теплое мерцание, выхватывающее его скулы, нос, подбородок.

– А как ваши родные отреагировали? – спрашивает он.

Я смеюсь.

– Ну, не поймите меня превратно, я люблю свою семью, но они, правда, не знают, что делать в таких ситуациях. Если хотите знать мое мнение, я, вероятно, самая нормальная из всех. Но им нужно чем-то заняться, чтобы отвлечься от собственных недостатков, поэтому проще сосредоточиться на мне. Пока они исправляют и лечат меня, им не приходится решать собственные проблемы.

– Расхожая черта. Моя мама – такая же, – откликается он.

– Вот как? Чертовы семьи, да?

– Мой отец ушел, когда мы были совсем маленькие. Я не видел его с тех пор, как мне исполнилось десять. Но мама все еще цепляется за гнев и обиду из-за его ухода.

– Ох, мне так жаль…

Джейми пожимает плечами:

– Такова жизнь. С тех пор от него ни слуху ни духу.

– Ему же хуже, – вставляю я.

– Ну, да… – Он замолкает.

– Ну, расскажите-ка лучше побольше о себе. – Я стараюсь взять оптимистичный тон, чтобы скрасить разговор, который неожиданно свернул в опасную сторону. – Какова повседневная жизнь художника Джейми?

– Просто семейная жизнь, преподавание в колледже, собственные картины, когда хватает времени. Я мастерскую в гараже обустроил.

– Замечательно, что вы продолжаете заниматься творчеством, – говорю я. – И какова мечта?

– Моя мечта?

– Да…

Джейми задумывается секунд, наверное, на десять, словно давным-давно никто его о таком не спрашивал, возможно, с тех пор, как он был ребенком. Или, быть может, он забыл.

– Собственная выставка в Лондоне. Профессиональное признание.

– Жена вас поддерживает? Простите, как ее зовут?

– Вы про Хелен? О да, – отвечает он с энтузиазмом, отпивая большой глоток вина. – Она без ума, что я не бросил творчество.

Я ему улыбаюсь. Какой же он замечательный!

– Вот это очень важно. Вы давно вместе?

– С восемнадцати лет. – Джейми улыбается.

– Ух ты! Потрясающе! – восклицаю я. Десять лет! Это действительно потрясающе. А еще я шокирована, хотя и не знаю почему. – И вы все еще… счастливы? Еще не дошли до стадии, когда друг друга возненавидели?

– К счастью, нет! – смеется он. – То есть она – мой лучший друг. Мы познакомились в колледже Святого Мартина, она – великолепный дизайнер. Сейчас она заместитель редактора в одном журнале в Манчестере.

– Так, она пошла на более коммерческую стезю?

Он смеется:

– Да, нацелилась на деньги. Она гораздо практичнее меня. Боюсь, я – классический образчик романтичного богемного художника.

– Уж я-то считаю, в этом нет ничего дурного, – отвечаю я. – Так когда вы поженились?

– Четыре года назад, когда мне было двадцать четыре. Скромная свадьба. Ничего особенного. Детей пока нет. Все вечно спрашивают, – добавляет он, закатывая глаза.

– А куда спешить? Я сама в ближайшее время ничего такого не планирую.

Я улыбаюсь, отпиваю солидный глоток.

– Да, кстати, – он игриво стукает меня по руке, – а у вас какая мечта?

Поразмыслив над этим довольно долго, я вдруг понимаю, что у меня, кажется, вообще нет мечты. Даже жалко, верно? У меня нет ни мечты, ни амбиций, ни целей.

– В будущем году замуж выходите, – продолжает он. – Роскошная пышная свадьба?

– М-да, роскошная пышная свадьба… – улыбаюсь я.

– Вы такую всегда хотели?

Я еложу на скамье, поправляю плед, плотнее в него заворачиваюсь.

– Она правда будет красивая. В великолепном замке в часе езды отсюда, там есть ров и подъемный мост, и все такое! Его Мэтт отыскал, счел, что это будет идеально, – восторгаюсь я.

– Как вы познакомились со своим женихом?

– Около трех лет назад, когда жила в Лондоне. На одной вечеринке. Честно говоря, это было как раз в то время, когда у меня был дурной период, но поняла я это позднее, – объясняю я.

Все время Джейми не отводит взгляд от моего. Ощущение чего-то напряженного, но нет, не жутковатого или пугающего. Он из тех, кто умеет заставить любого собеседника почувствовать себя самым важным человеком на свете. Я видела это, когда он разговаривал с учениками – будь то женщины или мужчины. Хорошо, что уже темно и что, откровенно говоря, я плохо вижу его глаза, не то я просто потерялась бы в них и замолчала.

– Но в дурной период он меня не бросил. – Я продолжаю. – Мой папа его любит, и он работает на нашу семейную компанию.

– И вы с ним счастливы? – спрашивает Джейми.

На мгновение его прямота меня ошарашивает.

– Да, конечно, – бездумно отвечаю я. – То есть у меня же кольцо, мы назначили дату, пригласили сто пятьдесят человек родных и близких… – Я смеюсь.

Джейми улыбается, отворачивается на мгновение.

– И, кроме того, Мэтт – такой отличный парень. Когда он смотрит на меня, он видит защищенность, надежность, жену, мать его будущих детей…

– Уверен, он видит то же, что и я, умную, интеллигентную, остроумную и прекрасную девушку.

Произнося это, Джейми выглядит немного смущенным, опускает глаза на бокал, который сжимает в руке. А мне на ум вдруг приходит разговор, который я как-то вела с одним моим другом, изучавшим в университете какую-то разновидность психологии: он тогда сказал, что когда перечисляют твои качества, то что больше всего ценят, ставят в конце, чтобы не слишком подчеркивать. Интересно, Джейми правда думает, что я красивая?

– Нет, – отвечаю я, бросая на него взгляд украдкой. – Мэтт на меня смотрит, но не видит. Есть разница.

Я не знаю, почему я это сболтнула. Нет, это действительно так, но это уже чересчур, такое не раскрывают чужому человеку, и едва я это произнесла, как почувствовала себя виноватой.

– Да, – шепчет Джейми. – Есть.

Мы оба сидим неподвижно, молча, смотрим друг на друга. Это как раз такой момент, когда, если тебе кто-то нравится, ты без памяти влюблена: чреватый плотскими и иными желаниями, когда все гормоны у тебя в теле носятся и шарахаются на скорости сто миль в час. Когда чувствуешь, что сердце у тебя тяжело ухает и кровь несется по телу как вода из крана. Внезапно в дюймах, разделяющих наши лица, разверзлась пропасть неуверенности. Казалось, прошла вечность, но, как большинство напряженных мгновений, длится оно лишь несколько секунд. Мы так долго щебетали, а теперь тишина. Я слышу наше дыхание, ритм которого резко ускорился. Когда наши лица и губы сближаются, я чувствую легчайшее прикосновение его губ к моим. А потом мы разом отпрянули.

Тишина все тянется, только на этот раз она полна неловкости и затруднений.

– Боже… эм… мне так… извини, – говорит он, ставя бокал на землю и стягивая с себя плед.

– Нет, это ты меня извини! – откликаюсь я. – Боже, что это, черт возьми, было?

– Понятия не имею. Наверное, мы просто слишком много выпили, вот и все. Мне, пожалуй, надо идти, – говорит Джейми, вставая и делая несколько глубоких вдохов. Я вижу, что ему нужно уйти от меня подальше.

– Да, конечно. Ты иди, а я еще немного посижу.

– Уверена? С тобой все будет в порядке?

– Ага, прикончу эти остатки, – говорю я, повыше поднимая бокал, в котором на донышке плещется белое вино.

– О’кей, ладно. Увидимся завтра перед твоим отъездом.

Он старается держаться как ни в чем не бывало, но я понимаю, что Джейми сбит с толку случившимся. Он запускает руку в волосы, вид у него встревоженный.

Я смотрю, как он уходит, и выливаю вино в траву, мне уже хватит. Подобрав его плед, я плотнее в него закутываюсь, натягиваю на нижнюю часть лица, так что ощущаю его запах. Это чудесный, сексуальный мужской запах. Жаль, что я не знаю, какой у него парфюм. Я сижу добрые полчаса, просто вдыхаю и выдыхаю.

Его запах.

Проспала я, наверное, не больше пары часов.

Тот почти поцелуй.

Ничего подобного, ничего столь электризующего я в жизни не испытывала. Я испытываю непостижимое к нему влечение, при этом не пытаюсь даже это влечение понять. Что такого в этом парне? Рядом с ним я чувствую себя невероятно живой. Боже, какая чушь! У нас словно бы странная невидимая связь, но при одной только мысли об этом мне хочется поежиться, ведь я в такое не верю.

Лежа в облакоподобной кровати, уставившись в темноту, я думаю, как, скажите на милость, я могу так поступать с Мэттом? Я в будущем году выхожу замуж, и я счастлива. Мэтт нравится моим родным. Я должна быть невероятно благодарна. Что, черт возьми, я делаю, когда так себя веду? Наверное, просто какое-то дурацкое увлечение. Кризис, умопомрачение в последнюю минуту перед тем, как свяжу себя насовсем – вот только я же, в сущности, ничего не сделала. И вообще уик-энд закончится, и я никогда больше его не увижу.

Как-нибудь протерплю остаток курса и забуду о Джейми.

Как-то мне удается преодолеть утро, которое я провожу по локоть в глине, за жалкими потугами лепки. После такого мастер-класса я более чем готова отправляться домой, но надо еще высидеть одну заключительную лекцию. Я вижу в передних рядах Джейми, мы вежливо улыбаемся друг другу, но на том все. Когда лекция наконец заканчивается, я направляюсь прямиком в номер, чтобы собрать вещи, пора уезжать.

Оглядывая напоследок комнату, не забыла ли я чего, я слышу стук в дверь. Открываю и вижу на пороге Джейми, вид у него смущенный. Правой рукой он потирает себе сзади шеи – так делают мужчины, когда пытаются вести себя спокойно и небрежно, а на самом деле это признак тревоги. В левой руке у него зеленая папка.

– А… э… привет! Я думала, ты уехал, – говорю я растерянно.

– Собираюсь, просто хотел тебе вот это отдать, – неловко отвечает он.

Джейми протягивает мне папку, и я ее беру.

– Что это такое? Ах, прости, хочешь войти?

Я делаю приглашающий жест, потом меня вдруг обуревает паника, мне отчаянно не хочется, чтобы он увидел клетчатый плед, который я без зазрения совести украла из отеля и который теперь аккуратно уложен в самом верху моей дорожной сумки – я как раз собиралась ее закрыть. А если он подойдет к сумке, то увидит, что плед тот, в который заворачивался он сам, тот, от которого пахнет им.

– Нет, – говорит Джейми, делая шаг от двери. – Мне еще далеко ехать. Но загляни внутрь.

Открыв папку, я достаю рисунок. Это карандашный портрет женщины, которая смотрит куда-то вдаль. Она как будто задумалась, как будто чем-то заворожена. Завитки волос у лица подчеркнуты штриховкой, какой создан сам рисунок. В углу его инициалы «Дж. Д.».

На рисунке – я.

Я поднимаю глаза на Джейми, который, очевидно, пытается оценить мою реакцию на такой личный подарок.

– Пожалуйста, не сердись! – восклицает он с нервным смешком.

Злость – решительно последнее, что я могла бы чувствовать в данный момент.

– Я нарисовал это на лекции сегодня утром. Я просто хотел, чтобы ты кое-что поняла…

– И что же? – спрашиваю я, снова поднимая на него взгляд.

– Люди увидят тебя, если ты им позволишь. – Он застенчиво улыбается.

При этих словах я чувствую, как в уголках глаз у меня собираются крошечные капли соленой влаги. Как такое возможно, как я могу испытывать близость к кому-то, кого знаю всего два дня?

– Я… эм… надеюсь, он тебе понравился, – бормочет Джейми. – Я не слишком долго возился.

– Очень, – прерываю я его. – Портрет мне правда очень нравится.

Улыбка Джейми становится шире. Я вижу, что он искренне рад моей реакции. А мне приятно, что он рад.

– Ну… тогда удачи, Стефани. Продолжай рисовать, у тебя есть потенциал.

– Обязательно. Возможно, даже приеду в будущем году, мне правда понравилось, – сознаюсь я.

– Приятно слышать. Меня тут в будущем году не будет, в этом я просто кое-кого подменял, но тебе определенно стоит продолжать рисовать.

Я улыбаюсь, киваю, стараюсь сдержать слезы. Да что, черт побери, на меня нашло?

– И, честное слово, прости меня за вчерашнее, – вырывается у него. – Даже не знаю, что на меня нашло, это было так неуместно. Мне очень жаль…

– Нет, это мне очень жаль…

Мы оба нервно смеемся над тем, насколько же нам жаль, потом воцаряется неловкая тишина.

– Что ж, счастливо доехать, Джейми. Большое спасибо за портрет, – говорю я, поднимая повыше папку, притворяясь, что последних нескольких минут вообще не было.

– Тебе тоже. Береги себя.

Я закрываю дверь, прислоняюсь к ней и добрых пять минут всматриваюсь в портрет. Я знаю, что буду дорожить им до конца жизни.

– Дорогая! Как все прошло? – спрашивает Мэтт, едва я сажусь в машину, и целует меня в щеку.

– Хорошо. Действительно хорошо.

– Так, по-твоему, ты что-то из этого извлекла?

– Да, было великолепно. Просто прекрасно.

– А я как рад, что ты на полпути к тому, чтобы стать прежней. Нам просто хочется, чтобы прежняя Стеф вернулась. Ах да, давай тебе расскажу…

И он пространно рассказывает, как ходил с ребятами на регби.

По мере того как Мэтт все дальше уезжает от Хитвуд-Холла, я смотрю в боковое зеркальце, как дом все уменьшается и уменьшается. На губах у меня играет улыбка. Уже и не помню, когда в последний раз такое случалось, но в тот уик-энд я улыбалась много и часто. И все благодаря Джейми Добсону. Я знаю, что никогда больше его не увижу, но могу хранить его, спрятав в дальний уголок у меня в голове.

Глава 3

Пятница, 12 октября 2007 года

Стефани

Как понять, что ты абсолютно счастлива? Настолько, насколько это в принципе возможно? У людей вообще высшая точка счастья существует? И как ощущается «счастье»?

Люди каждый день говорят, мол, они самые счастливые на свете, но я даже не знаю, что это означает.

«Это – лучший день твоей жизни», «мне посчастливилось выйти замуж за лучшего друга» – вот что они вечно твердят, да? Всё в день вашей свадьбы самое лучшее. Воображаю, как эти люди весь день проводят с улыбкой до ушей, просто неспособные поверить, что вступают в брак с таким сокровищем. Так это должно происходить? А после ощущение тянется и тянется? Или оно незаметно превращается в удовлетворенность? Это и означает «остепениться»?

У меня был неплохой день свадьбы. Мне неприятно было очутиться в центре внимания и тот факт, что мамы не было рядом. Зато было слишком много незнакомых людей, и к вечеру разболелась голова. Мне не нравилось мое платье. Эта свадьба и близко не напоминала ту, какую я хотела, и определенно была не самым лучшим днем моей жизни.

Мэтт настоял на летней свадьбе, потому что «все лучшие свадьбы бывают летом, Стефани» и фотографии получатся отличные – невзирая на тот факт, что изо всех времен года я больше всего люблю осень.

Итак, в субботу, 16 июля 2007 года, я стала миссис Стефани Байуотер.

Изредка я смотрела на единственную имевшуюся у меня фотографию Джейми. Довольно глупую, которую сняла в прошлом году, когда он шел ко мне, пока я сидела под деревом. Иногда я извлекала из недр гардероба плед, в который он заворачивался, и зарывалась в него лицом, отчаянно надеясь, что его аромат еще не выветрился, задержался в ткани. Разумеется, с течением месяцев он выветрился, но крохотная толика все же осталась – и от нее на меня всегда накатывала волна возбуждения, таких острых чувств я ни от чего и ни от кого прежде не испытывала.

Принимая решение вернуться в Хитвуд-Холл на ежегодный воркшоп, я посмотрела, кто там будет из учителей, чтобы убедиться, что Джейми нет в списке. Я просто не смогла бы поехать, если он там будет. В реальности той ночью ничего не произошло, но я все еще чувствовала себя виноватой из-за того, что могло бы.

На сей раз в Хитвуд-Холл я приехала сама, под вечер. От одного только вида террасы меня охватила ностальгия. Неужели действительно с моего отъезда прошел целый год? На сей раз встретившая меня панорама была не столь живописной. Над холмами собирались серые дождевые тучи, грозя ненастьем на выходные.

В приемной – гудение голосов недавно приехавших участников. Одного-двух я узнала по прошлому разу.

Подойдя к камину, я поднимаю глаза на табличку, с которой начался наш с Джейми разговор год назад.

«Судьбу свою встретишь на дороге, которой пойдешь, чтобы ее избежать».

– Стефани?

Резко повернувшись, я прямо перед собой вижу Джейми Добсона. «Шок» – это еще мягко сказано.

– Джейми! Что ты тут делаешь? Тебя же тут быть не должно! – выпаливаю я, прежде чем до меня доходит, что это слишком уж смахивает на то, что я преследую его в «Гугле» (что я и делала).

Мы инстинктивно подаемся друг к другу, чтобы расцеловаться в обе щеки, как делают это друзья или знакомые. Я не вполне уверена, кто мы. От него пахнет так же, как год назад. Наши руки мягко легли на тела друг друга, коснулись быстро и неловко, нам не хочется стоять слишком близко.

– Да, знаю. Но я первый, кому они звонят, когда их кто-то подводит, а тут у Кевина подошло время операции на бедре… ну и вот я здесь. – Он улыбается.

– Что ж, очень рада тебя видеть. Правда. Замечательно! – лепечу я. Я буквально не могу перестать улыбаться.

И он тоже.

– Рад, что ты вернулась.

– И я. Мне так понравилось в прошлом году. И я даже практиковалась в рисовании…

– Вот как? – переспрашивает он, поднимая брови.

– Да! – гордо восклицаю я. – Много рисовала тени и все, чего на самом деле нет.

Джейми смеется, словно только что вспомнил разговор, который мы вели год назад. И я на самом деле занималась рисованием. Я попросила у Мэтта уйму художественных материалов в подарок на Рождество, но он проигнорировал мою просьбу (зато купил две дорогих дизайнерских сумочки, которые мне не нужны).

– И, как вижу, теперь замужем, – говорит он, кивком указывая на платиновое обручальное кольцо, зажатое у меня на руке более крупным и более сверкающим, подаренными на помолвку. Он замечен.

– Да. В июле. Шел дождь, – сообщаю я.

И это был не приятный, живописный дождь, нет, скорее сильная морось, что означало, что нельзя сфотографироваться снаружи. Мэтт, разумеется, был недоволен, словно свадьба и брак должны определяться самими фотографиями, а не актом того, что мы клянемся провести вместе остаток жизни.

– Что поделаешь, английская погода, – сочувственно откликается он.

– Вот именно!

И все это время мы не можем оторвать друг от друга глаз.

– Ладно, мне, наверное, лучше пойти, надо уйму административных дел до начала курса уладить. Еще увидимся!

– Конечно! – улыбаюсь я.

По традиции в первый вечер – коктейли и обед. На сей раз я пойду. Я привезла с собой приличные джинсы-буткат, сапоги на шпильках до колен и черный блейзер и топ поло без рукавов. Небрежно, но модно. Вальяжно я спускаюсь в бар и болтаю там с другими участниками курса, периодически поглядывая на Джейми. Ужин – в ресторане, все очень церемонно, гости болтают о любимых произведениях искусства, немного о политике. Все это не мое. Столовая – прежде в ней, вероятно, была гостиная – хорошо смотрится в приглушенном свете. О ее былом назначении говорят огромные окна, хотя по стенам старинные лампы под стеклянными абажурами. Я слушаю приглушенный гул голосов. Похоже, все чуточку возбуждены, как всегда бывает в «первый вечер». И они слишком много пьют. Я выпила только один бокал вина, не хочу чувствовать себя скверно наутро и напиться тоже не могу. Мне нужен ясный ум… особенно потому, что Джейми рядом.

Поговорить с Джейми не просто, ведь его все время отвлекают и дергают. Я болтаю с соседями, но на протяжении обеда мы с Джейми обмениваемся взглядами.

Не успела я оглянуться, а уже поздно, и собравшиеся начинают понемногу расходиться. Вокруг Джейми толпятся участники курса. Им всем отчаянно хочется послушать его мнение о Дега, Пикассо и Джексоне Поллоке. В одиннадцать я решаю, что пора на боковую, и, уходя, машу Джейми. Он машет мне в ответ, его взгляд провожает меня до порога.

Утром в субботу я просыпаюсь рано, в отличном настроении, а когда раздергиваю шторы, за ними оказывается хмурый облачный день. Темно-серые, мрачные и полные угрозы тучи затянули небо. Я разочарована, ведь мне действительно хотелось, чтобы мастер-класс по фотографии устроили сегодня под открытым небом. Я надеюсь, что дождя не будет. Хотя, судя по небу, день все же обещает быть дождливым.

Курс начинает семинар по фотографии. Первая часть – теоретическая и довольно короткая, ее проводит внутри Стив, а потом мы идем наружу фотографировать. Вот этот мастер-класс мне действительно по душе. Мне нравится запечатлевать на пленке то и се – разные застывшие мгновения. Можно выхватить дерево, гнущееся на ветру, – именно так оно гнуться никогда больше не будет. То, как волна разбивается о песок, – в следующий раз она разобьется иначе. Но больше всего я люблю снимать людей. Эмоции на их лицах, когда они на кого-то смотрят. Радость, гнев, печаль, счастье, разочарование, желание… – потому что именно такое их проявление никогда больше запечатлеть не удастся. То, как собираются морщинки у глаз, как двигаются губы. Всякий раз это иначе.

У нас карт-бланш гулять вокруг Хитвуд-Холла и фотографировать что в голову взбредет. Интересно, не будет ли выглядеть странно, если в портретные снимки добавить окна, дверные рамы и немного пейзажа? Тут есть кое-какие восхитительно изысканные украшения над дверными и оконными проемами, можно сделать пару-тройку интересных снимков увитых плющом створчатых рам. Перекатывающиеся холмы вокруг Хитвуд-Холла – богатое поле для пейзажной фотографии. Ненастная погода служит своего рода фильтром для объектива, добавляет снимкам атмосферности.

Обойдя Хитвуд-Холл вокруг, я выхожу к террасе и вижу, что там болтают несколько преподавателей. Стив жестом указывает на что-то на фасаде.

– Как успехи, Стеф? – кричит он мне.

– Все отлично. У меня вопрос, нам можно людей фотографировать?

– Да, конечно, – откликается Стив. – Если они сами не будут возражать, но думаю, все заняты своими съемками.

– Могу вам попозировать, если хотите, – говорит Джейми.

Я чуть раздвигаю губы в улыбке, делаю вид, будто меня его слова позабавили.

– А вы были бы не против?

– Вовсе нет, – отвечает Джейми.

– Я просто хочу сделать несколько непостановочных снимков с пейзажем на заднем плане.

– Конечно, буду рад помочь. У меня есть свободные полчаса.

Пока я веду его мимо террасы в передней части дома, он рассказывает, как прошел его год, как его ученики в этом августе получили самые высшие за последние годы оценки, как он ездил отдыхать в Грецию и как ему перепланировали чердак.

– Сможете просто, ну знаете, посмотреть в сторону холмов? С таким выражением, будто изумлены видом.

Я смеюсь и поднимаю к лицу камеру, когда мы выходим на середину огромного луга. Джейми корчит комичную потрясенную мину, стократно наигранную.

– Нет, это уж чересчур, – смеюсь я. – Нельзя ли сбавить чуток оборотов? Пожалуйста!

– Извини, Марио Тестино! – с каменным лицом откликается он.

Джейми переводит взгляд с меня на холмы, а я медлю секунду, прежде чем нажать на «спуск», восхищаясь его подбородком, очень скульптурным через объектив. Его растрепанные волосы практически вливаются в пейзаж, сплетаясь на снимке с травой.

– Знаете, мама всегда говорила, что в одном безмолвно сделанном снимке, если схватить нужный момент, слов больше, чем в целом разговоре, – сообщаю я с улыбкой. Повторяя ее слова, я вдруг вспоминаю, как она их произносила, всё вспоминаю: ритм и тон ее голоса, они и сейчас со мной.

– Она абсолютно права. На мой взгляд, с портретами то же самое. Они способны сказать тысячи слов. Они обладают огромной мощью? Так твоя мама этим занимается?

– Чем?

– Фотографией? Искусством делать снимки?

– Э… ммм… – тяну я, захваченная врасплох, что, в сущности, нелепо, ведь это я завела разговор. – Нет. Ну да, она занималась. Но теперь нет. Она умерла.

– Ох, Стефани. Мне так жаль!

Я улыбаюсь так, как обычно улыбаются, когда нечего сказать. Вот уж умею я положить конец светской беседе.

– Это недавно случилось?

– Нет, – отвечаю я, стараясь скрыть, что для меня этот разговор как нож в горле. – Мне было тринадцать лет, когда она умерла. Тяжкий период. Мне пришлось держать все в себе, просто не была готова говорить. До недавнего времени я даже не пыталась справиться, а потому и слетела с катушек.

Воцаряется жутковатая тишина, так бывает иногда за городом. Джейми молчит. Он, вероятно, задается вопросом, почему я решила именно сейчас все выложить. А мне просто момент показался верным. И – что совсем уж странно – мне захотелось, чтобы он узнал.

– А теперь вернулась? На пресловутые катушки?

– Вроде того, – отвечаю я, глядя на холмы. – На полпути.

– Ну ты и молодчина!

– А? – переспрашиваю я, скривившись.

Замечание меня ошарашивает, я автоматически предполагаю в нем сарказм, ведь если какой-нибудь себя и ощущаю, то крайне заурядной.

– Пройти через такое в юном возрасте, самой со всем справляться, неудивительно, что, пока взрослела, ты чуть-чуть сбрендила.

– Ты назвал меня сумасшедшей? – Я улыбаюсь.

– Ага, – смеется Джейми.

– Ладно, тогда ты не будешь возражать, если я попрошу тебя залезть вон на ту стену, чтобы я сняла кое-какие постановочные фото…

Мы так великолепно проводим время, болтаем глупости, смеемся до упаду, я делаю дурацкие, претенциозные фотографии, что не замечаем, как подкрадываются сумерки. Поскольку наползают, грозя дождем, тяжелые тучи, мы решаем вернуться в дом и готовиться к вечернему мероприятию.

Я ловлю себя на том, что, переодеваясь к ужину, улыбаюсь, как подросток. Рывком вернув себя в настоящее, я нахожу телефон и шлю Мэтту сообщение, мол, скучаю по нему. Поскольку в этом богом забытом месте явно нет сигнала, на экране вспыхивает «СООБЩЕНИЕ НЕ ОТПРАВЛЕНО» и предложение повторить. Я нажимаю «Отмена» и выключаю телефон.

Как обычно, обед – вполне безопасное мероприятие, большинство приезжих болтают об искусстве и политике. Я поддерживаю светскую беседу с соседями по столу, но изо всех собравшихся мои слова как будто больше всего интересуют Джейми, ведь на протяжении застолья я то и дело ловлю на себе его взгляды. Та улыбка, которой он, похоже, способен загипнотизировать любого, становится еще более притягательной на фоне свечей и бокала-другого «Совиньон Блан». Мы сидим на противоположных концах длинного стола, но нас необъяснимо тянет друг к другу.

Мы оба знаем, насколько это опасно.

По окончании ужина собравшиеся группками ускользают в бар. Уже сложились различные компашки, но я ни к одной не принадлежу.

Время только девять, и мне пока не хочется возвращаться в свой номер, поэтому я направляюсь к стойке, чтобы заказать еще выпить.

– И почему во всей комнате мы единственные моложе тридцати? – спрашивает, тоже подходя к стойке, Джейми.

– Потому что искусство хобби для стариков? – смеюсь я.

– Ты хочешь сказать, что я стар душой? – очень серьезно спрашивает он.

– И подумать только, что когда я с тобой познакомилась, то решила, что ты слишком модный для человека искусства! – Я вспоминаю первую нашу встречу.

Наш флирт прерывает появление двух пожилых участниц воркшопа, которые уже немного под хмельком и хотят излить на Джейми свои восторги, мол, какой замечательный и он сам, и мастер-класс, который он провел для них сегодня. Не успевает он оглянуться, как они, заказав ему виски, уже тянут его прочь, а он одними губами кричит мне через плечо: «Спаси меня!»

В ответ я со смехом поднимаю бокал в тосте, но на самом деле испытываю облегчение. Наверное, даже к лучшему, что, когда я пью, его нет рядом.

Полчаса спустя я вполне счастлива, что совсем одна сижу у камина с бутылкой вина. Я чувствую себя виноватой от того, что Мэтт, папа и Эбони на стену полезли бы, узнай они про такое, но если они не знают, то и спать будут лучше. Мне тепло у камина в ягодно-красном джемпере, и все равно я, как подросток, прячу руки в рукава – я так и не переросла эту привычку.

Внезапно рядом возникает Джейми.

– Ну вот, пойдем скорей, – спешно шепчет он. – Надо убираться.

– Э… что? – недоуменно переспрашиваю я.

– От них тут никуда не скрыться, Стеф! Стоит мне расслабиться, как меня хватает кто-нибудь, чтобы поболтать об искусстве! Мне надо передохнуть!

– Ах ты, бедненький! – смеюсь я. – И какие будут предложения?

– Можем взять бутылку с собой. Пойти под то дерево? Традиция?

– А это план! – Улыбнувшись, я отмахиваюсь от внутреннего голоса, который твердит, мол, это очень плохая идея.

Я заказываю бутылку белого вина в баре (ведь мы оба терпеть не можем красное!), и Джейми ставит его в сумку-холодильник, а я несу бокалы. Мы как раз проходим мимо фонтана с танцующей девушкой, чтобы улизнуть к своему дереву, как обрушивается ливень, тяжелые капли разбиваются о плиты террасы. Ливень из тех, что за долю секунды промачивает тебя до нитки и не знаешь, смеяться тебе или злиться.

– Вот черт! Что теперь?! – кричит Джейми, кривясь и щурясь, чтобы разглядеть меня за стеной дождя.

– Назад в бар?! – кричу я в ответ.

– Ага, а Артур будет то и дело подходить и прерывать нас болтовней про своих призовых голубей, – орет он, чтобы заглушить стук капель.

Мы оба хохочем, потому что про голубей уже на всю жизнь наслушались.

– Ко мне? – предлагаю я, не успев даже подумать, что делаю. – У меня номер люкс, поэтому есть диваны и стол!

– Да! Пойдем! – Он кричит сквозь дождь.

Мы опрометью бежим под крышу и вверх по парадной лестнице в номер «Звездный свет». Вода с обоих льет ручьем, пока я нашариваю ключ. Он смеется над тем, как я, дрожа от холода, пытаюсь найти ключ. Наконец я нахожу его на дне сумочки, мы переступаем через порог, и я закрываю дверь.

К двум утра просто трудно вообразить, сколько мы болтали и смеялись. Почти четыре часа мы сидели на диване у меня в номере, потешались над тем, как выглядим, когда высохли наши прически и одежда, слушали гром снаружи. Толстые, тяжелые шторы я не задергивала, чтобы видны были драматичные выверты грозы – иногда комнату озаряли огромные вспышки. «Ух ты! Это было близко», – говорили мы хором, заглушая огромный раскат грома, который неизбежно следует за молнией.

В самой комнате свет только от одной лампы, которая стоит на тумбочке у кровати. Он создает мягкую, чуть призрачную, но интимную атмосферу, прекрасно подходит к старому зданию и погоде за окном.

Мы прикончили пару бутылок вина, но, как это ни странно, не слишком пьяны. По сути, мы больше разговаривали, чем пили. Мы в таком упоении от общества друг друга, нам даже не нужно спиртное. Мы не меньше бы веселились, если бы пили просто чай.

Я свернулась калачиком, подтянув колени к груди, в углу дивана. Мне даже подумать страшно, во что превратилась моя прическа. С тех пор как хлынул ливень, я ни разу в зеркало не взглянула. Джейми сидит на расстоянии нескольких дюймов, закинув руку на спинку дивана, так что его пальцы иногда легко касаются моих волос. Это – приемлемое расстояние. Ни один из нас не решается придвинуться ближе, каждому страшно, что в этом случае произойдет.

Когда мы только вошли, у меня голова кружилась от волнения. Но по мере того как шли часы, неотвязное облако тревоги и желания все сгущалось. Как он сможет встать и уйти? Как я смогу от него оторваться? Нельзя, чтобы повторилось как в прошлый раз. И почему я позволила себе попасть в такую ситуацию? Я – ужасный человек.

– Наверное, мне пора идти, – в конечном итоге говорит он. – Не хочу, чтобы ты из-за меня не выспалась.

– Я и не знала, что уже так поздно, – лгу я.

Мы оба встаем с дивана, он снова надевает обувь и пальто.

– Ну… я отлично провела вечер… опять, – говорю я, провожая его до двери. Преуменьшение года, правда сказать, но я хочу, чтобы он знал.

– И я, – откликается Джейми.

Те несколько шагов до двери наполняют меня печалью и страхом. Неужели я в последний раз с ним наедине? Я хочу сказать ему… хотя бы что-нибудь. Сама не знаю что. Интересно, вдруг и Джейми думает о том же.

У двери он оказывается первым, кладет руку на ручку. Но вдруг останавливается и поворачивается ко мне лицом.

Я прямо перед ним, ближе, чем стоял бы друг. Но его это как будто не шокирует, и взгляд он не отводит. Он смотрит мне прямо в глаза. Мы оба молчим. Я, вернувшись, сняла мокрые сапоги и все еще босиком, поэтому кажусь чуть ниже обычного. Мне приходится запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в лицо.

Тишина, только стук капель за окном.

Его пальцы скользят меж прядок моих волос, за ушами. Он нежно кладет ладони мне на шею. Сердце у меня колотится, я придвигаюсь к нему ближе. Наши губы сближаются, и, перед тем как они соприкоснутся, мы на несколько секунд застываем.

Нас разделяют миллиметры. Мы сейчас делаем выбор. Это – мгновение, когда можно повернуть назад или все изменить.

Поцелуй начинается мягко и медленно. Но уже спустя секунды он нарастает, перетекает в настоятельный и страстный. Некоторые люди не умеют целоваться. Некоторые просто тебе не подходят. Джейми ни к тем, ни к другим не относится. Такое впечатление, что наши губы предназначены друг для друга. Это чувственно и сексуально. Он использует свою силу, чтобы развернуть наши тела, я оказываюсь спиной к двери, Джейми прижимает меня к ней всем телом. Я обнимаю его за талию, притягиваю его ближе. Он слегка прикусывает мою нижнюю губу. Я способна думать только о том, какой он удивительный и как это приятно. Мы инстинктивно перемещаемся на огромную кровать под балдахином.

Я ложусь, и Джейми целует меня в шею: чувственные, нежные, удивительные поцелуи. Я и вообразить себе не могла, что это так будет (а ведь я про это думала). Его тело прижимается ко мне, я обхватываю его ногами. Чувствую его эрекцию сквозь джинсы, когда начинаю тянуть вверх его свитер.

И тут он вдруг отстраняется. Я делаю глубокий вдох, и он тоже. Он лежит рядом со мной, прикрывая рукой рот. Внезапно между нами разверзается пропасть растерянности, и любая естественность улетучивается.

Целую минуту царит тишина. Я молчу.

– Послушай, Стефани… боже мой, мне так жаль, – наконец говорит он. – Просто я не из таких…

– Знаю, – прерываю я.

– За десять лет я ни разу…

– Я тебе верю…

– Но… вот черт … – Он шепчет, смотря на меня. – В тебе есть что-то, что я не могу выбросить из головы.

Я улыбаюсь.

– Я чувствую то же самое, хотя знаю, что не должна, – говорю я.

– Не могу вообразить, как выйду отсюда, никогда больше тебя не увижу, никогда с тобой не поговорю. Знаю, звучит безумно. Но…

– Вовсе нет. Ты словно бы говоришь то, о чем я думаю. – Я издаю нервный смешок, а что еще мне остается?

– И я знаю, что только дважды тебя встречал, но… не могу… просто меня к тебе тянет. Мне нужно увидеть тебя снова.

Джейми Добсону нужно увидеть меня снова!

Я кладу руку ему на грудь.

– Что ж, – говорю я, – всегда остается курс выходного дня в будущем году?

– Нет, – качает головой Джейми. – Этот воркшоп последний. Марк решил его отменить.

– О… – выдавливаю я, из меня словно дух выбило. Такая печаль при мысли, что я никогда больше его не увижу – этого незнакомца, друга, красивого мужчину.

И тут мне кое-что приходит в голову. Но не могу же я это предложить. Или могу? Боже мой, конечно, не могу. Что он обо мне подумает? Я ведь три месяца как замужем. Что за игру я, черт возьми, затеваю? Словно бы весь мой здравый смысл вдруг улетучился, а единственно важное сейчас – как мне увидеться с этим человеком снова.

– Если… если только мы не будем и впредь встречаться, чтобы делать это сами по себе… ну… что-то там?..

Джейми несколько секунд смотрит на меня, пытаясь сообразить, что именно я имею в виду.

– Мы не можем завести роман, Стефани, – говорит он очень спокойным, собранным тоном. – Это не для меня… я просто не могу.

– Так если мы станем встречаться только раз в год и только на один вечер, это не будет романом. И нам даже не обязательно что-то делать. Боже, я и не думала, что мы будем что-то делать. Черт! Я даже не знаю, о чем говорю… но вдруг мы могли остаться друзьями?

Я разрываюсь между неловкостью и ощущением бесконечной тоски, что никогда больше не увижу Джейми снова.

Он поворачивается ко мне лицом, притягивает к себе ближе. Протянув руку, закладывает мне прядку волос за ухо. Его пальцы… удивительные, способные творить пальцы, которые гипнотизировали меня сегодня. Они медленно скользят по моему лицу, его большой палец проходит по моей нижней губе.

– Мне бы надо сказать, что никогда больше с тобой не увижусь. Сейчас же встать и уйти, – говорит он, глядя на меня в упор. – Но я не могу. Не знаю почему. И я понимаю, что это неправильно. Возможно, прозвучит совершенно безумно…

– Я чувствую то же самое. Честное слово.

Месяцами с того первого уик-энда я много думала о Джейми. Потом велела себе перестать. Это было неправильно – он был маленьким запретным удовольствием, о котором знала я одна. И вообще мы даже ничего «дурного» не сделали.

– Но если хочешь, можем прямо сейчас со всем покончить, – честно говорю я.

– А ты этого хочешь? – спрашивает он.

– Нет, – тихонько отвечаю я.

– Вот и я тоже. – Джейми шумно выдыхает, долго смотрит на балдахин над кроватью, потом снова переводит пристальный взгляд на меня. – В эти выходные каждый год? Правильно я тебя понял?

– Да…

– А до тех пор? – не унимается он.

– Ничего. Никаких контактов. Слишком опасно. Это не должно мешать остальной нашей жизни… Это же не… не роман, – повторяю я.

– Не роман, – согласно кивает Джейми.

Мы решаем на этом остановиться. Так просто было бы пойти далее, сорвать друг с друга одежду, всю ночь заниматься умопомрачительным (ни минуты в этом не сомневаюсь) сексом, но мы ничего такого не делаем. И я этому рада. Мы проявляем поразительную сдержанность. То, чего мы хотим сейчас, несомненно породит уйму сожалений утром. Не из-за самого секса, ведь очевидно, что мы оба его хотим, а из-за того, что это случилось под влиянием минуты. Я верю ему, когда он говорит, что не из тех, кто ведется на такое, ведь я сама такая. Я никогда в жизни никому не изменяла. И хотя формально это не роман, это все равно огромное, переломное решение.

Но еще мы знаем, что между нами есть что-то такое, чего ни один из нас не может объяснить.

Мы обмениваемся номерами мобильных телефонов и договариваемся связаться, чтобы условиться на следующую осень. А до того будем продолжать как ни в чем не бывало, так, как будто все нормально. Вот только ничего не будет нормально.

– Если ты передумаешь… – начинаю я.

– Не передумаю, – прерывает Джейми.

Я улыбаюсь ему, и он легонько сжимает мою руку, а после поворачивается, уходит по коридору, исчезает, свернув за угол.

Я часто думаю о том, как он улыбался перед тем, как уйти той ночью – настолько полный счастья, надежды, желания. Мгновение, остановленное во времени. То мгновение запустило водоворот событий, которые изменили нашу жизнь. Боже, какими же мы оба были наивными. Откуда мне было знать, чем это закончится десять лет спустя.

Глава 4

Четверг, 14 августа 2008 года

Джейми

Если не считать мерцания телеэкрана в углу, в комнате темно. Хелен легла спать несколько часов назад, она всегда ложится намного раньше меня. Мы никогда не были одной из тех пар, у которых часы сна синхронны. В первые годы мы ложились рано, болтали часами перед тем, как практически каждую ночь заниматься сексом. Довольно стандартно в начале брака, верно? С развитием отношений все меняется, нет, не к худшему, просто становится другим. Но теперь я люблю читать допоздна, смотреть телевизор, рисовать, думать. Хелен просто любит спать, и это тоже хорошо, ведь все мы разные.

Мой палец зависает над кнопкой «Отправить» на маленьком телефоне с зеленой подсветкой. Я ждал этого мгновения много месяцев. Десять, если быть точным. Но теперь оно наступило, и я в ужасе. Я правда такое смогу?

Я бросаю быстрый взгляд на фотографию на каминной доске – на нашу свадебную фотографию. Она действительно мне нравится. Мы с Хелен едва видны среди конфетти, которые в нас бросали. Мы выглядим такими счастливыми, и мы действительно были счастливы.

Мы и сейчас счастливы. Правда.

Первыми мое внимание привлекли ее глаза. У нее были огромные карие глаза под стать длинным, каштановым волосам. Она заявлялась на занятия по рисованию в длинных гамашах и переднике (одна лямка застегнута, другая болтается), так что был виден крошечный топ под ним. Хелен была остроумной, любила яркий макияж, хорошо оттенявший ее лицо. Я никогда не встречал девушек вроде нее.

Я бы не сказал, что это была «любовь с первого взгляда», но определенно «что-то с первого взгляда» – по меньшей мере: «Ты мне несомненно понравилась с первого взгляда». Тогда она была другой, скорее бунтаркой. В ней было что-то необузданное, что я просто обожал. Я распознал, что она на одной со мной волне, что очень важно для парня восемнадцати лет, когда пытаешься найти свое место в мире.

Все время мы проводили, работая над творческими проектами в художественных студиях, не уходили на ланч, засиживались допоздна. Приблизительно через два месяца мы впервые поцеловались – напившись сидра, в потном захудалом клубе в пятницу вечером. С тех пор мы не расставались.

И то, что мы вместе, казалось таким правильным. Я никогда не мечтал о ком-то другом. Да, разумеется, временами мы ссорились, как любая другая пара. А кто не ссорится? Но в целом у нас хорошие и ровные отношения. Мы уважаем друг друга и любим. У каждого из нас своя, независимая жизнь, каждый из нас понимает, как важно иметь время для себя и своих собственных, отдельных друзей. Она часто уезжает на выходные с подругами, я – со своими друзьями. Хелен не из тех, кто станет донимать, если я не приду домой, когда обещал, засижусь в пабе посмотреть футбол.

Наше основное различие – пути, которыми пошли наши карьеры. Хотя изначально отправная точка у нас была одна и та же, Хелен отказалась от романтических фантазий о выставках, о том, чтобы творить собственное искусство и с его помощью добиться признания (я же всего этого по-прежнему хочу). Возможно, она всего этого добилась бы, она невероятно креативна и колледж Святого Мартина закончила первой по отделению графического дизайна, но, когда дошло до дела, оказалось, что ей не слишком хочется идти этим путем. Она предпочла коммерческую стезю, прокладывала себе путь с самых низов и выбилась в заместители редактора свадебного журнала в Манчестере. В конечном итоге ей предложили чертову прорву денег – в обмен на мечту. Я поддразниваю ее этим, называю «продавшей душу», а она вечно смеется в ответ, помахивая у меня перед носом новейшей дизайнерской сумочкой.

Она постоянно твердит, что может найти мне хорошо оплачиваемую работу в журнале. Знаю, зарплата учителя рисования в школе просто дерьмовая. Слишком много часов, слишком много переживаний из-за учеников, при этом очень мало платят. Но я люблю мою работу. Дети рисуют, потому что у них есть страсть, которую они должны лелеять. Ее видно, когда они входят в класс. Они швыряют на пол сумки, им не терпится начать. Они работают на переменах и задерживаются после звонка. В них мне видится истинная вовлеченность, они напоминают мне, каким когда-то был я сам. Ученики на той стадии, когда изголодались по вдохновению; их умы готовы впитывать искусство, проникнуться им. Школа, в которой я работаю, расположена в запущенном районе. У моих ребятишек мало шансов в жизни, но я чувствую, что могу на что-то повлиять. Кое-кто из них действительно талантлив. Я не хочу от такого отказываться.

Но в конечном счете мы – удачная пара и знаем друг друга как облупленных.

Я никогда не испытывал даже позыва изменить Хелен.

Пока не встретил Стефани.

Сомневаюсь, что смогу выразить словами, что именно в ней сразу меня привлекло. Мне, наверное, нарисовать проще, чем описать.

Что-то … темное, уникальное, захватывающее.

Красиво меланхоличное. Вот оно.

Совершенно очевидно, что она от природы поразительно красива. Но дело было не в этом. Этого не хватило бы, чтобы меня к чему-то подтолкнуть. Ничего не хватило бы.

Я все еще не могу поверить, что сделал это.

Поговорив со Стеф всего минуту, я понял, что хочу узнать ее лучше. Прибегая к чудовищному клише: «в ней что-то было».

Во второй раз, когда мы столкнулись у фонтана, я испугался, что она догадается, что я слишком долго на нее пялился. Было темно, но я все равно не мог оторвать от нее глаз. Я повторял про себя: «Да возьми себя в руки!» – и все равно она меня как загипнотизировала. Стефани так честно и открыто говорила о своих проблемах. Ее ранимость сверкала как солнечный зайчик от осколка битого стекла. И по каким-то причинам она позволила мне ее увидеть – мне, совершенно чужому человеку, с которым она познакомилась каких-то несколько часов назад. Что во мне было такого особенного?

Та ночь под деревом привела меня в ужас. Я никогда раньше не поступал так с Хелен. Я едва не оступился. Один черт знает, что на меня нашло. И в то же время я никогда раньше не испытывал такой вспышки огня. Не знаю, что такого есть в Стефани, но она как наркотик. Потребовались все на свете душевные силы, чтобы от нее уйти.

Я не знал, не выйдет ли она из себя, когда дарил ей портрет. Я только надеялся, что она нормально его воспримет. Я хотел, чтобы он вышел как надо. Прежде чем рисовать, я изучал ее лицо, пока она слушала лекцию, наблюдал, как она морщит нос, когда смеется, как время от времени закладывает прядь за левое ухо, как поджимает пухлые губы, когда сосредотачивается. Я так нервничал, когда дарил ей портрет. Она ведь могла счесть меня настоящим психопатом. Слава богу, такого не произошло.

После той первой встречи я часто о ней думал. Правду сказать, практически постоянно. Я силился перестать, но она все равно проникала в мои мысли, и я вспоминал ее улыбку, смех и сухое чувство юмора. Честно, я не предполагал, что она снова приедет в следующем году. Мне и в голову бы такое не пришло. Я был рад хранить ее под замком в маленькой клетке у меня в голове: таинственное волшебное создание, с которым меня однажды столкнула судьба. Ничего такого, из-за чего можно чувствовать себя виноватым, но нечто, чего я никогда не забуду. Приятное воспоминание.

Но Стеф вернулась.

И я пошел еще дальше. Сказал себе, что буду ее избегать, но ничего не мог с собой поделать.

Понять не могу, как я оказался в такой ситуации. Такое чувство, что просто сошел с ума. В воскресенье, поцеловав Стефани, я сам возмущался своим поведением. Чертовский узел, внутренний конфликт: с одной стороны, меня снедало чувство вины, с другой – желание обладать женщиной, которая не была мне женой. Как мне смотреть в глаза Хелен, зная то, что я сделал? Интересно, она сразу поймет?

Погода в тот день была ужасная. Включенные на полную мощность стеклоочистители едва успевали смахивать падающие на лобовое стекло капли. Всю дорогу домой я репетировал историю о том, как провел выходные. Хелен, конечно же, ничего не спросит, но чувство вины переросло в паранойю, и я просто ничего не мог с собой поделать.

Когда я вошел, Хелен лежала, распластавшись на диване, все еще мучилась похмельем после ночки, проведенной накануне с подругами. Растянувшись в пижаме, с бутылкой энергетика, она смотрела сериал о подростках «ОК» по телевизору.

– Боже, мне так плохо! – прокряхтела она, медленно наклонив голову вместо приветствия.

– Значит, хорошо погуляли? – рассмеялся я, нежно погладив ее по волосам, груз измены с каждой секундой давил на меня все сильнее.

– Замечательно! Попозже расскажу, когда буду в силах разговаривать. Как курс? В порядке?

– Да. Ну знаешь, как обычно, – солгал я.

После ничего уже не было прежним.

Оставшуюся часть года я пытался выбросить Стефани из головы. У нас же не роман. Но сколько бы я ни старался, она то и дело возвращалась. Я думал о ней всякий раз, когда видел девушку со светлыми волосами. Всякий раз говоря со школьницей с зелеными глазами, я вспоминал, как смотрел в ее. Иногда я просто отключался, вспоминая наши разговоры. И Хелен тогда рывком возвращала меня к реальности, спрашивая, что со мной творится. Почему в последнее время я такой «отстраненный»? И я понимал, что надо взять себя в руки. Что я, черт возьми, делаю? Я ведь счастлив с Хелен. И все же я не могу не увидеться со Стефани: она слишком меня волнует и заинтриговывает.

Вот так я до этого и дошел. Я готов установить первый контакт.

Я писал и удалял текст по крайней мере десять раз. Я намеренно сделал его неопределенным. Возможно, она предпочтет встретиться днем, а не вечером и ночью. Правду сказать, я готов на любой вариант. Я просто хочу ее увидеть, пусть даже при одной этой мысли у меня эрекция.

Это роман? Мы не занимаемся сексом. Это эмоциональный роман? Понятия не имею. Возможно, это просто безумное увлечение, через которое надо пройти, и никто в результате не пострадает.

Я смотрю на часы, 21.37. Я думал, не отправить ли сообщение днем, но засомневался, что смогу, не выпив для храбрости. Днем я бы пошел на попятный. Только после двух бутылок пива и пары стаканов виски я набираюсь достаточно храбрости, чтобы хотя бы подумать нажать кнопку.

Я трижды читаю сообщение. И нажимаю «Отправить».

Глава 5

Пятница, 11 октября 2008 года

Стефани

Я ничем особенным не занималась, когда это случилось.

Мы только два месяца как переехали в новый дом, но жизнь понемногу налаживалась. Дом нашел Мэтт и тут же настоял, чтобы мы отправились его посмотреть, утверждая, что долго на рынке он не пробудет. Мэтт был прав. Еще пять пар приехали смотреть его в тот же день, что и мы, и все сделали предложения. Но когда Мэтт чего-то хочет, он этого добивается, а потому позаботился о том, чтобы мы предложили больше всех (с помощью наших родителей). Это – ошеломляющий дом, наш «дом на веки вечные» (и должен быть, учитывая, сколько мы за него выложили). Это трехсотлетний, отдельно стоящий особняк в Поппибруке, в деревушке, следующей за той, где живут папа и Эбони, недалеко от Кембриджа. Потолки украшены открытыми деревянными балками, благодаря большой газовой плите на кухне тепло и уютно, приятная терраса. Он очень напоминает мне наш старый семейный дом.

Мой сотовый завибрировал на кровати, когда я вернулась в спальню, приняв душ одним солнечным августовским вечером. Завитки пара медленно забирались за мной из пристроенной ванной, пока я шла к кровати.

Взяв телефон, я застыла, увидев, от кого сообщение.

SMS: Джейми

Сердце у меня отчаянно заколотилось. Это действительно он? Последние десять месяцев я хранила его номер в списке контактов, но не знала, воспользуется ли он им, и поклялась, что сама этого делать не буду. Все должно исходить от него. Нажав «Открыть», я прочла сообщение:

«Привет, Стефани. Как жизнь?! Все еще хочешь встретиться в октябре? Чудесно было бы тебя повидать. Дай знать, если не передумала, и мы организуем все. Джейми».

Я села на кровать и сразу набрала ответ.

«Привет, Джейми! Рада получить от тебя сообщение. Если ты свободен в «наш» уик-энд, мне бы хотелось повидаться. Куда бы ты хотел поехать?»

Я, не раздумывая, отправила сообщение и стала нервно ждать. Ответ пришел шесть минут спустя.

«Я смогу выбраться вечером в субботу, если тебе удобно. Был бы рад вернуться в Хитвуд-Холл. Зачем нарушать застарелую привычку?»

Меня поразила официальность ответа. Так по-английски, больше похоже на электронное письмо, какое посылаешь на работу: «Пожалуйста, сообщите, сможете ли прибыть. С уважением» – такого рода письмо. Я понятия не имею, что будет дальше. Я напугана и взволнованна, охвачена тревогой, да я просто в ужасе. Джейми засел в моих мыслях, и я не могу его выгнать.

Знаю, так неправильно.

Той ночью я почти не спала. Не могла найти себе места от беспокойства. Мэтт то и дело клал на меня руку поверх покрывала. От веса мне становилось неудобно, поэтому я все время ее сталкивала и отползала к краю большой двуспальной кровати.

В последние десять месяцев я много думала о Джейми и всякий раз чувствовала себя ужасно виноватой. Не счесть, сколько раз я задавалась вопросом: «Что, черт побери, я делаю?» Почему подвергаю опасности свой брак ради девчачьего увлечения парнем, которого едва знаю? И все же я не могу… не думать о нем. Джейми заставляет меня чувствовать себя настолько живой, настолько наэлектризованной… то, как он на меня смотрит, со мной разговаривает, то, что он заставляет меня испытывать. Это как наркотик. Такое ощущение, что когда я с ним, то способна на что угодно.

Следующие недели проносятся, слившись в размытое пятно. Я веду обратный отсчет дней со смесью волнения и предвкушения. К счастью, на работе много дел, так что я все время занята. Как выяснилось, работать на папу не так плохо, как я думала. Я – теперь менеджер по маркетингу в семейной фирме, компании-разработчике программного обеспечения, которая вышла на международный рынок. Папа начал строить свой бизнес с нуля, когда ему было чуть за двадцать, и с тех пор компания все разрастается. Папа получил несколько премий от ассоциации предпринимателей, в том числе за благотворительность в регионе. В сущности, так он и познакомился с мамой – она была его секретаршей. Такое классическое клише. Я вечно прошу его рассказать «великую историю о любви», о том, как они встретились, но он отделывается общими фразами. Мужчины просто не умеют о таком говорить, верно?

Эбони в настоящее время упивается новообретенным материнством. Ну, я говорю «упивается», а на самом деле это больше похоже на очередной проект. Она буквально все свое время проводит за поисками новейшей детской моды, чтобы превратить ее в одержимость. Уж и не знаю, с чего она взяла, что мне нужно выслушивать двадцатиминутную проповедь про «направляемое младенцем отнимание от груди» (кстати, я до сих пор понятия не имею, что это такое). Она очень во всем «разборчива». Помню, когда Джуд родился, она заставляла всех мыть руки, прежде чем дать подержать ребенка. Она все еще таскает в сумочке гигиенический гель на случай, если кто-то в радиусе пяти миль пожелает его потрогать, не пройдя санитарную обработку.

Когда одним ясным субботним утром в прошлом месяце она привезла к нам моего трехмесячного племянника, то использовала его как предлог, чтобы завести разговор, которого я избегала.

– Ну… и когда вы с Мэттом думаете… – Она жестом указала на Джуда, который крепко спал в своем автокресле.

– Не в ближайшее время. Я только-только начинаю понемногу чувствовать себя нормально, – ответила я. – И мы оба в настоящий момент заняты карьерой. Не хотелось бы надолго от нее отрываться. Когда ты собираешься назад на работу?

– Хм. Ну, даже не знаю, вернусь ли. Я столько статей и отчетов прочитала о том, как дети в конечном итоге становятся умнее и здоровее, если кто-то из родителей сидит с ними дома, и подумала, может, я просто… не вернусь. Ну… не прямо сразу… – Ее голос стих.

От изумления я застыла с открытым ртом. Эбони изучала юриспруденцию в Даремском университете и всего два года назад начала работать в престижной юридической фирме.

– О! Э… ладно… а ты уверена? – спросила я несколько озадаченно.

Из нас двоих для Эбони карьера всегда была важнее.

– Послушай, Стефани, – она сказала спокойно, отпивая кофе, – что может быть важнее, чем самой воспитывать своего ребенка и быть рядом каждый день его жизни?

Ну как с таким поспоришь?

– И кроме того, наша мама так нас растила. Я хочу, чтобы и у Джуда было то же самое. Помнишь, как здорово было, когда она каждый день встречала нас у ворот школы?

Конечно, помню. Я могу нарисовать это себе, словно все случилось каких-то несколько часов назад. В солнце или в снег она всегда была там. Такое можно оценить, только став взрослой. Мама не умела водить машину, а потому ходила пешком. Все поддразнивали ее из-за того, что она восемь раз проваливала экзамен на права. Но она умела смеяться над собой, в этом была она вся. В конечном счете мама признала, что она явно из тех женщин, которым суждено, чтобы их повсюду возили. Даже когда шел дождь, она настаивала, чтобы мы надевали резиновые сапоги и шлепали по лужам по пути в школу – так веселее. В школу мы шли через деревню, потом сельскими тропинками. Так красиво было летом: колокольчики в полях, и высокая трава щекотала нам ноги, когда мы скакали по ней в форменных юбках.

И она всегда приходила, ждала у ворот, чтобы нас забрать: высматривала наши взволнованные мордашки, когда мы выбегали из школы, чтобы ее обнять. Столько раз на школьном дворе мы подносили ей поделки с уроков труда: космические ракеты, хижины-иглу и замки? В действительности это были нагромождения пузырьков, рулонов туалетной бумаги и коробок от бумажных салфеток. Она всегда охала и ахала, когда их получала.

– А что думает Уилл о твоей идее оставить работу? – спросила я.

Да, конечно, идея сидеть с детьми благородна и все такое, но решиться на такой огромный шаг? Я не сомневалась, что они могут себе его позволить. У Уилла шестизначная зарплата, которую он получает за что-то «банкирское» в Лондоне (я так и не поняла, за что именно), а потому я уверена, что дело не в деньгах, но суть-то не в них.

– Со мной согласен. Он хочет для своего мальчика самого лучшего.

– А ты сама? С ума не сойдешь?

– Не глупи, Стеф! Конечно, не сойду. Я найду чем заняться! Я уже записалась на этой неделе на детский массаж, в секцию маленьких пловцов и «крошек-топтышек». А когда он подрастет, будет еще больше всякого разного. И вообще я, наверное, за это время рожу еще парочку.

– Похоже, у тебя все распланировано, – откликнулась я, пораженная таким планом.

Эбони и Уилл женаты уже пять лет, но сестра всегда намеревалась выйти замуж первой. Она уже в пятнадцать лет начала планировать свою свадьбу, и собственно событие мало чем отличалось от исходного замысла. С Уиллом она познакомилась в университете, и они действительно идеально подходят друг другу. Они – из этих пар, которые взаправду хорошо притерлись друг к другу, но, знаете что? – в их семье это она носит брюки, и за ней последнее слово абсолютно по любому вопросу: от того, куда поехать в отпуск, до того, какой гель для душа покупать. В прошлом Эбони перебрала уйму бойфрендов, и мало кто готов был мириться с «ее замашками». Кое-кто назвал бы ее мегерой, желающей все контролировать. Она же считает себя просто «организованной».

– Послушай, можно дать тебе совет? – спросила она.

Ее лакрично-черная грива завязана в неплотный пучок на макушке, и пучок подпрыгивает вверх-вниз в такт ее репликам. Сестра всегда умудряется выглядеть без усилий стильно, как мне никогда не удается. Сейчас она сногсшибательно смотрится в джинсах и футболке «Ганз-эн-роузес» (я искренне сомневаюсь, что ей нравится музыка группы) и выглядит «ах какой небрежной»… но я-то знаю, что она уйму времени потратила, чтобы добиться такого впечатления.

– Я знаю, что вы женаты… ну… всего несколько месяцев, – сказала она (а в голове у меня вспыхнул образ Джейми, который я быстро удалила). – Но просто помни… чем ты моложе, тем легче вернуть себе фигуру. Вот у меня снова джинсы десятого размера. А ты старше меня, поэтому не затягивай. – Она подняла брови, точно это самый веский и приемлемый аргумент.

Да, всегда можно положиться на младшую сестру, уж она-то даст тебе почувствовать себя лучше или хорошо о себе думать.

У Эбони не было времени засиживаться. Она умчалась на собрание какой-то «группы младенцев» в частной школе недалеко от нашего дома. Думаю, она действительно уже записала Джуда в школу. Такое вполне в ее духе.

После отъезда Эбони я еще долго думала про сестру и ее «план». В какой-то момент, вероятно скоро, Мэтт начнет заговаривать о детях. Знакомые уже спрашивают. Это же естественно, верно? «Ага, теперь вы женаты, так скажите же, когда намерены произвести человечков?» Но нельзя же им ответить: «Не ваше собачье дело», поэтому приходится вежливо смеяться и бормотать «поживем – увидим» или какую-то еще чушь в том же духе. Помоги боже женщинам, которые вообще не хотят детей! Они-то как умудряются вывернуться?

Вот только я правда хочу детей. Но не прямо сейчас. Наверное, после того, как себя в порядок приведу. Надо сначала разобраться в проблеме Джейми. Что бы она, черт побери, ни подразумевала.

Вполне предсказуемо, Мэтт использовал ситуацию Эбони, чтобы оседлать любимого конька и начать проповедовать.

– У нее мозги варят. Я про то, что ей же не надо работать, тогда какой прок? – размышлял он вслух однажды вечером за длинным обеденным столом на застекленной террасе, пока мы ждали приезда папы.

Я люблю сидеть на застекленной террасе. Она – единственное, что мы привнесли в дом. Это – красивое помещение в задней части дома, куда попадает поразительное количество света. Из восстановленной древесины нам вытесали балки, вышеупомянутый обеденный стол нам изготовили на заказ – он такой большой, что сначала пришлось поставить его, а уже потом стеклить вокруг него террасу. Мэтт надеется, что однажды все места вокруг него заполнят дети. У него есть брат и сестра, но он с ними не ладит. Он – врач, она ученый, оба очень талантливы и успешны в своей области. Мэтт вечно их критикует, обзывает «высокомерными» и «самодовольными». Но со мной они всегда были очень милы.

– Какой еще прок? – произнесла я. – Она же не машина для деторождения, Мэтт. У нее есть своя жизнь.

– Но, боже ж ты мой, да кто на свете захочет работать, если нет необходимости? Она должна радоваться своей удаче, – вещал Мэтт, налегая на домашнюю лазанью, чесночный хлеб и салат, на которые я убила последние два часа.

– Некоторые любят свою работу. Увлекаются ею. Эбони всегда любила право и так много работала, чтобы добиться нынешнего положения. Мне просто не хочется, чтобы она приняла опрометчивое решение. Не в том дело, нужно ей работать или нет… – ответила я, гоняя по тарелке лазанью.

Подняв взгляд, я увидела, что Мэтт театрально закатил глаза, прежде чем отпить глоток красного вина.

– Все эти типы, которые «любят свою работу», потому что «увлечены своим делом» и прочее дерьмо. Ни на грош не верю. Самодовольные чурбаны.

Я тут же подумала про Джейми и про то, как взволнованно и увлеченно он говорил о своей работе учителем рисования.

– А я верю, – возразила я, что для меня нехарактерно. – Я думаю, что некоторые люди действительно удивительные.

– Ну, я думаю, что тебе посчастливится найти хотя бы одного, – насмехаясь, бросил он.

«Да, вот уж точно!»

Тут на террасе появился папа, что было очень кстати. Мэтт все видит только в черном и белом свете, иногда с ним просто невозможно разговаривать.

– Извините, что опоздал, – сказал папа, обнимая меня. – Как лазанья, Мэтт? Удалась?

– Восемь из десяти, могла бы быть немного сочнее. Но отлично постаралась, детка! – воспылал энтузиазмом Мэтт, почти как воспитатель в детском саду.

Я ему улыбнулась, уходя на кухню, чтобы принести папе моей посредственной лазаньи.

– Как работа, Мэтт? – спросил папа. – Сделка с Фаррингтоном прошла?

– Ну, презентация была просто замечательная, Майкл. Они готовы подписать, как только мы составим контракт.

– Отличные новости! Ты просто кудесник, Мэтт. Не знаю, в чем дело, но у тебя однозначно дар, – с восторгом хвалил отец, когда я принесла и поставила перед ним ужин.

– Спасибо, Майкл. Надо просто любить свою работу. На мой взгляд, упорство и трудовая дисциплина возьмут свое и принесут плоды.

Я глянула на Мэтта, проверяя, а до него-то дошло, что сейчас он сбалтывает совсем не то, что говорил мне каких-то пару минут назад. Он даже не поморщился.

– Как ее сеансы терапии? – спросил папа у Мэтта, кивнув на меня.

– Ты про меня говоришь? Знаешь ли, мог бы у меня спросить… – вставила я, наливая папе красного вина. Я наливала чуток быстрее, чем следовало, и вино едва не перелилось через край.

– Эй, помедленней, Стеф! Сколько ты уже сегодня выпила? Ты же не перебираешь снова, так? – спросил папа малость чересчур театрально и отодвинул от меня бокал.

– Что?! Нет, я выпила всего полбокала! – взвизгнула я.

Папа с Мэттом переглянулись так, что тут же стало ясно, что они мне не поверили.

– Вот что я вам скажу, доедайте и сами уберите со стола. Пойду приму ванну, – заявила я и опрометью бросилась наверх, оставив их сидеть и разговаривать.

– Я про то, Джейн… меня так это из себя вывело!

Инцидент с лазаньей не давал мне покоя несколько недель, и я прямо-таки предвкушала, как расскажу про него Джейн на ближайшем сеансе.

– Они просто выжидают, когда я снова где-нибудь напортачу. Обращаются со мной как с ребенком. Все они…

Ручка Джейн неистово корябала в блокноте, который она пристроила на коленке.

– Как по-вашему, почему они так делают?

– Наверное, потому, что раньше я так поступала, – ответила я, теребя бахрому на синевато-сером шарфе, накручивая отдельные нитки на палец. – Я знаю, что они только заботятся обо мне.

– Вы счастливы с Мэттом? – напрямик спросила Джейн. – Вы чувствуете лояльность к нему? То есть после всего случившегося.

Я нахмурилась. На такой вопрос трудно ответить честно.

– Я очень благодарна ему за то, что он для меня сделал, и да, я с ним счастлива.

Джейн только молча посмотрела на меня. Тишина между нами разрасталась, ни одна не произносила ни слова. Джейн хотела, чтобы я продолжала. Я ненавижу молчание, начинаю паниковать и говорю вещи, о которых жалею. Она знает, что за мной такое водится.

– То есть нет, я не просыпаюсь каждый день с мыслью «спасибо тебе, боже, что я с этим человеком», но неужели кто-то так думает? Взаправду? – выплевываю я.

– Некоторые думают, – отвечает она, подняв брови.

– Не верю. Только не в реальной жизни, – твердо говорю я. – Вы действительно так считаете?

– Я верю, что каждый заслуживает, чтобы с ним был кто-то удивительный.

– Ну, – улыбаюсь я, – «удивительный» это еще слабо сказано.

Накануне поездки в Хитвуд-Холл на встречу с Джейми меня переполняют смешанные чувства: волнение, нервозность, беспокойство, сексуальное желание, просто общее ощущение неизвестности. И я не знаю, какие вещи упаковать с собой. Стоит ли брать сексуальное нижнее белье? Мне кажется, я слишком предаюсь фантазиям, а потом вспоминаю, что встречаюсь с женатым мужчиной, с которым собираюсь провести ночь в двухместном номере: не тот случай, чтобы сомневаться, смешанные ли сигналы я получаю. Я даже не знаю то, что мы будем делать вечером… Пойдем выпьем? Останемся в номере? Что?

Я упаковываю элегантное платье на случай, если мы решим пойти выпить в баре. Поразительно, насколько нелепы сами мои волнения, он же видел меня в повседневной одежде, так почему вдруг мне взбрело в голову беспокоиться из-за нарядов. И мы остановимся в одном номере… Я буду одеваться перед ним, он увидит меня без макияжа. Я не вполне уверена, хочу ли я, чтобы Джейми видел меня в «переходном состоянии» сборов на какое-то странное квазисвидание в баре. Какая идиотская затея.

Мэтту я сказала, что поеду в Хитвуд-Холл на сей раз с подругой. Можно было бы сказать, что я еду на воркшоп, но это слишком рискованно, он мог бы погуглить курс и выяснить, что его больше не проводят. Поэтому я сказала, что еду с подругой, чтобы попользоваться спа и все такое. Ему и в голову не пришло что-то заподозрить.

Я несколько раз подумывала, не отменить ли поездку, но ужас при мысли о том, что не поеду, перевешивает чувство вины – вот так все ужасно. Я пыталась уговаривать себя, мол, возможно, после той первой встречи потеряю к Джейми интерес. Пожалуйста, пусть это будет просто дурацкое увлечение, которое себя изживет.

Мэтт сегодня вечером едет играть в покер с приятелями. Это – его очередная идея фикс и становится модным у «нашего поколения». Один его приятель купил полный набор с фишками и всем прочим, так что раз в две недели они устраивают по пятницам покерный вечер с виски и сигарами. Женщин туда и близко не подпускают.

Я счастлива, что осталась дома одна, я всегда этому рада. Я собрала сумку на завтра, приняла долгий горячий душ, сделала эпиляцию, накрасила ногти и тайком выпила пару бокалов вина.

Свернувшись на кремовом диване, я накрыла колени одеялом. Середина октября – определенно погода, чтобы укутаться поуютнее. Пушистые махровые носки и халаты – жизненная необходимость.

Я отправляю сообщение Джейми, один последний раз перед тем, как увижусь с ним завтра, просто чтобы подтвердить нашу встречу. Это его последний шанс отступить.

«Привет, Джейми. Жду завтрашней встречи. Я приеду около 15.00. Надеюсь, ты еще не передумал».

Его ответ приходит через три минуты:

«Ни за что на свете не пропущу. Жду не дождусь, когда увижу твое лицо».

Забравшись в постель, я выключаю свет и лежу с открытыми глазами, я не в силах заснуть.

Что, если будет странно? Что, если будет неловко? Что, если, увидев меня, Джейми не почувствует того же?

Завтра в это время я буду с ним.

«Только любовь способна причинить такую боль».

Табличка занимает почетное место в самой середине каминной доски. Рамка толстая, усеянная искусственными жемчужинами. Фотография не слишком хорошего качества, немного зернистая, как обычно бывают старые снимки. Но я помню, как мы с Эбони детьми обожали ее рассматривать.

И не важно, что на ней устаревшее платье, а на папе просто ужасный костюм – это была роскошная фотография с дня их свадьбы. Это была даже не гламурная фотография, просто два человека стоят на ступеньках у бюро записи актов гражданского состояния, но на их лицах – такой восторг.

– А что ты чувствовала, мамочка? Ты чувствовала себя принцессой? – спросила я однажды. Мне было, наверное, лет восемь, никак не больше.

На ее лице расцветает широкая улыбка.

– Радость. И да, я чувствовала себя принцессой. Я чувствовала себя самой везучей девушкой на свете. Я все еще себя ею чувствую, – сказала она, с нежностью глядя на фотографию.

Платье на ней было очень простое, но без усилий элегантное. Они поженились в ноябре 1976 года, и даже при том, что подмораживало, платье было с открытыми плечами и с оборками. Она походила на Фарру Фоусетт.

– А твои папа с мамой пришли? – спросила Эбони.

Ее улыбка на мгновение погасла, она отвела глаза.

– Нет, милая, не пришли.

– Они были заняты? – спросила я.

– В каком-то смысле. Вы же знаете, ваш папа – замечательный человек. Он всегда видит в людях самое лучшее, – сказала она, убирая волосы с лица и мягко касаясь шрама над правой бровью. Она иногда так делала.

– Хочу вот такое платье, когда буду выходить замуж! – гордо объявила я.

Мама хихикнула:

– Думаю, у тебя будет гораздо красивее… и прическа получше.

– Ты поможешь мне выбирать? – радостно спросила я.

– И мне! – встряла Эбони.

– Конечно! – рассмеялась мама, обнимая нас обеих. – Вы обе у меня особенные. И вы обе будете такими же счастливыми, как я.

Глава 6

Суббота, 12 октября 2008 года

Стефани

Два стука в дверь предупреждают меня, что Джейми здесь. Я уже сорок пять минут как готова, сижу на кровати в маленьком черном платье, которое надеваю только тогда, когда хочу произвести впечатление на мужчину, который мне нравится.

Ожидание…

Я старалась занять себя как могла: включала и выключала лампы, пробуя, как будет лучше, снова и снова поправляла подушки и прическу – впрочем, все это не имело на самом деле значения. Но одно я знала точно: все становится очень и очень реальным. Я заказала тот же номер, что и в прошлом году, – «Звездный свет». Это казалось уместным, и я решила, что толика знакомой обстановки будет кстати. Я оставила включенными все лампы, чтобы создать уютную атмосферу. Я искренне не знаю, чего мне ожидать, когда он войдет. Последние несколько часов меня обуревают нервозность и радостное волнение, сменяющие друг друга за доли секунды. Я подумывала, не выпить ли, пока его жду, но, учитывая, что Джейми будет после долгой дороги, это показалось нечестным. Уже 17.00, и мне отчаянно надо выпить.

От безумного водоворота эмоций у меня слегка кружится голова. Накладывая макияж, я заметила, что руки у меня чуть дрожат. В последние несколько недель я только и думала что об этом мгновении. С одной стороны, я вообще не могу поверить, что это делаю. С другой, это единственное, что позволяет мне держаться. В общем и целом в последние недели я была счастливее, остроумнее, искрометнее… Все это заметили – и не в последнюю очередь Эбони, которая спросила подозрительно: «С чего это ты такая радостная?» – когда три дня назад мы были в салоне на маникюре. Я промямлила, мол, живу полной жизнью и делаю гимнастику, что было самым удачным ответом, поскольку она пустилась разглагольствовать о том, как полезны «хорошие» эндорфины, – уж она-то доподлинно знает, поскольку на днях прочла статью в журнале.

Услышав стук, я уставилась на дверь, но не спешу встать с кровати. Сердце у меня бешено колотится. «Черт, вот черт!» – шепчу я.

Подойдя к двери, я делаю глубокий вдох и открываю.

Стоя меньше чем в метре друг от друга, мы оба расплываемся в улыбке и ничего не можем с собой поделать. Боже, он выглядит потрясающе, в точности как в моих воспоминаниях. То же самое зимнее пальто, как в прошлом году, отлично на нем смотрится, только застегнуто и воротник поднят. Я так долго ждала этого мгновения, задавалась вопросом, как же все получится… – мысленно репетировала, как попытаюсь выглядеть спокойной и небрежной, казаться отчужденной. А теперь оно настало, и я готова заплакать от счастья, что вижу Джейми.

– Ух ты! – восклицает он. – Выглядишь потрясающе!

– И ты тоже! Входи же! – отвечаю я. Все очень официально.

Я делаю шаг назад, чтобы он мог переступить порог, дверь захлопывается.

Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Мы оба не знаем, что теперь делать. Просто захвачены мгновением. Мы словно бы оробели и не знаем, как начать эту затею с незаконным рандеву. Ясно, что ни у одного из нас нет опыта по этой части.

– Ну и… – тихонько говорю я, первой нарушая молчание.

– Часто ли я сюда приезжаю? – Он нервно смеется.

Мы оба разражаемся хохотом, я опускаю голову. Он роняет сумку на пол, его руки обвивают мою талию, я обнимаю его за шею. Зарывшись лицом ему в волосы, я вдыхаю его запах – в точности такой же, как год назад. Просто быть с ним рядом кажется прекрасным и правильным.

Но это совсем не так, как я думаю.

Несколько секунд мы просто обнимаемся, на большее мы не осмеливаемся. Я могла бы простоять так вечно.

– Хочешь, пойдем вниз выпьем? – спрашивает он, отстраняясь и глядя мне в глаза.

– Да, очень, – улыбаюсь я.

Я так рада, что мы спустились в бар выпить. Нам обоим это было необходимо.

Я сижу рядом с Джейми на угловом диване у огромного окна. Время от времени, когда он говорит, его выразительные руки касаются моих коленей, и я невольно улыбаюсь как подросток.

– Поверить не могу, что мы здесь, – вздыхаю я, улыбаясь, меня переполняют предвкушение и страх. Поначалу я нервно оглядывала бар, вдруг тут окажутся знакомые лица.

– Да, – отвечает Джейми, тоже оглядываясь по сторонам. – Давненько мы тут не были.

Я улыбаюсь ему, и он улыбается в ответ. Его энергия так заразительна.

– Честное слово, я сомневалась, что ты приедешь, – признаюсь я.

– Вот как? Почему?

– Это же огромный шаг, правда? Наверное, я думала, ты решишь отступить. Так много времени прошло с нашей прошлой встречи, мне казалось, ты передумаешь.

– После того как мы расстались, я с месяц только о тебе и думал, Стефани. – Слова даются ему нелегко, они словно бы давят на него грузом. – И я ужасно себя из-за этого чувствовал, но ты… ты особенная… меня к тебе тянет, я просто не мог отвернуться. От тебя.

– Знаю, – шепчу я, проводя пальцем по тыльной стороне его ладони. – Я тоже это чувствую. Не знаю, как объяснить. Наверное, мы оба не можем.

Только тут я замечаю, что он снял обручальное кольцо.

Несколько часов мы провели, болтая о том и о сем. Я обожаю, когда Джейми говорит о своей страстной увлеченности работой. Просто невероятно, как он заботится о своих учениках! То, как он говорит о том, как любит смотреть, как их вдохновляет искусство в возрасте, когда они только-только узнают, кто они есть… Можно сказать, что он живет своей работой.

– А ты собираешься сам когда-нибудь выставляться? Ты же такой талантливый! – восторгаюсь я.

– Спасибо, но сомневаюсь, что это случится в ближайшем будущем, разве что представится какой-нибудь удивительный шанс. В рисование всякое вмешивается, так? – Он пожимает плечами.

– И это говорит человек, убежденный в судьбе? Ушам своим не верю, – говорю я с наигранным негодованием.

– Ну, чему быть, того не миновать, – смеется он.

– Ты действительно так думаешь?

– Да.

– И каким же образом мы… как я во все это вписываюсь?

– Вот как раз тебя-то я и не могу постичь.

Я улыбаюсь, чувствуя, что ему не по себе от такого разговора. Возможно, нам лучше избегать тем вроде «как» или «почему» мы тут очутились.

Нужно срочно сменить тему, и я переключаюсь на болтовню о последнем фильме про Джеймса Бонда, который идет в кинотеатрах вот уже несколько недель. Оказывается, что мы оба большие поклонники Бонда, а потому спорим, какой из актеров был лучшим Бондом (я говорю, что Броснан, а Джейми считает, что Мур, он хохочет, когда я заявляю, что скажи он Коннери, я тут же встала бы и ушла).

– А лучшая девушка Бонда? – спрашиваю я, закидывая ногу на ногу и положив ладонь в дюйме от его бедра.

– Солитер. Джейн Сеймур. Всем сто очков вперед даст, – откликается он без малейшего колебания.

– Хороший выбор!

– Лучший фильм? – спрашивает он.

– «Шпион, который меня любил». Первый, который я видела. Правда…

– Ну уж нет, – возражает он. – Можно только один выбрать, никаких «давай перерешаем». Окончательно и бесповоротно, – говорит он сверхсерьезным тоном.

– Что?! Но у меня разные по разным причинам любимые! – молю я.

– Вперед решай это с арбитрами Бонда. – Он со смешком накрывает мою ладонь своей, наши пальцы переплетаются.

Я в ответ улыбаюсь и внезапно чувствую, что заливаюсь краской. Слава богу, в баре полутемно. Я заправляю прядь волос за ухо, отпиваю глоток вина и ставлю бокал на стол, стукая донышком чуть сильнее, чем следовало бы. Пристальный взгляд Джейми не отрывается от меня.

– В чем дело? – спрашиваю я смущенно.

– Ты знаешь, что ты восхитительная?

– Да… нет… не особенно, – нервно отвечаю я.

– А я думаю, что да.

– Почему?

Он мягко убирает волосы у меня со лба.

– Просто восхитительная…

Я внезапно смущаюсь, чего никогда не случалось раньше, когда парень делал мне комплимент. Но ведь Джейми Добсон – не просто парень.

Его рука в моих волосах, его лицо близко к моему. Мне так необходимо, так нужно его поцеловать. Мне так хочется долго и нежно его целовать, что мир вокруг словно бы пропадает. Если я такое испытываю только от разговора с ним, то представить себе не могу, как я переживу что-либо еще. Я беспокоюсь, что не смогу очнуться.

Разговор идет своим чередом и приходит к естественному концу, вино мы допили.

Мы никогда прежде не были близки на людях. Мы оба выпили по паре бокалов, расслабились, но мы не пьяны.

– Хочешь, пойдем? – шепчу я, глядя ему в глаза, которые не отрываются от моих.

– Да, – отвечает Джейми без колебаний.

Я улыбаюсь, а он встает и берет меня за руку. Мы выходим из бара и поднимаемся по широкой парадной лестнице. Нет, мы не держимся за руки, но мы идем совсем близко друг с другом. Сердце у меня колотится. Сомневаюсь, что я когда-либо так волновалась и нервничала.

Пока мы поднимаемся, я могу думать только о том, как после, если я пойду до конца, жизнь станет иной. Для нас обоих.

Но это ничего не меняет. Мы зашли слишком далеко, и ни один не хочет поворачивать назад. Мне просто нужно его касаться. Целовать.

В номере жарко. Я сразу иду к окну со свинцовым переплетом и поднимаю раму – у меня пунктик на открытых окнах, даже когда на улице мороз. Я устанавливаю раму на второе деление, но этого достаточно, чтобы от осеннего ветерка взметнулись занавески. Джейми включает лампы: ту, что на тумбочке у кровати, и ту, что на приставном столике у двери в ванную. Это ведь номер люкс, тут уйма всякой разномастной мебели. Эксцентрично и мило.

Я застыла у одного из столбиков широкой кровати, он подходит ко мне. Остановившись в нескольких дюймах, глядя мне в глаза, Джейми обнимает меня за талию, мягко притягивает к себе, так что теперь нас ничто не разделяет.

Ничто.

Разряды электричества, химические реакции, омывавшие нас весь вечер, теперь, как наши тела соприкасаются, кажутся материальными. Сердце у меня колотится, его бьется так же быстро, как мое. Я кладу руки ему на грудь, наслаждаясь его близостью. Его запахом. Запах у него мужественный, но не давящий. Наши лица очень близко. Это – самая медленная прелюдия к поцелую. Наши носы слегка соприкасаются. И как раз перед тем, как это произойдет, он медленно разворачивает меня, держа за талию, так что я прислоняюсь спиной к столбику кровати.

Мягко перебросив мои волосы на левое плечо, Джейми легонько целует мою шею, держа за талию, притягивает к себе. Такое чувство, что он меня пьет. Проведя правой рукой по моему плечу, он сцепляет пальцы с моими и шепчет мне на ухо:

– Ты удивительная, знаешь это?

Такой вопрос не требует ответа. Я понимаю, что это утверждение, и в тот момент я ему верю. С ним я чувствую себя особенной – ни с кем прежде так не бывало.

Я просыпаюсь, не понимая, где я.

Те первые несколько секунд – когда ты дезориентирована, не знаешь, где ты, черт побери, в непривычном месте. Потом я чувствую его позади меня. Джейми крепко обнимает меня обеими руками. Его глубокое ритмичное дыхание тут же меня успокаивает, и я ловлю себя на том, что подстраиваюсь под него.

Я понятия не имею, который час – достаточно поздно, чтобы уже рассвело. В просвет между занавесками, который я оставила вчера вечером, проникает достаточно света, чтобы очертить силуэты мебели в номере. Огромный, светло-серый, железный обогреватель явно работает довольно давно – если судить по тому, как в комнате жарко. Наши тела закутаны в покрывала – кстати, не слишком уютные. Типичные гостиничные покрывала, легкие, в такие не зарыться. Ни в какое сравнение не идут с толстым пуховым одеялом.

Есть что-то величественное в том, чтобы спать в кровати под балдахином. Чувствуешь себя Спящей красавицей. Такие кровати бывают безвкусными и пугающими, а эта простая, но красивая. Эти четыре столбика, держащие балдахин, из темного древесина и украшены красивой резьбой под стать роскошному изголовью. Поверху идет короткая кремовая оборка, под стать подобранным складками занавесям по бокам. В любой другой обстановке смотрелось бы нелепо, но в этом номере впечатление приятное.

Как и прошлая ночь.

Я глажу обнимающую меня руку, вспоминая, какой прекрасный она была. Словно бы весь мир исчез, остались только мы. Не осталось ни дюйма моего тела, который Джейми не поцеловал бы. Просто касаться его кожи, его тела, его лица целую ночь. Одну ночь. Он принадлежал мне.

Несколько недель до встречи я думала, что случится, когда мы увидимся. Мы просто поболтаем? Получится ли? Будет ли неловким? Вся затея такая жутковатая. Что, если нам захочется целоваться? Боже, а что, если мы зайдем дальше поцелуев? Но в реальности у нас не было шанса даже задуматься. Мы так были поглощены друг другом, так влюблены, что все произошло само собой. Это был не просто секс, это было что-то еще. Медленное и интенсивное. Наши голые руки и ноги переплелись, пока он гладил меня по волосам и смеялся над моими глупыми шутками. А потом вдруг… я сама изумилась, где я, и, не желая упускать шанс, принялась целовать его красивое тело, а он запустил руки мне в волосы.

Наверное, больше всего мне нравится, как Джейми на меня смотрит. Мэтт, когда мы занимаемся сексом, никогда больше на меня не смотрит. А когда Джейми на меня смотрит, у меня всякий раз почти оргазм случается. Но на протяжении всей ночи он ни разу не отводил своего взгляда от моего.

Лежа в кровати, с улыбкой перебирая каждую секунду прошлой ночи, я чувствую, как он зарывается лицом мне в шею, начинает покрывать ее чувственными поцелуями. Я в восторге, что он проснулся.

– Доброе утро, Джейми… – шепчу я.

– Доброе утро, красавица, – откликается он. – Ты в порядке?

– Да. А ты? – осторожно спрашиваю я.

– Замечательно, – заверяет он. – Как насчет того, чтобы поваляться и позавтракать в постели? Раньше двенадцати нам выезжать не нужно.

– Звучит отлично, – отвечаю я, поворачиваясь к нему лицом.

– Я хочу впитать каждую частичку тебя до отъезда.

Джейми гладит пальцами мое лицо. От одного только упоминания отъезда в горле у меня встает ком.

– Так давай максимально используем отпущенное нам время, – говорю я, обнимая его за шею и жарко целуя.

Провалявшись все утро в постели и выжав из этой поездки всё до последней минуты, мы неохотно начинаем собирать вещи. Атмосфера в номере, которая до сих пор была полна упоения, желания и смеха, внезапно окрашена печалью, горем… и виной. Все тело у меня ноет при мысли, что я еще год не увижу Джейми. Укладывая дорожную сумку, я лепечу какую-то чушь о своей работе, лишь бы отвлечься от того факта, что на глаза мне наворачиваются слезы. Я более чем уверена, Джейми не хочется слушать о кандидатах на папину благотворительную программу «Еще один шанс» в этом году. Я озабочена неминуемым прощанием и не могу перестать болтать.

– Ну да, кого-нибудь берут каждый год, – бессмысленно рассказываю я. – Каждый год берут по шесть человек, которым нужна передышка, новый шанс – ну, понимаешь, наркоманы, алкоголики… Полгода они работают за минимальную зарплату, чтобы получить хорошие рекомендации, и практически все находят потом нормальную работу. Кто-то остается работать у нас. Для них это отличная возможность. Господи, как же я буду занята на этой неделе. А у тебя неделя будет напряженная?

Джейми подходит меня приласкать, целует мои волосы. И почему так приятно, когда мужчины это делают?

– Все хорошо, – говорит он, обнимая меня. – Я не хочу уезжать, но я должен. Я так буду по тебе скучать.

– Знаю. Но просто… это так… окончательно, что ли… Я про то, что год – это ведь так долго.

Он отстраняется, чтобы на меня посмотреть.

– Нам нельзя встречаться чаще. Мы же договорились. Учитывая, что я к тебе чувствую, Стефани, что-либо другое… было бы чересчур. – Он смотрит в окно, в которое теперь льется осеннее солнце.

– Понимаю, – говорю я. – Я все понимаю. Но попрощаться на парковке и разъехаться каждый в свою сторону кажется таким… жестоким.

– Ты даже представить себе не можешь, как мне хочется сказать, ладно, давай писать друг другу сообщения. Возможность «говорить» с тобой регулярно… была бы невероятной.

Я улыбаюсь, но у него лицо становится такое, что я понимаю, что следующие его слова мне не понравятся.

– Но ты… я не могу.

Я киваю, делая вид, что все в порядке. А на самом деле у меня такое чувство, точно у меня внутренности вырываются. Я не хочу быть вдали от него.

– А знаешь что? – говорит он с толикой энтузиазма. – Чтобы прощание было не таким мучительным, можем сделать себе маленький подарок!

– Какой? – Я прищуриваюсь.

– В день отъезда дадим себе время до полуночи, чтобы послать друг другу песню…

– Песню? – растерянно переспрашиваю я.

– Музыкальный видеоролик. Любой, какой тебе нравится. Любой, который расскажет, что ты чувствуешь… – Он берет меня за руку и мягко целует тыльную сторону ладони. – Через искусство всегда легче выразить, что думаешь, чем сказать прямо в лицо.

– Отличная мысль, – шепчу я.

Прощание вышло краткое. Я сознательно так решила.

– Ну, увидимся в будущем году, – через силу произношу я.

На самом деле это вопрос. Я подавлена, что мне вообще надо расставаться с Джейми. Он нежно берет мое лицо в ладони, долго целует меня на прощание, – не хочу, чтобы этот поцелуй заканчивался! Нам требуется вся наша сила воли, чтобы оторваться друг от друга.

– В то же время в будущем году, – улыбается он.

– Ах да, еще кое-что напоследок, – говорю я, доставая маленький белый конверт с открыткой. На лицевой части накорябаны его инициалы – «Дж. Д.» – черными чернилами.

– Что такое?

– Просто пустяк, который мне хотелось тебе подарить. Не волнуйся, ничего эмоционального. Просто что-то, что тебе следует читать время от времени.

Он подцепляет уголок ногтем, но я его прерываю.

– Нет, пожалуйста, не надо. – Я говорю, накрывая его руку своей. – Сделай это после моего отъезда, не то я буду смущаться.

Джейми улыбается, целует меня на прощание, уходит к машине, садится и уезжает. Я испытываю благодарность, что он сделал это быстро. Ненавижу долгие прощания, они разбивают сердце.

Я тоже сажусь в машину, даже не трудясь сдерживать слезы, которые текут у меня по щекам. Лучше выплакаться сейчас, чем приехав домой, ведь тогда придется что-то объяснять Мэтту. Такое ощущение, что меня уже разорвали надвое. Я то и дело повторяю себе шепотом: «Ты не можешь его получить, он принадлежит другой», но ни малейшего значения это не имеет. Ведь целых двадцать четыре часа он принадлежал мне, а я ему. В той параллельной вселенной мы принадлежали друг другу. И теперь нас выбросило назад в действительность, и я ее ненавижу.

Несколько минут я просто сижу в кабине. Я не могу решить, хочу ли остаться здесь, чтобы впитать последние частички Джейми, если еще что-то осталось в этих местах. Его же даже тут нет. Но мы тут были… Или же мне лучше поскорей убраться отсюда. Такое ощущение, что даже если я ненадолго останусь тут одна, «мы» все еще будем тут. В голове у меня вспыхивают картинки прошлой ночи – накладываются на фонтан, верхушка которого мне видна за изгородью перед лобовым стеклом. Картинки того, как мы смеялись, улыбались, смотрели друг на друга, впечатались в мой мозг, выжигая последние частицы здравомыслия. Мне физически больно думать об этом. Я морщусь, отворачиваюсь от фонтана и закрываю глаза. Слезы все льются.

Возьми себя в руки. Чего еще ты ожидала?

За вершиной экстаза последовало мучительное падение. Так вот как это выглядит? Так бывает с теми, кто заводит роман на стороне?

Мне невыносима мысль сразу поехать домой. Надо сперва собраться с мыслями, а потому я еду в ближайший городок и несколько часов блуждаю по рыночку и закоулкам. После трех чашек кофе, сэндвича и пирога я собираюсь с духом вернуться домой.

Когда я сворачиваю на подъездную дорожку, уже стемнело. Темнота ранних осенних вечеров. Я за нее благодарна. Мне словно кажется, что в темноте я сумею лучше скрыть, чем занималась, словно темнота затушует мои грехи. Логика нелепая и полна изъянов, но по очевидным причинам у меня паранойя. Машины Мэтта нет возле дома, и, вздохнув с облегчением, я бегу в дом.

Я долго принимаю душ. Горячие струи с силой бьют по моей коже. Намыливая волосы в кремовую пену, я испытываю абсурдную печаль, что я смываю с себя Джейми: его аромат, его прикосновение, всё о нем. Я чувствую себя подростком, который прикоснулся к любимой поп-звезде и теперь не желает больше мыться. От одной только мысли, как он прикасался ко мне последние двадцать четыре часа, мне хочется плакать, а еще от мысли, что столько времени пройдет, прежде чем это случится снова, а что, если никогда наша встреча не повторится? Что угодно может произойти до следующего октября.

Вернувшись в спальню, я обнаруживаю, что Мэтт лежит, растянувшись на кровати. Я инстинктивно останавливаюсь и делаю шаг назад, вытирая полотенцем влажные волосы.

– А, привет! Хорошо провел выходные? – спрашиваю я.

– Да, был на регби с ребятами. Крутой матч вчера вечером, – отвечает он, не поднимая глаз.

– Похоже на то, – говорю, разыгрывая хорошее настроение, а сама умираю внутри.

– Как спа-дерьмо? – спрашивает он, махнув рукой, явно ему нет дела до ответа.

– О… ну… великолепно. Хорошо было пообщаться с Амелией, мы давно не виделись, – лгу я.

Разыскав расческу, я провожу по мокрым волосам. Я не могу посмотреть на мужа.

– Как насчет того, чтобы заказать еду на дом? Пиццу? Полагаю, ты ничего не приготовила? – спрашивает Мэтт.

Боже ты мой, готовка – последнее, что у меня сегодня на уме.

– Отличный план. Давай ты закажешь, я ненадолго прилягу.

Он сползает с кровати, оставив отпечаток тела на покрывале. Пока он топочет вниз, я поправляю постель и присаживаюсь к туалетному столику. В спальне это мой любимый предмет обстановки: огромный белый стол со стеклянной крышкой, а над ним трехстворчатое зеркало во французском стиле. Похожий стоял у мамы, когда я была маленькой. «У каждой девушки должен быть туалетный столик», – любила говорить она. Ее собственный в моих глазах был воплощением гламура, мне хотелось иметь точно такой же. И когда пару лет назад я случайно увидела вот этот, то не могла его не купить.

Из зеркал на меня смотрит мое отражение: мокрые волосы зализаны, лицо без косметики. Завернута в мягкое леденцово-розовое полотенце. Я ловлю свое отражение – беззащитна со всех сторон. Обмакнув пальцы в баночку крема для лица и накладывая его на влажную кожу, я вдруг чувствую, что стала иным человеком, отличным от того, какой была два дня назад.

Измена.

Я просто чувствую себя такой… пустой. Хотя нет, не так. Я чувствую себя пустой, и одновременно меня переполняет миллион эмоций, я не в силах с этим совладать. Такое ощущение, что голова у меня вот-вот взорвется от противоречивых и слишком сильных чувств – поверить не могу, что изменила мужу. Я чувствую себя такой виноватой. Но, с другой стороны, сделала бы я это снова? С Джейми? Если взглянуть правде в глаза, я и сама знаю, что ответ – да.

Я не хочу идти вниз и смотреть глупую телепрограмму с Мэттом, притворяясь, что все в порядке. На самом деле мне хочется свернуться калачиком в постели, перебирая все до единой секунды уик-энда с Джейми, и хорошенько выплакаться. Но я не могу. Конечно, не могу. Ведь я замужем, у меня есть муж, и мне необходимо незаметно вернуться в прежнюю роль. Как, черт возьми, людям удается крутить настоящие романы и каждую неделю бегать на свидания, превыше моего разумения.

Три часа спустя, поковыряв пиццу-пепперони, которой мне даже не хотелось, и после пустого разговора о дурацкой телепрограмме Мэтт решает, что ему пора на боковую, и идет спать. Слава богу. Мне просто нужно побыть одной и разобраться в себе перед завтрашним рабочим днем.

Свернувшись на диване с чашкой чая, укрывшись пастельным лоскутным одеялом (ну, мы же как-никак в сельской местности живем, и Эбони подарила мне его на прошлое Рождество, заявив, что каждому сельскому дому нужно лоскутное одеяло, так что, хвала небу, оно у меня есть), я наугад выбираю для фона музыкальный канал и просто сижу.

Без трех одиннадцать.

Может, он забыл про песню? Нет, он не мог забыть.

Вероятнее всего, Джейми просто не знает, что сказать или что послать.

Я обеими руками обхватываю кружку, чай остыл, уже чуть теплый. Может, мне следует отправить первой? А что, если он со своей женой? Он, вероятно, думает то же самое. Я просто отправлю свой трек. Разумеется, я думала об этом всю дорогу домой и еще пару часов вечером. Какая песня лучше всего выразит мои чувства сейчас? Что я думаю о нем, что я думаю о себе? Тут ведь нельзя послать трек наобум, верно? Что, если там будет хотя бы одна строчка, которую можно неверно понять? А Джейми вообще способен что-то неверно понять? Мы ведь не будем контактировать еще целый год, так что нельзя выбрать что-то, из-за чего я потом буду нервничать. Боже, это как составлять самое стрессовое на свете сообщение, но такое, которое уже кто-то написал.

Телефон валяется на одеяле у моей ноги. Я смотрю на него 195 раз в минуту, на всякий случай, если все-таки пришло сообщение, а я его пропустила (что, разумеется, невозможно). В 23.24 телефон гудит, экран загорается, сообщая, что пришло текстовое сообщение. Я невольно задерживаю на секунду дыхание, глядя на сотовый, как на опасную рептилию.

Не будет ни чатов, ни болтовни, ни бесед, никаких «спасибо за прекрасный уик-энд» – мы оба знаем, что это слишком опасно, слишком разрушительно. Одно сообщение, и всё. Я вставляю в уши наушники, готовлюсь выслушать… что угодно, что он мне прислал.

Я смахиваю вправо, открывая сообщение, и вижу ссылку на YouTube, которая сразу перенаправляет меня на музыкальный видеоролик – я сотню раз его видела. Он всегда мне нравился. Сексуальная, чувственная гитара, необычный, неотступный голос… и красивые стихи. «Жестокие игры» Криса Айзека эхом отдается у меня в голове, и я вслушиваюсь в каждое слово. Я неотрывно смотрю, как Крис и Хелена Кристенсен флиртуют на пляже. Мне смертельно хочется позвонить Джейми, сказать, как счастлива я была в выходные и как я скучаю по его поцелуям. Но не могу. Мне так больно от того, что нельзя. Но, наверное, для того и существуют песни. Они говорят больше, чем мы.

Потом я копирую ссылку на видео, которое решила послать, и вставляю в тело сообщения. Добавляю один-единственный поцелуй и нажимаю «отправить». Я понятия не имею, понравится ли ему та песня, но я надеюсь, что за следующий год, каждый раз, когда будет звучать «Ты что-то делаешь со мной» Пола Уэллера, Джейми вспомнит обо мне.

Глава 7

Январь 2009 года

Джейми

Наверное, я схожу с ума. Я не могу перестать думать о Стеф. Меня гнетет чувство вины, душит так, что иногда трудно дышать. Я всегда считал тех, кто изменяет женам, высокомерными и самодовольными придурками, которые заводят на стороне любовниц и думать не думают о ничего не ведающих, страдающих женах. Они бахвалятся этим перед равно мерзкими дружками, меряются байками о незаконном перепихоне, ржут над тем, как подцепили девку, которой нет дела, что с ее помощью мучают какую-то несчастную женщину. Они заказывают номера в отелях, лгут о том, куда собираются, снимают обручальное кольцо, переступая порог. Они упиваются приключениями.

Со мной все не так, но делаю-то я практически то же самое. Я что, правда лучше их? А Стефани? Нет, конечно, лучше, но, наверное, и нет…

Имеет ли значение, что у тебя есть совесть? Что держишь всё в себе? Испытываешь какие-то чувства? Ты все равно лжешь. Все равно изменяешь. Обманываешь.

Не важно, в какие это облекать слова.

И все же я не могу остановиться.

Хелен заслуживает лучшего… кого-то более достойного, чем я. Я даже представить себе не могу, что подумают обо мне люди, если узнают. Супружеские пары, с которыми мы дружим, с которыми провели не один вечер в пабе, смеялись, играли в слова, говорили о серьезных вещах и болтали о пустяках. Что они обо мне подумают? Ну, я, в сущности, знаю что. И в то же время я – последний человек, от кого такого ожидали бы.

Иногда я смотрю на жену – обычно, когда она делает что-то будничное, например, наливает в бокал вина или накладывает на лицо крем – и спрашиваю себя: почему, черт побери, ты так с ней поступаешь? Она ни о чем не подозревает, не замечает, что ты влюбляешься в другую. А такое вообще возможно? Могут ли чувства быть реальными, если встречал кого-то всего три раза в жизни? И вообще, как, черт возьми, возможно питать чувства к двум женщинам сразу? Понятия не имею как, но это происходит. И каждый день это рвет меня на части.

А еще я знаю лучше других, какую боль способно причинить такое поведение. Никогда не забуду тот день, когда ушел отец, бросил маму ради другой женщины. Оказалось, у них уже восемь месяцев был роман, и начистоту он все выложил только потому, что все в нашем квартале это знали и рано или поздно ей бы кто-то сказал. Вот каким он был трусом.

Мне тогда было всего десять. Я сидел на своей кровати и слушал, как они около часа ругались. Ссоры в нашем доме случались часто. Но эта была иной. В мамином голосе звучала паника – рапсодия отчаяния. Она знала, что если он на сей раз выйдет за порог, то уже не вернется. Я слышал, как мама умоляла его остаться: мол, они со всем справятся. Мол, она простит его, если он пообещает, что это в последний раз. В то время я по вполне очевидной причине не мог понять происходящего, ведь я был ребенком, но и много лет спустя не в силах был понять, почему она это сделала. Зачем было умолять изменяющего придурка остаться? Я так и не нашел ответа. Однажды я спросил маму, почему она сделала это. Она ответила: «У нас, возможно, и были разногласия, но он был моим миром».

Моя мама была не идеальна. Она была ревнивой стяжательницей, которая негативно относилась абсолютно ко всему на свете. Все время находиться рядом с таким человеком тяжело, высасывает все силы. Нет, это не оправдывает интрижек отца на стороне, но интересно, а до какой степени тут сыграл свою роль подход: «Если меня в чем-то обвиняют, так почему бы не сделать на самом деле?» Думаю, он в конечном итоге решил, что с него довольно.

Когда отец ушел, мне не «разрешили» с ним видеться. Он много лет жил недалеко от нас с «той шлюхой» и пытался со мной встретиться. Отец приходил, но его не пускали на порог. Я обычно слонялся где-то на заднем плане, мне хотелось его увидеть, но мама всегда приказывала мне уйти в мою комнату. Я мельком видел его у двери, видел, как он заглядывает через ее плечо, стараясь поймать мой взгляд. Все говорили, что я его точная копия: те же льдисто-голубые глаза и губки бантиком. Я был его мальчиком.

Каждый раз, когда он приходил и ему давали от ворот поворот, у меня падало сердце. У мамы после каждого его прихода до конца дня был жуткий стресс. Она утешала себя бутылкой водки, говоря мне, мол, нам без него лучше.

Со временем его визиты стали реже, а потом и вовсе сошли на нет.

Вероятно, отчасти я разочарован, что он не приложил больше усилий. Но что отец, в сущности, мог сделать? Как далеко зайти? Я скучал по нему. В конце концов он переехал куда-то на юг. Больше я про него не слышал. Я задавался вопросом, не разыскать ли мне его, но, возможно, уже слишком поздно. И сделать это придется, не говоря маме.

Теперь я делаю точно то же самое, что и он. Мысль о том, что я в конечном итоге причиню Хелен столько боли, сколько он причинил маме, меня убивает. И все же я чувствую, что не могу остановиться. Вот почему важно это сдерживать. Не думать о Стеф.

Один раз в год.

Один раз в год я справлюсь.

* * *

Рождество после того, как я виделся со Стефани и изменил Хелен, далось особенно тяжело. Есть что-то в этом празднике, что заставляет тебя ценить свою другую половину. Возможно, потому, что вы проводите друг с другом много времени. Потому что много часов ходишь по магазинам, думая о вещах, которые она любит и которым радуется, чтобы выбрать идеальный подарок. Или потому что пьешь глинтвейн под сентиментальные песни у мерцающей рождественской елки и задаешься вопросом, как, черт возьми, можно так с ней поступать.

В то Рождество я подсознательно (вот только это было на самом деле вполне осознанным решением, просто не хотел смотреть в лицо гадкой правде о том, что делаю) купил Хелен глупо дорогую, дизайнерскую сумочку. Это могло бы обернуться против меня, ведь я обычно не трачу полторы тысячи фунтов на пустяки, особенно на сумочки. Но я сделал это по двум причинам. Во-первых, потому, что знал, что она ей ужасно понравится (и понравилась). Во-вторых, из чувства вины, и я думал, что после этого мне станет лучше, но нет. Хелен провела пальцами по тускло-черной коже на сумочке от Валентино, погладила заклепки спереди и сверкающий серебряный замок.

– Огромное тебе спасибо, малыш! Я просто от нее без ума! – взвизгнула она и чмокнула меня в щеку, а потом снова стала упиваться подарком. Она тут же сфотографировала ее со всех сторон и выложила снимки на Facebook с заголовком «Только посмотрите, что купил мне на Рождество мой УДИВИТЕЛЬНЫЙ муженек! Правда, мне повезло?! Чувствую себя сейчас по-настоящему любимой». И набрала 154 лайка.

Вскоре после Рождества Хелен завела разговор о том, все ли у нас в порядке. Она заметила, что я отдалился, но это были еще цветочки.

– Знаю, что у тебя уйма дел на работе, – сказала она однажды вечером за ужином, накручивая на вилку домашние спагетти в пряном томатном соусе с беконом. – Но просто мы несколько месяцев не занимались сексом.

Боже мой… Неужто правда так долго? Я сознавал, что избегаю близости. Просто не могу себя заставить. Для меня это было все равно что взглянуть в лицо собственной измене. Сомневаюсь, что у меня вообще встал бы. Я много дрочил… но всякий раз думал о Стефани и о ночи, которую мы провели вместе.

Я уклончиво отвожу взгляд, уверен, Хелен точно заметила, как встревожило меня ее замечание. Я напрягаюсь всем телом. Я не могу посмотреть на нее.

– Да, я просто вымотан… – лгу я.

– Раньше тебя это не останавливало, – справедливо возражает она.

У нас всегда была хорошая сексуальная жизнь. Здоровый и частый секс. То есть в спектре секса мы, вероятно, где-то в середине, ближе к «нормальному». Ничего безумного или слишком извращенного. Пожалуй, самое рискованное, на что мы решились, был однажды секс в море, на отпуске, когда мы только сошлись. Мы не из тех пар, которые покупают секс-игрушки, аксессуары или какую-то еще чушь. И Хелен трудно представить себе в чулках с подвязками, она скорее мальчишка-сорванец. Но нам-то это не мешало. Ведь все люди разные, так?

– Ну… работа в школе, выставку надо собрать, детей к экзаменам подготовить. Просто устал, – говорю я, делая большой глоток вина.

– Сам знаешь, я могу найти тебе работу в журнале. Тебе недостаточно платят за такой стресс, а когда это начинает сказываться на семейной жизни… стоит ли оно того?

Знаю, Хелен только пытается помочь, но я выхожу из себя всякий раз, когда она свысока отзывается о моей работе.

– Да, стоит. И ты знаешь, что я не могу ее бросить. Прости за голодовку, но что есть, то есть, – произношу я очень буднично и деловито и отправляю в рот спагетти.

– Ты уверен? Я ведь поговорила с девочками, и они сказали, что такие вещи, если не пресечь в самом начале, легко могут перерасти в депрессию…

– Боже, Хелен! – кричу я, швырнув вилку в тарелку с пастой. – Тебе правда надо обсуждать такие вещи с подружками?

– Это не первые встречные, Джейми, они мои подруги. И мне нужно было с кем-то об этом поговорить, – произносит она с таким отчаянием в голосе, что я понимаю, что ей довольно давно уже хочется завести этот разговор.

– Так, может быть, надо было поговорить со мной?

– Я говорю сейчас с тобой. – Она сбавляет тон, явно уловив раздражение в моем голосе.

– Ага, после того как вы с подружками записали меня в психи. Большое спасибо.

– Перестань лезть на стенку.

– Никуда я не лезу, и ты сама это знаешь.

– Я только пытаюсь помочь.

– Уж и не знаю, сколько раз ты попыталась «помочь» получить мне место у тебя журнале. Я не хочу там работать. У меня есть свои собственные цели, и они не подразумевают коммерческий дизайн.

– Ну ладно. Я это припомню, когда в следующий раз сломается бойлер или мы поедем в очередной хороший отпуск, за который я плачу.

– Удовлетворение от работы не измеряется зарплатой, Хелен.

– В идеальном мире – возможно. Но иногда надо признать, что твое время прошло и что пора жить в реальном мире. Браться за любую возможность, какая подвернется, чтобы создать для себя лучшую жизнь. Что, черт побери, тут дурного? Я не собираюсь за это извиняться.

Я какое-то время смотрю на нее, и вид у жены такой решительный. Подозреваю, она уже давно хотела все это выложить. Взяв свой бокал, она выпивает вино до дна.

– Так вот как ты на самом деле обо мне думаешь? Что я упустил все шансы? Что я зря трачу время?

– Да… я думаю, что тебе нужно признать, что ты не станешь художником, который волен заниматься только творчеством, – твердо говорит она. – Но тебе абсолютно точно стоит заниматься им как хобби.

Слова Хелен как удар под дых. Неужели она права? Я всегда считал, мол, главное, не сдаваться – вероятно, из-за того, в каком месте я вырос. Но это ведь жена мне говорит, что надо все бросить. Возможно, она права.

Я встаю и выхожу из комнаты. Хелен молчит, и я тоже.

В гараже зимой лютый холод. Я дергаю за шнур, и на потолке загораются галогеновые лампы. Я включаю обогреватели, которые начинают подавать жар, немедленно заполняющий холодное пространство. Я оглядываю «мою студию» и работы, которые написал за несколько месяцев. Они хотя бы на что-то годятся? Я уже и не знаю. Кругом разбросаны холсты, полки заставлены красками и банками с кистями. Это – мое убежище. Место, где я поддерживаю мечту. Место, где я могу дать выход эмоциям.

В углу коробка, где я храню разные материалы для курсов. Присев на корточки, я в ней роюсь, она полна разных бланков, формуляров, рисунков учеников. Мне жаль их выкидывать – дети ведь столько времени на них потратили. Бумага холодная на ощупь, по-хорошему мне бы надо держать все на чердаке.

Под ворохом бумаг погребено то, что я на самом деле ищу. Я спрятал конверт там в октябре прошлого года. Я вынимаю открытку, которую Стефани дала мне на прощание.

На лицевой стороне картинка с изображением мастерской художника. В середине сам художник рисует у мольберта.

«Никогда не отказывайся от мечты», – гласит надпись внутри открытки. И ничего больше.

Снаружи воет ветер, зима в разгаре. Ледяной дождь бьет в ворота гаража, гремит и стучит ставнями, вокруг меня вьется слабое эхо его порывов.

Достав сотовый, я открываю контакты и нахожу «Стиви» – так в моем телефоне значится Стефани. Я долгих несколько минут смотрю на номер, уйма мыслей крутится у меня в голове. «Что бы ты сказала? Не делай этого. Не привязывайся. Не начинай разговор. Будет только хуже».

Я что угодно бы отдал, лишь бы поговорить с ней сейчас. Но мы не такие. Я не звоню. Не могу.

Выключив телефон, я прибавляю мощности обогревателям и начинаю рисовать.

Глава 8

Суббота, 18 июля 2009 года

Стефани

– Просто я думал, это случится очень быстро, – разочарованно говорит Мэтт. – Как по-твоему, это потому, что ты пьешь? Возможно, тебе на какое-то время перестать?

За последние полгода такие разговоры участились. С каждыми следующими моими месячными разочарование Мэтта становится все более явным. Нет, я не делаю ничего такого, чтобы не забеременеть: я уже целую вечность не пью таблетки, принимаю фолиевую кислоту и более или менее регулярно делаю гимнастику, я даже не пью слишком много. В мои 29 лет меня еще нельзя считать дряхлой.

Мы занимаемся сексом в подходящее время месяца. В сущности, это самое верное описание происходящего. Это секс и ничего больше. Чисто механические действия с целью произвести на свет ребенка. Мэтту нет дела, что обычно я даже не кончаю, предварительных ласок тоже никаких. Он даже целоваться хочет редко. А мне такое поперек горла. Такой теперь будет моя жизнь? Раньше секс у нас был неплохой: настоятельный и бурный. Таким спонтанно занимаешься в машине ночью на обочине шоссе или на лестнице квартиры, так бывало у нас в Лондоне, едва мы переступали порог. В этом был какой-то привкус грязи. Мне нравилось.

В последнее же время все чисто функционально. Наверное, я всегда чего-то подобного ожидала. Но не в начале же брака. Не знаю, возможно, это многое говорит об ожиданиях и мотивах Мэтта. Но теперь мы никогда не занимаемся сексом только потому, что сам акт приятен для нас обоих. Не может же Мэтт этим довольствоваться. Он, наверное, дрочит все время.

– Сомневаюсь, что проблема в этом, Мэтт. Просто для такого нужно время. Насильно ничего не получится, – отвечаю я, выстреливая всеми существующими клише.

– Твоя сестра после трех месяцев попыток забеременела, правда? Может, с тобой что-то не так? – ах как буднично говорит он. – Что скажешь, детка, может, тебе пойти провериться?

– Со мной все в порядке, Мэтт, – отвечаю я, отпивая глоток фруктового коктейля «Пиммс». – Просто имей терпение и перестань на меня давить.

Он явно намерен продолжать, но я отхожу, ныряю в толпу, которая начинает собираться в саду сразу после 16.00. Сегодня вечеринка по случаю двадцать шестого дня рождения Эбони, и она устраивает у себя дома шумное отмечание. Это же Эбони, она не довольствуется скромным праздником в кругу семьи, ей ведь обязательно, чтобы все знали, сколько у нее денег (или, точнее, сколько зарабатывает ее муж).

Об этом приеме в саду мне приходилось слушать несколько месяцев. Эбони была в ужасе, а вдруг пойдет дождь (не пошел) или никто не объявится (объявились), и даже наняла профессионального фотографа, чтобы сделать «натуральные» фотографии, как все прекрасно (и, надо полагать, «натурально») веселятся. Смотрится действительно красиво: ее огромный сад убран флагами, с деревьев свисают милые украшения и бумажные фонарики, на лужайке разложены игры для детей, а в тени расставлен гигантский стол с напитками (с нанятым барменом, разумеется). В беседке диджей запускает классические шлягеры для вечеринок. Не знаю, где она его выкопала, – он ужасен.

– Мэтти! – орет папа, увидев Мэтта.

Они обнимаются – как обычно делают мужчины, лупя друг друга по спинам и едва не ломая позвоночники в процессе.

– Привет, как прошла сделка с фирмой из Бирмингема? Я слышал, ты, как всегда, сделал феноменальную презентацию. У тебя есть подход к таким людям. Отлично сработано, как обычно… – восхищается папа.

– Ну, ответа пока нет, Майкл, но я на сто процентов уверен, что они клюнули. Мы произвели на них впечатление. Если хотите знать мое мнение, дело в шляпе. Позвоню им с утра пораньше в понедельник и надавлю.

Мне, в сущности, нечего добавить к взаимным восторгам этих двоих, поэтому я просто молчу. Так все время, черт побери, происходит. Что бы я ни сказала, не идет ни в какое сравнение с их деловой болтовней или восторгами по поводу того, какой замечательный Мэтт. Он словно бы сын, которого у папы никогда не было. Такое ощущение, что я всю жизнь трачу на попытки понравиться им обоим, но мне никогда не удается, чем-то я постоянно их обоих подвожу.

– Стеф, тебя ищет сестра. Там надо надуть какие-то воздушные шары…

А, ну да. Иногда я спрашиваю себя: а мой отец вообще знает, что я работаю на него в его собственной компании? Я – менеджер по маркетингу, а он, похоже, иногда попросту забывает о моем существовании.

К 18.00 сад кишит друзьями Эбони. Они отлично развлекаются. Нет, правда, а кто не развлекался бы? Дармовая выпивка, изумительная хозяйка и восхитительный сельский пейзаж. Кое-кто из детей капризничает, но тут достаточно сладкого, чтобы они оставались, ну, в общем, сладкими. Весь сад гудит от болтовни и случайных взрывов хохота. Ужасный диджей продолжает ставить подборку суперхитов прошлых тридцати лет. Гости начинают приплясывать, как это бывает с теми, кто чуть захмелел. Женщины жалеют, что надели шпильки, – те то и дело проваливаются в траву. Гораздо проще вообще скинуть туфли. По этой самой причине я надела туфли на танкетке. А к ним простое красное приталенное летнее платье на бретельках. Просто и стильно.

Коктейли днем – не мое. Алкоголь всегда ударяет мне в голову. Я завидую тем, кто способен безболезненно пить днем. Мысль о шампанском на солнце очень притягательна, но это все равно что влить в глотку яд. Однако сегодня мне кажется, что это отличная идея. Думаю, Мэтт вызвал у меня стресс своими разговорчиками о беременности. А еще я в последнее время много думаю о Джейми, спрашиваю себя, чем он занят, о чем думает. Так или иначе я решаю, а пошло оно все.

Я съела какую-то малость у буфетного (правильнее было бы назвать его «банкетным») стола. Ко мне подходят всяческие родственники, которых я годами не видела, и говорят, что я отлично выгляжу, спрашивают, когда я намерена подарить папе внуков. Я улыбаюсь и отвечаю, мол, не знаю.

Тут много родственников и еще куча новых лиц – это сплошь незнакомые мне люди из нового социального круга Эбони. Иными словами, родители из частной школы, куда она пытается пропихнуть сына. Несмотря на тот факт, что Джуду всего год, она не тратит времени попусту, с головой окунается в саму атмосферу. Мы учились в школе, в которую пойдет Джуд, и на собственном опыте убедились, какую власть дает принадлежность к правильному кругу. Маму подобное никогда не интересовало. Все любили ее и хотели, чтобы она принадлежала к их кругу, но она была мила со всеми и никогда не принимала участия в сварах. Для этого она была слишком воспитанной и стильной.

Эбони знакомит меня с различными родителями, – все они укачивают на бедре младенцев, пытаются задобрить их – чтобы те перестали вопить – мелкими шоколадками и вытирают с физиономий липкие шоколадные сопли. Не самая привлекательная реклама материнства. Я обожаю своего племянника, но чужие младенцы, на мой взгляд, не такие милые.

Один папаша подмечает, как я щелкаю затвором камеры, и оказывается, что у нас общая любовь к фотографии. Я начинаю рассказывать ему – Саймону – о художественных курсах выходного дня, что, разумеется, наводит меня на мысли о Джейми. Я даже упоминаю его в разговоре, чувствуя, как во мне нарастает волнение только от того, что произношу вслух его имя в присутствии реального человека.

– На тех курсах было столько вдохновляющих преподавателей. Один был просто феноменален, художник с севера по имени Джейми…

Я болтаю с Саймоном минут десять, а потом объявляется Мэтт, обнимает меня за талию и притягивает к себе чуть крепче и больнее необходимого.

– Что я тебе говорил про разговоры с незнакомыми мужчинами, детка? – говорит Мэтт, целуя меня в щеку. Он говорит так, словно хочет, чтобы мы оба приняли это за шутку, но я-то знаю, что он не шутит.

Когда мы только начали встречаться, у меня была уйма друзей-мужчин и я легко могла пойти выпить с кем-нибудь из них кофе или даже вина – в чисто платоническом контексте. Поначалу у Мэтта не было с этим проблем. «Да, важно иметь друзей противоположного пола, детка, – говорил он. – Я совершенно согласен». Затем, когда несколько месяцев спустя выяснилось, что у него друзей-женщин нет, это превратилось в «Я знаю, каковы мужчины, и, хотя тебе я доверяю на сто процентов, я просто уверен, что ты им нравишься, и мне от этого не по себе». Поэтому я перестала видеться с друзьями-мужчинами.

– Это из-за Мэтта? – спрашивали они, явно догадываясь, в чем дело.

– Нет, конечно нет, – лгала я им в лицо, ежась от собственного вранья. – Просто я очень занята.

Помню, я как-то столкнулась в городе с моим другом Максом и он спросил, не хочу ли я пойти на ланч. Я отделалась какой-то отговоркой, испугалась ссоры, которая последовала бы, если бы кто-либо увидел меня и рассказал Мэтту. Не в том дело, что я боюсь Мэтта, просто мне не хочется проблем.

Вот так мы и дошли до нынешней стадии – я и поболтать с парнем не могу, чтобы мне не сделали замечания. С другой стороны, я ведь изменила мужу, так что, полагаю, это оправданно.

Саймон издает неловкий смешок и уходит за выпивкой, оставив меня с Мэттом, чья рука все еще плотно обнимает меня за талию. Надо бы что-то возразить, но я всегда молчу.

– И как долго ты хочешь еще тут торчать, Стеф? – стонет Мэтт.

– Это день рождения моей сестры, поэтому до конца, наверное, – отвечаю я, делая большой глоток шампанского.

Мэтт вздыхает, смотрит на часы. Он перед выездом поднял большой шум, дескать, на улице слишком жарко и у него нет настроения одеваться покрасивей. В конечном итоге он остановился на легких кремовых брюках и лососево-розовой рубашке поло. Я то и дело ловлю себя на мысли, что Джейми никогда ничего подобного бы не надел.

– Ладно, тогда пойду напьюсь, – объявляет он, уходя за очередной кружкой пива.

Эбони снует среди гостей, не слишком радуется празднику, ее больше заботит, хорошо ли проводят время остальные. В конце концов, это ведь вечеринка не для нее, а для всех остальных. У нее озабоченная мина: маниакальная улыбка и дикий взгляд. Нет, выглядит она потрясающе: на ней изумительное сверкающее пастельно-голубое шифоновое платье с широкой юбкой, а волосы собраны в высокую прическу. Эбони кажется очень элегантной – на манер шика шестидесятых годов.

– Расслабься уже, Эбони! Все идет прекрасно. Успокойся и выпей чего-нибудь? – говорю я, обнимая ее за плечи. Я чувствую, как она напряжена.

– По-твоему, им весело? – спрашивает она, быстро обшаривая глазами сад.

– Да! Только посмотри на них! В жизни так не веселились!

Тут к нам подходит папа за компанию с Мэттом и дядей Робом, папиным братом. Вся папина семья приехала. И бабуля Мойра – мамина мама – тоже, а это замечательно. Но мы с ней общаемся только с тех пор, как мама умерла. Пока мы росли, она не принимала участия в нашей жизни, и мы с Эбони понятия не имеем почему. Это одна из тех тем, которых избегают.

Они все смеются над каким-то замечанием Мэтта. Как чудесно они ладят, как хорошо было бы хоть иногда почувствовать себя сопричастной!

– А вот и они! – восклицает папа. – Наши девочки!

Ну да. Это – мы.

– У вас есть что выпить? – спрашивает Роб.

– Да, все путем! – отвечаю я, крепче сжимая высокий бокал, полный шампанского.

– Классная вечеринка, Эбби! – объявляет Мэтт, чмокая ее в щеку, которую она вежливо отодвигает.

– С днем рождения, Эбони! – воркует дядя Роб, чей поцелуй в лоб Эбони принимает с восторгом. В подарок на день рождения она лишь хочет подтверждения со стороны, что устроила классную вечеринку и чтобы о ее празднике люди говорили еще полгода.

И тут происходит нечто ужасное.

Диджей ставит следующую песню в своей программе, и все мы застываем на месте.

Вступление мы слышали миллион раз. Рокот барабанов и мелодичная партия гобоя эхом разносятся по саду, никто ни о чем не подозревает. За прошедшие годы мы много раз слушали эту песню вместе и каждый в отдельности, стараясь найти в ней утешение… стать ближе к ней.

Мамина любимая песня. Та, под которую ее внесли в часовню в деревянном гробу.

Наверное, такого следовало бы ожидать. Если выбираешь для похорон классическую балладу из фильма девяностых годов, следует ожидать, что время от времени будешь слышать ее где-то еще. Мама сама ее выбрала. Ей, по-видимому, говорили, что для похорон такая песня неуместна: песня про головокружительный секс, но она так ее любила, а еще решила, что, если кто-то станет поднимать брови, это будет просто уморительно. Поэтому на ее похоронах звучала именно эта баллада. В одиночестве я еще могу справиться. Но в этой ситуации, в присутствии Эбони и папы, было просто мучительно.

Когда начинаются слова, мы смотрим друг на друга, не зная, что делать. Словно на лужайке перед нами возник огромный чертов слон, спящий на траве. Эбони не отводит взгляд от папы. Он смотрит на нас обоих, а потом на целую вечность вперивает взгляд себе под ноги.

– Заставлю его выключить, – говорит Уилл и направляется к диджею. Я ему благодарна. Происходящее неловко для всех нас.

Как раз когда должен вступить хор, песня сменяется на «Не переставай верить» «Джорни».

– О-о-о, не-е-ет! Я люблю эту песню! – визжит какая-то незнакомая мне женщина. – Как там назывался фильм? Про гоночные машины.

– «Дни грома», – невозмутимо отвечаю я.

– О да! «Покажи мне рай»! Великолепная песня… – воркует она.

– Да, верно, – отвечаю я, глядя, как папа уходит в дом. Один.

* * *

– Что изначально привлекло вас в Мэтте? – спрашивает Джейн.

Она сидит в новом высоком сером кресле, от которого мне жутковато. Я не могу отвести от него взгляд. Спинка у него слишком высокая и поднимается много выше ее головы, как что-то из сюрреалистического фильма ужасов. Джейн опирается на правую его часть, локоть свесился за подлокотник. Ее папки и блокноты – на колене. Я так давно к ней хожу, что обо мне собралась целая библиотека записей.

– Он казался таким… – Я обвожу глазами комнату, подыскивая верное слово. – Полным энтузиазма, – останавливаюсь я секунд через двадцать.

– К чему именно?

– Мы были на одной вечеринке в Лондоне. Я не хотела идти, но именно в тот вечер соседка по квартире меня заставила. Он подошел поболтать, и, наверное, мне показалось, я действительно его интересую. В то время мне это было нужно.

– В то время? – допытывается Джейн.

– Ну знаете, когда не уверена в себе, только-только окончила университет и еще не знаешь по-настоящему, кто ты. Когда тебе нравится любой, кто проявляет к тебе интерес.

– Верно… – Она кивает.

– И он был старше меня. Думаю, в тот момент за мной нужно было «присматривать». – Я улыбаюсь. – С ним я чувствовала себя защищенной.

– Хорошо… – говорит Джейн медленно, записывая что-то в блокноте.

Она уже миллион таких исписала. Они все одинаковые, она никогда не отступает от стиля. Бледно-зеленый, в линейку. Интересно, такими все психотерапевты пользуются или только она? И разные ли у нее блокноты для разных пациентов? Она пишет очень быстро, но опять же, полагаю, ей приходится. Интересно, у нее какая-то странная профессиональная стенография или обычный почерк?

– И так уж вышло, что он специализировался на продажах программного обеспечения и собирался переходить в другую фирму, поэтому мы стали болтать о папиной компании. Я сказала, что могу познакомить его с папой, возможно, устроить ему собеседование…

– Верно, – говорит она вдруг.

Я всегда знаю, что когда она вдруг вставляет такую внезапную реплику, то хочет подчеркнуть нечто важное. Конечно, она не говорит мне, что именно, только спешно это записывает, чтобы после при помощи этого меня судить.

– Как считаете, Мэтт в чем-нибудь похож на вашего отца?

Это явно вопрос с подвохом, и я правда не знаю, как на него ответить. Очевидно, что она спрашивает не без причины, но я понятия не имею, что за этим кроется. Понемногу я стала с подозрением относиться к ее вопросам.

– Сомневаюсь, что тогда я об этом думала… – Я хмурюсь.

Джейн смотрит на меня, зная, что это еще не все.

– Но… со временем у них, возможно, появились общие черты.

– Какие?

– Ну… они прекрасно ладят. С самого первого дня не разлей вода. Но Мэтт умеет очаровывать людей. Он взял себе за правило нравиться людям. Всегда говорит, что шарм однажды сделает его богатым.

– Гм… – тянет Джейн, не поднимая головы и что-то корябая. Ее рыжий шиньон подпрыгивает от того, как яростно она водит ручкой, занося эти сведения.

– И, полагаю, для обоих очень многое значит их работа. Папу всегда это в нем восхищало.

– Что-нибудь еще? – спрашивает она. – Что-нибудь в общении с другими людьми?

– Они оба любят регби. И мы несколько раз ездили втроем в отпуск. Прекрасно провели время.

– А в эмоциональном плане что бы вы о них сказали?

Вопрос меня озадачил. В эмоциональном плане? Я никогда не думала, что Мэтт человек эмоциональный. Или мой папа. Он был раньше, но не с тех пор… ну, сами знаете.

– Мэтт своих чувств не выражает, – говорю я тихонько.

– Так всегда было?

– Да. То есть нет, не вначале. Он вскружил мне голову своими восторгами, полагаю. Тогда он вечно восторгался. Говорил все то, что девушке хочется услышать…

– Что, например?

– Ну, сами знаете… «Ты не такая, как другие девушки». И очень скоро «Ты мне нравишься» превратилось в «Я тебя люблю», с ним я чувствовала себя искрящейся.

Я почти смеюсь, вспоминая эйфорию той начальной стадии наших отношений. Когда просиживаешь каждую ночь допоздна за разговором, отчаянно стараясь как можно больше узнать друг о друге, как на лице у тебя играет улыбка, когда ты на него смотришь, когда, проснувшись, первым делом думаешь о нем. Проблема с этой стадией заключается в том, что она не имеет отношения к реальности. В случае Мэтта это длилось эдак месяцев шесть. К тому времени мы уже вместе жили, и он работал на моего отца. Мы раньше шутили, что Мэтт тот сын, которого у папы никогда не было. По большей части они ладят лучше, чем мы друг с другом.

– Вы все еще чувствуете себя с ним искрящейся? – спрашивает Джейн, хотя у меня такое ощущение, будто она знает, что вопрос риторический.

Я колеблюсь. Не потому, что не знаю ответ, но потому, что вынуждена признать всю печаль ситуации.

– Нет, – твердо говорю я. – Я стараюсь в это не вдаваться. Такова реальность, но ведь суть брака-то не в этом, верно?

– А как вы с ним себя чувствуете? – спрашивает Джейн.

Мне не нравится, к чему она клонит.

– Недооцененной главным образом. Я стараюсь быть хорошей женой, соответствовать его ожиданиям… но этого как будто недостаточно.

– В чем именно «недостаточно»? – спрашивает Джейн.

– Я вечно в чем-то виновата, или он говорит со мной как с ребенком. Я правда не чувствую, что у нас равноправное партнерство. Мы не настоящая команда. Иногда мы скорее…

– …отец и дочь? – спрашивает Джейн.

– Да…

Я вздыхаю. Когда кто-то на это указывает, все так очевидно. И как это столько лет от меня ускользало?

– Вы считаете, что я влюбилась в Мэтта, разыгрывая какую-то диковинную фрейдистскую фантазию, потому что он был похож на моего папу, так?

Джейн улыбается.

– Вы считаете, что я так думаю?

В последнее время у нас возникла такая игра. Я стараюсь догадаться, что она думает, но подозреваю, из моих предположений она извлекает много больше информации о том, что творится в моей голове, а значит, она в любом случае побеждает. Я смеюсь, потому что мы обе это знаем.

– Думаю, весьма вероятно, что тут налицо модель отношений, – говорит она, меняя позу.

– Модель отношений?

– Когда нас кто-то привлекает, обычно на то есть причина. Главным образом физиологическая, но есть и кое-что подсознательное, как радар, который привлекает вас к тому человеку…

Я поглощена ее объяснениями, но, слушая их, в то же время думаю, а как, черт побери, сюда вписывается Джейми?

– Так при чем тут модель? – спрашиваю я.

– Мы все поступаем по шаблону, кто-то в большей, кто-то в меньшей степени, – объясняет Джейн. – Но вы, вероятно, обнаружите, что у всех важных для вас людей есть общие черты… и я бы не удивилась, если бы те же черты нашлись у вашего отца.

Все это становится малость слишком странным. Я смотрю на нее насмешливо.

– Эээ. Ладно… Почему? Как? Какие?

– Вы ищете одобрения от близких или партнеров, которые сходны с вашим отцом, или от тех, кого одобряет ваш отец. Вы думаете, что если сумеете заставить их полюбить вас, одобрять вас, то – по замещению – ваши отношения с отцом улучшатся или исцелятся.

– Э?..

– Вплоть до смерти вашей матери у вас были очень близкие отношения с отцом, верно?

– Да. – Я с трудом сглатываю. Даже признать этот факт мне физически больно.

– А после он эмоционально закрылся и с тех пор уже не был прежним, – продолжает она. – Но вы жаждете вернуть эту близость, верно?

Я вздыхаю, смотрю в потолок в попытке сдержать слезы.

– Больше всего на свете, – признаюсь я.

– Значит, вы подсознательно выбрали Мэтта, чтобы он сыграл роль замены. Но это не сработает, потому что в конечном итоге вам надо восстановить отношения непосредственно с отцом.

Джейн дает мне переварить эту информацию. Убийственные выводы она неизменно подносит деликатно, но твердо. И потом всегда есть краткая пауза тишины, которая дает мне время, чтобы осмотреться по сторонам и подумать над ее словами. Тишина может показаться неловкой, но на самом деле это не так. Наверное, это и есть признак хороших отношений, когда тебе комфортно с кем-то молчать.

– Но я не знаю как, – выдавливаю я.

– Вы найдете способ, – говорит она уверенно. – Нет таких отношений, которые невозможно было бы восстановить. Просто должны отыскать то, что снова сведет вас вместе. Всегда что-то есть. Подумайте.

Я очень надеюсь, что она права.

Глава 9

Суббота, 10 октября 2009 года

Джейми

Стефани такая красивая, когда спит. Она лежит на животе, одна щека прижата к подушке, другая – открыта миру. Ее светлые волосы выглядят одновременно растрепанными и элегантными, разметались у лица, как у принцессы из сказки. Теплый свет от маленькой лампы по другую сторону комнаты мягко заливает ее черты.

Я мог бы часами смотреть, как она спит. В комнате полная тишина, слышен только звук ее дыхания. Он чуть тяжелее, чем был бы, если бы она бодрствовала. Звук чистейшего удовлетворения. Я мог бы потеряться в его ритме и тоже заснуть, но я держусь. Предпочитаю бодрствовать и смотреть на нее, потому что у меня только одна ночь в году.

Взяв телефон с прикроватной тумбочки, я проверяю, который час – 1.03. Даже при том, что в нашем уик-энде еще много часов, мне уже грустно, что он подойдет к концу. Я не могу объяснить, что тут происходит: я вижу ее один раз в год, но у меня такое ощущение, будто я знаю ее. По-настоящему знаю. Не понимаю, в чем тут дело.

Я обнимаю Стеф за талию, притягиваю ее поближе. Все отношения проходят через эту стадию: когда все в другом человеке кажется тебе невероятно привлекательным и хочешь узнать о нем побольше, любишь, как он делает то или это, просто хочешь бесконечно говорить с ним. Через все это я прошел с Хелен.

Но тут иначе. На целый порядок.

Уверен, это потому, что я вижу ее только один раз в год и наши отношения запретные. Но она взаправду меня завораживает. Стеф даже не из этих женщин, которых называют «полными жизни», «искрометными» или еще какими глупыми эпитетами. На деле в ее красоте есть что-то мрачное.

Красиво меланхоличное.

Столь многое происходит за фасадом, столько всего накипело. Она настоящая и честная, с изъянами.

Когда мы встретились вчера, то много часов сидели на кровати и просто болтали. Смеялись над всяким, что делали весь год. Она рассказывала уморительные истории про свою сумасбродную сестру. Ей нравится слышать про моих учеников и про то, что они могут натворить. Я даже показывал ей некоторые их рисунки у меня в телефоне. Ей все это нравится. Мы смотрели ролики Майкла Джексона на YouTube по случаю его смерти в июне, а после жарко поспорили, какая песня у него самая лучшая (я считал «Билли Джин», а она «Перебей это»). Потом мы обсуждали всевозможные «проблемы современности», например, развод Джордан и Питера Андре (я понятия не имел, кто это такие) и как кто-то там бросил Шугарбейбс. Но со Стефани любая тема кажется интересной. Я любое ее мнение, о чем угодно, мог бы всю ночь слушать, и мне все равно было бы весело.

– Ты так и собираешься всю ночь смотреть, как я сплю? – Она смеется. – Я ведь не против, если да.

– Так ты совсем вымотана? – Я морщусь от вульгарности своих слов.

– Ага. – С улыбкой она поворачивается ко мне лицом. – Я правда не хочу тратить наше совместное время на сон. Могу спать остальные триста шестьдесят четыре дня в году. И ты тоже.

«Скажи ей. Скажи ей сейчас!»

Я не хочу, но должен.

– Стеф, мне нужно с тобой поговорить, – произношу я вполголоса.

– В чем дело?

– Я не уверен, смогу ли сделать это снова. Мне очень жаль.

У меня уходят все до последней капли силы, чтобы произнести эти слова, но я знаю, что должен.

– Она беременна, да? – тут же спрашивает Стефани.

– Нет. Но мы пытаемся. Это подходящее время в карьере Хелен, поэтому будем надеяться, что скоро. И если это случится, мы должны прекратить.

Стеф не смотрит на меня, молчит.

– Конечно, должны. Я понимаю, – отвечает она в конце концов, плотнее заворачиваясь в одеяло и чуть-чуть от меня отодвигаясь. Отворачивается к окну, на котором не задернуты занавески. Интересно, что творится у нее в голове? За то короткое время, что я с ней, я так хорошо ее узнал, но есть небольшое пространство, куда она меня не допускает.

– То есть какое-то время я была для тебя симпатичным таким прибежищем, – говорит она, не глядя на меня. – Больше я тебе не нужна. Понимаю.

– Подожди, Стефани. Ты считаешь, я так к тебе отношусь? Как к бегству от брака? – с неподдельным недоумением спрашиваю я. – Ведь все совсем не так. Я обожаю проводить с тобой время, даже словами не могу выразить, но, в отличие от других мужчин, которые заводят романы, я не «несчастлив в браке»…

Несколько мгновений Стеф словно бы смотрит сквозь меня, и я понятия не имею, о чем она думает. Вид у нее такой, словно ей хочется меня убить.

– Тогда почему ты это делаешь? – спрашивает она раздраженно.

Что ж, я сам нарвался. Я задумываюсь на несколько секунд, зная, что в комнате атмосфера стала на несколько градусов холоднее, чем была каких-то пару минут назад.

– Потому что я не могу… иначе. – Не лучший вариант того, что можно было сказать, но это правда.

– Это не ответ, – говорит она.

Ну вот.

– Какой есть, зато это правда. – Теперь мой черед: – А ты почему это делаешь?

Стефани выглядит неподдельно ошарашенной, точно ей и в голову не приходило, что я могу спросить. Огромные зеленые глаза на мгновение сужаются, она подтягивает коленки к груди. Судя по состоянию атмосферы в данный момент, я понятия не имею, что она собирается сказать. Вполне возможно, велит мне убираться. С минуту она смотрит на руки, скребет ногтем кутикулу, точно подбирает слова, старается что-то формулировать.

– Уж и не знаю, сколько времени я была словно бы в оцепенении, – говорит она наконец, и слова явно даются ей нелегко. Ей словно приходится с ними сражаться: она давно их обдумывала, но никогда не могла произнести вслух. – Даже когда я встретила Мэтта, – продолжает она, – все было очень функционально – по сути, набор определенных действий. Девушка встречает парня, он кажется милым, хочет жениться, ну почему бы и нет?

Я слушаю ее голос и думаю, как же она стала такой? Эта прекрасная девушка, такая невероятная, и так не способна понять, насколько она удивительная.

– И так продолжалось очень долго. Пока я не встретила тебя… – Она улыбается.

– Что я такого сделал?

– Разбудил меня, – говорит она с самой счастливой на свете улыбкой.

– Как?

– Ты заставил меня… – Она на секунду отводит пристальный взгляд от окна, делает глубокий вдох перед ответом. – Почувствовать. Я так долго ничего не чувствовала, а потом вдруг встретила тебя, и все изменилось. И я знаю, что это ужасно, потому что ты принадлежишь другой, а я такая эгоистка, но… ну, нет никаких «но»…

Я накрываю ее руку своей в надежде, что так дам ей понять, что она может продолжать, если хочет.

– Я знаю, что будущего у нас нет, – говорит она. – Но я подсела на то, как ты заставляешь меня чувствовать. Ведь никто и ничто до тебя не могли этого добиться. Вот почему я это делаю.

Такое ощущение, будто мы стоим на краю утеса, держимся за руки посреди шторма, который все набирает силу. Это опасно и ужасно… но мы не можем отступить от края. И что еще хуже, другие люди пострадают, если мы не остановимся. Но даже этого недостаточно, чтобы заставить нас отступить. Мы – дурные люди? Не думаю. Хотя возможно.

– Почему все так сложно? – спрашивает Стеф.

– Не знаю. Было бы легче, будь это просто секс раз в год…

Она кивает.

– Нет, я не хочу сказать, что это было бы приемлемо… – поспешно поправляюсь я. Сама эта тема – сущее минное поле. – Боже, я всегда думал, романы на стороне и люди, которые их заводят, такие незамысловатые.

– Понимаю, о чем ты, – говорит она. – Легко думать, что это сплошь незаконный секс и раздутое эго. Ну, возможно, людям легче в такое поверить. Проще, чем когда речь идет о настоящих чувствах.

Я киваю.

– Так, значит… – говорит она. – Это все? Совсем все?

Я ощущаю тревогу в ее голосе. Конечно, я не хочу прекращать наши отношения, но как я могу их продолжать, если у нас с Хелен будет ребенок. От этой черты нет возврата.

– Мне нужно, по крайней мере, попытаться перестать…

– Попытаться? – спрашивает она.

– Да.

– Ну, что-то или делаешь, или нет…

– Сомневаюсь, что смогу вот так просто от тебя отказаться, – говорю я малость слишком честно.

Я знаю, что поступаю несправедливо. Дело ведь даже не в том, что мне хочется возбуждения от «романа на стороне», ведь мы вообще даже не видимся, никогда.

– Как по-твоему, мы могли бы быть друзьями? Встречаться как друзья? – спрашиваю я.

– Не знаю, – отрезает она.

– Я просто пытаюсь придумать, как нам поступить правильно и продолжать видеться. – Я сам знаю, что хватаюсь за соломинки.

Я протягиваю руку и ее обнимаю, и Стеф прижимается ко мне.

Ну и переплет. Я ни о чем таком не просил. И сочувствия ни у кого не прошу. Я не просил встречать ее. Не просил чувств к ней – какими бы они ни были. Но что есть, то есть. Не могу остановить это. В том-то и проблема с чувствами, с ними буквально ничего нельзя поделать. Нельзя выключить их – мне жаль, что так.

Даже если я положу конец нашим встречам, все равно буду думать о ней каждый день. Жаждать ее так я не должен бы. А еще буду и впредь любить мою жену, это не изменится. Так каков ответ? Что бы я ни сделал, ничего хорошего из этого не выйдет.

Стефани зарывается лицом мне в шею, я прижимаю ее ближе к себе. Она меня обнимает, играю с ее волосами. Есть что-то бесконечно утешительное, когда не спишь в такой безбожный час. Точно перенесся в иное измерение, где все тихо и время замедлилось. Раньше, в художественной школе, я любил рисовать среди ночи. Это было единственное время, когда кругом было по-настоящему тихо.

– Я понимаю, сам знаешь, – шепчет она, хотя выходит скорее как слабый писк. Это очаровательно и одновременно разрывает сердце.

– Надеюсь, что так. Я просто пытаюсь поступить правильно.

– Знаю. Ты – хороший человек, Джейми Добсон, – говорит она, глядя на меня с улыбкой. – Давай просто наслаждаться тем немногим временем, которое у нас осталось.

И она права.

Я выключаю свет и целую ее красивые губы. Остальная часть ночи – наша.

Одно из самых больших преимуществ Хитвуд-Холла – завтраки. Я их просто обожаю. Я всегда заказываю полный английский. Стефани предпочитает континентальный. Мне всегда кажется, что в обильных завтраках есть что-то декадентское. Кофе, апельсиновый сок, тост и фрукты. Кажется такой роскошью, особенно в подобных местах. Завтрак накрывают в главной столовой, которая выходит на перекатывающиеся холмы. Официанты и официантки снуют с полированными серебряными чайниками и корзинками тостов. Мне всегда хочется рассмеяться, насколько они профессиональны. Может, перед тем как приступить к работе, они проходят какой-то тест на скорость, доказывают, как быстро способны бегать? В прошлом году мы позавтракали в постели, но в этом расхрабрились и спустились вниз. Это прекрасно.

Прощание на парковке наступает слишком скоро. Стефани стоит передо мной, у меня разрывается сердце. Мне бы хотелось взять ее с собой. Она пытается улыбнуться, но я знаю, что это притворство. Мне ненавистна мысль, что Стеф вернется к мужу. Кем надо быть, чтобы не ценить такую удивительную, потрясающую красавицу? Он ее не заслуживает.

– Мне так жаль, – говорю я. Мне и словами не выразить, что я чувствую.

– Я знаю, почему ты так поступаешь. Но это не значит, что мне это нравится, – отвечает она.

Один последний раз я целую ее красивые губы и, не оглядываясь назад, иду к своей машине.

Без пяти двенадцать я сижу в гостиной, зная, что мне предстоит получить последнее сообщение от Стефани Байуотер. Свое я отправлю после того, как придет ее. Я никогда не испытывал такой раздвоенности: словно поступаю правильно и одновременно совершаю самую большую в моей жизни ошибку. Это странное, чуждое мне чувство.

Мой телефон подает сигнал. Вот и она. Горьковато-сладкое ощущение. Я бесконечно счастлив получить это сообщение. Но это также сигнализирует о конце… о конце для нас.

Взяв сотовый, я открываю сообщение. Ссылка на YouTube перебрасывает меня на ролик песни Робби Уильямса – «Чувствуй». Я смотрю ролик, в котором рассказывается история про незаконные отношения в квазимире ранчо. Украденные мгновения и мимолетные взгляды. Стихи к песне и видео прекрасны. Но от них мне до слез хочется ее видеть. Женщину, с которой я больше не смогу быть рядом.

Нетипично для нас, но несколько минут спустя она присылает еще одно сообщение. Совсем простое: «Спасибо, что заставил меня чувствовать».

Я спрашиваю себя, следует ли мне написать ответ. Рискнуть завязать разговор, который в конечном итоге слишком опасен. И вообще песня, которую я посылаю через пару минут, говорит сама за себя.

Я копирую в тело сообщения ссылку, добавляю три «поцелуя» и нажимаю «отправить». Надеюсь, ей понравится. Я очень тщательно выбирал. Стихи подводят итог тому, что я испытываю к ней сейчас и, вероятно, буду испытывать всегда.

«Возможно, я поражен» Пола Маккартни.

Я шесть раз смотрю ролик, прежде чем понимаю, что он причиняет мне боль, а после гневно захлопываю ноутбук. Интересно, что она почувствует, пока будет его смотреть? Надеюсь, он ее не расстроит. Я внезапно чувствую себя уязвимым, словно сказал слишком много. Но теперь все кончено. Ей понравится жест. И вообще это правда.

Господи, жизнь – такая сука.

Глава 10

Четверг, 6 мая 2010 года

Стефани

Новость, что Эбони снова беременна, только приводит Мэтта в еще большую ярость. Сама Эбони на седьмом небе от счастья, хотя и несколько опасается, что у нее будет двое детей младше трех лет, но поскольку она отказалась от самой мысли вернуться к работе в ближайшем будущем, то сомневаюсь, что она так уж переживает.

– Все будет просто прекрасно, Стеф, – говорит она, доставая из сумки антисептическую салфетку и протирая ею личико Джуда, который перемазался «органическими» остатками из «полезного» пакетика каких-то там морковных палочек. Как по мне, так они похожи на апельсиновые криспы.

– Да, конечно, будет непросто, но даже хорошо, что у них маленькая разница в возрасте, можно будет раз и навсегда покончить с недосыпом, а они смогут вместе играть и подружиться. Они правда станут лучшими друзьями, знаешь ли, – сюсюкает она и отправляет Джуда назад гулять в парк.

Тут чудесно в это время года, когда все кругом расцветает и над лужайками витает запах свежескошенной травы. Повсюду звенит детский смех. Мне так тут нравится.

Я смотрю на Эбони, точно она лишилась рассудка.

– Ты что, не помнишь, как мы ссорились, да? Мы же все время дрались!

– Ну да, но когда мы прошли ту стадию, все же стало прекрасно, правда? Дети ведь в конечном итоге просто дети.

– Надо думать, теперь ты хочешь девочку? – спрашиваю я, распаковывая корзинку для пикника, которую привезла с собой.

– Честно говоря, мне все равно. На самом деле я была бы даже рада, если бы у Джуда появился брат. Думаю, у однополых детей особая связь, – говорит она, награждая меня чудесной улыбкой. – Но не стану отрицать, девочка тоже прекрасна. Для симметрии.

– Возможно, ты родишь близнецов – по одному каждого пола! – Я смеюсь.

– Боже упаси! Очень надеюсь, что нет! Сомневаюсь, что я с таким справилась бы!

А вот я нисколько не сомневаюсь. Эбони хоть и с причудами, но крайне упорная. Она – моя младшая сестренка, но во многих отношениях гораздо сильнее меня. Она всегда со всем лучше справлялась. Даже когда умерла мама, она попыталась скрепить семью, пока я чахла в углу. Я часто думала, что горе подкосит ее много позднее, возможно, через несколько лет, но этого так и не произошло. Ну, во всяком случае, насколько мне известно. Возможно, она отрицает то, что с ней творится. Есть вероятность, что за закрытыми дверьми она разваливается на части, а я просто об этом не знаю. Мне хочется думать, что она сказала бы, будь с ней что-то не так.

Мы растянулись на одеяле для пикников в красную клетку, которое я прихватила с собой из дома. Ноги у меня в настоящий момент загорелые (благодаря автозагару) и худощавые, поэтому на мне джинсовые шорты, а к ним белая футболка – эдакая попытка выглядеть молодой и небрежной. Мой наряд довершают новые сапоги до середины икры из искусственной серой замши. Эбони предпочла короткую джинсовую юбку с ярко-розовым топом без рукавов, который оттеняет ее темные волосы. Животик у нее едва-едва намечается, так что она может себе это позволить. Даже при том, что она замужем и действительно счастлива в браке, она совсем не против, что на нее обращают внимание проходящие мимо мужчины. А посмотреть есть на что, она гораздо красивее меня. Ее зеленые глаза и иссиня-черные волосы – просто поразительное сочетание. Куда бы она ни пошла, ей всегда смотрят вслед.

Я взяла несколько выходных, чтобы провести время с Эбони и Джудом, и я обещала племяннику пикник плюшевого мишки, поэтому вся провизия – в детском стиле: сэндвичи с ветчиной и сыром, чипсы, сосиски в тесте, печенье и фруктовые соки, в которых слишком много сахара. Я вижу, как Эбони ястребиным взором озирает все, что я достала из сумки-холодильника. И свой обеспокоенный голос – на три октавы выше нормального – она тоже задействует:

– О! Неужели у тебя там нет хумуса? Или огурца? Он любит огурец, нарезанный ломтиками! – визжит она.

Я смотрю на сестру, склонив голову набок.

– Да. И то и другое было. Но послушай, Эбони, я не стану кормить племянника кормом для кроликов в тот день, когда мы решили развлечься. Этого ему и дома хватает. Какой смысл в тетушке-бунтарке, если она даже не может принести чипсы? – смеюсь я.

– Ну, от одного дня, полагаю, вреда не будет. Я просто не хочу приучать его к…

– Послушай, если он съест это, ему не придется принимать наркотики, которые я привезла на десерт, – невозмутимо парирую я.

Эбони разражается хохотом, опускает голову на руки.

– Безалкогольное вино будешь? – спрашиваю я и сую ей под нос пластмассовый бокал.

Мы провели отличный день в парке. Просто втроем. Я слишком мало бываю в обществе Эбони, надо встречаться с ней почаще.

– Такое ощущение, что я тебя последнее время почти не вижу, – заметила она. – Где ты пропадала? Я по тебе скучала.

– Просто мы заняты, – пожимаю плечами я.

– А то у меня уже комплекс развился. Всякий раз, когда мы приглашаем вас обоих к себе, у вас какие-то планы.

– Ах, не глупи. Это ведь весна, столько всего происходит. Я потому и взяла несколько выходных, чтобы побыть с тобой и Джудом… просто мы втроем, – улыбаюсь я.

Я не говорю ей, что по большей части у нас нет планов. Просто Мэтт не желает ехать. У него какая-то проблема с Уиллом, мужем Эбони. Мэтт считает, что тот «вечно умничает». Это неловкая ситуация, потому что я люблю Уилла, он такой чудесный парень, ни капельки не высокомерный и не умничает. Он очень успешен в том, что делает, но Уилл правда не типичный «банкир-задрот». Каждый раз, когда Эбони с Уиллом приглашают нас к себе, Мэтт закатывает глаза и вздыхает: «Нам что, правда надо ехать? Надо проводить вечер с этим умником и твоей сумасшедшей сестрой? Разве тебе не хочется остаться дома со мной?» Поэтому мы никогда не ездим. И Эбони тоже так и не прониклась любовью к Мэтту, поэтому я предпочитаю проводить время с каждым из них по отдельности.

Мы находимся в парке до четырех, болтаем, бегаем за Джудом по траве, смеемся, играем, мы просто сестры. К тому времени, когда мы собрались уезжать, Джуд совсем умаялся и заснул в своей коляске. Разумеется, Эбони запаниковала, что он спит под конец дня, иными словами, вечером не заснет. Я же просто скорчила «ух ты, моя вина» мину, за что ей явно захотелось мне вмазать. Люблю, когда дети выглядят такими усталыми: когда они хорошенько повеселились, у них глаза буквально слипаются. Джуд обмяк в своей коляске, руки-ноги свесились во все стороны, рот широко открыт, темные волосы сбились на сторону. Длинные черные ресницы легли на щеку. Он одет в симпатичные синие шортики и белую футболку с зеленым мультяшным динозавром. Его кожа выглядит такой мягкой и белой. Мне всегда чуть грустно, когда я на него смотрю.

По пути домой мы заглядываем в сельский клуб, чтобы принять участие во всеобщих выборах. Есть в этом что-то настолько английское, особенно в сельском местечке вроде этого. Старики-волонтеры стоят у двери, над которой вывешен огромный транспарант с надписью: «ИЗБИРАТЕЛЬНЫЙ УЧАСТОК», и когда входишь, спрашивают у тебя фамилию.

– Фамилия? – рявкает Этель, которая живет в коттедже возле почты. Она решительно размахивает планшетом со списком – можно подумать, вся ее жизнь от этого зависит. Она приоделась ради такого случая, как будто не обращая внимания на жаркий день, – в твидовый пиджак и юбку под стать до середины икры и коричневые полуботинки-оксфорды.

– Этель, это я… Стефани, – отвечаю я, снимая солнцезащитные очки, чтобы она могла меня узнать.

Этель смотрит на меня сверху вниз поверх очков в черепаховой оправе. Ярко-красная помада у нее на губах размазалась, сами губы она поджала, от чего смотрится истинной матроной.

– Фамилия? – требовательно спрашивает она.

Я смотрю на нее испытующе, мне хочется рассмеяться, я не могу определить, всерьез ли она. Это же старушка, которая дарит мне свежесрезанные цветы из своего сада и – ни с того ни с сего – разные пироги, когда решает их печь. Она же часто видит, как я иду мимо ее розового коттеджа домой с почты. Она всегда носит яркие цветастые платья, так что я удивлена ее сегодняшним официальным нарядом. Она часто приглашает меня к себе на чашку чая, и мы сидим на скамейке у нее в саду, едим теплые, липкие печенья с белой глазурью только-только из духовки среди ее очаровательных клумб.

– Гм… Байуотер, – говорю я чуточку чересчур официально и даже встаю ровнее, точно я в армии.

– Будьте добры бланк голосования! – рявкает она, помечая мое имя в списке галочкой.

Я роюсь в сумочке в поисках проклятого бланка, а Этель смотрит так, словно решительно возмущена, что я не махала им над головой последние двести ярдов до избирательного участка, демонстрируя, как я горда, – не только тем, что я англичанка, но и тем, что принимаю участие в демократическом процессе. Внезапно мне кажется, что Этель судит и меня саму, и какой выбор я сделала и делаю в жизни. Я почти уверена, что она способна уловить исходящий от меня запах алкоголя. Она, вероятно, из тех, у кого родственники погибли, умерли за право женщин голосовать. Ей самой, наверное, под семьдесят, вероятно, она приковывала себя цепью на Даунинг-стрит, чтобы женщины могли носить джинсовые шорты и весь день пить вино в парке, а после заявиться и почти машинально по дороге домой проголосовать на всеобщих выборах – не потому, что у них есть какой-то особый интерес к результату, а потому, что им кажется, будто надо.

К своей роли она относится гораздо серьезнее меня.

– Пройдите сюда, миссис Байуотер. – Она жестом указывает на главный зал.

Опустив бюллетень в урну и выбежав из зала, я остаюсь присмотреть за Джудом, чтобы Эбони могла пойти исполнить свой долг. Моя сестра, как всегда, само совершенство и достает из сумочки белейший, не мятый избирательный бюллетень, еще не дойдя до избирательного участка – к немалому восторгу Этель, которая улыбается ей как Чеширский кот. Она даже лично провожает Эбони в кабину для голосования.

Позаботившись, чтобы демократические процессы шли своим чередом, мы неспешно возвращаемся домой по предвечернему солнышку. Дойдя до моего дома, мы уже вдоволь насмеялись. Эбони живет недалеко от меня, поэтому просто прощается у калитки. Я целую моего прекрасного племянника в лоб и вообще с ним воркую. Вечер прекрасен. Такое впечатление, что уже наступило лето. На это словно бы намекает и яркий желтый солнечный свет, который ложится на мир в это время суток, но как только входишь в тень, температура резко падает.

Идя по тропинке к дому, я посылаю Эбони сообщение:

«Отличный был день с тобой и Джудом. Люблю, целую».

Я улыбаюсь и убираю телефон в карман шорт. Какой прекрасный был день! Пока я роюсь в сумочке в поисках ключей от парадной двери, дзынькает телефон. Не стоило мне столько пить. Похоже, я утону в сестринских соплях.

Когда я выхватываю сотовый из кармана, у меня перехватывает дыхание, ведь через весь экран идет надпись.

Сообщение: Джейми.

Сейчас же май! Какого черта он посылает мне сообщения в мае? Думая только об этом, я провожу по экрану пальцем, чтобы открыть сообщение, а открыв, резко выдыхаю.

«Себастьян Добсон явился в наш мир очень быстро, (и внезапно!) на месяц раньше срока, сегодня, 6 мая, в 14.03. Ребенок и мама здоровы. Хелен была просто изумительна, словами не выразить, как я их обоих люблю».

«Словами не выразить, как я их обоих люблю».

Словами не выразить, как я ее люблю.

Слишком. Много. На. Меня. Свалилось.

Прислонившись к столбику крыльца, я уже жалею, что столько выпила на солнце. Мне нужно подойти к этому с ясным умом.

Верно.

Я знала, что они пытались завести ребенка. Она уже была беременна, когда мы с Джейми в последний раз встречались? «На месяц раньше срока»? Я проделываю всевозможные умственные гимнастические упражнения, пытаясь высчитать, возможно ли, чтобы он в октябре уже знал. По крайней мере, срок у нее был очень ранний. Я нисколечко в таком не разбираюсь. От одних только мыслей мне становится дурно.

Какого черта он вообще мне это написал?

К счастью, Мэтт на работе и мне не нужно искать, где бы спрятаться, чтобы поплакать. Закрыв сообщение, я убираю телефон в сумочку. Но слова продолжают вертеться у меня в голове.

Налив себе воды, я открываю окно в гостиной. Внутрь врывается мягкий предвечерний ветерок, я сажусь в кресло, давая ему охватить меня. Тишина, только где-то вдалеке ревет газонокосилка.

Прошлые шесть месяцев были ужасны.

Нет ничего более мучительного, чем необходимость продолжать нормальную, повседневную жизнь, когда умираешь внутри, потому что знаешь, что никогда больше не увидишь дорогого тебе человека. Что делать, если только о нем и думаешь?

Я мучаю себя мыслями о Джейми и Хелен и их чудесных родах. Как она после них светилась, как он фотографировал удивительных жену и ребенка (которого явно тут же приложили к идеально прекрасной груди), ее макияж безупречен, и все не могут не сиять при виде такого чудесного создания. Всякие там «Люблю тебя». Бэ-э-э. Господи, готова поспорить, все фотки уже на Facebook выложены.

Когда воображение грозит меня поглотить, телефон дзынькает снова. Опять сообщение от Джейми.

«Стефани. Мне очень жаль. Я не собирался посылать тебе это сообщение. Я автоматически послал его на все номера из списка контактов и только задним числом понял, что ты его получишь. Я не посылал его, чтобы причинить тебе боль».

Как на такое ответить? Можно полезть на стенку. Или нет. Можно написать честный ответ: «Все в порядке, но меня снедает ревность, потому что ты так явно любишь жену, и мне хочется, чтобы это я родила твоего ребенка». Нет, я не могу такое отправить.

Составляя свой ответ, я раз сто набираю и удаляю текст:

«Все в порядке. Просто я такого не ожидала. Немного больно, как ты можешь себе представить. Я знаю, что ты не намеренно. Мои поздравления!»

Мне хотелось сказать еще столько всего. Например, что я по нему скучаю. Много думаю о нем. Мне хотелось написать, что мысль о том, чтобы вынести октябрь, не увидев его, уже мучительна, а ведь до октября всего четыре месяца, и что с каждым днем его приближения будет только хуже.

Когда Джейми сказал, что больше не может со мной видеться, я была опустошена. Мне хотелось умолять его передумать. Но я знала, что иного пути нет. Он пытается поступить правильно. И в конечном счете все, что нас связывает, обречено.

Но это так тяжко. Мне не с кем поговорить. Я не хочу, чтобы Эбони знала. Я правда не хочу, чтобы кто-то из моих друзей или подруг знал, ведь все они так или иначе связаны с Мэттом. Все эти месяцы я с головой уходила в работу. Компания расширяет бизнес, так что мне есть чем заняться.

Джейми больше нет в моей жизни, и мне нужно к этому привыкнуть.

Глава 11

Август 2010 года

Джейми

До меня дошло, что суть любых отношений – компромисс. Насколько велики эти компромиссы, во многом зависит от конкретной пары. Одни жертвуют большим, другие – меньшим. Я, например, никогда не предполагал, что уеду с севера, буду жить на юге. Это просто полностью вне моей зоны комфорта. Зовите меня узколобым, домоседом или как угодно – я просто никогда не подозревал даже, что сделаю это. А еще я и подумать не мог, что брошу свою работу. Чего только не сделаешь ради любви, да?

Или скорее уж из чувства вины.

Тебя все время предупреждают, как трудно иметь ребенка. Людям нравится рассказывать, как это утомительно, верно? Словно сами получают от своих слов какое-то извращенное удовлетворение. Родители новорожденных, младенцев и уже начавших ходить малышей активно выискивают будущих пап и мам, просто чтобы сообщить им, в какой ад превратится их жизнь. «По максимуму выспитесь сейчас, пока можете! – каркают они, театрально укачивая на коленке ноющего младенца. – Пока ему не исполнится шестнадцать, вам уже не поспать». Ну да, ну да. «Наслаждайтесь тишиной и покоем! Будьте спонтанны и выходите в свет, погулять или в кино, просто потому, что вам хочется. В кино! За покупками! Куда угодно! Просто потому, что вы можете!» Честно, любой бы подумал, что вы подписываетесь на тюремный срок.

Пока не появился Себ, мы с Хелен закатывали глаза, едва эти люди поворачивались спиной. Да слышали мы уже, приятель. Ага, спасибо за совет. Ничего оригинальнее не найдется?

А потом родился сын, и уже через три месяца я мог только посмеяться, насколько же они были правы. Не в том дело, что они повторяли одно и то же, а в том, что я их не слушал.

Отцовство – нечто столь огромное, столь меняющее жизнь, столь невероятное, что невозможно даже начать постигать труд, с которым ты вот-вот столкнешься. Даже когда красишь детскую или любовно смотришь на отсканированные черно-белые результаты УЗИ. Пока все еще понарошку. Конечно, думаешь: «Ну да, я вполне к этому готов. Посмотрите на меня, я уже совсем взрослый, собираюсь стать отцом и все такое», но ты же смехотворно не готов. Ты читаешь книги по воспитанию детей, покупаешь ползунки (не того размера) и всякий мусор от фирмы «Мамы и Папы», какой вас обманом уговорили купить. И сам обманываешь себя, дескать, готов. Но все совсем не так. Даже близко не стоял.

Все это дерьмо становится реальным, только когда ты оказываешься в родильной палате и видишь, как в этот мир приходит маленький человек.

В ту секунду ты взрослеешь. Какой бы чудесной ни была детская, на какие бы подготовительные занятия ты ни ходил, какую бы детскую коляску ты ни купил… В это мгновение ты взрослеешь и берешь на себя ответственность за другого крошечного человека.

Он родился естественным путем после довольно продолжительных, напряженных схваток. Я не так себе все это представлял, впрочем, у меня и представлений-то никаких заранее не было. Я знаю только, что, когда дошло до собственно родов, Хелен было очень больно, что младенец застрял и что акушерке пришлось доставать его щипцами. В подобных ситуациях всегда чувствуешь, как нарастает паника: профессионалы стараются в отчаянной попытке помочь вам сохранить спокойствие, но вы-то знаете, что давление еще на деленьице возросло. Я действительно не думал, что Хелен или ребенку грозит непосредственная опасность, но должен признать, мое сердце колотилось, и я не мог стоять на месте. Наверное, по телевизору совсем не то показывают.

Я подготовился к идеальному клише: Хелен вцепилась мне в руку, кричит, отвернулась от меня – мы даже пошучивали по этому поводу. Но когда пришло время, никаких воплей, собственно, не было и я или моя рука были ей не нужны. Она просто ушла в себя и слушала акушерку. А я стоял рядом, выглядел и чувствовал себя так, словно путаюсь под ногами.

Когда он родился – с маленькой, странной формы головкой, – из-за щипцов, которые ему наложили, его сразу поместили в кислородную кувезу, а я обнял Хелен, которая выглядела так, словно пробежала марафон. Ее каштановые волосы прилипли к красному, в пятнах лицу, она смотрела перед собой в полнейшем шоке от того, что только что сделала. Я так ею гордился.

– Он в порядке? – тяжело дыша, спросила Хелен. – С Себи все в порядке?

Уже после осмотра и УЗИ на двадцатой неделе срока мы знали, что родится мальчик. Мы не из тех пар, кто способен ждать. Мы хотели придумать для него толику личности и дать ему имя. Казалось, мы уже его знаем.

– С ним все будет хорошо. Ты такая молодец. Я так тебя люблю, – шептал я, улыбаясь от уха до уха.

Она тоже улыбнулась и, обняв меня за шею, притянула поближе к себе.

– Я тоже тебя люблю, – сказала она, и тут акушерка принесла и вручила нам нашего сына.

Я пришел к выводу, что водоворот событий, сопутствующий появлению на свет новорожденного, немного сродни водовороту, когда кто-то умирает. Есть начальный период истерии: все приходят вас навестить, в доме всегда полно народу, люди вечно спрашивают, нужно ли что-нибудь сделать (да, пожалуйста, приберитесь, заварите чай и купите продукты, очень мило с вашей стороны). Родные приносят цветы и открытки, и в доме восхитительно пахнет. Повсюду воздушные шары, плюшевые мишки, и на кухне уйма всякой выпечки. Это по-своему чудесно… но это не реальная жизнь. Этот период длится около недели, потом активность идет на спад, и вы понимаете, что вот это – реальная жизнь. И тогда обнаруживаешь, что справляться придется самостоятельно.

Внезапно вас всего трое.

По нашему когда-то опрятному дому словно пронесся торнадо, разбросав всевозможные детские принадлежности. Раньше Хелен всегда была безукоризненно опрятна. Но когда примешивается младенец, выбирать не приходится. Не успеешь оглянуться, как ваш дом словно поле после бомбежки и ты понятия не имеешь, как это произошло. Все время нужно уйму всего стирать, мы перебиваемся едой из микроволновки, не спим, мы одеваемся и принимаем душ. Как такое вообще возможно? Младенец же крошечный. КРОШЕЧНЫЙ! Я души в нем не чаю, но как один маленький человек способен так изменить жизнь?

Но по-настоящему реальность взяла свое, когда после отпуска по уходу я снова вышел на работу. Ничто не способно подготовить тебя к уровню вымотанности, до которого ты дойдешь. Ты понимаешь, что ходишь по краю, когда триумфом считаешь, если урвал три часа непрерывного сна. В каком-то смысле это превращает тебя в монстра. На работе ты спишь с открытыми глазами.

Потом начинаются ссоры. Наиболее частая и взрывная – на заезженную, классическую тему «У кого работа труднее? У работающего папы или у мамы в декрете?» Самая трудная работа была у меня, потому что мне приходилось работать с недосыпом. Но у Хелен самая тяжелая работа была потому, что она утратила свою личность, свое положение в обществе, и я хотя бы могу одеться и весь день общаться с людьми. Это – битва, которую никто и никогда не выигрывает. Мы оба страдаем.

Секс прекратился; впрочем, тут ничего удивительного: я был настолько вымотан, что не мог даже о нем думать. Но и близость тоже исчезла, а это было печально. Думаю, мы были так поглощены ребенком, что пренебрегали друг другом… и самими собой. Например, я настраивался провести вечер на диване с Хелен, когда Себ уже спал в своей плетеной детской кроватке, приносил ей стакан вина и обнимал за плечи, а она стряхивала мою руку, говоря, что ей просто хочется толики личного пространства. Справедливо, наверное, учитывая, что большую часть времени она проводила с младенцем, практически прилепленным к ее телу. Но мне хотелось восстановить с ней отношения после… нее.

После Нее.

Последний раз, когда я был со Стеф, действительно был последним. Я принял решение. О беременности Хелен я узнал через неделю после свидания со Стефани, а значит, когда мы виделись, моя жена уже была беременна. Я тогда принял верное решение положить всему конец. Я должен был стать отцом, и я не мог и впредь поступать так с Хелен. Я люблю ее, и меня захлестывало чувство вины всякий раз, когда я на нее смотрел, само сознание того, что я сделал, было невыносимо. От вины у меня начались приступы паники. Я не мог спать. По ночам лежал с открытыми глазами, пытаясь во всем разобраться. Я решил, что лучше всего будет просто блокировать мысли о Стефани. Просто выбросить ее из головы.

И потому я всего себя вложил в семейную жизнь, в мой брак, в Хелен и ребенка. Отвлекая себя разными делами, я так часто старался поступить правильно, улавливать ее потребности, быть лучшим на свете мужем… обожающим отцом. Я принял решение и твердо намеревался его придерживаться.

Мы с Хелен были командой… так я, во всяком случае, думал.

Спустя восемь месяцев после последнего свидания со Стефани стоял жаркий июнь. Себи исполнился месяц, и он большую часть суток спал. Но он был самым восхитительным созданием на свете.

Хелен устроила так, что мы поехали на пикник с ее коллегами, который устраивали в парке. Потребовалось сложнейшее планирование, чтобы хотя бы выехать из дома больше чем на четыре часа (включая сорокапятиминутную дорогу туда и обратно). Подгузники, бутылки, грелки для бутылок, пятьсот запасных смен одежды, чепчики, пляжные зонтики, одеяла, детские игрушки, детские салфетки, соски, конверты… Когда мы выехали, багажник был забит практически под завязку. Послушайте, это же нелепо. Поразительно нелепо. Себи плакал всю дорогу туда, чем довел до стресса нас обоих. В салоне было жарко, машины еле ползли, сам воздух в салоне словно бы накалялся от того, что мы с Хелен всю дорогу пререкались.

«В машине слишком жарко», «Открой окно», «Его надо покормить», «Нет, не надо», «Выключи кондиционер», «Дай ему соску», «Приглуши радио», «Ты слишком гонишь» – вся поездка сущий стресс. К тому времени, когда мы прибыли на праздник среднего класса национального наследия – «Пикник плюшевых мишек» (один только вход стоил двадцать фунтов), нам уже хотелось убить друг друга.

Весь парк был увешан пастельными флагами и воздушными шариками. Шарики покачивались на ветру, подманивая младенцев, которые тянулись их схватить. Все друзья Хелен обогнали нас по части родительского опыта. Мы – новички. Они проводят большую часть времени, болтая о потомстве, главным образом о том, насколько их чада развитые и каких вех в развитии достигли на месяцы раньше положенного. Нам нечего привнести в разговор, остается только делать изумленные лица и – в моем случае – стараться не выдать скуку. Я бы лучше посидел дома с Хелен и Себом, но я знаю, как она любит такие мероприятия.

Все растянулись на траве, и каждый распаковывает коробки и корзины с привезенной снедью. Как же сильно отличаются нынешние пикники от тех, какие устраивали, когда я был ребенком! Я когда-то любил настоящие пикники с сухомяткой на побережье или в парке: сидишь на траве, поглощаешь отсыревшие булки с сосисками и раздавленные сэндвичи с ветчиной на (господи упаси!) белом хлебе, потом жадно набрасываешься на чипсы из пачки с Космогонщиком и шоколадные батончики «Трио». Запиваешь все – разумеется! – сладкой шипучкой. Есть все это всегда было приятнее на открытом воздухе. После мама суетилась, собирая мусор.

Сегодня – сплошь морковные палочки, ржаная пита, хумус, ломтики огурца (серьезно, ну какой ребенок с удовольствием ест ломтики огурца?) и смузи – и все в военном порядке разложено по отделениям в лотках с притирающимися крышками. Я глазам не могу поверить. Я едва-едва заставляю себя одеться и преодолеть хотя бы еще день, а у этих людей есть время, чтобы вырезать фигурки из огурцов и помидоров для своих трехлеток.

К счастью, Себ так наплакался в машине по пути в парк, что крепко спит в коляске и дает нам с Хелен спокойно съесть ланч. Ну, я говорю «ланч», ведь времени четверть двенадцатого, а прием пищи считается ланчем, если встали без двадцати шесть. Пока я спешно заталкиваю в себя сэндвичи, пребывая в постоянном напряжении, что покой в любую минуту нарушит детский крик, одна маленькая девочка из нашей группы начинает вдруг капризничать, ей ведь слишком жарко на солнцепеке. Ей года четыре, у нее длинные светлые волосы, и одета она в розовое летнее платьице. Она не проказничает, ей просто скучно.

– Изабелла! Да бога ради! Сейчас же сядь и перестань путаться под ногами! – вопит ее мать, коллега Хелен.

– Я не путаюсь, мама! – рыдает девчушка, сжимая ручонкой заднюю лапу плюшевого кролика.

– Все остальные пытаются спокойно поесть, поэтому перестань вести себя как ребенок и сядь! – рявкает мамаша.

Господи Иисусе, может, она все-таки успокоится?

Девчушка стояла там совсем одна, явно расстроенная, и я подумал… зачем так себя вести?

Порывшись в сумке с подгузниками, я достал блокнот и ручки – я везде их с собой вожу, они для меня утешение, как игрушка для ребенка.

– У тебя очень симпатичный кролик, – говорю я Изабелле. – Давай его нарисуем?

– Это же девочка! – заявляет Изабелла так, словно это совершенно очевидно по светло-серой искусственной шкурке.

– Ну, конечно, девочка! – соглашаюсь я. – Давай нарисуем ей красивый розовый бант на голове?

Изабелла с восторгом кивает, и я принимаюсь за дело. Набросать кролика нетрудно, и это на четверть часа занимает девчушку. Пририсовав собственноручно кролику (которого она назвала «Сьюзи») платье и бант, она гордо скачет хвастаться мамочке.

– О деточка! Ты такая умница! – воркует мать, обнимая превратившуюся в ангелочка девчушку. – Джейми тебе помогал?

– Да! Он нарисовал уши! – провозглашает она гордо.

Все смеются.

– Как у тебя это получается, Джейми? – спрашивает мать, делая меня центром внимания, что мне неприятно.

– Я учитель рисования в местной средней школе.

– Ты впустую там себя растрачиваешь, – говорит ее муж. – У тебя талант. Ты не думал о коммерческой иллюстрации? Ты заработал бы состояние. Гораздо больше, чем сейчас, и за гораздо меньшую работу…

– Я ему все советую, а он не хочет! – вмешивается Хелен.

– Спасибо, мне нравится то, чем я занимаюсь, – говорю я, обращаясь ко всем разом.

– Бээ, не знаю, как ты это выносишь, – вставляет тип в огромной соломенной шляпе, ненужной и нелепой разом. – Дети орут, вопят день напролет…

– Им от одиннадцати до восемнадцати, так что они на самом деле не слишком-то вопят, – объясняю я.

– А, ну да. Это просто не очень… сам понимаешь… чисто… а? – не унимается он.

– Чисто?

– Ну, это очень достойно, и самоотверженно, и все такое, – продолжает он. – Но ведь у тебя там никакого карьерного роста, и денег ты не зарабатываешь, так?

– При чем тут самоотверженность? Я ведь многое от этого получаю, – раздраженно откликаюсь я.

И почему люди думают, что можно говорить подобные вещи? Я никогда бы, черт побери, не стал так грубить.

– Ну, может, когда Хел получит повышение, она замолвит за тебя словечко. На новом месте будет уйма возможностей, – говорит он.

– Что? – в полном недоумении переспрашиваю я.

Я смотрю на Хелен, а она качает типу головой – он, похоже, понял, что сболтнул что-то, чего не следовало.

– Какое новое место и повышение? – спрашиваю я у Хелен.

Остальные участники пикника старательно занимаются собственными делами, явно понимая, что назревает ссора. Они все знают что-то, чего не знаю я. Жена проболтавшегося парня начинает ему выговаривать, как это водится у жен.

– Я собиралась с тобой об этом поговорить, но подумала, что лучше сначала для себя решить, хочу ли я, – говорит она.

На ней солнцезащитные очки на пол-лица, которые я ненавижу. Я хочу видеть ее глаза, когда она со мной разговаривает. Глаза ведь – самое важное в собеседнике, они говорят много больше, чем способны губы.

– Чего хочешь? О чем, черт возьми, речь?

– Мне предложили повышение. Большое. Меня просят стать креативным директором лондонского офиса, – говорит она.

– Лондонского? – возмущенно задыхаюсь я.

– Да.

– И с какого момента?

– Через три месяца.

– Но Себу же будет только четыре. Я думал, ты хотела провести с ним девять?

– Хотела. Но подвернулась такая возможность, и меня очень просили, и я подала на повышение, и его получила, и сама этому еще не верю! – выпаливает она на одном дыхании.

– И когда же ты его получила и почему мне не сказала?

– На прошлой неделе…

– И когда надо дать ответ?

Она молчит, смотрит на меня, ей явно нечего сказать.

– То есть ты уже согласилась, да?

– Эээ, ну, в общем, не совсем. Но я сказала, что мне хотелось бы…

– Господи боже, Хелен! Даже не обсудив как следует со мной? И все остальные в курсе?!

– Я не сказала, что соглашусь!

– Похоже, ты уже приняла решение, даже не поговорив со мной.

– Неправда, я бы никогда так не поступила…

– Но… Лондон! Я не хочу переезжать в Лондон.

Хелен бросает на меня расчетливый взгляд. Он полон раздражения, а еще понимания того, что, если она хочет чего-то добиться, надо действовать осторожно.

– Знаю, тебе не нравится сама идея, но ты можешь просто взглянуть на ситуацию объективно? Чтобы мы могли ее обсудить? Пожалуйста!

– О! – Я смеюсь. – ТЕПЕРЬ ты хочешь обсудить?

– Нам не обязательно жить в самом Лондоне, – подбрасывает она. – Я была бы готова рассмотреть какой-нибудь пригород, чтобы можно было на электричке добираться.

– Ну надо же! И как же сюда вписываются моя работа и карьера? О них ты хотя бы подумала? Или я вообще ничего не значу? Мол, все как-нибудь устроится задним числом?

– Нет, конечно…

– Да? Правда?

– Ну, я просто подумала…

– Что ты подумала?

– …ты в любой школе можешь найти работу. А я не могу работать где угодно. Лондон – следующий естественный для меня шаг.

– Да. Для тебя. А что, если я не хочу бросать мою школу?

– Да ладно, Джейми. Не надо артачиться. Ты же не привязан к этой школе, – говорит она, морщась, и делает большой глоток «Пино Гриджо» из пластмассового бокала. Я жалею, что вообще согласился сесть за руль.

– Нет, но мне нравится там работать. Мне нравятся мои ученики и коллеги. Может, я просто не хочу уезжать, чтобы работать неизвестно где в Лондоне.

Тут Себ начинает издавать звуки. То, что начинается как слабое бормотание, нарастает, пока не оборачивается полномасштабным ревом. Детская коляска ходит ходуном, когда он размахивает руками и ногами, давая нам понять, что голоден. Я благодарен, что он нас прервал. Если бы дальше так пошло, перебранка переросла бы в полноценную ссору, а мне не хочется устраивать ее перед коллегами Хелен.

Выхватив сына из коляски и прижав его к плечу, я свободной рукой достаю из сумки бутылочку. Хелен сообщает, что идет в туалет. Я люблю мгновение, когда начинаешь кормить кричащего младенца. В этом есть что-то такое честное и непосредственное. Вот он вопит во все горло, а вот уже совершенно довольный и мирный – такое утешение это видеть. Мне жаль, что со взрослыми не так… просто. Или, может, мы сами все усложняем. Наверное, всем нам нужны фундаментальные вещи: пища, вода и любовь.

Так что же делать, если жене выпадает профессиональный шанс на миллион? Встать у нее на пути, потому что не хочешь ехать на юг? Упираться, потому что не хочешь бросать свою работу? Или впустить в свою жизнь огромные перемены, потому что брак состоит из компромиссов? Потому что ее любишь?

Потому что в долгу перед ней, так как ей изменил?

Мы сошлись на том, что проживание в Лондоне ни одному из нас не на пользу. Хелен готова была час добираться до работы, так что у нас появлялось пространство для маневра. Мне хотелось жить в каком-нибудь не слишком претенциозном месте, чувствовать себя комфортно в подходящей школе. На новом месте Хелен будут хорошо платить и предложили возместить переезд, так что и тут вышла поблажка.

Она первой упомянула про Кембридж.

– Расстояние приемлемое, место красивое, подходит для семьи, кругом люди искусства. Идеальный вариант! – воскликнула она, точно на нее снизошло озарение.

Сердце у меня заколотилось, едва она это предложила.

Смогу ли я жить так близко к Стефани?

Нет. Слишком опасно. Даже более чем опасно. Это значило бы напрашиваться на неприятности.

Но… мысль о том, что я все время буду где-то недалеко от нее, наполнила меня огромным счастьем. Неужто вселенная пытается мне что-то сказать? Зачем она подталкивает меня к ней? Боже, можно подумать, я сошел с ума.

Следует ли ей сообщить? Что, если я с ней столкнусь? Что, если я буду с Хелен и увижу Стеф с Мэттом? Надо ее предупредить. Но это означало бы возобновить контакт, а если я это сделаю, мне конец, ведь я не смогу противиться тяге.

И вот пожалуйста, меня окружают коробки, и мебель во всех комнатах громоздится, как блоки в «Тетрисе». Завтра прибудет огромный фургон для перевозок и отвезет нас в наш новый дом в Литтл-Литоне, небольшом городке под Кембриджем. Дом симпатичный, немногим больше того, какой у нас есть сейчас, потому что на юге цены гораздо выше (я месяцами на это ругался, но в конечном итоге пришлось смириться), но это прекрасный дом с тремя спальнями, пристойным садом и гаражом, где я смогу обустроить себе рабочее место.

Я буду скучать по нашему дому. Он старый и разваливается. И вообще я предпочитаю старые дома новым. Они живут и дышат, издают шумы среди ночи, в них скрипят половицы, когда на них наступаешь. В конечном счете я даже полюбил те половицы, которых научился избегать, когда спал новорожденный Себ. Новые здания кажутся немного бесхарактерными. Но, полагаю, надо просто сживаться с тем, что имеешь.

Не знаю, почему это произошло. Совпадение ли, что мы переезжаем в местечко всего в двадцати милях от дома Стефани?

Я чувствую, что надо ей сообщить. Но боюсь, что не сумею перед ней устоять, если это сделаю.

Глава 12

Суббота, 18 сентября 2010 года

Стефани

Поезд лязгает и трясется, приближаясь к Кингс-Кросс. Замедляет ход за несколько минут до платформы, и до меня доходит, что я превратилась в одну из тех, кто вскакивает еще до полной остановки (а я ненавижу таких людей). Но сегодня мне не терпится выйти.

Прекрасное субботнее утро – прохладное, ясное и солнечное. Моя любимая погода.

Идя по проходу, я поглядываю на свое отражение в темных окнах поезда. Мне хочется думать (я очень надеюсь), что выгляжу стильно. Черные сапоги на высоком каблуке, джинсы в обтяжку, черный джемпер с воротником поло. Ансамбль довершает наброшенный на плечи верблюжий макинтош. В качестве аксессуаров я выбрала солнцезащитные очки и бежевую сумочку от «Малберри». Я готова к чему угодно.

Когда я схожу с поезда и иду в конец платформы, сердце у меня пускается в галоп, а шаг ускоряется.

Я глазам своим не поверила, когда Джейми написал мне в прошлом месяце.

Еще больше меня потрясла новость, что он переезжает и будет жить под Кембриджем. Ну, «шок» будет более подходящим определением. Текстовые сообщения летали взад-вперед, что было прекрасно, но странно. Они оставались «дружескими», ни разу не соскальзывали в какие-либо эмоции. Но он написал, что хотел бы встретиться в этом месяце и попытаться поддерживать наши отношения, в чисто платоническом ключе разумеется.

Меня одолевали сомнения. Такое вообще возможно? Казалось возможным, пока нас разделяли сотни миль, но стоит нам очутиться в одном помещении, что-то происходит. Напряжение, электрический разряд, искра… это просто слишком напряженно. Но в конечном итоге я решила попробовать.

Мы договорились встретиться всего на один день в Лондоне. Как друзья.

Точнее, Джейми хотел назначить дату именно на это число – не на наши обычные выходные. Он написал, мол, хочет что-то мне показать. Меня идея заинтриговала, уверена, раз это исходит от Джейми, это будет что-то гениальное.

И вот я тут, скоро его увижу, совершенно вне моей обычной зоны комфорта. Я не знаю, что почувствую, не знаю, что произойдет, но если мы оба решили быть друзьями, то уверена, что мы справимся.

Несмотря на то что мы оба едем из Кембриджа, мы договариваемся встретиться в Лондоне. Если мы поедем вместе и нас кто-нибудь увидит, это вызовет слишком много подозрений, пусть даже мы не делаем ничего дурного. Ну, больше не делаем. Поэтому Джейми сел на более ранний поезд, и я должна встретиться с ним в одиннадцать.

У меня все переворачивается внутри, когда я вижу его.

Он стоит у выхода, рядом с лестницей, где мы и договорились. К тому времени, когда я его замечаю, он уже во все глаза смотрит на меня, улыбаясь так, что у меня возникает ощущение, будто я просто упаду, если он сейчас же не перестанет.

Я подхожу к нему, и мы тут же, без единого слова падаем друг другу в объятия. Так друзей не обнимают: моя рука вцепляется ему в волосы, я зарываюсь в них лицом. Он обнимает меня крепче, притягивает ближе, чем, как мне кажется, обнимал был любую свою приятельницу. Но дальше этого ни один из нас сегодня не зайдет. Таковы новые правила.

– Как же я рад тебя видеть, Стефани, – говорит Джейми, размыкая руки.

– А я тебя! – улыбаюсь я. – Добро пожаловать в наши южные края!

Джейми закатывает глаза, и мы оба разражаемся хохотом.

– Очевидно, без принуждения бы не переехал. – Он складывает пальцы пистолетом и подносит к виску.

– Выглядишь потрясающе.

– Спасибо, и ты тоже, – искренне отвечаю я.

Джейми правда такой классически высокий, смуглый и красивый. Я люблю, как он выглядит в осенние месяцы. Его внешность подходит к длинным пальто, джемперам и шарфам. Если уж на то пошло, я никогда не видела его в летней одежде. И никогда не увижу.

– Ну как? Готова развлекаться? – подтрунивает он, надевая солнечные очки.

– А то! Я понятия не имею, что ожидать. Чего-нибудь… художественного?

– Ох, Стеф, ты слишком хорошо меня знаешь! Пойдем…

– Национальная портретная галерея? – удивляюсь я, рассматривая великолепный портик.

– Она самая.

– Ух ты! Я заинтригована.

– Я же обещал тебе, что познакомлю тебя с истинной культур-р-рой, – отвечает он, утрируя раскатистое северное «р».

– Жду не дождусь! – искренне откликаюсь я. – Ага! Портреты? Это ведь твоя фишка, да?

– Да, больше всего люблю их писать… – говорит он, когда мы входим в фойе великолепного здания. – Я каждый год приезжаю сюда в это время посмотреть финалистов конкурса «Портрет года». В этом году я решил привести тебя, сегодня последний день выставки.

Я оглядываюсь по сторонам и вижу баннеры, которые рекламируют выставку, о которой он говорит. Я слышала про этот престижный ежегодный конкурс живописи – предположительно лучший в мире.

– Теперь понимаю, почему нам пришлось встречаться в сентябре… – поддразниваю я.

– Да, прости… искусство на первом месте, дорогая! – смеется он.

С Джейми изумительно ходить по картинной галерее. Мне даже говорить ничего не надо. Я наблюдаю за ним, слушаю, как он высказывается о картинах, рассматриваю его лицо, пока он изучает выставку. Это очаровательно и вдохновляюще. Он лучится страстью к искусству. Я плохо разбираюсь в живописи, но он старается изо всех сил, объясняя то и это на легкий, увлекательный лад.

В галерее оживленно, полно посетителей. Она полнится гулом голосов и шагов, случайными криками детей. Все тут выглядит «очень академичным». Огромные портреты в вычурных золоченых рамах висят на стенах. Очень похоже на историческую драму, какие показывают по каналу «BBC 2».

К тому времени, когда мы добираемся до финалистов «Портрета года», Джейми выглядит определенно под хмельком. Он внимательно изучает каждое полотно, комментируя краски, технику и общий эффект. Он спрашивает, не наскучил ли мне. Даже постарайся, он не мог бы мне наскучить! Я подыгрываю ему и тоже пытаюсь комментировать, но то и дело попадаю впросак, что ему кажется уморительным.

– Это не акварель, Стефани, глупенькая ты девочка! Ты что, с ума сошла?

Победитель конкурса – полотно под названием «Последний портрет матери» работы художницы Дафны Тодд. Портрет меня ошарашивает.

На картине изображена недавно умершая столетняя женщина. Портрет написала ее дочь, с согласия матери. В нем сквозит уязвимость и неприкрытое чувство. Старая женщина обмякла на подушках, желтая кожа – болезненная, нижняя челюсть отвалилась, глаза открыты. Это – бесспорно труп. Художница рисовала его – свою собственную мать! – на протяжении трех дней после ее кончины.

Веселое настроение, в каком я была всего несколько минут назад, улетучивается, когда мы останавливаемся, чтобы рассмотреть портрет. Для меня это чересчур.

Джейми им восхищается, говорит, мол, как шокирующе и тревожно все получилось. И все это время я стараюсь глубоко дышать, чтобы успокоиться и предотвратить надвигающийся приступ паники. Но я не в силах отвести от портрета взгляд.

– Стеф? С тобой все в порядке? – спрашивает Джейми.

– Нет, – шепчу я. – Давай уйдем?

Джейми бросает последний взгляд на картину, потом переводит его на меня.

– Да, конечно. – Взяв меня за руку, он уводит меня из галереи. – И вообще пора есть ланч.

На ланч мы отправляемся в Сохо. Я обожаю это место. Я постоянно сюда приезжала, когда жила в Лондоне. Мне нравилось, какой этот район эклектичный и яркий. Теперь это словно иная вселенная, отличная от нынешней моей жизни. Не лучшей, просто другой.

Расположившись в небольшом модном баре и заказав дорогущие роллы («шикарные сэндвичи, которыми не наешься», по выражению Джейми) и обезжиренные чипсы («нелепые», – по словам Джейми), мы решаем забыть про осторожность и просим принести бутылку вина.

– Послушай, извини за ту картину, – говорит он, когда приносят еду. – Она шокирует. С искусством так иногда случается. Наверное, я считаю это само собой разумеющимся, и мне не пришло в голову тебя предупредить. Я не знал, что именно этот портрет выиграл.

– Все нормально, не твоя вина. Просто он немного жутковатый, вот и все. Не волнуйся.

Я действительно не хочу тратить отпущенное нам время на разговор о том, почему портрет меня расстроил. О таком сегодня лучше не говорить.

– Расскажи мне о себе. У тебя ребенок, ты живешь на юге! Как ты вообще? – спрашиваю я, делая большой глоток вина. Подозреваю, алкоголь мне очень даже нужен, чтобы переварить ответ, который я вот-вот услышу.

– Ну да… – Он смеется, проводя рукой по волосам. – Это замечательно. Потрясающе. Я освоился в новой школе. Она очень отличается от моей старой, расположена в гораздо более привилегированном месте. Себи чудесный… выматывающий!

– А как… у вас с Хелен? – даже не думая, спрашиваю я. И сожалею, едва это сболтнула.

– Отлично. Великолепно. Я счастлив, – без колебаний отвечает он.

Его ответ жалит меня, как укусы миллиона пчел, острая боль прошивает мое тело насквозь. Мне нельзя об этом задумываться. Такова жизнь. Я доливаю себе вина.

– Много изменилось за год с нашей последней встречи, – продолжает он.

– Знаю … – Я выдавливаю улыбку.

– Я решил, что увидеться с тобой вот так, по-дружески, лучше, чем вообще ничего, – объясняет Джейми. – Ведь совсем тебя не видеть теперь, когда мы живем так близко… я просто не могу.

– Да. – Я киваю, снова поднимаю бокал, чтобы сделать большой глоток. – Я тоже рада, что мы можем встречаться – по-дружески.

– За дружбу… – говорит Джейми, поднимая бокал и чокаясь со мной. Наши глаза встречаются, пока мы пьем, и мне приходится отвести взгляд, чтобы не утонуть в его.

Мы обсуждаем все, что происходило с нами в прошлом году. Мы оба увлечены историей из международных новостей, которая облетела весь мир: как тридцать три человека оказались заперты на дне шахты в Чили. Они там уже больше месяца, и в настоящее время проводится какая-то сумасшедшая спасательная операция, в ходе которой их должны поднять на поверхность в какой-то металлической капсуле, способной перемещаться очень быстро. Это похоже на сцену из фильма про приключения в космосе. Из самой миссии, возможно, ничего не получится.

– Только подумай, не знать, увидишь ли ты меня когда-нибудь снова! – бросаю я, пока мы ждем, когда принесут счет.

– А я в прошлом году об этом и думал, – откликается он, надевая пальто.

– Я не то имела в виду, – говорю я. – Ты всегда можешь передумать и встретиться со мной как-то иначе. Я говорила про то, что если бы я исчезла раз и навсегда.

– То есть если бы ты умерла? – Он театрально поднимает брови.

– Ну да, наверное.

Джейми на пару секунд задумывается.

– Самое трагичное тут то, что я бы тебя потерял и невероятно горевал бы, что я не смог бы пойти на твои похороны, – говорит он наконец, глядя на меня со странной грустью в глазах.

– Что?

– Как бы я объяснял, кто я? Для всех в твоей жизни я – никто. Просто человек с улицы. Я не мог бы просто так заявиться, – говорит он.

Я никогда об этом не думала, но теперь от его слов мне становится ужасно грустно, ведь это чистая правда. И наоборот тоже будет верно. Я тоже не смогу прийти на его похороны.

– Но ты же знаешь, что был бы там одним из самых важных персон, да? Я бы хотела, чтобы ты пришел. Я даже настаиваю, чтобы ты пришел, – смеюсь я.

– А вы подумываете в ближайшее время коньки отбросить, дамочка? – смеется он в попытке поднять нам настроение.

– Нет уж, но в таких делах важна ясность, – с наигранной серьезностью отвечаю я. – Какая следующая остановка в твоем волшебно-загадочном художественном туре?

– Я кое-что для тебя приготовил… – Джейми улыбается. – Тебе понравится.

«Тейт Модерн» снаружи не похож на музей. Скорее уж на промышленную фабрику (на самом деле галерея находится в здании бывшей электростанции). Джейми это нравится, а само здание он просто обожает. Пока мы идем по мосту Миллениум, любуясь силуэтами города, сходящимися к внушительной постройке, он спрашивает, что я о ней думаю. А мне кажется, мой прищур – мол, так себе – говорит больше слов. Джейми же только смеется и объявляет, мол, погоди – попадешь внутрь.

Там сплошь искаженные углы, широкие лестницы и огромные пустые пространства – полная противоположность традиционной галерее, которую мы посетили утром. Джейми в восторге, что может взять на себя роль экскурсовода, указывает на всякие разности, которые я даже не заметила бы, приди одна.

Тут так много народу. Приглушенный гул болтовни и шагов эхом разносится по зданию. Шепотки следуют за тобой, куда бы ты ни пошла.

Он приводит меня в зал, служащий домом большой, белой, мраморной скульптуре. В огромное окно льется естественный свет, придавая мрамору прозрачное мерцание.

Джейми взволнованно подзывает меня кивком, и я подхожу ближе. Скульптуру обступила группка посетителей. Несколько подростков хихикают над неполиткорректностью. Группа богемного вида людей бурно жестикулирует.

– Что ты об этом думаешь? – спрашивает Джейми.

Я поднимаю брови. Он не без причины привел меня на нее посмотреть. Я подхожу к табличке, чтобы узнать о скульптуре побольше.

Огюст Роден

Поцелуй

1901–4

«Хранящаяся в Тейт скульптура «Поцелуй» – одна из трех полномасштабных версий, созданных при жизни Родена. Смесь эротизма и идеализации делает ее одним из величайших изображений сексуальной любви».

Скульптура изображает двух нагих влюбленных, которые обнимаются, собираясь слиться в поцелуе. Это очень чувственное произведение.

– Э… – Я умолкаю. – Очень сексуально, да?

– Да… – шепчет он. – Но там не только это, посмотри внимательней.

– Они ведь голые, Джейми, я же извращенкой буду выглядеть, если ближе подойду! – Я хихикаю.

Он улыбается, на мгновение опускает глаза в пол. Взяв меня за руку, он медленно ведет меня вокруг статуи.

– Статуя задумывалась так, чтобы на нее можно было смотреть с любой точки. Посмотри на тела, на то, как они друг друга обнимают.

– Хочешь узнать историю о том, кто эти влюбленные? – спрашивает Джейми, возвращаясь к исходной точке.

– А есть история? – спрашиваю я, останавливаясь лицом к нему.

– О да, – кивает он. – Это сцена из «Ада» Данте. Они – Паоло и Франческа. Франческа была замужем за братом Паоло, но влюбилась в своего шурина после того, как они вместе прочли историю о любви Ланселота и Гвиневеры. Смотри, видишь, из руки статуи выпадает книга…

Я быстро оглядываюсь, проверяя, прав ли он, и действительно в левой руке Паоло книга.

– В конечном итоге их любовь обречена, но статуя идеально передает всю страсть, все их чувства. Считается, что муж Франчески убил их обоих сразу после этого поцелуя… – продолжает Джейми.

– Ух ты! – вырывается у меня. – Неожиданный поворот.

– Так что ты видишь? – снова спрашивает он.

– Ты о чем?

– Теперь ты знаешь историю, посмотри на статую и скажи мне, что ты видишь.

Такое мне плохо дается: интерпретация произведений и прочее не мой конек. Джейми кладет руки мне на плечи и разворачивает меня так, что я стою к «Поцелую» лицом.

– Ну же, – подстегивает он. – Давай.

Я хочу сказать что-нибудь многозначительное, но не могу. Особенно после его слов про влюбленных и обреченную страсть. Такое не перебьешь, я не могу связно думать. Тут слишком шумно. Из-за высоких потолков и болтовни на разные голоса мне чудится, что я снова на обеде в школьной столовой. Трудно сосредоточиться.

Я пристально смотрю на статую, пытаясь ее проанализировать. Склоняя голову набок, я чувствую тело Джейми у меня за спиной.

Справа от меня группа туристов, у которых, судя по фразам, проходит какой-то урок истории искусства. Их экскурсовод сыплет всевозможными художественными словечками: «Влюбленные, слитые в порыве страсти, обтекаемые тела создают разительный контраст угловатой скале, на которой…»

Я смеюсь и дословно копирую фразы – наигранно великосветским тоном. Я слышу смешок Джейми у меня над правым ухом, на мгновение он касается лбом моего плеча.

– Ну уж нет, так легко ты не отделаешься, – говорит он.

Я чувствую, как его руки ложатся мне на плечи, потом мягко скользят вверх мне на шею. Мне щекотно, в моем теле сущий фейерверк, я застываю.

– Посмотри на них, отринь все остальное и скажи, что ты видишь… – шепчет он и решительно и плотно зажимает мне ладонями уши.

Мир кругом успокаивается. Звуки становятся все тише, их заглушает стук моего собственного сердца, который убыстряется с каждой секундой – в нынешней-то ситуации. Я могу едва сконцентрироваться, так меня отвлекает его прикосновение. Сделав глубокий вдох, я смотрю на сплетенных влюбленных.

Кто они такие?

Пробегая взглядом по гладким мраморным телам, я думаю о нас с Джейми. Обреченные влюбленные. И все это время я ощущаю его тело у меня за спиной. Его близость так приятна. Приблизительно через минуту Джейми убирает руки.

– Так что ты теперь видишь? – спрашивает он, обходя меня и встав со мной рядом.

Не в силах оторвать взгляд от «Поцелуя», я выношу мой вердикт:

– Они совершенно потерялись друг в друге. Они полностью поглощены поцелуем, точно весь мир куда-то растворился. Они забыли обо всем на свете. Это эмоция в чистом виде. Они переплетены, они становятся единым целым. Их лиц почти не видно. И потому тот факт, что они не могут быть вместе, тем более трагичен.

Очнувшись вдруг от этого странного художественного транса, в который почему-то погрузилась, я смотрю на Джейми. А он улыбается мне с гордым видом. Мне становится не по себе.

– Но, говоря о поцелуе, ты кое-что пропустила, – говорит он, ведя вокруг скульптуры, чтобы стать поближе к головам. – Они на самом деле не целуются. Невзирая на название, тут запечатлено мгновение за секунду до собственно поцелуя. Говорят, символ запретности их любви как раз в том, что их губы едва соприкасаются.

– Так, значит, на самом деле это ну… вроде как… «не поцелуй»?

– Да, – отвечает он. – И потому мне так нравится. Но шедевра это не умаляет. Лишь делает его воздействие сильнее. Иногда намного больше страсти, значения и чувственности в том, чего нет, чем в том, что есть. Очень часто самые прекрасные, чувственные моменты – тогда, когда на самом деле ничего не происходит. Скульптура много более романтична и говорит больше, чем если бы, к примеру, изображала просто секс.

– Как рисунок? – спрашиваю я в ответ.

Вид у него становится озадаченный, он явно забыл, что это первое, чему он научил меня на уроке рисунка на том курсе несколько лет назад.

– Ну, помнишь? Иногда то, что перед вами, можно увидеть, только нарисовав вокруг него… когда вы видите то, что в тени? – напоминаю я ему.

– Да, – отвечает он с улыбкой. – Оно самое.

Мы стоим лицом друг к другу рядом с прекрасным шедевром, запечатлевшим обреченных влюбленных и сексуальное влечение, и я не знаю, сколько еще мы можем тут стоять и намеками говорить о том, как их борьба отражает нашу собственную. Нам обоим нелегко. Еще я сознаю, что день близится к концу и что скоро придется возвращаться на вокзал. Ни один из нас не хочет, чтобы день закончился.

– Ладно, – говорит он, возвращая нас обоих из мечтаний, которым ни один из нас не может позволить себе предаваться. – Выпьем на дорожку?

– Конечно! – отвечаю я. После всего случившегося мне чертовски не помешает выпить.

Сидя бок о бок в переполненном баре, мы улыбаемся, смеемся, говорим о серьезном – но не о том самом важном, что нас преследует. В баре так людно, что нас притиснуло друг к другу, наши колени и локти соприкасаются. Это как физическая и душевная пытка. Снаружи спускаются сумерки, в барах вокруг вокзала многолюдно. Мы решили, что сначала сяду на поезд я, а Джейми поедет следующим рейсом. Так будет безопаснее.

Когда приближается время отхода поезда – 18.04, на меня накатывает ужас. Я испытываю большое искушение спросить, нельзя ли нам посидеть подольше, но я знаю, что нет. Мы – теперь друзья, и оттягивание неизбежного просто затруднит нам попытку быть друзьями. Теперь есть правила.

Но, боже, у меня был чертовски прекрасный день! Я практически беспрестанно улыбалась и смеялась.

Туча давящей грусти окутывает нас, когда мы встаем и идем на вокзал. Мы о ней не говорим, но она с нами. Снаружи холодно, снуют люди, так что мы то и дело натыкаемся друг на друга. В конечном счете он предлагает мне руку, и я беру его под локоть. Интересно, вдруг прохожие считают нас парой, видя, как мы спешим, иногда поглядывая на свои отражения в витринах. Мы хорошо смотримся вместе.

Мы входим в зал ожидания Кингс-Кросс и находим мой поезд на экране большого табло. Он отойдет от четвертой платформы через двенадцать минут.

Боже…

По пути к платформе я пытаюсь подобрать верные слова, которые передали бы, как я благодарна, что он приехал и встретился со мной сегодня. Нужно взять верный тон, нельзя перебрать с эмоциями. Мне нехорошо. Вокруг нас снуют люди, что, наверное, к лучшему. Я, вероятно, расплакалась бы, будь мы одни. Я не осмеливаюсь даже думать о том, как Джейми вернется домой к своим жене и ребенку.

Остановившись у выхода на платформу, он поворачивается ко мне лицом.

– Спасибо за чудесный день, Стефани, – говорит он.

– Нет, это тебе спасибо. Это было действительно удивительно. Мне каждая минута понравилась. Особенно болтать об искусстве! – Я выдавливаю улыбку.

Джейми молчит, только придвигается ближе ко мне, обнимает правой рукой за талию, его левая рука поднимается и ложится мне на затылок. Его лицо придвигается к моему так, что наши носы соприкасаются. Его глаза открыты, пристально смотрят прямо в мои. Напряжение таково, что кажется, между нами потрескивают электрические разряды, я осторожно кладу руки ему на грудь. Он очень нежно собирает мои волосы в горсть и тянет их вниз, чтобы мое лицо чуть запрокинулось. Все это время он не отводит от меня глаз, его губы застывают в нескольких миллиметрах от моих, застывают на несколько секунд, но как будто протянулись минуты.

«Не поцелуй».

Мир исчезает, никто больше не имеет значения. Я не вижу, не слышу других людей, мне нет до них дела. Я тяжело дышу, мои пальцы вцепляются в ткань его пальто. Когда он медленно отстраняется, мы оба молчим. Нам незачем говорить. Идеальное прощание, любые слова его только испортят.

Мы улыбаемся друг другу, Джейми остается стоять, а я поворачиваюсь и иду к своему поезду. Я быстро оборачиваюсь посмотреть на него в последний раз, прежде чем подняться в вагон. Он все еще стоит у выхода на платформу, улыбается, и я улыбаюсь в ответ.

Десять минут спустя поезд набирает ход на выезде из столицы, и я извожу себя из-за того, что только что произошло. Словно мало того, что день состоял из вихря изумительных, связанных с Джейми мгновений, те последние несколько секунд окончательно меня доконали. Сомневаюсь, что даже секс бывает настолько интенсивный. Оглушенно привалившись головой к запотевшему окну, я думаю о том, как отличался сегодняшний день от всех других, когда мы встречались. Сегодня все было гораздо невинней и… в миллион раз интимней.

С одной стороны, мы не сделали ничего дурного, с другой, все, что мы делали, дурно.

У меня гудит телефон, и, вынув его из сумочки, я вижу текстовое сообщение. От Джейми.

Меня захлестывает волнение. Я ничего от него не ждала, того «не поцелуя» было достаточно. Сообщение гласит:

«Что у нас есть… то есть. Спасибо за прекрасный день».

И, как всегда, ссылка на YouTube. Кликнув на нее, я оказываюсь на странице с черно-белым видео. Двое мужчин сидят на высоких табуретах, играют на гитарах, поют… и все. Никаких симфонических оркестров, никаких бешеных аккордов. Просто два голоса в гармонии друг с другом. Всю дорогу домой в Кембридж я слушаю через наушники на повторе «Больше, чем слова» группы «Экстрим» и улыбаюсь.

У меня есть идеальная песня, чтобы послать в ответ. Я копирую ссылку в тело письма и добавляю:

«Я понимаю. Наслаждалась каждой секундой».

Стихи красивые.

Видеоряд зернистый. Я люблю видеоролики шестидесятых, они такие атмосферные. Этот драматичный и трогательный. Гипнотический голос певицы эхом прокатывается по студии.

В ее голосе – большая печаль, я всегда считала его довольно меланхоличным.

«Тебе незачем говорить, что любишь меня» Дасти Спрингфилд. Пока играет песня, я вдруг понимаю, что, хотя я и хочу, чтобы Джейми был в моей жизни, мне нужно жить своей собственной.

У нас вообще что-нибудь получится? Понятия не имею. Мне нужно отстраниться, не ревновать и радоваться тому, что у нас есть.

Но сегодня был самый лучший день в моей жизни.

Глава 13

Январь 2011 года

(тут что-то не так… заголовок январь, она пишет, что у нее 4–6 недель, далее указывает, что якобы забеременела через месяц после встречи с Джейми, т. е. 18 окт., приблизительно + 6 недель, и получается, что это конец ноября!!!), тогда при чем здесь январь? При этом чуть ниже идет речь, что она на 8-м месяце беременности… Никак она в январь не попадает, что так, что эдак… еще ниже июль… но ни слова про январь.

Стефани

По части результатов, сто процентов – это серьезно. Надо признать, я чувствую себя немного обманутой. Когда речь идет о таких судьбоносных открытиях, на мой взгляд, они не должны падать как снег на голову, лучше пусть поступают постепенно – чтобы дать мозгу шанс привыкнуть к самой мысли. Мне намного больше нравится идея двух розовых полосок, проступающих на лакмусовой бумажке, – в противоположность новомодным цифровым тестам, которые без малейшего предупреждения высвечивают тебе жестко и без экивоков: «БЕРЕМЕННОСТЬ 4–6 НЕДЕЛЬ». Они могли хотя бы включить обратный отсчет перед объявлением результата. Я же ничего не продумала.

Я рада, что стану матерью. Мне так хотелось бы знать, как бы восприняла это моя мама. Из нее вышла бы прекрасная бабушка. Мне так грустно, что я не могу этим с ней поделиться. Она – первая, кому бы мне хотелось сообщить подобную новость, но по очевидной причине я не могу. И я поражена, что такое вообще случилось. Мы с Мэттом давно перестали регулярно заниматься сексом. Несмотря на попытки завести ребенка, в последние несколько лет ничего не получалось, поэтому мы махнули рукой и решили, пусть все идет естественным чередом. Я прикинула, что забеременела спустя приблизительно месяц после того, как встречалась с Джейми в Лондоне. Мы с Мэттом были на большом мероприятии папиной благотворительной программы. Там была уйма дармовой выпивки, и, когда мы вернулись, в Мэтте вдруг проснулась игривость. Все в целом продлилось меньше двух минут.

Тест я сделала с утра пораньше во вторник, после того как Мэтт уехал на работу. Весь день я держала новости при себе. Я должна была привыкнуть к ней, прежде чем скажу кому-либо. В обеденный перерыв я быстро погуглила, выясняя, когда у меня срок и каких продуктов мне лучше избегать. Боже, сколько всего нельзя есть! Похоже, рожать мне придется в августе. И хотя это совершенно неуместно, первая моя мысль была: как это скажется на моей встрече с Джейми. Нужно ли его предупредить? Нужно ли ему вообще рассказывать?

Мэтт, когда я ему рассказываю тем же вечером, на седьмом небе. Похоже, в кои-то веки я что-то сделала как надо. Я спрашивала себя, а как поделюсь такими важными, судьбоносными новостями? В гостиной, когда налью Мэтту бокал вина? Или на застекленной террасе за ужином? Такой момент ведь нельзя забывать, значит, и обставить его надо значительно. В конечном итоге я выбалтываю мою новость, едва он переступает порог – когда бросает ключи на приставной столик в коридоре.

– Ах, Стеф! Это наконец произошло! – вопит он, обнимая меня за плечи и легонько встряхивая.

– Ну да… лучше поздно, чем никогда, а? – улыбаюсь я.

– Отличные новости! Жду не дождусь, когда всем расскажу! Когда можно будет всем рассказать? Ты кому говорила? – забрасывает он меня вопросами, отступая на шаг и в явном неверии прикрывая рот руками.

– Э… пока никому, думаю, обычно ждут три месяца…

– Но родным мы же можем сказать! О, Стеф! Я так рад! – восторгается он. – Ты же счастлива, да?

– Да, – отвечаю я. – Конечно! Честно говоря, у меня небольшой шок. Чуток пугающе знать, что в тебе растет человек.

– Именно, именно! Позаботься-ка, чтобы все было на высоте. Не хочу, чтобы ты оказалась, как те женщины, кто использует беременность как предлог, чтобы набрать десяток килограмм, а после не сбросить. Спроси свою сестру про занятия гимнастикой, на которые она ходила, когда была беременна, тебе надо начать сейчас, чтобы упредить набор веса…

Замечательно.

* * *

– Вы все это время знали?! – взвизгиваю я, обмахиваясь брошюрой, которую стащила из комнаты ожидания.

В кабинете и в лучшие времена постоянно тепло. Оно из тех помещений, которое, сколько ни открывай окна, всегда кажется клаустрофобичным и душным. Окно выходит на юг, поэтому жалюзи необходимы, а в результате летом – сущая жара. Один бог знает, как большим комнатным растениям в углу удается выживать здесь год за годом.

– Я знала, что в вашей жизни произошло нечто значительное, нечто положительное, – самым будничным тоном говорит Джейн. – И это нечто связано с мужчиной.

– Но почему вы ничего не сказали? Почему не спрашивали?

– Вы сами знаете ответ, Стефани! – Она улыбается. – Я должна была позволить вам сказать мне самой. И вы сказали. Вопрос в том, почему именно сейчас?

Я инстинктивно кладу правую руку на живот, который за последние несколько недель резко вырос. Я на восьмом месяце беременности, в настоящий момент мне многое надо оценить и обдумать. Я много размышляла о том, рассказывать ли Джейн о Джейми. Я ни одной живой душе о нем не говорила и знаю, что он обо мне тоже молчал. Что-то подсказывало мне, что следует поделиться. Меня не отпускало ощущение, что я чувствую слишком много всякого разного, испытываю слишком много эмоций, и одной мне с ними не справиться. Я случайно (совершенно нарочно) поискала жену Джейми на Facebook и увидела несколько их фотографий с недавнего отпуска на Майорке с Себастьяном. Я знаю, мне не следовало смотреть. Но ничего не могу с собой поделать. Фотографии ее и ребенка. Фотографии его и ребенка. Фотографии их всех вместе.

Идеальная семья.

Вот только это неправда.

Вечер, они сидят в испанском ресторане, такие приодевшиеся, такие загорелые оттого, что весь день играли на пляже. Улыбаются, смеются и живут счастливой жизнью. Их друзья не знают, что у Джейми чувства к другой женщине.

Ко мне.

Честное слово, я никогда не считала себя ревнивой. Это же смехотворно. А как, скажите, я могла избежать ревности? Я думала, все развеется теперь, когда мы друзья, когда с тем, что между нами было, можем справиться более здоровым путем. Но даже при том, что мы не занимаемся сексом, чувства остались. В прошлом году в Лондоне мы ничего дурного даже не делали, а мои чувства к Джейми словно с цепи сорвались. Как мне вообще жить?

Возможно, было бы легче, если бы не существовало социальных сетей. Так или иначе это довело меня до ручки, а из-за гормонального всплеска при беременности стало еще хуже, и я решила рассказать Джейн. А учитывая, что я прохожу курс терапии, все, что я скажу, врачебная тайна. Она меня не выдаст и не осудит.

Я начала с самого начала и ничего не опустила. Она задала много вопросов о том, что я чувствовала в тот или иной момент и как мне живется. Она сказала, что я словно бы «искрилась», когда встретила его, что сама моя аура изменилась.

– Что Джейми заставляет вас чувствовать? – спрашивает она, подпирая рукой щеку.

Я невольно улыбаюсь. Ну, вот это… для начала.

– Счастливой, живой, наэлектризованной, словно я могу сделать что угодно, полной сил, оцененной, желанной… любимой, – завершаю я.

– А что-нибудь из этого вы с Мэттом чувствуете?

Я медлю, прежде чем ответить. Я не хочу оговаривать его, ведь пусть он и не идеален, он все же мой муж, это надо принять во внимание. Я долго смотрю на жалюзи – они опущены для защиты от июльского жара. Пристальный взгляд Джейн и тепло в комнате словно бы меня прожигают.

– Нет, – отвечаю я. – Не чувствую.

– А как вы относитесь к… к тому, что вы делаете?

– Мне стыдно, – говорю с нервным смешком. – То есть я не из таких, кто делает подобное.

– Из каких таких?

– Ну, знаете… обычно в такой ситуации представляешь себе женщину, которая не задумываясь разрушит семью, верно? Но я же не такая, мне не все равно. Это сложно. Вот это сложно! – Я указываю на мой живот. Я чувствую, что сейчас польются слезы, а потому хватаю сумочку и достаю бумажные салфетки. Проклятые гормоны.

– Если я что-то и могу сказать вам о человеческой психике, Стефани, то только то, что мы с вами очень, очень сложные существа. Разве не проще было бы видеть все проблемы в черно-белом свете? А ведь в середине огромная область серого…

Я промокаю салфеткой глаза, и на ней остаются пятна черной туши. Выгляжу я, наверное, теперь просто ужасно.

– …И я скажу вам еще кое-что. Девяносто девять процентов людей, что бы они ни говорили и во что бы им ни хотелось верить, существуют в этой области серого. Эмоции – очень сложная вещь. Нет «правильных» или «неправильных» решений, потому что все они отчаянно субъективны. В конечном счете вы не виноваты в том, что чувствуете, но вы можете контролировать то, как справляетесь со своими чувствами.

– Но как?! – Я почти умоляю. – Я не знаю, как с ними справляться. Посмотрите на меня. Я беременна от своего мужа. Я люблю другого женатого мужчину. Он чувствует то же самое. Мы никогда не можем быть вместе. Как с таким справляться? Скажите мне, как?!

Ужасно страшно говорить такие вещи вслух.

Я снова промокаю глаза, шлюзы сегодня открыты на полную. Джейн выжидает, пока я совладаю с собой. В комнате совершенно тихо, слышен только отдаленный гул пролетающего в вышине самолета.

– Почему вы не можете быть вместе? – спрашивает она.

Я смотрю на нее, недоумевая, не сошла ли она с ума. Разве она не услышала ничего из того, что я сейчас говорила? За что, черт побери, я ей плачу?

– Что? – отвечаю я растерянно.

– Вы сказали, что вы с ним не можете быть вместе, – повторяет она, пожимая плечами. – Почему, собственно?

– Ну, потому что это слишком грязно для нас обоих… – вырывается у меня.

– Любовь – грязное дело. Боюсь, это вам не диснеевский мультфильм, – говорит Джейн.

– Мы состоим в браке…

– Вы оба могли бы развестись…

– Но в результате мы причинили бы боль стольким людям…

– Для вас четверых это, без сомнения, было бы болезненно… но разве это причина отказываться от целой жизни счастья, если вам предназначено быть вместе?

– Но… тут… тут еще и дети…

– Стефани, суть в том, что, если вам действительно суждено быть вместе, вы найдете способ со всем справиться.

Я складываю сырую салфетку в аккуратный квадратик, разглаживаю его пальцами.

– Знаете, моя мама всегда говорила, что вселенная пошлет мне идеального мужчину. Сама судьба поставит его на моем пути. Так было с моими родителями. Они были идеально созданы друг для друга.

Джейн улыбается.

– И я всегда думала, что однажды со мной это произойдет. В мою жизнь войдет идеальный мужчина, и я буду вроде как… ну надо же!.. и все само собой наладится. Все будет идеально. Я не ожидала, что этот идеальный парень войдет в мою жизнь… с женой. Выходит, Джейми не может быть тем, кто мне предназначен, так?

– Тут мы с вами расходимся, Стефани. Я сомневаюсь, что рок, судьба или вселенная, или во что там еще вы верите, могут быть настолько опрятны. Они могут привести к вам вашего мужчину, как вы говорите, но остальное, вероятно, придется делать самой.

– Вы правда в это верите? – спрашиваю я, недоумевая, как же вообще можно в такое верить.

С секунду Джейн выглядит так, словно ей не по себе. Наш разговор явно вышел за рамки профессиональных наставлений, какие она может дать, но мне правда очень хочется знать, что она думает. Она ерзает в кресле, спускает ноги на пол, закидывает одну на другую, постукивает ручкой по блокноту.

– Давайте вспомним величайшие любовные романы в истории, – говорит она. – Джонни Кэш и Джун Картер. Ричард Бертон и Элизабет Тейлор. Джон Леннон и Йоко Оно. Что между ними общего?

– Ну да, они все были без памяти влюблены, – говорю я, закатывая глаза. – Повезло им.

– Все это были любовные романы на стороне. И в результате очень многие пострадали, но всем известно, что это величайшие истории любви нашего века. И что интереснее, супружеская неверность становится общественно приемлемой, потому что они гламурны и знамениты и потому что речь идет о видных личностях…

Я впитываю каждое ее слово, не в силах отвести от нее глаз, пока она не закончит.

– Послушайте, я тут не для того, чтобы вас судить, – продолжает она. – Смысл наших разговоров не в этом. Я тут не для того, чтобы говорить вам, правильно или нет изменять мужу. Но мир не состоит только из черного и белого. Вы что, правда думаете, что кому-то захотелось бы лишить Джонни и Джун счастья, в котором они прожили тридцать с лишним лет, лишь бы он мог остаться в своем несчастливом браке?

Она замолкает и смотрит на меня, а я не знаю, что сказать. Очевидно, что ответа нет.

– Сомневаюсь, чтобы кто-то такого хотел. Это было бы нелепо и глупо, так? – отвечаю я наконец.

– Да. Да, было бы. – Она улыбается. – И я вовсе не хочу сказать, что вы несчастны в своем браке. Я просто обращаю на кое-что ваше внимание.

– О да, – улыбаюсь я. – Конечно.

Глянув на часы на стене, она кивает на уже знакомый мне манер, указывая, что на сегодня достаточно. Изо всех сеансов, на какие я к ней приходила, мне не хочется, чтобы именно этот заканчивался. Мне необходимо остаться и еще с ней поговорить, просто поболтать.

– Время вышло. Увидимся в следующем месяце? В то же самое время? – Она улыбается мне и задает все те же вопросы, что и всегда.

Всю дорогу домой я думаю над ее словами. Найдя в медиатеке iPod «Идти по краю» Джонни Кэша, я слушаю песню, вывернув до отказа громкость. Я выбираю самую длинную дорогу, по извилистому деревенскому шоссе, и наслаждаюсь закатными лучами. Это одно из любимых моих занятий, я часто это делаю. Мало что сравнится со свободой сесть в машину и поехать куда глаза глядят.

И тут я чувствую знакомый удар под ребра, заметное пиханье локтем в правый бок, а после по левому проходит волна движения – она проснулась.

Моя маленькая девочка, которую я только видела на зернистых черно-белых распечатках результатов УЗИ. Я часами их рассматривала: округлая головка, крошечный нос-пуговка, изгиб позвоночника – и удивлялась, как же это произошло. Как я сотворила нечто столь прекрасное, столь идеальное? То есть я знаю, что не одна ее сотворила (ну, крошечную лепту внес Мэтт в самом начале, но, давайте будем честны, его вклад завершился, едва он вынул из меня пенис), но во мне растет человек.

Я никогда не подозревала у себя сильного материнского инстинкта. Я думала, что беременность станет чем-то, что надо вынести, не радоваться, а вытерпеть, и что под конец тебе выдадут ребенка. Как же я ошибалась! С той секунды, как я увидела свою девочку на экране аппарата УЗИ, когда пришла на осмотр на двенадцатой неделе, я упивалась каждой вехой, каждым недомоганием. По воскресеньям я лежала утром в кровати, гладила живот, смотрела, как она шевелится, смеялась, какая она милашка. Я рассказывала ей про мою маму – ее бабушку. Я воображала все то, что мама бы делала: пекла бы с ней волшебные пироги, рисовала бы у себя в художественной студии, бегала бы по саду.

Каждая среда знаменовала очередную неделю беременности, и я возбужденно переходила к следующей стадии в «альбоме малыша», мне не терпелось посмотреть, как растет и что поделывает мой ребенок. Мэтт тоже в восторге из-за ребенка, но по-другому. Он видит в нем продолжение себя. Я надеюсь, что из него получится хороший отец.

Невзирая на суровые предостережения Эбони несколько лет назад, я не набрала веса. У меня, что называется, «опрятный животик». Я думала, мне будет противно, что я растолстела, но я в восторге. И впервые в моей взрослой жизни меня не тянет к спиртному.

Она стала самым важным существом в моей жизни, единственным, что я когда-либо сделала правильно. В настоящий момент мне хочется одного – стать хорошей матерью. Я хочу, чтобы моя дочь испытывала ко мне то, что я испытывала к моей собственной маме. Ту ни с чем не сравнимую, безоговорочную любовь. И чтобы, невзирая ни на что, чувствовала себя любимой. Надеюсь, у меня все получится, потому что знаю, каково это, когда тебя этого вдруг лишают. Когда в одночасье рушится твой эмоциональный мир. Я, возможно, по чьим-то меркам несовершенна, но я никогда, ни за что не подведу моего ребенка.

Мне так нравится, когда она так делает. Она очень даже хорошо реагирует на музыку: подпрыгивает, тянет ручки и ножки, перекатывается.

Похоже, ей нравится Джонни Кэш.

Глава 14

Суббота, 15 октября 2011 года

Джейми

Она выглядит иначе.

Сияющая. Потрясающая.

Я был так счастлив за нее, когда в конце августа она прислала мне фотографию своей новорожденной девочки Эви. Ну, эмоции были смешанные. Вероятно, то же самое испытала она, когда у меня родился Себи. Странная ситуация.

Стефани сказала, что все еще хочет встретиться в октябре. И в этом году опять в Хитвуд-Холле! Она сказала, что ночь там будет желанным отдыхом от бессонных ночей, поэтому если бы мы могли приехать и уехать рано, было бы чудесно. После прошлогодней встречи в Лондоне я более или менее уверен, что мы сможем удержаться, не совершив ничего предосудительного. Будет нелегко, но с этой девушкой я согласен на что угодно. Я просто должен ее увидеть.

Я приезжаю первым, что необычно. Обслуга нас уже узнаёт. Уверен, они, наверное, думают, что мы женаты. Или, возможно, знают, каков расклад. Они же уйму всего разного тут повидали.

Сидя на диване в «нашем» номере, я вспоминаю прошлый раз, когда видел Стеф. Самый последний раз, когда я обнимал ее, касался, был тот «не поцелуй» на вокзале Кингс-Кросс. Я его не планировал, он сам собой случился. А вот скульптуру я хотел ей показать. Это волшебное произведение, у него много параллелей с нашей собственной ситуацией. Я хотел донести до нее, что чувствую, не говоря обо всем прямо. Когда настало время попрощаться, я запаниковал оттого, что ее вырывают у меня на платформе. «Не поцелуй» просто казался прекрасным.

И вот мы здесь. Снова в Хитвуд-Холле.

Пока все идет неплохо. Стеф вошла, лучится радостью, выглядит взволнованной, что меня видит. Мы обнялись, поулыбались друг другу. Волосы у нее подстрижены короче, ей идет.

Сидя на диване, открыв бутылку вина, мы обмениваемся обычными новостями за год. Я эту часть встречи предвкушаю. «Что ты об этом думаешь?» и все такое. Мне нравится ее слушать. Мы обсуждаем королевскую свадьбу Кейт и Уильяма («Так трогательно, я все глаза выплакала», – говорит она), смерть Эми Уайнхауз («Так люблю ее музыку, такая утрата тонкой измученной души») и популярность «Пятидесяти оттенков серого» («Я всю книгу прочла запоем»).

Материнство чудесно на ней сказалось. В ней словно бы проявилась новая глубина, точно в каком-то смысле она стала самодостаточной. Стеф говорит о своей дочери с такой нежностью и любовью. Я так рад, что она приехала. Эви сегодня осталась у ее сестры Эбони.

Она спрашивает, ездил ли я в этом году в отпуск, и я коротко отвечаю, мол, ездил на неделю на Майорку. Она спрашивает, хорошо провел ли я время, а я отвечаю, мол, «да, замечательно». Я не рассказываю, что мы с Хелен большую часть времени ссорились, потому что отпуск с годовалым ребенком ни для кого не отпуск – если не считать младенца.

– А ты как? – спрашиваю я.

– Устала до смерти! У тебя же есть младенец, ты сам знаешь… – Она смеется.

– Я не от том, – говорю я, поглаживая ее волосы. – Как ты сама?

– В порядке, нет, правда. Это такое огромное, меняющее жизнь событие, да? – Она вздыхает. – Эви дала мне столько любви, такую цель в жизни. У меня ничего такого не было, пока она не появилась…

– Как ты можешь так говорить? У тебя есть люди, которые тебя любят. Ты поразительный человек, – прерываю я. Мне ненавистно, что она сама этого не понимает.

– Брр. – Стеф пожимает плечами, делает глоток белого вина из бокала, который укачивает в правой руке.

– Ты всегда чересчур самокритична, – говорю я ей. – Только посмотри на себя.

Она морщится, ей явно не по себе от таких похвал. Сомневаюсь, что она часто их слышит, и это выводит меня из себя.

– Правду сказать, в настоящий момент я вовсе не чувствую себя удивительной.

– Что?! Ты только что родила ребенка и умудряешься выглядеть сногсшибательно.

Стефани убирает волосы за уши и перекладывает подушки, лежащие у нее на коленях.

– А вот и нет! – заливисто хохочет она.

– А на мой взгляд, да, – отвечаю я совершенно серьезно.

На минуту воцаряется тишина, потом она вскакивает и идет к своей сумке, которая стоит на кремовой кушетке под окном. Достав оттуда какую-то черную шелковую пижаму, она направляется с ней в ванную.

– Что ты делаешь? – удивляюсь я.

– Ну… э… просто хотела переодеться. Мне не очень удобно в этом платье, – чуть смущенно отвечает она, застенчиво теребя свою пижаму. Она смотрит на одежду. Не на меня.

– С тех пор как родилась Эви, мне не нравится мое тело. Я чувствую себя не слишком сексуальной или привлекательной. Извини. То есть я знаю, что не такая, как была раньше… – Стеф поднимает глаза почти сконфуженно.

Боже ты мой, что за девушка!

Вероятно, самая прекрасная девушка, какую я видел в жизни – внутренне и внешне, – стоит посреди номера, смущается, чувствует себя ужасной только потому, что набрала несколько фунтов, дав жизнь человеку, черт побери.

Подойдя к ней, я забираю у нее шелковую пижаму (или что там это еще) и бросаю на пол. Положив руки ей на талию, я притягиваю ее к себе, так что наши лица почти соприкасаются. Я провожу руками по ее спине, шее, потом вниз, прослеживая изгибы тела под платьем, и все это время не отвожу глаз от ее лица.

– Я помню это тело, – шепчу я ей.

Она напрягается немного, когда мои руки скользят по ее грудям, которые с прошлого года немного увеличились. Ее талия и бедра стали более отчетливыми. Когда мои руки скользят по ее животу, я нежно ее целую. Она прижимается ко мне, хватает меня за волосы. Сжимаю ее ягодицы, тяну наверх платье, собираю складками, стягиваю с ее тела. Платье оказывается на полу, и она стоит передо мной только в черном лифчике и трусиках.

Нежно проведя пальцами от ее бедер до грудей – отчего она хихикает, – я беру ее лицо в ладони. Проведя большими пальцами по губам, я приникаю к ней лицом, так что ее яркие зеленые глаза оказываются совсем близко.

– Ты никогда не была прекраснее, – говорю я ей. И совершенно искренне.

Стеф улыбается, отчего загораются ее глаза. В углах глаз собираются морщинки, сами глаза приобретают собственный характер. Обычно, когда я делаю ей комплимент, она отводит взгляд: упирается им в пол или смотрит неловко за окно. Но на сей раз она этого не делает. Она смотрит прямо на меня.

– Спасибо, – тихонько говорит она.

Она не должна говорить ничего больше. Ее глаза говорят достаточно красноречиво.

К половине двенадцатого мы перебрались в кровать, выпив каждый по бокалу вина и по чашке чая, и болтаем в постели, не задернув занавески на окнах. Луна словно бы висит сразу над окном, а потому проливает света внутрь ровно столько, чтобы развеять угольную черноту.

Идеальное освещение.

Мы болтаем о том, что живем в одной местности. О том, как ждем, что наткнемся друг на друга, и в то же время этого боимся. Мы договариваемся, мол, следует избегать друг друга, если будем с другими людьми. Если мы оба будем одни, можно будет остановиться и коротко поболтать, но даже это будет опасно.

– Конечно, было бы возможно видеться чаще теперь… – произносит Стефани, ее нежный голос доносится из темноты.

– Возможно. Но, вероятно, лучше оставить все как есть. У нас ведь получается, как считаешь? – Я с трудом выдавливаю слова.

Я благодарен за тот факт, что в номере темно и Стеф не видит, как мне больно это говорить, ведь я лежу на боку лицом к ней. Наши пальцы переплелись в разделяющем нас пространстве.

– Разве тебе не хотелось бы видеть меня чаще? – осторожно спрашивает она.

Боже, да! Все время.

Я на секунду задумываюсь над ответом, не потому, что не знаю, каков он, а потому, что мне физически трудно это сказать.

– Стефани, – начинаю я и умолкаю. – Время, которое я провожу с тобой, такое… такое особенное, и оно мне так ценно… но я не могу позволить, чтобы оно стало чем-то большим, чем есть теперь.

Она молчит, что всегда не слишком хороший знак.

– Но мы все равно можем иметь все это… только… чаще, – предлагает она.

Я провожу пальцами вверх по ее руке, по ее плечу, забираюсь в волосы. Придвинувшись к ней ближе, я знаю, что должен это сказать, пусть даже это причинит ей боль.

– Так будет еще тяжелее. Я увижусь с тобой на несколько часов, потом я захочу провести с тобой ночь. А тогда я захочу провести с тобой выходные. Потом неделю, потом начну тебе звонить, чтобы узнать, как прошла твоя неделя, или писать сообщения с утра, потом подкарауливать тебя среди недели, просто чтобы увидеть твое лицо…

Она все еще молчит, ее дыхание чуть учащается. Я чувствую, что Стеф расстроена.

– Знаешь, сколько раз я едва тебе не позвонил? Сколько раз едва не нажал на кнопку «Вызов»? Хотел позвонить в надежде, что попаду на голосовую почту – лишь бы услышать твой голос? – спрашиваю я. – Больше, чем ты можешь себе представить.

– И что тебя останавливало? – спрашивает она.

– Я могу видеться с тобой, только если у нас строгие ограничения. Становится слишком опасным видеться с тобой чаще, чем…

– Ну, если ты так считаешь и если чувства ко мне для тебя слишком опасны… это само по себе вызывает вопросы… тебе, наверное, надо подумать о…

– Да, знаю. Но… боже… как же все сложно…

– Только ты можешь на них ответить, – продолжает она.

– Ты всегда знала, каков расклад, Стеф, знала, что я никогда не уйду…

– Да, но…

– Нет, я должен это сказать. Моя жизнь была бы гораздо проще, если бы я не любил свою жену, или будь она последней дрянью, или будь я совершенно несчастен. Мне бы очень хотелось, чтобы так было, потому что это очень облегчило бы жизнь всем нам. Но у меня – просто не тот случай… – говорю я, понятия не имея, как она это воспримет, но ей надо это услышать. – И мне очень трудно уложить это в голове. У меня от тревоги сердце разрывается, Стефани, и душа не на месте.

Перевернувшись на спину, я провожу руками по волосам. Что, черт побери, я делаю с этими женщинами? Я не заслуживаю ни одной из них.

В номере повисает тяжелая тишина, огромная, как целая жизнь. Стефани должна знать, но, произнося слова вслух, я чувствую, будто намеренно ее предаю.

– Я знаю, что это тяжело. Для нас обоих, – говорит она, прижимаясь ко мне. – Давай тогда оставим все как есть. Ты прав, так проще.

Я обнимаю ее, целую в макушку. Пахнет от нее божественно. Не знаю, чем именно – каким-то женским шампунем, – но невероятно.

– Спасибо за честность, – шепчет она в темноте.

– Я всегда стараюсь быть честным… с тобой.

– Хотя это не всегда легко, – продолжает Стеф. – И я это ценю. Это помогает мне понять, кто ты.

– Спасибо. – Я киваю в темноте. – Видишь ли, это в обе стороны работает. Ты тоже можешь говорить со мной. Я выслушаю, если тебе захочется поделиться чем-то важным.

– Например?

– Чем угодно.

– Чего ты от меня добиваешься, Джейми? – тихонько спрашивает она, водя пальцами вверх-вниз по моей груди.

Я медлю с ответом. Я знаю Стеф вот уже пять лет, и она никогда не говорила мне об этом – во всяком случае, напрямую. Отпущенное нам время так коротко, так драгоценно, что мы тщательно выбираем темы. Мы стараемся, чтобы они были оптимистичными, пытаемся не задумываться над тем, как дурно то, что мы делаем. В конечном итоге мы же делаем это потому, что не можем иначе.

Но я знаю, что в ее жизни есть нечто важное, что затронуло самую ее суть. Она упоминает это вскользь время от времени: иногда будто сознательно вставляет в разговор, иногда роняет, не замечая. У нее загораются глаза, когда она упоминает ее. Они сверкают и собираются морщинками всякий раз, когда она говорит о своей маме. Лицо Стеф расплывается в улыбке. В безудержной улыбке.

– Не хочешь рассказать мне про маму? – шепчу я. Вопрос просто срывается у меня с языка.

Я чувствую, как ее тело напрягается. Ее пальцы прекращают ласкать меня, она кладет ладонь мне на грудь. Подняв ее ладонь к губам, я целую костяшки пальцев и возвращаю ее на прежнее место.

– Что?

– Мне хочется чуть лучше тебя понять, и это единственная часть тебя, о которой я ничего не знаю, – объясняю я. Я никогда не забуду, какую боль видел в ее лице в тот день в Национальной портретной галерее в прошлом году в Лондоне, когда она смотрела на победивший в конкурсе портрет.

– Это – худшее, что со мной случалось, Джейми, – говорит она, зарываясь лицом мне в плечо.

– Понимаю. Поэтому и хочу знать больше.

– Но… тебе многое может не понравиться, – говорит она неохотно. – Много нехорошего обо мне…

– Невозможно. Нет ничего, что ты могла бы мне про себя рассказать и что изменило бы мое о тебе мнение, – отвечаю я. И это правда. – Я знаю, рассказывать бывает страшно, – продолжаю я, глядя в темноту за окном, гладя ее волосы правой рукой. – Но я хочу знать о тебе все.

Я чувствую, как Стеф делает глубокий вдох.

– Ладно, – говорит она. – Давай расскажу тебе о чудесной женщине, которую звали Элейн Карпентер…

* * *

Мы проговорили много часов. Точнее, Стефани говорила, я слушал. Нам нужно было это сделать. Поначалу ей было нелегко, слова давались с трудом. Я все время ее обнимал. Я радовался, что темно и что Стеф лежит головой у меня на плече, потому что и сам старался изо всех сил сдержаться. Я никогда не слышал, чтобы кто-то так честно и трагично говорил об утрате близкого человека. Это было так мучительно и реально. В какой-то момент она заплакала, и я крепко ее обнял.

– Не отпускай пока, – попросила она, и я так и сделал.

Теперь все кажется логичнее: почему она вышла замуж за Мэтта, почему ей нужно все это, нужен я, как она стала такой, какая есть. Этой девушке просто нужно, чтобы ее любили.

Стеф заснула у меня на руках, а я лежал без сна, думая обо всем, что она рассказала. Мне бы хотелось сделать больше, чтобы ей помочь, хотелось бы быть с ней рядом. От этого я расстроился немного сильнее прежнего. Можно подумать, легко отстраниться, если видишься только раз в год, но нет, отстраниться гораздо сложнее. Или становится сложнее с течением лет.

К тому времени, когда наступило утро и взошло солнце, я несколько раз проваливался в дрему и просыпался. Плюс сна с открытым окном в том, что естественный свет падает прямо на кровать. Стефани прекрасна – особенно когда лежит в кровати и спит. Всегда радость – видеть ее спящей.

Я бужу ее нежными мелкими поцелуями в ее шею, которые ей так нравятся. В этот момент мы обычно соскальзываем в медленный утренний секс, но не сегодня. В этот уик-энд мы вообще сексом не занимались, и меня нисколько это не трогает.

Завтрак в постели, за которым следует опять болтовня, – идеальное времяпрепровождение в воскресное утро. Я вижу, что она чувствует себя уязвимой после всего, что наговорила прошлой ночью. Стеф то и дело извиняется, спрашивает, не изменилось ли мое мнение о ней. Как, скажите на милость, оно могло бы поменяться? А если и изменилось, то только к лучшему.

Мы не можем задерживаться так долго, как в прошлые годы. Стефани нужно вернуться к Эви и сделать что-то по работе.

– Поверить не могу, что твой папа тащит тебя на работу, когда ты в декрете!

– Да это, собственно, и не работа. Это для благотворительного мероприятия, которое мы устраиваем каждый год. В память о маме… – Она улыбается.

– А, ладно. Звучит неплохо. А что за мероприятие?

– Ну, как ты помнишь по моим вчерашним излияниям, мама была художницей… местного масштаба… и после ее смерти мы учредили премию ее имени. Каждый год мы устраиваем конкурс для местных художников, – говорит она, поднимая ее брови.

– Вот как?

– Ага, и кстати, ты теперь попадаешь в эту категорию. То есть ты же теперь местный…

– Пожалуй, да. Но думаю, это было бы неправильно.

– Не знаю. Но ты же хорош. У тебя же явно хватит таланта. Но я понимаю, – улыбается она.

Расставание, как всегда, мучительно. Я буду скучать по ней больше обычного. Возможно ли, что сегодня я люблю ее больше, чем вчера? А ведь кажется, что именно так.

Мы прощаемся быстро, потому что я знаю, что она заплачет – Стеф всегда плачет. Никаких рыданий, но я всегда вижу, как на глаза у нее наворачиваются слезы. Сверкающая пленка в огромных зеленых глазах, когда она отчаянно моргает, чтобы сдержать слезы. У меня всякий раз сердце разрывается.

Поэтому, чтобы минимизировать боль, мы прощаемся быстро, словно пластырь срываем. Секундная смерть, и надеешься, что боль стихнет. Вот только боль затягивается на недели. Я только о ней и могу думать.

Поцелуй, объятие, Стефани садится в машину и трогается.

Она уехала.

Я механически протягиваю остаток дня, надеясь, чтобы он поскорей закончился. Мы с Себи идем в парк, а Хелен – встречаться с подругой. Стоит классический ветреный осенний день, и мы кутаемся в свитера и теплые пальто. Хорошо глотнуть свежего воздуха. Когда мы возвращаемся домой, Хелен заводит разговор о том, где хочет провести Рождество, и я огрызаюсь и в результате чувствую себя виноватым. В качестве компенсации за то, что я изменяющий жене подлец, я готовлю ужин. Впрочем, толку с этого никакого.

К счастью, Хелен рано ложится спать, а Себ нагулялся в парке, поэтому к 23.00 я в полном одиночестве сижу внизу. Боже, что творится у меня в голове? Сколько еще я протяну? Я не могу так продолжать.

В 23.13 раздается негромкое «дзинь». Это Стефани.

«Сообщение от Стиви: Я знаю, что эту группу ты, возможно, не знаешь, но стихи…»

Ссылка на видеоролик YouTube перебрасывает меня к трем девушкам, которые идут по аэропорту, ролик перемежается сценами из фильма. Этот фильм под названием «На самом деле любовь» меня не один десяток раз заставляли смотреть за прошедшие годы, как правило, на Рождество. Песня – «Слишком поглощен тобой» группы «Шугарбейбс».

А я своей песней хочу сказать все до последней капли. Это нечто драматичное и эпическое. Я спрашивал себя, не слишком ли это, но она как будто подходит моему нынешнему состоянию… в этот момент. И я хочу, чтобы Стефани знала.

Введя в тело сообщения ссылку на видео, я добавляю фразу:

«Мне нужна твоя любовь…»

Нажав «Отправить», я знаю, что на целый год это все. Надеюсь, ей понравится. Песня передает абсолютно все, что я хочу и что мне нужно сказать в этот момент. Слушая ее, я вспоминаю лицо Стефани, ее кожу, волосы, думаю о том, что чувствую рядом с ней и как никто и ничто не давал мне почувствовать такое прежде.

В этом ролике есть что-то от старой школы. Голос солиста похож на жидкий бархат. Учитывая тот факт, что он живьем поет перед аудиторией, поразительно, насколько хорошо у него получилось.

«Освобожденная мелодия» Райтес Бразерс говорит все, что я должен сказать.

Глава 15

Сентябрь 2012 года

Стефани

Последовательность всегда одна и та же. Она никогда не меняется.

Больше всего меня пугает, насколько верно она отражает то, что на самом деле случилось. Словно бы мой мозг запечатлел каждую деталь того, что произошло за те двадцать минут, сохранил, впитал, как губка поглощает воду.

Я всегда ненавидела уроки французского. На них мне было скучно до слез, и я никогда в его изучении не преуспевала. Какие-то предметы тебе даются, но языки – это явно не мое. Мне казалось, это сущая муштра. Правила и все такое. Только что кончилась большая перемена на ланч.

Снаружи стоял лютый мороз, начали падать гигантские снежинки, снег шел все быстрее и гуще. Школа выглядела такой красивой в эту погоду, – впрочем, она в любое время года смотрелась красиво. Уверена, родители именно за это и платят такие деньги: элитная школа у реки, с плакучими ивами и скамьями, на которых можно сидеть, читая Байрона, отличный пейзаж в любую погоду. В дни открытых дверей, надо признать, она производила впечатление.

В классе, когда мы вошли, было холодно, даже серые шерстяные колготки оказались недостаточно толстыми, у меня все равно мерзли ноги. Я завернулась в темно-синий блейзер в попытке сохранить тепло. Заплетенные в косу длинные светлые волосы свесились мне через плечо. Я как раз достала учебники и пенал, когда в класс вошла миссис Сомерсон и сказала, что ей надо со мной поговорить. Как будто никакие неприятности мне не грозили, ведь она даже раздвинула губы в улыбке. Но улыбка была не счастливая, а скорее из разряда «ах ты бедная девочка».

Выходя из класса, я чувствовала, что все на меня смотрят, и недоумевала, в чем же дело. Почему меня забрали с урока французского языка в 13.23 в пятницу, 3 декабря 1993 года, когда идет снаружи снег?

Ни с того ни с сего меня пронзила догадка, что случится нечто важное, меня захлестнули дурное предчувствие и паника. В коридоре, ведущем в кабинет директрисы, было жутковато тихо, с каждым шагом эхо от стука ее каблуков отдавалось от стен. Изо всех сил стараясь ступать вдоль линии между двух старых половых досок, я решила, что это странно, ведь никогда раньше со мной такого не случалось. Я никогда не бывала в ее кабинете, я не знала, чего ожидать. Такого следовало бояться. Дверь была огромная и темная, с золотой табличкой, на которой значилось ее имя. Повернув тяжелую латунную ручку, она толкнула дверь и пропустила меня вперед.

Едва я увидела его в кабинете, я все поняла.

Папа сидел на краешке дивана: глаза красные, кулаки стиснуты, подбородок опирается на руки. Подняв голову, он увидел, что я переступила порог, и встал, стараясь не плакать.

Я услышала, как за мной захлопнулась дверь. В помещении было тихо. Мое дыхание стало более тяжелым и глубоким. Я начала задыхаться от ужаса и немыслимого горя.

– Она умерла, да? – спросила я.

Тут силы папе изменили, и он разрыдался.

На этом моменте я всегда просыпаюсь.

Когда у меня самой появился ребенок, я заново стала горевать по маме. До тех пор я не вполне понимала, через что она прошла как мать, ей было двадцать семь, когда она меня родила. Когда родилась Эви, я начала ценить то, что она делала для нас, жертвы, на которые ради нас шла, ответственность, которую на себя взяла, чтобы мы выросли полноценными личностями. Но главным образом позаботиться о том, чтобы мы чувствовали себя любимыми.

Я все еще думаю о ней каждый день.

Мне больно, когда подруги говорят, мол, ходили выпить с мамой кофе. Мне хочется плакать, когда я вижу, как гордые бабушки толкают перед собой детские коляски с внуками. Мне так хочется просто позвонить маме и попросить заглянуть. Мне хочется задать ей уйму глупых вопросов: «Вот так надо купать детей?», «Как лучше всего заставить срыгнуть?», «Я хоть что-нибудь правильно делаю?».

Меня повысили до «директора по маркетингу». В реальности это сводится к новому титулу и прибавке к зарплате за ту же работу. Папа однажды притащил меня к себе в кабинет и сказал, что я заслужила это упорным трудом. Нет, я, конечно, много тружусь, но я только что вышла из декретного отпуска, поэтому он скорее хотел повысить мою самооценку, чтобы убедиться, что я не впаду в какую-нибудь постнатальную депрессию, и ничего больше.

После рождения Эви я вернулась на работу на неполную ставку. Всего три дня в неделю. И даже так кажется, что чересчур. Посмотрим, как пойдет. Мне ненавистно от нее отрываться. Такое ведь напряжение, верно?

Женская власть! Феминизм правит миром! Почему наличие детей должно рушить женщине карьеру?!

Правда в том, что я сомневаюсь, хочу ли вообще работать. Я бы предпочла сидеть дома с Эви, смотреть, как она растет и учится. Обнимать ее, наблюдать, как меняется ее мордашка. Она только-только начинает ходить. Цепляясь за диван ради равновесия, бросается почти бегом по комнате, и несет ее только инерция. Я улюлюкаю, хохочу и хлопаю, следя за ее пробежками. Мы визжим и хлопаем, и она попадает мне на колени. Я всякий раз плачу. Моя маленькая девочка. Она так гордится собой.

Я хочу смотреть, как Эви все делает в первый раз. Но Мэтт настаивал, чтобы я вернулась на работу. У меня не было сил ему сопротивляться. А потому на три дня в неделю Эви отправляется в детский сад. Я чувствую себя ужасно виноватой. Но когда ты женщина, что бы ты ни сделала, все будет скверно, правда? Если работаешь, то пренебрегаешь ребенком. Если сидишь дома, запускаешь себя и свою карьеру. Так или иначе, тебе не победить.

В тот конкретный сентябрьский день я все утро металась с чертовым стрессом, поскольку нужно было как можно скорее отвезти Эви в детский сад и сразу после этого ехать на совещание в Питерборо. Вот только когда я приехала в детский сад, выяснилось, что там потоп, сотрудники отправляют родителей и их кричащее потомство по домам. Сидя в машине, я обзвонила всех, кого знала, кто мог бы помочь. Все были заняты или на работе как раз утром этого понедельника… или, может, просто сделали вид, услышав, как вопит на заднем сиденье Эви.

У меня не было выбора, осталось только поехать на работу и принести Эви с собой в офис. Какое клише: женщина в деловом костюме, под мышкой ребенок, на плече сумка с подгузниками.

– Папа! – кричу я через весь офис.

Он немедленно оборачивается, и я вижу, что он сегодня принарядился: темно-синий костюм, угольно-черные волосы уложены по моде шестидесятых (в папином случае это подразумевает «Бриолин-крем»).

– Стеф! Что Эви тут делает?! – восклицает он, выхватывает у меня внучку и начинает издавать воркующие звуки.

– В детском саду потоп, у меня через час важное совещание в Питерборо, за ребенком присмотреть некому. Мэтт в Лондоне. Помоги мне! – на одном дыхании тараторю я.

– Прости, Стеф, у меня три встречи без перерыва.

– Вот черт! – ругаюсь шепотом я, забыв, где нахожусь.

Папа смотрит на меня поверх очков в золотой оправе. Он вообще умеет заставить меня почувствовать себя шкодливой девчонкой.

– Тебе придется отменить совещание, – говорит он.

– Но на наше место метят два конкурента. Мы несколько месяцев этой встречи добивались. Мы не можем.

– Ладно, – говорит он, оглядывая офис. – Если, конечно…

– Если что?

– Просто выслушай меня…

– Папа, в настоящий момент я согласна на что угодно! – кричу я.

– Я мог бы выделить тебе одного из интернов по программе «Еще один шанс», пусть он присмотрит за Эви до ланча?

Я смотрю на него как на сумасшедшего. У меня взаправду отвисает челюсть.

– Что? Ты хочешь, чтобы я оставила ребенка с одним из твоих наркоманов? – переспрашиваю я и тут же жалею, едва эти слова срываются у меня с языка. – Извини, неудачная формулировка. Но сам знаешь…

– Стефани, – говорит отец, и лицо у него строгое. – Прояви немного сочувствия, ладно? Эти люди через многое прошли и приложили немало усилий, чтобы вернуться к нормальной жизни. Они – достойные люди, которые хотят, чтобы кто-то в них верил.

Эви гулькает и дергает меня за волосы, пока папа произносит свою торжественную речь, от чего я чувствую себя ужасно. Он прав, конечно.

Я перевожу взгляд на шестерых интернов по программе: нормальные люди, ничем не отличаются от нас. По виду и не догадаешься, что у них были какие-то проблемы. У одного была проблема с алкоголем. Другой подсел на наркотики. Третий был клептоманом. Они все обратились за помощью, надеясь на лучшую жизнь. После строгой проверки их приняли в программу «Еще один шанс», которая идет с тех пор, как папа начал свой бизнес. Каждый год он выбирает шесть кандидатов и на полгода дает им работу, зарплату и хорошие рекомендации, если они достойно себя проявят. Кое-кто после этих шести месяцев остается работать у него.

– Хорошо, – неохотно говорю я, отдавая Эви. – Я вернусь к ланчу.

Я смотрю, как папа относит мою дочку одной женщине-интерну. Она протягивает руки и улыбается Эви, которая тут же тянется, чтобы ее приласкали.

Наверное, иногда нужно просто иметь немного веры в людей.

* * *

– Ну и как сегодня ваша восхитительная дочурка? – спрашивает Джейн, едва мы садимся. – Кстати, вы прекрасно выглядите.

– Спасибо, – отвечаю я и смеюсь над собственным состоянием.

Я попала под ливень, пока бежала от машины до подъезда, и за двадцать секунд промокла до нитки.

– Это новая мода такая – стиль «естественно утонувшей крысы», – смеюсь я, глядя, как вода капает с моих волос на тонкий изумрудно-зеленый свитер. Мои голубые джинсы превратились в темный деним, и я могу категорически утверждать, что сегодня не самый подходящий день для конверсов. Достав пудреницу с зеркалом, я вытираю лицо.

– Она просто чудо! В прошлом месяце мы устроили небольшой праздник по случаю ее первого дня рождения. Очень забавно и мило, – объясняю я Джейн, стирая потекшую подводку для глаз.

– Замечательно! Как у вас с Мэттом?

Я растягиваю губы в улыбке, которая отведена у меня для «все в целом нормально», – я всегда так улыбаюсь, когда она – или вообще кто угодно – задает подобный вопрос.

– Ну… знаете. Прекрасно. Как обычно.

Джейн кивает. Все это она видела и слышала раньше. Ничего нового.

– В следующем месяце вы встречаетесь с Джейми? – внезапно выстреливает она.

Я совершенно не готова к такому прямому вопросу о Джейми. Это словно бы срывает все защиты, заставляет меня чувствовать себя виноватой и дурным человеком. Мне стыдно. Но ведь то, что я делаю, неправильно, а значит, наверное, я заслуживаю таких ощущений.

– Да, – отвечаю я.

– И что вы в связи с этим чувствуете?

– Волнение. – Я улыбаюсь. Джейн знает эту улыбку, она так часто ее видела. Я знаю, что она ее просекла, так что я первой указываю на происходящее. – Я просто ничего не могу с собой поделать, улыбаюсь, когда думаю о нем. Даже после стольких лет. Ничего не меняется. Вот что он со мной делает! – вырывается у меня, потому что мне кажется, мне нужно оправдаться.

– У вас особые отношения, так вы воздействуете друг на друга. Уверена, с ним происходит то же самое.

Джейн вертит в правой руке ручку. На ней сегодня очаровательные синие лодочки на шпильке. Я всегда обращаю внимание на ее туфли. Для представительницы медицинской профессии Джейн довольно гламурная. По ней видно, что она не станет слепо следовать правилам. А еще мне нравится, как она красится: во время всех до единого сеансов, на каких я была, на ней была ярко-красная губная помада – правду сказать, я не могу решить, этот оттенок подходит или совсем не подходит к ее ярко-рыжим волосам. У нее поистине броская внешность. Я очень завидую ее собранности и уверенности в себе, мне хотелось бы больше на нее походить. У моей мамы все это было, а у меня нет.

– Ну да, надеюсь. То есть вы понимаете, о чем я. Я чувствую себя очень виноватой, когда это говорю, но очевидно… – мямлю я.

– Знаю, что чувствуете…

– Но да, я увижусь с ним в следующем месяце. В том же самом месте. Я предвкушаю, как почувствую себя…

Я оглядываю комнату в поисках подходящего слова, которое хотя бы отдаленно описало бы мои чувства в ночь с Джейми.

– …особенной, – наконец решаюсь я. – И дело не только в сексе. Я просто люблю находиться в его обществе. Говорить с ним, пить с ним вино, целовать его, смотреть на него… – Мой голос стихает, я издаю нервный смешок, ежась над последними своими словами.

– Да, вы сказали, что прошлый раз, когда вы с ним виделись, вы не занимались сексом? – спрашивает она.

– Вот именно. Прошло лишь несколько месяцев с рождения Эви, и казалось… неправильным. Поэтому мы только делали… что я перечислила… и все равно было… замечательно, – разливаюсь соловьем я.

– Он чувствовал то же самое?

– Да. Джейми был не против. Нисколечко. С ним я чувствую себя самой везучей на свете. Почему бы еще я согласилась встречаться с ним всего один раз в год? Ожидание стоит того. На протяжении двадцати четырех часов я так счастлива!

– Мне хотелось бы кое о чем вас спросить, Стефани, – начинает Джейн, склоняя голову набок и упираясь взглядом в блокнот. Я достаточно часто такое видела и знаю, что она хочет что-то до меня донести.

– Ладно, – отвечаю я, инстинктивно закидывая ногу на ногу и скрещивая руки. Я не знаю, почему я так делаю, ведь, будучи психологом, она знает, что я с самого начала пыталась защищаться.

– По сути, ваши отношения с Джейми базируются на встречах один раз в год. Вы говорите, что по различным причинам он делает вас невероятно счастливой, но также, что существуют причины, почему вы не можете быть вместе, – и я это понимаю…

Я стараюсь следить за ее словами с каменным лицом. Но чувствую, как все мое тело напрягается, пока она об этом говорит. Мне кажется неправильным, что кто-то анализирует наши отношения, и я внезапно чувствую, что предала Джейми, рассказав про него Джейн. Возможно, это был не самый умный ход.

– …но мне хотелось бы знать, почему вы соглашаетесь быть настолько счастливой только один раз в год?

– Что? – Я смотрю на нее недоуменно. – Я думала, вы спросите о моих отношениях с Джейми.

– По сути, мой вопрос с ними связан.

– Я не уверена, что понимаю вопрос, Джейн… – Я понятия не имею, к чему она клонит.

Джейн видит, насколько мне не по себе от этого разговора. Стараясь, чтобы мне было комфортнее, она закрывает свой блокнот и прислоняет его к ножке кресла. Теперь мы с ней просто болтаем.

– Сколько это уже продолжается, Стефани? Шесть лет?

Я киваю.

– Почему столько лет вы соглашаетесь чувствовать себя нелюбимой?

Я молчу, только слушаю.

– Почему вы соглашаетесь быть бесконечно счастливой только один уик-энд из пятидесяти двух в году? Вы ведь должны быть счастливы каждые выходные, Стефани…

С вами не случалось, чтобы чьи-то слова выбили у вас почву из-под ног? Когда слышите слова и кровь приливает у вас к голове со скоростью миллион миль в час? То есть физически это, разумеется, невозможно, просто ощущение такое. Когда ваше сердце начинает биться быстрее не от какой-то физической угрозы, а от слов. Слова обладают силой. Когда Джейн так говорит, у меня возникает чувство, будто мне вкололи адреналин. Внезапно я смотрю на собственную жизнь словно через подзорную трубу – это не я как таковая, это кто-то другой.

Добрую минуту я молчу. У меня нет ответа. Ни малейшего. Но она-то, конечно, знает. Но мне не скажет. В любой момент Джейн сейчас вытащит чертовы диаграммы с треугольниками и заставит меня проговаривать что-то, что представляется мне ответом, но она его не получит. Вопрос совершенно сбил меня с толку.

– Не знаю, – отвечаю я наконец.

– Нет, знаете, – возражает она. – В глубине души знаете. Всегда знали.

– Хорошо, ладно, небесного блаженства я с Мэттом не испытываю, но я построила себе эту жизнь, теперь придется ею наслаждаться, – отвечаю я, как угрюмый подросток.

– Вы же знаете, что правда гораздо глубже, – говорит она. – Если бы вы действительно захотели, то могли бы завтра же уйти от Мэтта, найти себе кого-то еще, кто ценил бы вас и заставлял бы чувствовать себя особенной, как это делает Джейми. Вот только тогда вы были бы счастливы все время, а не один уик-энд в году.

– Но… все было бы не так, – разочарованно вздыхаю я. – Все не так просто…

– Да, не просто. Так скажите, почему вы на самом деле так поступаете?

У Джейн есть манера так со мной иногда говорить – авторитарно и строго и одновременно по-доброму и заботливо. Я решительно понятия не имею, как ей это удается, но ее почти невозможно ненавидеть, ведь я знаю, что она просто заботится обо мне. Ну, во всяком случае, в профессиональном смысле.

Я правда не знаю…

Я бросаю взгляд на круглые часы на светло-серой стене. Девять минут пятого. Осталась еще пятьдесят одна минута допроса. Мы обе молчим, тиканье громким эхом разносится по комнате. Джейн любит долгое молчание, а я ненавижу. Думаю, для нее молчание – жутковатая психологическая тактика, чтобы вызвать у меня стресс или дождаться, когда я расколюсь под давлением. Так или иначе мне тишина ее не нравится, и она знает это.

– Просто это моя жизнь, так? Берешь что дают, верно? Кому-то на роду написано прожить долгую, счастливую идеальную жизнь, полную любви. Просто так получилось, верно? Все складывается в их пользу. Кто-то встречает идеального парня и получает работу мечты. Они играют идеальную свадьбу и наводняют фотками Facebook. Все говорят, мол, какими влюбленными они выглядят, как чудесно смотрятся вместе, их фото получает сто тридцать лайков. Потом она беременеет, да? И у нее идеальные роды без медикаментов, и сразу после – классическая фотография с «ребенком у груди», и все говорят, как потрясающе она выглядит сразу после родов. А потом у них счастливый брак с младенцем. Они предвкушают «вечера для них двоих» и редкие выходные вне дома. Они все еще рады друг другу. Любят друг друга. Они – команда.

– И у вас этого нет?

Я издевательски смеюсь, смотрю в потолок.

– Я в конечном итоге вышла замуж из лояльности, а еще из чувства долга перед родными, учитывая, через что они из-за меня прошли. Я работаю на своего отца, делаю то, что мне неинтересно. Я не радовалась в день свадьбы, и большую часть дня мне хотелось убежать, чтобы выплакаться в туалете. В роддоме мне сделали экстренное кесарево сечение, так что я даже родить как следует не могла. Я в целом уверена, что мужа я по большей части раздражаю. И я люблю другого мужчину.

Я почти задыхаюсь, так быстро я все выпалила. Один из редких случаев, когда говоришь быстрее, чем работает мозг, и что сказала, понимаешь, только когда закончила.

– И поэтому вы обрекли себя на жизнь без счастья? За то, что считаете себя… какой? Невезучей?

– Нет… да… послушайте, я не знаю… – Я всплескиваю руками, смотрю в окно, на беспощадный ливень снаружи.

С Джейн так трудно, потому что, раз что-то сказав, уже нельзя забрать это назад. Она все записывает и не преминет напомнить через несколько месяцев, а то и лет. Я тщательно обдумываю мои следующие слова, прежде чем их произнести.

– Послушайте, просто, на мой взгляд, чем большим людям ты открываешься, тем слабее становишься и тем большему риску боли себя подвергаешь.

– Весьма циничный взгляд на жизнь, – говорит Джейн. – Как вы вообще рассчитываете стать счастливой? Вы планируете вечно оставаться несчастной?

Я всматриваюсь в нее, зная, что она меня провоцирует. Боже, ну почему она так хорошо умеет пользоваться молчанием? Она не отведет взгляд, даже если я буду смотреть на нее в упор. В этой игре Джейн всегда выигрывает. И зачем я только пытаюсь?

– Почему вам всегда надо подходить так клинически? – спрашиваю я.

– Это моя работа, – улыбается она. – Я хочу, чтобы вы об этом подумали, Стефани, – говорит она. – Серьезно подумали. Почему согласны довольствоваться счастьем всего один уик-энд в году?

От одного того, что она задает этот вопрос, мне становится не по себе, потому что я знаю, что на то есть причина. У Джейн всегда есть причина, и она всегда права.

Глава 16

Суббота, 13 октября 2012 года

Стефани

Текстовое сообщение от Джейми: «Извини. Я, возможно, немного опоздаю. Хелен нужно на работу, она вернется во второй половине дня или ближе к вечеру. Приеду, как только смогу. Очень жду встречи»

Я снова и снова перечитываю сообщение.

Уже четыре часа, Джейми уже следовало бы подъезжать. Теперь, если повезет, поспеет к ужину. Знаю, мне не следует злиться. Он ничего мне не должен. Вот только на самом деле он кое-что мне должен: эти выходные один раз в год. А он опаздывает. Я что, слишком многого прошу?

Я сбрасываю сексуальные черные лодочки на шпильках, которые надела, готовясь к его приезду. Они отскакивают от пола, валяются как нечто дохлое – разительный контраст с теми минутами, когда я одевалась и они гордо стояли в ожидании, когда их наденут. Что, по его мнению, мне делать эти несколько часов? Я в буквальном смысле разоделась, а пойти мне некуда. Можно спуститься в бар. Какой смысл торчать в номере?

Внизу слоняются немногочисленные постояльцы, по большей части пары. Без сомнения, все сбежали сюда на секс-уик-энд. Все женщины в вечерних платьях (как и я), даже мужчины расстарались. Наверное, без спутника я тут как бельмо на глазу.

Мне очень нравится здешний бар: декадентский, элегантный, кажется аутентичным. Мне нравится королевский, темно-красный декор: смело, но не вульгарно. Днем огромные окна пропускают уйму света, а когда темно, позволяют видеть, что за ними, благодаря наружному освещению. Классический образчик «приближенности окружения» – если хотите знать мое мнение. И мне очень нравятся огромные портреты лордов – или кто там они еще, – которые висят по стенам в золоченых рамках. Они так старомодны. В самом баре какая-то величественная атмосфера, и я ее обожаю.

Наверное, мне придется просидеть тут довольно долго, поэтому я заказываю бутылку белого вина, – бармен симпатичный и молодой (уверена, достаточно молодой, чтобы быть моим биологическим сыном). Под окном стоит красно-оранжевый диван с удобными на вид подушками, и, устроившись на нем, я начинаю пить.

Полтора часа спустя бутылка пуста, а я захмелела. Люди приходят и уходят, поглядывают на белокурую «девчонку» в углу, на ту, что в сексуальном, черном приталенном платье с открытыми плечами – да, да, на меня. После прошлого года мне хотелось постараться, я вырядилась под сексуальную кошечку. Я даже волосы феном уложила перед приездом. Чувствую себя девчонкой с гламурного плаката пятидесятых годов.

От Джейми ни слова, и на его сообщение я не ответила. Все это время я думала над тем, что сказала в прошлом месяце Джейн. Бывало с вами такое, когда вам кто-то что-то скажет и в вас словно молния ударила? Когда чьи-то слова отзываются в вас так, как и помыслить невозможно. Вот что со мной было после того ее замечания.

«Почему вы соглашаетесь быть счастливой только один уик-энд в году?»

Один вопрос. Десять слов. И это разрушило мой мир. Поскольку я не знаю, черт побери, ответа. Она-то ответ знает, я просто уверена. Но Джейн заставляет меня самой разобраться. Почему я не ищу счастья остальные триста шестьдесят три дня в году? Должно же где-то существовать счастье. Но где? Совершенно ясно, что не с Мэттом. Тогда почему я от него не ухожу? Если бы только все было так просто. Ответ явно следовало поискать до того, как мы с Мэттом поженились. Но мысли задним числом – забавная вещь, правда? То, что кажется «концом света» (как отказ от свадьбы) в двадцать шесть, уже не кажется таковым, когда вам тридцать два, вы замужем и у вас есть ребенок. Теперь есть юридические, моральные и эмоциональные завязки. Какой бардак.

Но у меня такое ощущение, что даже не в этом дело, что проблема глубже. Думаю, дело не столько в моей ситуации, сколько во мне самой. А еще я уверена, что Джейн считает, будто Джейми имеет к этому какое-то отношение, просто я не знаю какое… пока. В конечном счете я до всего дойду своим умом.

Заказав еще бутылку, я наблюдаю, как ночной портье разжигает в баре камин. Искры сыплются на тускло-черные плитки, когда он тычет в поленья кочергой. Обычно я не пью до приезда Джейми, но, учитывая, как сильно он собирается опоздать, чего еще вы от меня ждете.

Четверть седьмого, а от него все еще ни слова. Я притворяюсь – без публики, вообще ни для кого, – что его молчание меня нисколько не беспокоит, но каждые тридцать секунд проверяю телефон на предмет новых сообщений, – несмотря на тот факт, что экран загорелся бы, если бы что-то пришло. Хотя телефонная связь тут всегда была скверная, проблем с текстовыми сообщениями никогда не возникало, так что причина не в этом.

Ничего.

Я посылаю ответ.

Сообщение для Джейми: «Ты не мог бы сообщить, приедешь ли ты сегодня вечером? Время позднее, возможно, тебе уже не стоит ехать».

Я швыряю телефон на диван, и он приземляется экраном вниз. Хорошо. Плевать мне, ответит он или нет. Если Джейми хочет пропустить единственную ночь в году, когда ему везет настолько, что он может провести ночь со мной, это его проблема.

Агрессивно схватив бокал с большого журнального столика красного дерева перед диваном, я быстро делаю три больших глотка. Закинув ногу на ногу, я раздраженно качаю левой. Левая рука лежит у меня поперек тела, ладонь спрятана под правый локоть. Даже попытайся я, не могла бы выглядеть более сердитой. Уже через пару минут из-под телефона выбивается яркий свет. Я хватаю мобильный.

Сообщение от Джейми: «Мне очень, очень жаль. Хелен вернется около 20.00, а значит, к 21.00 я, наверное, доберусь к тебе. Лучше поздно, чем никогда! Жду не дождусь, когда тебя увижу».

К девяти? И это в лучшем случае? Как он может писать так легкомысленно? «Лучше поздно, чем никогда»? Вот так все просто?

Сообщение для Джейми: «Прекрасно. Я в баре».

* * *

Следующие несколько часов я провожу в баре, все больше напиваясь. И все больше выхожу из себя.

После второй бутылки вина становится очевидно, что уик-энд загублен. Я слишком пьяна, чтобы получать удовольствие от вечера. Если бы я сейчас легла, то заснула бы. В настоящий момент пристальные взгляды, нежные поцелуи и поглаживания по спине – пустая трата сил. Целый год ожидания и предвкушения… растрачен попусту.

Открыв сотовый, я вхожу на Facebook. Щелкнув по функции поиска наверху, я ввожу имя – как делала это уже миллион раз раньше. Пусть даже имя часто встречается, ее возникает сразу – ведь я так часто его набирала.

Она улыбается с фотографии профиля: длинные волосы каскадом рассыпаны по плечам. На ней красивое, цветастое шифоновое платье – наверное, снимок со свадьбы или еще какого-то праздника. Я ничего такого не надела бы. Она полная моя противоположность. Рядом с ней, в костюме и галстуке, – мужчина, явно ее муж, он обнимает ее за плечи. Выглядит он красивым и умным и улыбается в камеру. Она в восторге, а почему бы и нет? Будь он моим, я тоже бы им хвасталась. Я не меньше ее была бы счастлива.

Это она. Хелен Добсон со своим мужем.

С моим возлюбленным, с Джейми.

Я часами копалась в ее профиле. Страница закрытая, но я могу получить доступ ко всем ее фотографиям профиля, на некоторых есть Джейми. На некоторых только она. Так или иначе это дает мне возможность заглянуть в его жизнь. Всякий раз, когда смотрю на него, это как автокатастрофа. Я знаю, что не должна, но не могу оторваться. Я не могу не смотреть. Я должна знать о ней все.

Все!

Как она одевается? Она хорошенькая? Он считает ее красивее меня? С ней весело? Интересно, косметикой какого бренда она пользуется? Интересно, они много вместе смеются? Они действительно так счастливы, как выглядят? С ней секс лучше, чем со мной? Джейми думает обо мне, когда занимается сексом с ней? Почему она выглядит настолько самодовольной? Да что, черт побери, в ней такого замечательного?

Правду сказать, лучше бы Facebook вообще не существовал. Когда мы только познакомились, я такого делать не могла. Но теперь все так просто. Джейми на Facebook нет, а она есть. А еще она есть в «Твиттере». И в Instagram. Я слежу за ней во всех сетях. Разве не для того существуют соцсети? Понятия не имею, что мне это дает, помимо еще большей муки. Но если фотки выложены, я должна их видеть.

Когда все началось, я была готова к чему угодно, только не к ревности. Я говорила себе, мол, важны только мы с Джейми, и никто больше. Никто больше не имел значения. И кроме того, все чище, если не думать о другой женщине, верно? Но когда ваш роман заходит достаточно далеко, когда начинаешь смотреть на фотографии повседневной жизни своего любовника, все эти рассуждения развеиваются. Когда смотришь на снимки запеченного лосося, который она приготовила ему на ужин на прошлой неделе, любовно выложила на пропаренные листья шпината (с тегами #DateNight #EatingHealthy), на нервы действует чуть больше, чем следовало бы. Или как когда на Рождество все соцсети залепила фотками своих подарков, твердо вознамерившись всем и каждому сообщить, какой изумительный у нее муж, купивший ей дизайнерскую сумочку и великолепный набор кистей для макияжа (#LoveMyHubby #Amazing #PerfectChristmas). Кто-нибудь скажет, мол, я сама на это напросилась. Я сплю с ее мужем, я заслуживаю того, чтобы чувствовать себя дерьмово. И мне не обязательно смотреть ее фотки. Я сама их выискала, она же не подсовывала мне их под нос. Все это верно. Но я не могу уйти с ее страницы. Это гадко, деструктивно и опасно, и мне противно, что я так себя веду.

Эта женщина не сделала ничего плохого, это я разрушаю ее жизнь. Она даже не подозревает о моем существовании. Она не знает, что я люблю ее мужа и что он, вполне вероятно, влюблен в меня. Боже мой, какой бардак! Я ее ненавижу и одновременно испытываю к ней жалость.

Убрав телефон в блестящий золотистый клатч, я, спотыкаясь, бреду к барной стойке и вскарабкиваюсь на барный стул. Глянув на высокие напольные часы в углу, я обнаруживаю, что уже без десяти девять. Я пьяна в хлам.

– Можно мне… э… – жую слова я, пытаясь выглядеть трезвой перед симпатичным барменом.

Он смотрит на меня так, как смотрят на пьяного, который перебрал и которого жалко, потому что очевидно ведь, что завтра утром у него будет чудовищное похмелье.

– Как насчет чего-нибудь безалкогольного? – спрашивает он.

Господи! Со мной свысока разговаривает мальчишка, хотя и очень симпатичный. В своей униформе – накрахмаленная белая рубашка и черная жилетка – он выглядит как игрок в снукер. Его темные волосы уложены гелем в модную челку-хохолок надо лбом. Я бросаю на него взгляд, полный абсолютного отвращения, что мне даже предложили безалкогольный напиток.

– Вы меня послать хотите? – взвизгиваю я, откидываясь на спинку барного стула.

– Нет, я просто предполагаю, что вам, возможно, хочется лимонаду или чего-то в таком духе. Вы ведь весь вечер одна пили тут вино.

– Вы за мной наблюдали? Как вас зовут?

Он с мгновение медлит.

– Том.

– Хорошо, Том… Ну и во сколько вы заканчиваете, Том? – Надо думать, я спрашиваю на манер, который сама считаю сексуальным, но, судя по всему, звучит это как вопрос пьяной потаскушки.

У Тома, которому никак не больше девятнадцати, вид становится бесконечно смущенный. Даже задавая этот вопрос, я понимаю, что прозвучал он ужасающе. Что, черт побери, ты творишь, Стефани?

– Эээ, я иду домой, мисс…

– Стефани?

Я оборачиваюсь и вижу, что позади меня стоит Джейми. Он так широко мне улыбается, что на щеках проступают ямочки. Я так люблю эту его улыбку. В уголках его голубых глаз собираются морщинки. Я смотрю на него несколько секунд, прежде чем заговорить. Я абсолютно не готова к тому, что он просто возникнет у меня за спиной, особенно когда настолько пьяна.

– О… – вздыхаю я. – Привет, Джейми.

Он смотрит на меня растерянно. Или скорее понимая, что я вне себя, и не зная, что я могу выкинуть. Он наклоняется обнять меня, но я не спешу ответить, так что в конечном итоге мои руки неловко ложатся ему на спину, когда он зарывается лицом мне в волосы. Хотя ощущение просто райское, я все равно хочу дать ему понять, как я на него зла.

– Извини, что так опоздал. Чем занимаешься? – спрашивает он.

– Занимаюсь? Да ничем… Просто болтаю с моим другом Томом, – отвечаю я, глянув на бармена, который явно не хочет принимать участия в этой драме и уходит в другой конец стойки.

– О, о’кей… – говорит Джейми. – Ну… ладно… в общем… Пойдем наверх?

– Ммм… нет, – говорю я, цепляясь за стойку.

– Нет? Почему? – Вид у Джейми крайне ошеломленный.

– Ты думаешь, что все в порядке? После того как заставил меня ждать несколько часов подряд, пока сам играл в счастливую семью?

– Я не играю в счастливую семью…

– И просто так заявиться, рассчитывая, что я пойду наверх с тобой заниматься сексом? – выплевываю я.

Тут постояльцы отеля навостряют уши, вероятно, потому, что я пьяна и говорю гадости. Мягко взяв меня за локоть, Джейми выводит меня из бара. В холле вокруг стойки тоже слоняются постояльцы, поэтому мы выходим на террасу.

Поскольку на дворе холодный октябрьский вечер, я тут же начинаю дрожать. От такого похолодания чувствуешь, что твое тело покрывается коркой льда. Такое похолодание тем больше бьет по тебе, когда ты пьяна, хлещет по лицу, напоминая, что последняя бутылка была совсем уж лишней.

Мы стоим друг против друга у массивной двери Хитвуд-Холла. В руке у Джейми дорожная сумка, впрочем, и от уик-энда-то почти ничего не осталось.

– Что происходит, Стефани? Я проделал такой путь, чтобы увидеть тебя. Мы оба год этого ждали. Не порти нам уик-энд.

– Это не я все порчу. Это ты опоздал. – Как же меня выводит из себя его легкомысленный тон.

– Да, и я извинился. Мы можем перейти к чему-то еще? Я же теперь здесь.

– Нет! Не можем мы «перейти»… – Это нелепо. Даже произнося эти слова, я понимаю, что веду себя неразумно, но просто ничего не могу с собой поделать.

– Ладно, а ты не можешь объяснить, в чем проблема, потому что я не понимаю… – говорит Джейми, неподдельно расстроенный.

– Я действительно так мало для тебя значу? Одна ночь в году, и ты не мог что-то придумать? Приложить толику усилий? Чтобы приехать вовремя?

– Послушай, мне очень жаль! Но ничего нельзя было поделать. Хелен на весь день вызывали на работу, а потом ей пришлось задержаться, и мне надо было посидеть с Себом. Он же мой сын, что мне еще полагается делать?

– Ну да, конечно, твоя идеальная семья. Твой идеальный брак, как же я могла забыть… – Я дрожу, обнимаю себя руками в попытке сохранить тепло.

– Не надо, Стеф…

– Чего не надо?

– Мой брак – это мой брак, – говорит он безо всякого выражения. Все та же заезженная пластинка, я ее уже миллион раз слышала.

– Ах ты боже мой, а то я не знаю! Вы ах как счастливы, правда? Ты же не можешь удержаться, чтобы меня этим не добивать, правда? Как же тебе повезло!

– В целом да, я счастлив…

Сомневаюсь, что он все еще в это верит.

– Чушь, Джейми! Полная чушь! – ору я. Мне пять лет хотелось это сказать. – Если бы ты был счастлив, то не завел бы роман со мной. Факт!

– Я ничего такого не планировал, Стефани. Не в том дело, что ты заполняешь прореху в моих отношениях с Хелен, – говорит он. – Ты – что-то прекрасное и особенное, чему я просто не могу противиться.

Я смотрю на него безучастно, словно не верю словам, которые он произносит. Неужели он не понимает, какую причиняет мне боль?

– Так, значит, я что-то вроде хобби? – кричу я и начинаю выхаживать по террасе, чтобы согреться. – Эдакий гарнир к браку?

– Что? – Он морщится. – Нет. Я не это имел в виду…

– А что с нами вообще происходит? – кричу я. – Мы встречаемся один раз в год, мы занимаемся сексом, мы не занимаемся сексом, целуемся, романтически болтаем… Что это такое? Что это вообще? Что ты вообще от меня хочешь?

– Я ничего от тебя не хочу, – негромко говорит он.

– В том-то и беда! – Я пьяно грожу ему пальцем.

– Я просто хочу быть рядом с тобой, я не могу этого объяснить… мне очень жаль, – молит он.

– А знаешь что? Я больше так не могу. Мне нужно, чтобы ты не хотел меня, а нуждался во мне. Знать, что я даю тебе что-то, чего не может дать она. Если она так чертовски идеальна, то я тебе не нужна… – говорю я в отчаянной надежде на реакцию. На любую драматичную реакцию. А Джейми смотрит на меня без единого слова. – Поэтому почему бы тебе не поехать домой и не заняться сексом со своей женой вместо меня?

Даже несмотря на опьянение, я вполне понимаю, что говорю и каковы будут последствия. Холодок между нами становится все более лютым из-за враждебных слов, которые бросала в основном я. Ну, все до единого я.

Джейми как будто ничто из сказанного мной не рассердило. Я думала, он станет возражать, скажет что-то, мол, я не в себе. Или, может, что я ошибаюсь, что на самом деле жена его не понимает и поэтому он нуждается во мне. Или что со мной у него есть эмоциональная связь, которую он утратил дома.

Но нет. Ничто.

Джейми просто смотрит на меня, будто заглядывает мне в душу, смотрит, словно бы целую вечность. Тишину нарушают только приглушенные голоса, доносящиеся из холла.

– Думаешь, я не знаю, что ты делаешь? – негромко спрашивает он наконец.

– Что? – растерянно переспрашиваю я.

– Я знаю, что ты отталкиваешь меня, потому что тебе так комфортней. Легче оттолкнуть меня, чем взглянуть в лицо тому, что ты чувствуешь ко мне. Возможно, я вижу тебя только один раз в год, Стефани, но ты забываешь, как хорошо я тебя знаю.

– Да хватит уже этого психотерапевтического дерьма. Я им из-за Джейн сыта по горло…

Джейми смотрит на плиты террасы, обдумывая свой следующий шаг.

– Ну, ты ясно дала понять, что ты думаешь. Если ты не скажешь, что хочешь, чтобы я остался, я спущусь на парковку, сяду в машину и уеду домой. Больше я тебе писать не буду.

От такой мысли у меня скручивает нутро и убыстряется сердцебиение. Но я вне себя, я так зла – главным образом на себя саму. Я знаю, что вот-вот совершу самую большую ошибку в моей жизни.

– Я плохо переношу угрозы, Джейми. Поезжай домой и будь идеальным мужем, каким себя считаешь. У меня нет больше на тебя сил.

Я сожалею о своих словах, едва они срываются у меня с языка. Он выглядит обиженным, уязвленным, сломленным. Джейми пятится на несколько шагов назад, потом поворачивается и идет к своей машине. Я остаюсь на месте, мое дыхание с каждой секундой становится все тяжелее.

Глянув на меня последний раз через плечо, он забрасывает сумку на заднее сиденье. Проходит несколько секунд, потом я слышу звук заведенного мотора, зажигаются фары. Это мой последний шанс повернуть все вспять, но я ничего не предпринимаю. Меня останавливает гордость.

Что же происходит? Пожалуйста, не уезжай!

Джейми сдает задним ходом с парковки и на полной скорости уносится из Хитвуд-Холла. Тишину нарушают только мои всхлипывания, которые быстро сменяются рыданиями. В это мгновение мне кажется, весь мир вокруг меня рушится.

«Ничто с тобой не сравнится».

Мне было десять лет, Эбони – семь. Она сделала это не нарочно, но, боже, как же я ее ненавидела.

Я все еще верила в Деда Мороза, и в тот год больше всего на свете хотела получить «Геймбой Нинтендо». Рождественским утром я была самой счастливой девочкой на планете, когда в самом деле нашла его под елкой. Выйдя из ванной в первый день Нового года, я с ужасом увидела, что с ним играет Эбони. Поскольку мы были типичными сестрами, последовала страшная ссора: она отказывалась отдать игрушку назад, а я гонялась за ней по всему дому. Коротко говоря, в конечном итоге приставка упала в ванну с водой. Больше она не работала.

Я три дня отказывалась разговаривать с Эбони, после чего вмешалась мама. Приведя нас обеих к себе в спальню, она усадила нас на кровать.

– Послушайте меня обе, – сказала она твердо. – Жизнь слишком коротка для того, чтобы ссориться с людьми, которые вас любят. Поэтому вы должны покончить с этой глупой враждой раз и навсегда.

– Но… – начала я.

– Никаких «но». – Она подняла руку, останавливая меня. – Ничего не желаю слушать. Вам двоим гораздо лучше вместе, чем врозь. Вы растрачиваете впустую рождественские праздники, не разговаривая друг с другом, а могли бы веселиться и набираться воспоминаний.

Мы с Эбони посмотрели друг на друга смущенно.

– Из ссор с людьми, которые вас любят, никогда не выходит ничего хорошего, – продолжила она. – Доверьтесь мне, уж я-то знаю. Это пустая трата времени для всех. Теперь покончите с этим, и пойдем печь рождественское печенье.

Мама раскрыла нам объятия, и мы побежали к ней.

– Я хочу, чтобы вы обе мне пообещали, – прошептала она в наши волосы, – что всегда будете внимательны, что не станете ссориться с теми, кого любите. Это только сделает вас несчастными, и вы всегда будете об этом жалеть, всегда…

Глава 17

Декабрь 2015 года

Стефани

Он обмякает на мне, сразу после того, как кончает. Зарываясь лицом ему в шею, я сжимаю его волосы в горсти. Его сердце глухо ухает у моей груди. Приблизительно через минуту оно замедляется, возвращается к нормальному ритму, и я решаю, что надо вставать и уходить. Надеюсь, он заснул и я смогу потихоньку выскользнуть.

Я все еще в лифчике и трусиках-танга – что дает возможность быстрого ухода (а кто не любит секс, не снимая белья?). Извиваясь, я выбираюсь из-под сонного тела, нахожу сброшенную на пол одежду. Проверяю телефон: на экране – 14.48. Скоро забирать детей, надо поторопиться.

– Тебе правда надо уходить? – сонно спрашивает он.

Вот черт.

Надев свитер и резко обернувшись, я застываю на секунду, чтобы на него посмотреть. Его взъерошенные, темные волосы и щетина им в тон смотрятся симпатично и сексуально. То, что он в собственном доме, то, что на дворе белый день, лишь подчеркивает, как он молод. Я обычно приезжаю сюда вечером, когда пьяна или, по крайней мере, подвыпившая. Обстановка его спальни меня не слишком интересует. Но в холодном свете дня она неизбежно бросается в глаза: постеры кинофильмов на стене, пустые чашки и вчерашние тарелки. Но, наверное, такого и следует ждать от парня двадцати двух лет.

Он стягивает покрывало до талии, прекрасно зная, что выставляет напоказ лучшую свою часть. Заведя обе его руки за голову, я смотрю на подтянутое тело. Оно так и напрашивается на поцелуи, ласки и восхищение – все это я проделывала на нерегулярно регулярной основе последние полгода. Он очень красив.

Но это не «он».

– Так когда я увижу тебя снова, Стеф? – спрашивает он.

– Я сообщу, когда буду свободна. Сам знаешь, каково это, – отвечаю я, глядя на него в отражении пыльного зеркала, пока привожу в порядок прическу. Они растрепаны приблизительно как после того, как вас довольно бурно отымели.

– Ладно. Просто, ну, я подумал, может, мы сможем куда-нибудь поехать на выходные. Знаю, будет непросто из-за твоего мужа и все такое. Но ведь мы могли провести целую ночь вместе? – неловко бормочет он.

Господи ты боже!

Я натягиваю джинсы, стараясь не встречаться с ним глазами. Ну что мне с этим делать?

– Послушай, – вздыхаю я.

Вид у него становится совершенно потерянный.

– Все не так, как кажется.

– Знаю, знаю! – Он проводит рукой по волосам, отчаянно пытается сдать назад. – Я не то имел в виду. Я просто о том, что мы могли бы заниматься сексом всю ночь и утром еще, вот и все.

Но я знаю, что он не это имел в виду. Знаю, потому что последние несколько раз, когда я тут была, он, пока мы занимались сексом, слишком часто смотрел мне в глаза. Пытался притулиться ко мне, когда кончал. От сексуального влечения все перешло к потенциальным чувствам – с его стороны по крайней мере. А мне этого не надо.

– Тогда ладно… – говорю я, хватаю сумочку и направляюсь к двери из его комнаты. – Мне пора. Я тебе позвоню.

Уже произнося это, я знаю, что звонить не буду, и он тоже это знает.

Этот парень дал мне почувствовать себя желанной.

С Дэнни все было неприкрыто и страстно, просто секс. Какой женщине тридцати пяти лет с двумя детьми не хочется ухаживаний двадцатидвухлетнего парня? Но дело было не только в том, что мне нравилось его внимание. Он хотел меня. Мне была нужна близость. Мое тело жаждало касаться кого-то, а Дэнни хотел, чтобы его касались. Так я и позволила.

Но не в этом было дело. Не совсем.

Я надеялась, что с ним почувствую то же самое, что с Джейми. Что он заполнит пустоту, которая осталась после него. Но, конечно, этого не произошло, потому что с Джейми дело было не в сексе.

Прошло три года. Целых три пустых года. Никакой весточки от него.

Меня все еще преследует, не дает покою тот вечер в Хитвуд-Холле. Я помню боль в его глазах от всех гадостей, какие я наговорила. Незачем это было делать. Без Джейми моя жизнь не стала лучше, только хуже. В том месте, какое раньше занимал он, возникла черная дыра. Даже если я видела его один раз в год, он словно бы всегда вибрировал на заднем плане – эдакий прекрасный утешительный белый шум. Мне хватало сознания, что он где-то там, тоскует по мне, любит меня издалека. Мне хватало сознания, что я увижу его в октябре. Мою жизнь трудно назвать стабильной или, если уж на то пошло, безоблачно счастливой, но на протяжении шести лет Джейми был в ней константой, а когда он исчез, я почувствовала, что словно бы утратила якорь. Джейми давал мне ощущение безопасности.

Первые несколько месяцев после ссоры были, без сомнения, наихудшими. В голове у меня хаотично теснились разные вопросы… Как мне справиться без него? Как он мог просто позволить мне уйти? Разве ему нет дела? А он вообще когда-нибудь меня любил? Я никогда не чувствовала себя такой отвергнутой.

Поначалу меня душил груз отчаяния и безумного желания его увидеть. Я должна была поговорить с Джейми, установить любой возможный контакт. Как можно испытывать к кому-то близость, а минуту спустя чувствовать, точно ты за миллион лет от него? Как? Временами мне казалось, мне хочется кожу с себя содрать от горя по человеку, которого я никогда больше не увижу. Я была беспокойна, не могла сосредоточиться, потеряла интерес к чему-либо. Со мной неприятно и трудно было находиться рядом. Вернулись приступы паники. У меня было такое чувство, будто сам мир на меня давит. И это все была моя вина, я сама себе причинила боль.

Что я могла бы сделать иначе? Все.

Он теперь счастливее? Испытывает облегчение? Сидит на диване со своей женой, всем довольный, и думает: «Да, так оно и должно быть». Мне хотелось, чтобы Джейми по мне скучал, но я знала, что это совершенно эгоистично.

Я задавалась вопросом: родились ли у него еще дети? Он обо мне думает? Я надеялась, что да. Но в то же время, что нет. Я мечтала, что когда-нибудь его увижу. А в другую секунду, что он вообще исчезнет с планеты Земля.

Бесконечные вопросы и противоречия.

Теперь Джейми просто существует где-то, и я не знаю, что он делает, чем занимается. Иногда я так по нему скучаю, испытываю физическую боль в груди. После того как он уехал от меня тем вечером, я побежала к себе в номер настолько расстроенная, настолько рассерженная на него, что до утра проплакала. Разумеется, я сердилась не на него, я сердилась на себя саму. Я удалила его номер из списка контактов, лишь бы причинить себе еще большую боль, лишь бы оборвать все возможности контакта – да и вообще он больше никогда не захочет со мной разговаривать.

* * *

Мой день не становится лучше.

Говорят, время лечит. Кто бы так ни говорил, они порют откровенную чушь. Ничто и никогда не становится лучше. С каждым годом жалит чуть больнее, как укусы крапивы на коже: переносимо, но часто от поверхностных ран невыносимее. Как порезы от бумаги – острый, интенсивный взрыв боли время от времени. Да, сильная, разрушающая душу боль рассеивается, но мелкие напоминания причиняют боли не меньше. Вот, например, у тебя все хорошо, а потом вдруг испытываете укол в сердце, когда тебе улыбается маленькая девочка, похожая на нее. Или покупаешь в магазине продукты и упаковка ветчины с дурацкой мордочкой плюшевого мишки напоминает о том, как она готовила бутерброды для пикника.

Пятница, 3 декабря 1993 года

Прошло двадцать два года с тех пор, как мама умерла. Двадцать два года.

С папой тут всегда неловкая проблема. Он не хочет об этом говорить. Мы с Эбони всегда ходим вместе на кладбище и кладем цветы – столько красивых и пестрых, сколько сможем найти. Не имеет значения, какие именно цветы возлагать, она любила все без разбору. Мы с Эбони сидим там какое-то время, закутанные в шарфы и пальто, рассказываем, чем занимались весь год. У нас такой обычай. Мы знаем, что это нелепо. Для нас обеих все заканчивается слезами, на прощание мы обнимаемся. Каждая из нас ходит и по отдельности, но об этом мы не разговариваем, это слишком личное.

Сегодня на удивление солнечно. Маме бы понравилась погода. Стоит холодный, но ясный день, когда сойдет с рук надеть разом солнцезащитные очки и шарф – и это будет смотреться не вульгарно, а, напротив, стильно. Я дважды обнимаю моих малышек, когда они просыпаются. Мне жаль, что мама их не видит. Эви в свои четыре года болтает без умолку. Нашему последнему пополнению, Аделаиде, только что исполнился год. Обе – точная копия меня… и мамы.

Ближе к полудню заявляется Эбони с Джудом и Джетом, которым теперь семь лет и пять. Дети воркуют друг с другом, пока мы пьем кофе и болтаем о пустяках, лишь бы отвлечься от очевидного. Тон задает по большей части Эбони. Она недавно завела дружбу с женами и подругами очень богатых футболистов, чьи дети ходят в местную частную школу, так что понемногу становится полноправным членом местной «крутой клики».

– Я тебе такое расскажу, Стеф, ты не поверишь, какой скандал разразился в этом кругу, – шепчет она, расширяя глаза.

– Еще как поверю, – отвечаю я.

– Нет. Серьезно. Там такая драма. Такие вещи… – говорит она, подаваясь ко мне.

Я смеюсь над ее увлеченностью. Она поглощена сплетнями.

– И какие же? – спрашиваю я. Я знаю, что ей отчаянно хочется рассказать.

– Любовные интрижки, наркотики… – с придыханием говорит она, оглядываясь, чтобы удостовериться, что в пределах слышимости нет ни одного ребенка. – Обмен партнерами!

Я изображаю наигранно шокированную мину, которую сестра воспринимает неожиданно всерьез. Меня не назовешь самой большой оторвой в округе, но я никак не возьму в толк, почему такое поведение так тревожит Эбони.

– Ничего себе! Думаешь, Уилл на такое пойдет? – спрашиваю я.

– Что?

– На обмен партнерами? Никогда бы про него такое не подумала. Я знаю, что ты хочешь расширить круг общения, но обмен партнерами – это малость чересчур. – Я с трудом сдерживаю смех.

От одного только предположения вид у Эбони делается смертельно испуганный.

– Господи! Нет!

– Хорошо. И вообще я думаю, это не твое. Ты была бы просто ужасна. Тебе бы понадобился миллион антибактериальных салфеток, чтобы подтереть бардак.

– Стеф! Ну, честно! Что, так надо было говорить гадости?

Я разражаюсь смехом и не могу остановиться. Если нельзя посмеяться над младшей сестрой, то над чем вообще можно? Толика комизма и разрядки – как раз то, что мне сейчас нужно.

Мы устраиваем детей в гостиной, посадив их в триста четырнадцатый раз смотреть «Красавицу и чудовище». Эбони мюзикл до смерти надоел, но я его люблю. Я настаиваю на том, чтобы мне позволили подпевать всем песням, и всегда плачу в конце. Мама тоже любила мюзиклы, мы часто смотрели их вместе. Ей бы понравилось смотреть их с внуками.

Этот фильм я использую, чтобы объяснить Эви, что красота не самое важное в жизни. Она родилась с небольшим красным пятном на скуле, и сейчас она на той стадии, когда дети спрашивают, почему они отличаются от других. Мы говорим ей, что ее поцеловала фея – мама говорила, что именно это случилось с ней самой. У нее на теле было несколько шрамов, и она рассказывала, откуда они взялись: тот на брови, где не росли волоски, и серебристый в нижней части спины. Я так и не узнала, откуда они на самом деле, но, зная мою маму, наверное, что-то веселое.

Папа использует возможность спросить, были ли мы на ежегодных проверках в больнице, мы обе были. Мы не решились бы пропустить хотя бы одну. Возясь на кухне, где готовит всевозможные детские сэндвичи, папа спрашивает, как продвигаются мои сеансы у психотерапевта. Я лгу, мол, «хорошо». Я не была у Джейн с той ночи, как поссорилась с Джейми.

Не знаю, то ли от того, что сегодня годовщина, то ли еще по какой-то причине, но я чувствую такую… пустоту. Я сижу в огромном белом кресле, обнимаю Аделаиду, смотрю фильм на DVD, но испытываю одну лишь опустошенность и горе. Словно бы мне не хватает кусочка пазла.

Я никак не могу сообразить, как и когда началось то, что вылилось в чистое безумие. Ну, надо признать, сорваться в Хитвуд-Холле было не самым удачным началом, но путь-то я потеряла еще до того. А теперь мне кажется, что я в ловушке бешеной обиды, несчастья и драмы и не знаю, как выбраться. Не знаю, как все исправить.

Тот факт, что Джейми больше нет в моей жизни, я оправдываю, твердя себе, мол, он бездушный, раздражающий придурок. Но я знаю, что это неправда. Самое худшее то, что в моей жизни его нет по одной лишь причине, и причина эта – в том, что я ревнива. Вот именно. Единственная причина. Простая, старая, зеленоглазая ревность. Не к его жене конкретно. К тому, что у нее он есть, а у меня нет. Она вправе говорить, что Джейми ее муж, но я-то знаю иное: что малая его часть принадлежала мне и всегда будет. Когда все начиналось, я не планировала подобных эмоций. Я думала, что смогу укротить ревность, что она не будет иметь значения. Что я спрячу ее подальше. Я была для него чем-то особенным, и Джейми так многим рисковал, так зачем мне ревновать? Боже, какой я была наивной! Дни и недели уходили за одержимыми мыслями о человеке, которого я видела один раз в год. А я еще притворялась перед самой собой, будто у меня нет с ним романа.

«Это безобидно», – говорили мы себе вначале. Вероятно, безобиднее было бы, будь у нас интрижка на полгода, когда мы занимались бы сексом каждую неделю, и все само собой выдохлось бы. То, что у нас было, гораздо деструктивнее. Когда сознательно принимаешь решение избегать контактов друг с другом, нужно понимать, что пускаетесь в нечто опасное. В ход идут эмоции, и вам конец.

И почему мы были так глупы?

В конечном итоге необходимо сделать выбор: как много ты способна снести и как уравновесить это с тем, какова будет жизнь без этого человека. В той или иной степени мы все это делаем. У каждого из нас свои привычки и причуды, которые не нравятся партнеру, так ведь? Вопрос в том, до какой степени ты можешь с ними мириться.

На работе в декабре всегда сумасшедший дом. Мало того что мне надо, собственно, работать, так надо еще и разбираться с делами по маминому художественному конкурсу, финал которого всегда устраивают прямо перед Рождеством. А еще надо покупать подарки, а еще мамина годовщина, и всего этого бывает малость «чересчур».

Конец работе три дня в неделю. По сути, я в последнее время работаю на полную ставку.

Как-то в пятницу днем в середине декабря я говорю папе, что поработаю дома и сбегаю в Кембридж сделать кое-какие покупки к Рождеству. Мне нужно немного побыть одной, и мысль о том, чтобы побродить по магазинам под рождественские песенки, кажется очень привлекательной.

Поскольку живу я не в фильме Ричарда Кертиса, то действительность далека от ожиданий: льет дождь, в магазинах слишком людно и слишком жарко, и я забыла зонтик.

Замечательно.

После нескольких часов стресса, невозможности расслабиться, толчеи и боли в руках от пакетов, а еще желания расплакаться, я решаю, что пора подзаправиться в кафе куском шоколадного торта и латте. С волос у меня капает, черное зимнее пальто отсырело. Тут уже вопрос не в достоинстве, а в том, чтобы выйти из испытания живой. Я сижу в кафе, окна которого запотевают, и наблюдаю за парами и семьями, которые явно упиваются праздничной атмосферой. Я же чувствую себя посторонней. Уже без четверти семь, и я решаю, что пора домой. Мэтт выйдет из себя, потому что я еще не вернулась. Он терпеть не может укладывать девочек спать.

Расплатившись, я останавливаюсь в дверном проеме, собираясь с духом выйти под проливной дождь, который неминуемо польет, стоит мне переступить порог. Учитывая сумки, до машины мне бежать минуты четыре самое большее. Я предвкушаю горячий душ по возвращении домой.

Несясь по темным улицам, моргая, чтобы глаза не застил проливной дождь, я застреваю на каждом светофоре. Чего и следовало ожидать.

Стою у обочины, где в пешеходов летят брызги от проезжающих мимо автомобилей и автобусов. От них нигде не скрыться. Внезапно меня разбирает смех от нелепости происходящего. Мотая головой, чтобы волосы не лезли в глаза, я оглядываюсь по сторонам, выжидая, когда зажжется зеленый свет.

И тут я вижу его.

Фигура по ту сторону улицы. Он смотрит на меня сквозь стену дождя.

Джейми.

Я смотрю на него, мимо проносятся машины. Он как будто на расстоянии в миллион миль и в несколько дюймов разом. Я чувствую, как лицо у меня вспыхивает от волнения, смущения, тревоги…

Вот черт! Что, скажите на милость, мне делать?

Наши взгляды встречаются секунд, наверное, на пять. Я не смею улыбнуться.

С кем он? Я не вижу. Он с ней?

Сердце у меня бешено колотится. Мне подойти к нему?

Я вижу, как к нему подходит женщина в объемистой зеленой куртке (на голову натянут капюшон), за руку она держит ребенка… Его жена и сын.

Рядом с тем местом, где стоит Джейми, тормозит автобус, мигает зеленый сигнал светофора. Я перехожу через улицу и все это время отчаянно высматриваю его.

К тому времени, когда я добираюсь на ту сторону, его там уже нет.

Глава 18

Январь 2016 года

Джейми

Уважаемый мистер Добсон!

Благодарим за подачу заявки на конкурс ежегодной премии имени Элейн Карпентер в области изобразительного искусства 2016 года. Просим вас изучить содержащуюся в приложениях информацию. Три работы должны быть представлены на рассмотрение жюри не позднее 15.03. 1.04 вам сообщат, были ли включены ваши работы в шорт-лист финалистов.

Трем финалистам представляется возможность выставить подборку своих работ на выставке в Кембридже в декабре 2016-го. Выставка неизменно привлекает внимание национальной прессы и ряда известных искусствоведов и коллекционеров из Лондона. В результате нашего конкурса и после финальных выставок многие наши участники сделали престижную карьеру. В случае если ваше имя попадет в шорт-лист, основное произведение для выставки должно выставляться впервые, и вы вольны выбирать собственную интерпретацию темы. Также вы должны представить сопроводительное письмо, объясняющее ваш выбор портретируемого. Тема конкурса в этом году «Совершенство красоты в изломанном мире».

Работы на выставке финалистов будут оцениваться жюри из трех независимых судей, специалистов в области современного искусства, включая известного художника Дэвида Нельсона. Победитель конкурса получает премию в размере 10000£, как помощь для развития художественной карьеры, интернатуру у Дэвида Нельсона и может ожидать обширного освещения своего творчества в СМИ.

В жюри первой стадии конкурса в этом году входят:

Майкл Карпентер – муж покойной Элейн Карпентер и генеральный директор «Программные продукты Карпентера»

Ханна Торнтон – лектор по истории искусств из Кембриджского университета

Доминик Джервис – художественный редактор «Кембридж арт ревю».

Поначалу я решил, что письмо попало мне по ошибке. Я не подавал заявку на конкурс. Разумеется, я о нем слышал. С того момента, как мы сюда переехали, я понял, сколь значительную роль играют в этих краях «Программные продукты Карпентера». Эта влиятельная компания ведет большую благотворительную работу в округе, ее вечно упоминают местные газеты, а Майкл Карпентер считается не просто опытным бизнесменом, а еще и своего рода местным филантропом… А также он отец Стефани. Даже решись я действительно подать заявку на конкурс, я никогда бы этого не сделал. Как я мог? Это неизбежно привело бы к контактам со Стефани. Я знаю, что она работает в компании отца, и сомневаюсь, что любой из нас справится с возобновлением знакомства после стольких лет. Это нас сломало бы. И вообще я сомневаюсь, что она захочет снова меня видеть или со мной разговаривать.

Или, точнее, я так думал, пока не получил письмо в последний день перед рождественскими каникулами, через неделю после того, как я увидел ее на улице тем дождливым вечером в Кембридже.

Простой белый конверт пришел с пометкой «Личное». Она не могла не знать, что в противном случае его бы вскрыла администрация школы. Доставая его из своей ячейки, я понятия не имел, что в нем. Оно все изменило. Не знаю, как она выяснила, что я работаю именно в этой школе.

Но я так рад, что Стеф это сделала.

Среди прочего я люблю в Стефани ее абсолютную веру в меня и мои начинания. Никто и никогда прежде меня так не поддерживал. Даже Хелен. Возникает вопрос, почему она связалась со мной теперь? Что изменилось?

Я бесконечно удивился, увидев ее тем вечером в Кембридже. Хотя, полагаю, рано или поздно это должно было произойти. Просто я был совершенно не готов. Не видеть ее так долго, а потом вдруг встретить – к тому же, когда я был с Хелен – в таких непривычных, небезопасных обстоятельствах, – меня словно с ног сбило. Но, боже ты мой, как же прекрасно было увидеть ее хотя бы на несколько секунд!

Приглашение на конкурс я обдумывал пару недель. Я не знал, что делать. Я могу принять участие, но это не значит, что следует так поступить. Давайте признаем, участвовать – потенциально вернуться к роману. Я воздерживался три года, хочу ли я возвращаться к прежнему?

Нет.

Да!

Что, черт побери, со мной не так?

После того вечера мне потребовалось немало времени, чтобы успокоиться. Впрочем, я ведь так и не забыл ее. Как выкинуть из головы кого-то, в кого влюблен? Ответ – никак. Просто учишься принимать факт, этого человека больше нет в твоей жизни. Это и при хорошем раскладе трудно, а еще труднее, когда живешь с той, кого тоже любишь. С женой.

Те первые месяцы дались действительно тяжело. Я мог думать только о Стефани и думал о ней дни напролет. Это сказывалось на моей работе, я ловил себя на том, что думаю о ней на занятиях, на собраниях, на уроках. Я продолжал видеть ее лицо – какое же оно было рассерженное. Каким негодяем надо быть, чтобы портить жизнь двум женщинам одновременно: одна знала, что я ее убиваю, другая ни о чем не подозревала. Я не мог решить, что хуже. Я видел боль в глазах Стефани тем вечером: гнев, разочарование, печаль, негодование и ревность от понимания, что любимый человек никогда не будет с ней рядом. Я причинил ей эту боль. Я никогда ее не обманывал, она всегда знала расклад. Она всегда знала, что я счастлив с Хелен и никогда от нее не уйду. Но я все равно причинил ей боль.

С другой стороны, Хелен. Она живет своей повседневной жизнью, ни на секунду не задумываясь о моей преданности ей. Она понятия не имеет, что ее муж спал с другой женщиной. Вот только мы не просто занимались сексом. Я люблю Стефани. Боже, Хелен никогда не поймет. Да и с чего бы? Но я ничего такого не планировал. С чувствами ведь не так просто справиться. Впрочем, в реальном мире это едва ли действенное объяснение.

Я все еще не решил, что делать с заявкой, и со Стефани тоже не связывался. Это занимает все мои мысли, а мне надо перестать и вернуться к семейной жизни.

Сегодня мы с Хелен встречаемся с ее коллегами, редкий для нас совместный вечер в кафе. Мы иногда организуем «вылазки пар», на которые собираемся с разными друзьями и их вторыми половинками. Это всегда – друзья Хелен. Она едва ли поладила бы с моими друзьями-учителями, они для нее недостаточно модные. Я ничего не имею против ее компании из массмедиа, они неплохие люди, но, будь у меня возможность, я едва ли предпочел бы провести с ними вечер. Их занимает все то, что меня абсолютно не интересует. Они покупают разнообразные шикарные продукты в «Уэйтроуз», о которых я не слышал, и пять раз в неделю ходят на пилатес. Такие вот интересы. Я уверен, они считают меня недалеким, приземленным северянином, который работает в школе, но это меня устраивает. Мне нечего кому-либо доказывать. Они вечно говорят о политике и «актуальных» вопросах, даже Хелен принимает участие, что довольно странно, ведь общественная жизнь никогда по-настоящему ее не интересовала. Но у нее даже акцент немного меняется, а вот это мне правда не нравится. Она «включает» его только для них. Легкое повышение тона в конце каждой фразы. Как шикарный голос на автоответчике крупной корпорации, но только когда она находится в их компании. Я дразню ее, но вижу, что она раздражается всякий раз, когда я о нем упоминаю.

Так или иначе мы идем ужинать в модный гастропаб подальше от города (целое состояние ушло на такси). Переоборудованный сельский дом, полный старых мелочей и памятных вещиц в стиле ретро. По стенам висят на крюках настоящие пивные кружки, а в углу гордо высятся огромные дедовские напольные часы с маятником. В пыльных винных бутылках оплывают длинные свечи, капает горячий воск – гипнотический в своем движении.

Разговор крутится по большей части вокруг работы, так что я не могу принять в нем участие. Но потом его переводят на одного их коллегу, которого поймали на интрижке с одной из младших журналисток. Парень, который, похоже, занимает довольно высокое положение, женат (детей нет) и, по-видимому, по уши влюбился в эту молодую девушку, и окончилось все неприятно, не говоря уже про то, что это считается скандалом года.

– Мне просто так жаль бедную Джемму. Подумать только, обнаружить, что твой муж полная скотина! – воскликнула Кейти, и я неловко заерзал на стуле.

Остальные, разумеется, с ней согласились, закивали, повторяя «Полный ублюдок!» и «Что за придурок!».

– И о чем он вообще, черт возьми, думал? Вы видели Джемму?! – откликнулся Дэвид, кривя лицо и качая головой. – Кто пошел бы на сторону, когда у тебя дома такое сокровище, а?

– Точно! Она же красотка! И такая милая! – вставляет Люси. – Чертовы мужики думают, им запросто все сойдет с рук. Они не понимают, как им повезло. И давайте не будем про этих шлюшек, которые поощряют такое поведение. Они позор для женщин.

– Именно! – соглашается Хелен. – И кто бы мог подумать, по нему ведь и не скажешь, да? Он всегда казался таким… хорошим.

– Хорошим? – переспрашиваю я.

Все поворачиваются ко мне.

– Ну, Джейми, честно, он – последний, про кого можно такое подумать. И теперь он уходит от жены к этой девке! Всего после двух лет брака! Невероятно! – возмущается Дэвид.

Не знаю, в том ли дело, что я выпил почти две бутылки вина или что я нахожусь в компании этих самодовольных придурков, но кто-то должен взять на себя роль адвоката дьявола. Или, возможно, я просто ввязываюсь в глупый разговор, потому что меня задело за живое.

– Вдруг тут нечто большее, Дэйв? – отвечаю раздраженно.

Хелен бросает на меня взгляд, в котором явно сквозит: «Да что, черт побери, на тебя нашло?»

– Что большее? Какое еще большее? Он что, влюблен? Да перестань! Да он в ее двадцатишестилетние сиськи влюблен, ни во что больше! – Дэвид хохочет, и остальные за столом ему вторят.

– А я думаю, любой, кто решил уйти из семьи и причинить столько боли своей жене, вероятно, хорошенько сперва над этим подумал. Такое из прихоти не делают, – говорю я, сознавая, что все пялятся на меня. – И вообще он довольно смелый человек. Если они думают, что любят друг друга, удачи им. Надеюсь, у них получится.

Откинувшись на спинку стула, я допиваю последний глоток вина в моем бокале. Я сыт по горло людьми, постоянно судящими других за то, что осмелились иметь чувства, которым нет места. Так они обо мне говорили бы, если бы узнали то, что я сделал? Ну, для начала было бы гораздо хуже, потому что мой роман продолжался намного дольше, и я – больший трус, потому что я никогда не ушел бы от Хелен. У этого парня, по крайней мере, хватило смелости на решительный шаг. Я же ничего не делаю.

Вот и говори про фразы, которые кладут конец разговору. Общая беседа неловко вернулась к ежемесячным уровням продаж и требованиям клиентов… «…и тут сука-редактор, знаете, какую глупость сморозил: «Мне нравится цвет, но могло быть иначе». А я: «Что, правда? Серьезно?!»

До конца ужина Хелен обращалась со мной с ледяной холодностью. К тому времени, когда мы добрались домой, я знал, что не миновать скандала, едва мы заплатим девочке, которая сидела с ребенком, и отошлем ее домой.

– Так надо было это говорить? – рявкает она, швыряя сумочку на кухонный стол.

– Что именно? – переспрашиваю я, прекрасно зная, о чем она.

– Да всю эту брехню про то, как «смело» завести роман. Ты с ума, мать твою, сошел?

– Я говорил совсем не это, Хелен, и ты знаешь. Перестань извращать…

– Тебе так надо было умничать перед моими друзьями с работы?

Меня разбирает смех, я провожу рукой по волосам.

– Так вот что тебя на самом деле взбесило! Я поставил тебя в неловкое положение!

– Прости, Джейми, но ты когда начинаешь защищать придурков, которые изменяют женам, то сам явно говоришь как придурок, – заявляет она, упирая руки в бока.

Мне не по себе, когда она такое говорит, ведь Хелен говорит обо мне.

– Я его не защищал, Хелен. Я просто сказал, что, когда речь идет об эмоциях и браке, нельзя видеть все в черно-белом свете, вот и всё. И на мой взгляд, не стоит оголтело судить других, как явно делают твои друзья…

– Не знаю, что на тебя нашло, – вздыхает она. – С тех самых пор, как мы переехали, я словно с другим человеком живу. Ничем не интересуешься, мы уже не так близки, даже больше сексом не занимаемся…

Слушать такое от жены мучительно. Не потому, что ее слова лишены правды (не лишены), но потому, что выглядит так, словно кто-то вытащил самые личные, самые интимные подробности и изъяны твоей жизни и тебе на них указывает. Гораздо легче их игнорировать и притворяться, что все хорошо. Но мы оба знаем, что это не так. И факт в том, что я не могу утверждать, что это целиком и полностью связано со Стефани.

Хелен и я слишком давно вместе, с тех пор, как нам было по восемнадцать. Тогда мы были совсем другими людьми. По сути, детьми. Как ты можешь решать, с кем провести остаток жизни, когда ты сам подросток? Ты взрослеешь, во многом меняешься. Мы не те люди, кем были двадцать лет назад. Так каков ответ? Что делать? Перетерпеть и постараться все наладить, потому что оттрубил уже столько лет? Или все бросить и начать жизнь заново? Это – огромная, огромная область серого, о которой нельзя говорить, потому что после такого разговора один из вас неминуемо окажется заправским негодяем.

– У нас выдалось несколько тяжелых лет, – говорю я, со вздохом облокачиваясь о кухонный островок. Яркие лампочки светят в меня как прожекторы. – Ты осваивалась на новой работе, у нас родился Себи, я был занят учениками. Такова жизнь.

– Ну, это вызывает беспокойство, Джейми. Когда ты такой отстраненный, и у нас нет секса… А потом ты вдруг начинаешь защищать парней, у которых интрижки на стороне… – Она осекается.

Тут до меня доходит, к чему Хелен клонит. Пожалуйста, не задавай этот вопрос!

– Я спрошу один только раз, Джейми. И я поверю всему, что ты мне скажешь, – нервно продолжает Хелен.

Она, очевидно, уже какое-то время хочет задать этот вопрос. Я вдруг чувствую себя как на скамье подсудимых, сердце у меня начинает колотиться. Я сознаю, как держусь и двигаюсь, и мне вдруг приходит на ум, что женщины прекрасно умеют считывать такие вещи. Она поймет, если я буду стоять каким-то определенным образом?

Миллион мыслей проносится у меня в голове еще до того, как она задает вопрос, которого я страшился годами.

Я не хочу лгать ей, но правда слишком ужасна, чтобы ее признать.

– У тебя есть любовница, Джейми?

Спрашивая, Хелен держится уверенно, смотрит прямо на меня. Ищет в моем лице любых признаков лжи. Я слишком часто моргаю? Я смотрю в пол? Я должен смотреть прямо на нее? Надо ли помолчать, прежде чем ответить? Будет ли от паузы хуже? Я чувствую на себе груз ее взгляда, отчаянного, требующего ответа. Я стою, скрестив на груди руки, смотрю прямо на нее.

– Нет, – отвечаю я без заминки. – У меня нет любовницы.

Это – чистая правда. Но я также чувствую, что это огромная ложь. Ведь у меня был роман, и притом он продолжался годами, с женщиной, в которую я влюбился. Я лгал Хелен годами, лгал всякий раз, когда отправлялся к Стефани. Я говорил, что переночую у приятеля или что еду на какой-то подготовительный курс. Черт, я даже себе лгал о том, каковы мои отношения со Стефани, обманывал себя, что могу с этим жить. Сумею сдерживать. Но факт в том, что такое невозможно. Это была именно любовь, что подразумевает чувства, а предположительно это хуже чисто физической измены.

Даже если я больше не вижусь со Стефани, этот вопрос, будучи заданным, проникает в самую суть измены, того, как за прошлые десять лет я разрушал наш брак. Намного легче лгать, когда тебя не спрашивает об измене напрямую человек, которому ты изменил. Засорять повседневную жизнь мелкой ложью во спасение словно бы не так гадко, как одна большая черная ложь в лицо любимому человеку, пусть даже в конечном итоге сводится к одному и тому же. И меньшего я не заслуживаю. Боль, которую испытает Хелен, узнай она о мере моего предательства… Мне невыносима сама мысль об этом.

Мы смотрим друг на друга в упор, казалось бы, несколько минут, но на самом деле проходят секунды. Не знаю, выгляжу ли я от этого более или менее виновным. В конце концов она отворачивается, смотрит себе под ноги, перебрасывает длинные волосы через левое плечо.

– Я иду спать, – говорит она. – Себ рано встанет.

Хелен выходит из кухни, едва меня не отталкивая. Я слышу, как она поднимается по лестнице в спальню, которая прямо над кухней.

Подойдя к кухонному шкафу, в котором хранится весь наш запас спиртного, я наливаю себе бокал виски. Сбрасывая обувь, я уношу бокал с собой в гостиную, включаю лампы. По комнате все еще разбросаны подаренные Себи на Рождество игрушки. Незаконченные конструкции «Лего», машинки с дистанционным управлением и несколько гаджетов «спят» там, где их бросили перед сном, ждут, когда их включат завтра поутру.

Встав, я бреду в кабинет за блокнотом для рисования и карандашами. Вернувшись в гостиную, падаю на диван и начинаю бесцельно водить карандашом по бумаге, а из iPod через наушники орет на полную громкость «Останови меня, если уже это слышал» Смитз.

Пока карандаш скользит по гладкой белой бумаге, мне вдруг вспоминаются дни, когда я только-только познакомился с моей женой. Какими же тогда мы были иными! Помнится, тогда я впервые в жизни испытал чувство полной свободы. Учеба в школе меня словно бы сковывала, моим призванием было искусство. Я всегда пытался раздвинуть границы школьных норм. Как-то, когда мне было пятнадцать, меня отстранили от занятий, потому что я сбрил часть волос под панковский гребень. Мне никогда не позволяли полностью выразить себя, но все изменилось, когда начался базовый курс в художественной школе. Я почувствовал себя свободным. Внезапно можно носить что тебе заблагорассудится, говорить что в голову взбредет. Ты начинаешь становиться тем, кто ты есть. Ты на одной ноге с преподавателем, который требует, чтобы его назвали не «мистер Тутинг», а «Кевином». Ты еще черновик того, кем собираешься стать, и это потрясающе.

Хелен была такой забавной и эксцентричной. Я любил ее креативность. Мы вместе затерялись в лесах искусства, в красотах визуальных райских кущ. Я обожал ее страсть к искусству, которая не уступала моей собственной. Я не встречал подобных людей прежде. Я любил ее свободный дух и необузданность. Она любила мои упорство и честолюбие. Полагаю, мы оба влюбились в совсем не тех людей, какие мы есть сейчас. Люди меняются.

Раньше Хелен считала, что я сумею «пробиться». Но каждый из нас по-своему понимал, что это значит. Сколько раз она говорила, что я впустую растратил свой талант. Я думал то же самое о ней, но никогда не говорил этого вслух.

Знаю, она считает меня неудачником. Я же всю жизнь лишь следовал своей мечте, а что еще остается? Я мог бы поступить, как она: обменять мечту и честолюбивые стремления на работу, которую мог бы сносить ежедневно, но я не был бы счастлив. Возможно, я всего лишь учитель рисования и зарабатываю в три раза меньше, чем она, но, по крайней мере, я цепляюсь за свои мечты. И кто знает, возможно, это письмо – знак, что мне наконец надо приложить больше стараний. Может, мне следует выставить мои работы, чтобы все увидели, чего я стою.

Глава 19

Апрель 2016 года

Стефани

– Остановись у дороги! – кричу я Эви, которая мчится к шоссе с пугающей тревожной скоростью.

Это самое тихое шоссе на свете, но я все равно каждый раз волнуюсь. Никогда ведь не знаешь, правда? Хватит и секунды, чтобы у вас отобрали кого-то, кого вы любите. Вот она тут – смеется, болтает, дышит… и… раз! – и ее не стало. Мэтт считает, что я чересчур опекаю детей. А мне кажется, я просто осторожна. Я защитила бы своих девочек ценой собственной жизни.

Я люблю отводить девочек в школу и в детский сад. Это любимое мое время дня. Можно возить их на машине, но нам всего пятнадцать минут пешком, а я люблю болтать с ними по пути. Эви щебечет о всяких пустяках, указывает на бабочек, пчел и птиц. Она срывает маргаритки и нежно дарит их Аделаиде, постоянно при этом хихикая. Я люблю смотреть, как она бежит вприпрыжку в своей милой школьной форме. Ее ярко-белые носки контрастируют с начищенными черными туфельками. Плиссированный передник в темно-синюю клетку взмывает и опадает, когда она гордо катит сестру в детской коляске. Она требует, чтобы каждый день ей вплетали в волосы ленточки. Эви – такая модница. Думаю, Аделаида станет такой же.

Пока мы идем по тропинкам через поле колокольчиков, Эви рассказывает мне про игру в поиск пасхального яйца, которую собираются устраивать в школе. Я люблю проводить Пасху с детьми. Мама всегда раскладывала для нас с Эбони пасхальные яйца по дому и саду. Мы просыпались в Пасхальное воскресенье и обнаруживали, что у двери в наши комнаты висят корзинки, и нам предстояло обшаривать дом в поисках маленьких шоколадных яиц и зайцев. На кусты в саду она вешала фунтики с карамельками, поэтому к нашему пробуждению сад превращался в волшебную страну сладостей. К концу дня корзинки ломились от вкусностей. Для меня было важно продолжить традицию для моих девочек.

Я так рада, что пришла весна. По всей деревне из земли вылезают нарциссы и еще много мелких чудесных цветов, названий которых я не знаю. Но они очень милые: темно-розовые, лиловые, желтые, ярко-оранжевые, лимонно-зеленые и красные. Правда-правда, похоже на что-то из телесериала: классическая сонная английская деревушка, где никогда ничего не случается. Девственные сады и идеальные жизни. Разумеется, они не идеальны, но видимость именно такова.

Отправив детей в школу и детский сад, я чувствую, как внутри у меня все дрожит – такое случается, когда знаешь, что вот-вот должно произойти нечто важное. Я все утро старалась выбросить это из головы, сосредоточившись на детях: собирала их в школу. Но теперь они благополучно под опекой воспитателей, и я не могу больше избегать своих мыслей.

Я спешу назад домой и переодеваюсь на работу. И вообще сегодня не обычный рабочий день. Мне хочется как следует подготовиться после ухода девочек, поэтому я в мире и покое принимаю душ и накладываю макияж.

Я долго перебираю вещи, так как понятия не имею, что мне надеть. Не хочу выглядеть слишком официальной, не хочу, чтобы показалось, будто я приложила слишком много усилий. Но в то же время мне нужно выглядеть красивой. Нет, не красивой.

Мне надо выглядеть…

Особенной.

Я останавливаюсь на красном, приталенном платье до колен без рукавов и черных лодочках на шпильках. Достаточно строго для такого случая. На работу я никогда бы его не надела, но там будет пресса, а значит, не возникнет подозрений, если я оденусь чуть элегантнее обычного. Еще я накладываю чуть более яркий макияж, чем обычно днем: черная подводка для глаз и красная помада составляют яркий контраст с моими светлыми волосами. Иногда я смотрю на себя в зеркало перед работой и поражаюсь, когда это я успела стать взрослой. Казалось бы, еще вчера я ходила в университет, болталась в ливайсах-буткат, с дешевыми сумками из «Интернэшнл» и экспериментировала с той жуткой помадой для волос, от которой заколки красились в ужасный бронзовый цвет. Теперь я ношу на работу приталенные платья и высокие каблуки, и те, и другие стоят больше, чем плата за комнату в общежитии на целый семестр.

Перед тем как выйти из дома без трех минут десять, я останавливаюсь перед ростовым зеркалом. Я нервничаю, я испугана, я очень волнуюсь.

Один-единственный день, когда на работу мне надо попасть пораньше, а на дорогах чертовы пробки. Я на полчаса застреваю на двухполосном шоссе, которое как будто вообще не движется. Неведомые муниципальные силы утром именно этого понедельника решили начать абсолютно ненужные дорожные работы и тем самым разрушить всю мою жизнь. Каждая клетка в моем теле дрожит от чистейшей ярости.

Я звоню нашей ресепшионистке Джорджии, чтобы сказать, что опоздаю.

– Хорошо, Стефани. Презентация уже началась, но, будем надеяться, ты успеешь к перерыву на кофе, – весело отвечает она.

– Да, да. Но мне бы хотелось с ними познакомиться. Пожалуйста, не отпускай их до моего приезда! – отвечаю я, надеясь, что она уловит бесконечное отчаяние в моем голосе. На часах – 10.46.

Лифт звякает на втором этаже, и я выбегаю из кабины. Нет, конечно, это не бег, скорее быстрый шаг. Но и он наводит на мысль, что я куда-то опаздываю. А ведь я и правда опаздываю. На часах – 11.25.

Я проскакиваю мимо Джорджии, которая болтает с курьером, расписываясь за какие-то документы.

Боже, пожалуйста, пусть бы они еще не ушли!

Прибавив шаг, я направляюсь в главный конференц-зал, чувствую, как от нервов у меня сводит желудок – в нем такая тяжесть, словно я ком цемента проглотила. Пытаясь успокоиться, я делаю несколько вдохов, но я иду так быстро, что толку от этого никакого. Шпильки цепляются за ковер, я уверена, что вот-вот упаду, – что увенчает вообще провальный день.

Если подумать, мне следовало бы заглянуть в окно конференц-зала, прежде чем врываться. Следовало бы остановиться на секунду, чтобы восстановить самообладание, а не влетать на скорости сто миль в час.

Ничего такого я не сделала.

Я врываюсь в конференц-зал и первым делом вижу Джейми Добсона. Не папу, не других финалистов, не членов жюри, а Джейми Добсона.

Мне требуется секунда, чтобы отдышаться. Надо же, он болтает не с кем иным, а с моим отцом. Нас разделяют три года, когда мы общались, необходимость скрывать чувства и принести извинения (с моей стороны), и мы должны вести себя так, словно не знакомы друг с другом.

Когда он поворачивается к дверям, его лицо расплывается в улыбке, словно он счастлив видеть меня. Слава богу!

– А вот и она! Джейми, позвольте представить вам мою дочь, Стефани. Она наш менеджер по маркетингу, – внезапно говорит папа.

О боже!

– Стеф, это Джейми, – говорит папа, указывая на человека, который последние девять лет был моим любовником, человека, в которого я безнадежно влюблена. Он – один из финалистов нашего конкурса.

Джейми смотрит на меня с улыбкой под стать моей. Знающей улыбкой, мол, «ну можно ли в такое поверить!», почти со смехом.

Он протягивает мне руку, и я ее пожимаю. Я смотрю ему в лицо, когда наши руки соприкасаются и между нами проскакивают знакомые искры, электрические разряды, которые только он способен во мне пробудить. Словно бы он подключает меня к электрической розетке.

– Приятно познакомиться, – произносит он, но не может не улыбаться. Я правда очень надеюсь, что папа ничего не замечает.

Джейми как будто похудел, но ему идет. Он кажется более худощавым, словно ходил в спортзал. Волосы у него все еще длинные и взъерошенные, как я обожаю, зачесаны назад ровно настолько, чтобы не лезть в глаза. Он выглядит до мозга костей художником, но не в типичном смысле: одет в джинсы с белой рубашкой и черный костюмный пиджак. Классический расслабленный и небрежный лук. И он такой чертовски сексуальный.

Мне нужно остаться с ним наедине, но так, чтобы не вызывать подозрений.

– На самом деле, Джейми, ваше имя мне как будто знакомо. Хотелось бы записать кое-какие факты о вас перед тем, как уедете, если вы не против? Не уходите, не повидавшись со мной, – пытаюсь сказать я небрежно, потому что папа стоит рядом.

– Ладно, нет проблем. – Джейми кивает.

Я улыбаюсь им обоим и иду знакомиться с другими финалистами, постоянно ощущая, что взгляд Джейми следует за мной по залу. Где бы я ни находилась, я чувствую на себе этот взгляд. Это – самый сюрреалистический момент моей жизни.

Следующие полчаса проходят за медленным брожением по залу, я стараюсь выглядеть собранной и ничуть не встревоженной тем фактом, что нахожусь в одном с Джейми помещении. Такое ощущение, словно я не могу дышать. Тридцать минут спустя я просто не могу больше этого выносить, и мне приходится прервать его разговор с одним из финалистов.

– Вы не возражаете пройти ко мне в офис на десять минут, Джейми? Мне нужно заполнить с вами кое-какие формуляры, – говорю я чуть громче, чем нужно.

– Хорошо, я никуда не спешу, – отвечает он.

Прощаясь, Джейми обменивается рукопожатием со всеми в конференц-зале. Я нисколько не удивлена, видя, что он уже всех тут очаровал. Надеюсь, это хороший для него знак перед финалом.

Выйдя из конференц-зала, мы молча идем по коридору бок о бок, ближе, чем ходят чисто деловые знакомые. Наши руки иногда задевают друг друга. Когда это случается, мы друг на друга не смотрим. У лифта я нажимаю кнопку вызова, зажигается стрелка.

– Нам надо подняться на два этажа выше, – объясняю я. – Я ни за что не пойду по лестнице на таких каблуках.

– И никто бы не стал вас за это винить! – смеется он.

Десять секунд, пока перед нами останавливается кабина, мы неловко озираемся по сторонам. Я хочу просто смотреть на него, ведь прошлые три года я страшно по нему скучала, и я знаю, что он испытывает то же самое. Но я отдаю себе отчет в том, что мы в чужом и враждебном месте. Это не наш уютный и привычный отель. Мы в офисе моего отца, здесь рискованно и опасно.

Лифт звякает, раздвигаются двери. Я вхожу, и Джейми входит за мной следом. Я нажимаю цифру «6», и несколько секунд спустя двери закрываются.

В былые дни мы тут же бросились бы друг к другу. Мы вдвоем, в замкнутом пространстве – вот тут искры начинают лететь во все стороны. Но не сегодня. Нас окутывает облако неуверенности и сомнений. В последний раз, когда мы виделись, я кричала на него, говорила, мол, никогда больше не хочу его видеть.

Лифт лязгает между этажами. Мы стоим в каких-то двух футах друг от друга, молчим. Я не знаю, что делать или говорить. Джейми не отводит от меня пристального взгляда. Нет, он не сердится, скорее он так смотрит, потому что не видел меня очень долго, – и я вполне его понимаю.

Я испытываю облегчение, когда наконец загорается цифра «6».

Начав работать у папы, я настояла на том, чтобы у меня был приятный кабинет. Я не из тех, кто способен сосредоточиться в безликом сером пространстве. Мне нужно наложить на него свой отпечаток – но, разумеется, сохраняя профессионализм. Поэтому по стенам у меня висят картины, в углу стоит диван, по комнате в стратегических местах расставлено несколько ламп. На столе – фотографии девочек в рамках. Я работаю на неполную ставку, но мне все равно нравится видеть их, когда я тут. Папа думает, что офис у меня глупо девчачий, но мне нравится. Я же не заставила его свечками из ИКЕИ или чем-то подобным, поэтому пусть идет лесом со своим мнением.

Мы входим и садимся на диван. Я понятия не имею, с чего начать. Начинать ведь надо мне.

– Я думала, ты меня ненавидишь, – шепчу я.

– Я никогда не смог бы тебя возненавидеть, – тут же отвечает Джейми.

– Мне так жаль, так жаль, что я наговорила тогда тем вечером. Все это было абсолютно не к месту…

– Кое в чем ты была права. Кое-что мне надо было услышать, – признает он. – Думаю, это уже какое-то время нарастало. В нас обоих.

– Я не знала, как ты отреагируешь на то, что я послала письмо о конкурсе в твою школу. После того как я увидела тебя тогда вечером в Кембридже, я просто должна была как-то с тобой связаться. Я рада, что нашла тебя.

– Я обрадовался, получив от тебя весточку. Тому, что ты в меня веришь. Ты всегда это делала. Это… – Он умолкает.

– Что?

– Послушай, не хочу показаться неблагодарным за возможность, но я просто должен знать. Учитывая, что это… ты… твой отец… я так рад, что попал в финал, но я не хочу принимать в нем участие, если ты подстроила, чтобы я выиграл… – неловко говорит Джейми.

– Что ты! Нет! – заверяю я его. – Честно тебе говорю, я вообще не оказываю никакого влияния на то, кто попадет в число финалистов, не говоря уже о победе в конкурсе. Я отправила тебе бланк заявки, но его любой может получить. Но не больше. Это просто маркетинг. Я занимаюсь рекламой конкурса, не более того.

Очень важно, чтобы Джейми мне поверил, потому что это правда. Все, чего я когда-либо хотела, чтобы он поверил в себя.

– Я думал что-то подобное, просто хотел удостовериться.

– Это – твой шанс, Джейми. Твой шанс показать всем, насколько ты талантлив. Ты теперь так близко! Я видела, каких успехов добиваются финалисты и победители конкурса. Это положит начало твоей карьере, а я знаю, на что ты способен. У тебя хватит таланта, чтобы победить. Что ты собираешься выставлять? Ты уже выбрал, с кого будешь писать портрет? Это же твоя область!

У меня голова кружится, так я взволнованна и рада за него.

– Я только-только начал об этом думать, пока ничего не решил. Выставка не раньше декабря, поэтому у меня уйма времени.

Я киваю, пытаясь успокоиться.

– Ну и… – пытаюсь я сменить тему. – Как… как дела?

– Неплохо. По-прежнему, в сущности. Себу уже пять, тот еще сорванец! Знаешь, он нам продыху не дает…

– Да, могу себе представить! Планируете завести еще? – спрашиваю я. Я знаю, что лезу не в свое дело, но не могу с собой совладать.

– Нет, не думаю, – отвечает, не поднимая глаз, Джейми. – Ну, я хотел… возможно, хотел бы еще одного, но Хелен хочет сосредоточиться на карьере. Она больше не хочет отрываться… декретный отпуск и все такое. Особенно если учесть, что ей светит на работе. Ее выбор. – Он пожимает плечами.

Я выдавливаю нерешительную улыбку. Готова поспорить, из Джейми вышел отличный отец.

– А ты? – спрашивает. – Еще дети появились?

– О, еще девочка! Эви четыре года, Аделаиде один, – улыбаюсь я.

– Красивое имя! Готов поспорить, они обе похожи на тебя.

– Конечно. Сомневаюсь, что я заведу еще. Но после… – Я медлю, смотрю себе в колени. – После ссоры с той ночи мне нелегко пришлось. Я перестала ходить к психотерапевту, обманывала себя уговорами, что, наверное, стоит попытаться восстановить отношения с Мэттом и что еще один ребенок все исправит.

Джейми тянется к моей руке, я сжимаю его пальцы.

– Мой мир просто сошел с рельс. Довольно быстро стало очевидно, что ничего такого не случится. Какое-то время я была словно в свободном падении. Но, по сути, Аделаида во многих смыслах меня спасла. – Я улыбаюсь. – Она дала мне что-то, на чем я смогла сосредоточиться. Я люблю своих девочек, я снова нашла тебя и возобновила недавно походы к Джейн – в настоящий момент в моей жизни происходят большие, здоровые перемены к лучшему.

– Похоже на то! Но почему… – нерешительно спрашивает он, – почему ты разыскала меня именно теперь?

Я делаю глубокий вдох, готовясь произнести речь, которую репетировала много недель.

– Я много думала в последние несколько месяцев. Нет, на самом деле лет. И одно поняла точно: мне лучше, когда ты есть в моей жизни. Я знаю, что не могу получить тебя так, как хотелось бы. Наконец я это признала.

– Но …

– Нет, пожалуйста, – прерываю я, кладя руку ему на колено. – Я должна закончить. Я сотню раз все репетировала, и мне без того достаточно тяжело. Долгое время я цеплялась за проблеск надежды, что ты наконец поймешь, что то, что было между нами, настолько особенное, настолько прекрасное и удивительное, что однажды проснешься и поймешь, что я нужна тебе больше, чем твоя жена. Последние несколько лет заставили меня понять, что такого никогда не случится. Полагаю, я стала взрослее, не такой эгоистичной. Я знаю, что – если говорить честно – чувство вины в эти годы тебя мучило больше, чем меня. Если ты можешь присутствовать в моей жизни только как друг, пусть так и будет.

Старая Стефани поклялась бы, что под конец этой речи заметила, как в его лице промелькнуло разочарование, но я ее игнорирую.

– А такое вообще возможно? Чтобы мы были друзьями? Именно друзьями? – спрашивает Джейми.

– Надеюсь. – Я вздыхаю. – Я страшно по тебе скучала.

– И я, – улыбается он.

– Когда я увидела тебя тем вечером в Кембридже, во мне все перевернулось, Джейми. Я пытаюсь быть лучшим человеком, и я поняла, что не смогу этого сделать, не разобравшись в том, что для меня важнее всего. А это ты.

Джейми обнимает меня. Так обнимают друга: не слишком крепко, не слишком долго.

Я провожаю его до лифта в фойе и там прощаюсь. Звякнув, разъезжаются двери, он входит, поворачивается ко мне лицом.

В течение прошлых девяти лет всякий раз, когда я прощалась с ним, у меня возникало такое чувство, будто весь мой мир рушится. Будто земля уходит у меня из-под ног и я падаю. Каждый раз меня душила печаль, что он уезжает.

Но сегодня все иначе. Сегодня – первый раз, когда я улыбаюсь, когда Джейми уходит, потому что кое-что изменилось. Я не уверена, что именно и почему. Но изменилось.

Возвращаясь к себе в кабинет, я слышу, как мой мобильный телефон трижды звякает, оповещая о текстовом сообщении. Я открываю его посмотреть, от кого оно.

«Сообщение с неизвестного номера».

Я удалила номер Джейми в ночь нашей ссоры, поэтому его имя не высвечивается, но я знаю, что это от него. Улыбнувшись, я смахиваю экран и быстро ввожу код-пароль, после чего открывается сообщение. В нем говорится просто:

«Вторая строфа».

Ссылка в сообщении перебрасывает меня на ролик на YouTube, Принц поет «Пурпурный дождь». Гитарное вступление, запоминающиеся аккорды. Вторая строфа словно бы написана про нас. Я слушаю, как взмывает притягательный голос, как вступает гитарное соло, от которого на глаза наворачиваются слезы. У меня мурашки бегут по всему телу, я опускаюсь на диван, где каких-то несколько минут назад мы сидели вдвоем. К тому времени, когда Принц выводит финальные ноты, я улыбаюсь. Я чувствую себя странно счастливой. Никогда раньше я не была так уверена в чувствах Джейми ко мне.

Я абсолютно ничего не могу поделать в этой ситуации. Не в том дело, «достаточно ли он счастлив» со своей женой или «достаточно ли он меня любит». Все гораздо сложнее, у нас всегда все было гораздо сложнее.

Досмотрев ролик до конца, я закрываю YouTube и берусь за повседневные дела.

Пока песни довольно.

Глава 20

Июль 2016 года

Джейми

«Совершенство красоты в изломанном мире».

Такова тема для художественного конкурса.

Я много и усиленно над ней размышлял. Полотна – не просто картинки, они говорят тысячи слов. Я гораздо лучше могу выразить то, что хочу, через живопись, чем на бумаге. Но тут важно все сделать правильно.

Вполне очевидно, кто увидит это полотно: арт-критики и очень влиятельные художники, которые могли бы дать старт моей карьере, если оно произведет на них нужное впечатление. Это мой шанс показать, кто я и на что способен. У меня всегда был уникальный стиль. Меня мало кто назвал бы классическим художником. То есть я умею делать все, что полагается, но мой собственный личный стиль более красочный, смелый и рискованный. Вот каким будет мой портрет. Всю мою жизнь я сдерживал себя, старался выставлять нечто безопасное, сохранял мой личный стиль для себя. Хватит. Сейчас или никогда.

Она придала мне мужества, что я это сделал.

Но иногда мне приходит в голову, что я, наверное, сошел с ума, раз на такое решился. Достаточно, чтобы картину увидел не тот человек, и мне конец.

Хелен считает это хобби, мелким конкурсом, в котором я решил поучаствовать. Она не понимает, что потенциально это мой шанс. Она знает, что мне нужно написать картину, но даже не спрашивает, что я собираюсь писать.

С каждым днем мы как будто все более отдаляемся. И дело не только в Стефани, скорее во всем остальном. Мы теперь совершенно чужие друг другу люди. У нее появились новые друзья, я с ними даже не знаком. Но очевидно, что она предпочитает проводить время не со мной, а с ними. Хелен куда-то ходит с ними по пятницам после работы, возвращается далеко за полночь. Я слышу, как, вернувшись, она спотыкается, натыкается на мебель, сбрасывает обувь в гостиной, тащится на кухню поесть и выпить воды. Мы больше никогда ничего не делаем вместе. Наши «вечера для двоих» канули в прошлое. О чем нам вообще разговаривать? Отношения – или, точнее, их отсутствие – превратились в проблему, которую ни один из нас не хочет решать. Мы оба знаем, что рано или поздно случится взрыв, но ни одному не хочется вскрывать нарыв первым. Это стало бы слишком большой травмой.

И я готов взять на себя за это ответственность. Был ли у нас с Хелен вообще шанс, когда в моей жизни была Стефани? Нет. Но я правда думаю, что и Хелен изменилась. И я сомневаюсь, что сегодняшняя Хелен вышла бы замуж за того Джейми, которым я стал: мы слишком разные люди и слишком разного хотим. Даже проведя вместе двадцать лет, люди меняются. Но в одном мы едины – и это любовь, какую мы испытываем к нашему сыну. И это – главное, что удерживает нас вместе. Да, то самое старое клише.

Я часто задаюсь вопросом, насколько иной была бы моя жизнь, будь я в прошлом храбрее. Если бы я ушел от Хелен и был бы честен со Стефани – и с самим собой – в своих чувствах. Да, это было бы болезненно для нас, но мы все смогли бы найти для себя что-то новое. Так, как сейчас, жить нельзя. Сейчас мы оба несчастны, и каждый только и ждет, чтобы другой положил за него этому конец.

Написание сопроводительного текста оборачивается для меня сущим кошмаром. Особенно если учесть, что мне нужно эффектно проанализировать собственное произведение. Я – не писатель, а художник. Если бы я умел обращаться со словами, то не рисовал бы. Я осмысляю мир посредством образов. Я далеко не в восторге, что придется писать манифест к портрету – и это еще преуменьшение.

Портрет я закончил и им доволен. Я беспокоился, когда его начинал, нервно и долго смотрел на холст, прежде чем наложить первый слой краски, бледно-серого тона, который составит фон. По мере того как краски ложились на холст, портрет начал обретать форму. Довольно долго я, как всегда, думал, мол, получилось дерьмово. Портреты обычно скверно выглядят, пока не начинаешь добавлять мелкие детали. Полезно убрать незаконченную работу на неделю-другую, а потом взглянуть свежим взглядом. Мне хотелось добавить много богатой текстуры и многослойность – как у человека на моем полотне. Портреты гораздо интереснее, когда затягивают людей вглядеться поближе – искать деталей под поверхностью. Я использовал щетку и мастихин, придавая краске текстуру, сдвигая красочный слой на отдельных частях лица пальцами – придавая ему жизни. Мне хотелось, чтобы в нем было нечто личностное, а для этого необходимо войти в контакт: трогать холст, ласкать его.

Портрет я начал только в разгар летних каникул. Мне нужно было выделить на него время, чтобы меня никто не отвлекал, поэтому я запрещал себе даже думать о нем, пока надо было преподавать. Не поймите меня превратно, я не из тех «художников», которым нужно «быть в зоне вдохновения», чтобы «творить», – когда надо сделать работу, я ее делаю. Но мне действительно необходимо, чтобы меня никто не отвлекал, ничто не торопило. Я прикинул, в какие дни у меня есть определенное количество времени для себя: обычно, когда Хелен уезжала с Себом на ночь к родителям или когда ходила встречаться со своими подругами с детьми. В доме должно быть тихо, только тогда я могу пойти в студию (то есть в гараж) и начать работать.

У всех художников свои причуды и фишки. Кто-то работает в тишине, но мне лучше работается под олдскульный хип-хоп из стереоколонок. Перед началом я выпиваю две чашки кофе, но мне приходится отрываться, чтобы отлить, не то я начну выделывать невесть что на холсте. Лучше не проводить у него больше нескольких часов кряду. Нельзя устать от работы, или раздражаться, или сделать что-то глупое, чего нельзя исправить. После первых пяти сеансов я наношу меньше мазков, они становятся короче и тоньше. Словно бы видишь, как портретируемый медленно оживает, как на холсте проступает его душа.

Когда портрет был закончен, я рассматривал его то с одной точки, то с другой. Сомневаюсь, что когда-либо раньше я был так доволен своей работой. Это самое прекрасное мое произведение, но далось оно мне тяжелее прочих.

И вот теперь к нему надо написать сопроводительный текст.

Очевидно, что крайне важно написать его правильно. Кураторы и критики придают таким вещам огромное значение. В один из выходных, когда Хелен увезла Себа на уик-энд к родителям, я решаю сесть и сосредоточиться на тексте. Лучше уж расправиться с ним поскорей, чем нервничать до самого Рождества.

Нужно уложиться в пятьсот слов.

Пятьсот слов! Сомневаюсь, что сумею выжать из себя хотя бы пятьдесят.

Устроившись как-то в субботу на диване с блокнотом и ручкой, я решаю, что написать текст будет легче, когда в доме тихо.

Я впериваюсь в бумагу, ожидая, когда что-то придет в голову. Нет, это, в сущности, ложь. Ни на что такое я не рассчитываю.

Но, возможно, я слишком уж стараюсь.

Просто напиши что-нибудь. Что угодно.

Я подношу ручку к бумаге, закрываю глаза и пытаюсь выбросить из головы посторонние мысли. Проходит секунд тридцать. Ничто в голову не идет. Я иду на кухню и достаю из холодильника банку пива. Должно же оно помочь. Пиво шипит и пенится, когда я вскрываю банку и делаю большой глоток по пути в гостиную, где надо мной насмехаются с дивана блокнот и ручка.

Просто напиши что думаешь.

Нет, нельзя говорить что думаешь. В том-то и суть, черт побери.

Но как тогда написать то, что написать нельзя?

Ха, а вот это неплохо! Можно начать с этого. Я хочу, чтобы текст вышел максимально бесстрастным. Пусть портрет сам за себя говорит, я всего себя в него вложил. Я не могу еще и выплескивать свои чувства в словах. Да и не хочу. Я выставлю себя на посмешище. Мысли у меня разбредаются, я ловлю себя на том, что вывожу каракули в верхнем правом углу. Вырвав листок из блокнота, я комкаю и швыряю его в угол гостиной.

Два часа, три бутылки пива и футбольный матч спустя я все еще не продвинулся ни на йоту.

Я правда хочу написать сопроводиловку за эти выходные, пока портрет еще свеж у меня в голове. Сомневаюсь, что смогу сосредоточиться, если рядом будут Хелен и Себ. Боже, но как же это трудно!

Я рассматриваю песчаного цвета ковер на полу в гостиной, усеянный скомканной бумагой. Надо признать, прогресс сегодня невелик. Думаю, что моя проблема в том, что я пытаюсь подобрать торжественные выражения, какими изъясняются критики. Наверное, лучше писать попроще. Но я колеблюсь между попытками написать то, что от меня хотят услышать (что выглядит совершенно нелепым), и писать, как трехлетний ребенок (равно идиотская затея). Похоже, золотой середины не существует.

Ладно.

Надо накорябать хоть что-то.

«Сила и свобода мазка говорят о страсти в чертах портретируемого…»

Больше я написать не в силах, меня разбирает смех. Ну правда, это же так на меня не похоже! Уверен, другие художники всю душу в такое вкладывают, но мне оно с рук не сойдет. Может, из-за моей северной практичности?

Наверное, стоит ограничиться техническими моментами. Написать про сам портрет, а высокопарные глупости выбросить. Вот оно!

«Слои текстуры на холсте, нанесенные мазками и пальцами, придают картине изумительную осязаемость…»

Господи Иисусе!

Ну почему так трудно говорить о портрете? Это же, в конце концов, просто картина!

Пытаясь что-то из себя выдавить, я вдруг понимаю, что мне нужно на него посмотреть, пусть даже я помню каждый мазок, который сделал, создавая его, каждое движение пальца, которым размазывал краску по холсту. Мне нужно черпать где-то вдохновение.

Щелчком включив в студии свет, я подхожу к картине, спрятанной подальше в угол. Я снимаю защитную ткань и смотрю на нее. И невольно улыбаюсь. Я так многое мог бы сказать, слова теснятся у меня в голове, но я не в силах их упорядочить. Отойдя на пару шагов, я любуюсь портретом с различных ракурсов.

Просто напиши, что видишь.

Глаза.

Они первыми притягивают взгляд. Сразу сражают наповал, без предупреждения ослепляют напряженностью. Схватив бумагу и ручку, я корябаю «глаза сражают наповал». Сев на видавший виды старый стул в углу студии, я пробегаю взглядом по картине, подбирая слова, чтобы ее описать.

Губы.

Чувственные, опасные, захватывающие.

Но тут есть и нечто большее. За всем этим есть нечто большее. Вот почему я не могу облечь это в слова. Как можно описать совершенство? Как можно его объяснить? Оно не конечно. В точности как живопись. Я хотел, чтобы в портрете сохранилась некая «незавершенность», словно он продолжает развиваться, расти, улучшаться по мере того, как идут дни, недели и месяцы… в точности как она.

И тут меня озаряет.

Сделав глубокий вдох, я подношу ручку к левому углу новой страницы. Я не с той стороны брался за дело. Сам мой подход был неверен. Я слишком старался. Мне надо лишь сказать то, что есть.

Глава 21

Суббота, 10 октября 2016 года

Стефани

Я никогда не думала, что вернусь сюда, но я очень рада, что снова здесь. Если у каждого из нас есть свое «счастливое место», то для меня это Хитвуд-Холл. Это единственное место, где я вообще чувствую себя довольной, счастливой, любимой…

Но нынешний визит отличается от прежних.

Мы не остаемся на ночь. Мы не будем пить вино. Мы встречаемся на ланч… как друзья.

Эврил с ресепшена, работавшая тут еще тогда, когда мы только познакомились, определенно растерянна, что мы, приехав, не берем ключи от номера.

– На ночь не останетесь? – тактично шепчет она.

– Нет. – Я улыбаюсь. – Мы просто на ланч. Прекрасный день. Можно нам столик у окна?

– Посмотрим, что можно сделать, – подмигивает она.

– Как вы думаете, а фонтан нельзя включить? – Я смеюсь. Я на протяжении десяти лет задавала этот вопрос, мне до смерти хочется посмотреть, как из него бьет вода.

– Вне моей компетенции, мисс Карпентер! – отвечает Эврил, закатывая глаза и указывая на главный офис, – во многом похоже на что-то из фильма «Продолжай».

Я увожу Джейми в ресторан, и нам действительно достается замечательный столик у окна с роскошным видом на холмы.

Поначалу я не знала, что почувствую, приехав сюда с «Джейми-другом», но на самом деле все отлично. Это в миллион раз лучше, чем последние несколько лет, когда я была несчастна без него.

– Ты всегда записывалась как мисс Карпентер? – спрашивает Джейми.

– Ах это… – Я смущенно отпиваю глоток кока-колы. – Здесь – да. Из чувства вины, стыда или страха, наверное.

Джейми кивает.

– И вообще, надо полагать, я не слишком долго еще пробуду миссис Байуотер…

Джейми несколько ошарашен.

– Что? – переспрашивает он, подаваясь вперед и облокачиваясь на стол.

– Я уже очень давно несчастлива с Мэттом. Не хочу растрачивать попусту свою жизнь на кого-то, с кем не хочу быть. Мне нужно быть с кем-то, кто меня любит.

Джейми мягко улыбается, складывает перед собой руки.

– Похоже, ты всерьез взялась менять свою жизнь, – говорит он. – Я очень тобой горжусь. Честное слово.

– Спасибо, – откликаюсь я. – Уж поверь, я взяла себя в руки. Пора мне привнести в мою жизнь толику настоящего счастья – ради девочек, если не ради себя самой. Я перед ними в долгу.

– Верно, – соглашается он. – Ты удивительный человек и имеешь право быть с кем-то, кто это знает и ценит тебя.

– Да… имею.

– Ты с Мэттом это уже обсуждала? – спрашивает он.

– Еще нет. Мне сначала надо уложить все у себя в голове и лишь потом ввязываться в полноценную войну с ним, потому что Мэтт будет противиться на каждом шагу, – объясняю я. – Мне нужно хорошенько подготовиться.

– Отличный план, – согласно кивает Джейми. – Просто не забывай заботиться о себе.

– Если уж на то пошло, с ним что-то странное творится. – Я хмурюсь. – Думаю, он что-то затевает…

– Например?

– Не знаю. Но он ведет себя иначе. Он стал каким-то уклончивым, – пытаюсь объяснить я.

– В чем именно? По-твоему, у него роман на стороне?

– Гм. Маловероятно, то есть возможно, но я так не думаю. Скорее, что-то связанное с работой. В его ежедневнике в последнее время уйма всякого, чему там не место – «совещания» и тому подобное, я в последнее время пыталась их отследить и выяснила, что их вообще не существовало. Такие вот дела.

– Последи за этим, но будь осторожна, – советует Джейми.

– Буду. Я ни на йоту ему не доверяю.

К тому времени, когда приносят основное блюдо, мы уже болтаем о всякой всячине, смеемся. Мы и в самом деле прекрасно проводим время.

– А теперь, – взволнованно начинаю я, – скажи, ты уже решил, что будешь писать как главное произведение на конкурс?

– Эээ… у меня есть кое-какие идеи, но я пока ничего не решил.

– Очень тонкая тема, правда? «Совершенство красоты в изломанном мире», – говорю я, имитируя шикарный тон.

– Очень! – Джейми смеется, но вид у него такой, словно ему немного не по себе. Я тут же чувствую себя виноватой, вдруг он решил, что я над ним насмехаюсь.

– И что происходит на великом вечере? Я уже заранее нервничаю, – говорит он. Я никогда не видела, чтобы Джейми нервничал, но сейчас он явно не в своей тарелке.

– Ну, каждый из трех кандидатов получает собственное пространство и представляет свои произведения членам жюри и прессе, – объясняю я.

– И судьи никак не зависят от компании? Выходит, ты с ними знакома?

– Мы каждый год привлекаем новых, чтобы был свежий взгляд. Я как-то с ними встречалась, но вообще намеренно держусь от них подальше. Мне не по себе, что я могу так или иначе повлиять на их решение, – пытаюсь заверить его я.

– Послушай, я понимаю, что это может показаться неблагодарностью, учитывая, сколько ты для меня сделала, – говорит Джейми, вперив взгляд в тарелку. – Но тебе нельзя приходить на открытие выставки. Я ведь, разумеется, пойду туда с Хелен.

– Знаю. И, естественно, я об этом думала. Могу и не ходить. Это же твой праздник, и я хочу, чтобы тебе было как можно комфортнее.

Я вижу, что при этих моих словах по его лицу разливается огромное облегчение. Он снова стал прежним. По ходу разговора Джейми был так напряжен… Я понятия не имею почему, я никогда бы не поставила под угрозу его «большой шанс». Я желаю ему только успеха.

– Боже, а Мэтта там не будет, а? Не хотелось бы там с ним столкнуться… – Джейми нервно смеется.

– Не о чем беспокоиться, – качаю головой я. – Мэтт ненавидит художественные конкурсы и вручения премии. Его туда ни за что не затащишь. Ему там до смерти скучно.

– А твой отец показался мне очень милым, – говорит Джейми. – Но он ведь тоже на вручение не придет, да? Я читал, что на той неделе он уедет по делам в Америку?

– Да, обычно он участвует в жюри, но в этом году не получится. Ему надо присутствовать на конференции в Портленде, он страшно расстроен, но это совершенно неизбежно. В последнее время у нас стало меньше клиентов, поэтому ему абсолютно необходимо поехать, – говорю я.

– Вот как? Надеюсь, волноваться не о чем? – спрашивает Джейми, накрывая ладонью мою руку и чуть сжимая.

– Надеюсь. Довольно много клиентов решили не возобновлять с нами контракты, что стало огромным ударом. Ушли в другие компании, что очень расстроило папу. Странная ситуация. – Я снова хмурюсь. – Честно говоря, в этом году конкурс вообще лучше бы отменить и не выдавать премию, но папа настоял, потому что не пропускал ни одного года со смерти мамы. Он считает, что это важно.

– Он у тебя замечательный, – улыбается Джейми.

– Вот именно, – гордо соглашаюсь я. – Но на деле сам факт его отсутствия должен бы убедить тебя, что весь процесс будет беспристрастным. Ты поймешь, что если выиграешь конкурс, то все будет абсолютно справедливо и честно.

– Даже представить себе не могу, что выиграю. Честное слово, мне кажется, что уже и так оказали большую честь, раз я зашел так далеко, что кто-то считает, будто я достаточно хорош, чтобы добраться до финала. И не просто кто-то, а эксперты в этой области. Понимаешь…

– Еще как понимаю! – Я улыбаюсь. Я так счастлива за него. – Это – такой вотум доверия. И твоя карьера взлетит в небеса. Даже если не выиграешь конкурс, мало ли что может случиться.

– В любом случае я очень взволнован. – Джейми сияет. – Огромное тебе спасибо.

– За что?

– За то, что веришь в меня, – говорит он.

– Я всегда в тебя верила, – улыбаюсь я.

Черт бы все побрал. Этот парень… Эти прекрасные отношения… Потому что именно это у меня и есть. Возможно, это уже не любовный роман, но Джейми Добсон – по-прежнему любовь всей моей жизни.

К тому времени, когда мы заканчиваем наш длинный ланч, уже стукнуло три. Прекрасный осенний свет льется в окна Хитвуд-Холла, свет, к которому мы оба за годы привыкли. Меня одолевает мучительная мысль о том, как в нормальный год мы приехали бы, чтобы провести здесь ночь, но, едва она приходит мне в голову, я поскорей ее прогоняю.

Прощаясь на парковке, Джейми спрашивает, можно ли иногда посылать мне текстовые сообщения. Я так долго их хотела, жаждала их. А теперь вдруг сомневаюсь, что это не такая уж удачная идея. Я наконец признала, что мы – друзья, а что-то большее может вернуть меня на прежнюю деструктивную тропку.

– Я понимаю, – говорит он в ответ на мои объяснения, хотя вид у него обиженный. – Ты не хочешь чересчур сближаться. Я понял, правда.

– Прости. Я не могу больше испытывать боль, – отвечаю я и обнимаю его. – Просто больше не могу. Но я буду ждать встречи с вами на конкурсе, мистер Добсон! – поддразниваю я.

Джейми смотрит себе под ноги, улыбается застенчивой улыбкой, как бывает всегда, когда его хвалят, а после уходит к своей машине.

Я еду прямиком к Эбони, чтобы забрать девочек и вернуться домой.

Я уже привыкла к этому странному чувству: тошнотворной, подрагивающей тревоге. Оно возникает от сознания, что я возвращаюсь туда, к нему. В каком настроении он будет? Что теперь я сделала не так? И как я до такого докатилась? Все слишком сложно. Очень запутанно.

К тому времени, когда мы добираемся домой, Мэтт уже там. И в прескверном настроении. Девочки бегут в дом, радуясь встрече с отцом, и вприпрыжку влетают прямиком в кабинет, где Мэтт разговаривает по телефону. Я слышу, как он орет, чтобы они обе убирались, и они бегут прямиком ко мне, обнимают ручонками мои ноги, плача и требуя утешения. Я наклоняюсь, чтобы обнять их обеих, нежная кожица горячих влажных щек липнет к моей. Уведя их на кухню, я успокаиваю детей молоком и шоколадом, включаю по телевизору «Свинку Пеппу». Уже через несколько секунд они начинают хихикать.

Я спокойно иду в кабинет, где Мэтт сидит за своим столом.

– Правда надо было так кричать? Ты очень их расстроил, – сообщаю я.

Муж сидит, сгорбившись над столом, перебирает какие-то документы, которые поскорей убирает в ящик, едва слышит мой голос.

– Тебя что, стучать не учили? – рявкает он.

– Я не собираюсь стучать в моем собственном доме. Тут у нас не школа, – отвечаю я, прислоняясь к дверному косяку и скрещивая на груди руки.

– Я оплачиваю большую часть чертовых счетов.

– А кто платит тебе зарплату? Мой отец, – напоминаю я для ясности.

Это выводит его из себя. Откинувшись на спинку кресла, он потирает подбородок и шею сзади, но не так, как это делает Джейми. В его жестах мне чудится что-то неприятное и угрожающее.

– И как же это понимать? – снова рявкает он.

– Никак. Просто я не желаю, чтобы мне указывали, что мне делать в моем доме, – отрезаю я.

– Да что ты вечно палки в колеса, черт побери, ставишь, Стефани! Господи боже! Ты давишь и давишь на меня. Все время давишь! – орет он.

– Нет, это не так.

– А вот и давишь, – говорит он, точно я ребенок. – А когда я срываюсь, ты обставляешь все, будто это моя вина. Но ты сама вечно меня доводишь. Я неприятностей не ищу, а вот ты постоянно нарываешься.

– Ах вот и снова! – саркастически смеюсь я. – Моя любимая игра! «В чем еще виновата Стефани?»

– Так ты всегда и виновата. – Произнося это, Мэтт смотрит на меня без тени раскаяния. Ему наплевать, как подействуют на меня его слова. Ему наплевать, как вообще его слова действуют на окружающих.

– Мы с девочками пойдем гулять, не хочу, чтобы они рядом с тобой находились, – говорю я, смахивая слезы.

– Хорошо, – отвечает он. – Я сам себя не слышу, когда они визжат по всему дому.

Мы много часов гуляем по парку. Подбрасываем ногами в воздух осенние листья, играем в «найди сокровище». Всю дорогу Эви держит Аделаиду за руку, и они почти не ссорятся (девочки научились жутко ссориться и драться). Так весело ходить с ними по лесу: подбирать палки и проверять, как далеко мы можем их бросить, зарываться в золотые листья и хлюпать по грязи в резиновых сапогах. К тому времени, когда мы возвращаемся домой, у них слипаются глаза.

Искупав их и уложив спать, я сама готова рухнуть в кровать. Но я еще не могу заснуть. Мне надо кое-чего дождаться.

С тех пор как родилась Аделаида, Мэтт спит в гостевой спальне. Как по мне, так даже к лучшему. Мне теперь физически невыносима мысль о том, что он рядом.

Я лежу в кромешной темноте и жду, когда загорится экран телефона.

23.36.

Экран подсвечивается.

Открыв сообщение, я читаю:

«Никогда не перестану их посылать».

Ссылка на YouTube перебрасывает меня на видеоролик дуэта, который я всегда любила. Думается, он исполнен значимости для нас обоих. «Под твоим красивым» Лабиринта, и в съемках участвовала Эмили Сандэ. Мне хочется улыбаться и плакать одновременно. Я смотрю ролик, зная, что Джейми ждет от меня моей ссылки.

В ту песню я влюбилась, увидев видео к ней. Когда я на него наткнулась, то раз десять посмотрела ролик. Помню, как на самом деле расплакалась. Наверное, дело в сочетании песни, видеоряда и того, какими счастливыми и влюбленными выглядели там Эд Ширен и танцовщица, – нелепица, в сущности, ведь они просто играют роли. Но меня это пробрало. Я с тех самых пор обожаю этот ролик. И всегда думаю о Джейми, когда слышу песню.

Я набираю текст и копирую ссылку на YouTube:

«Мысли вслух…»

Отослав сообщение, я еще целую вечность лежу с открытыми глазами.

Думаю.

Люди любят говорить – «и почему ты не уйдешь, если ты несчастлива?». Но ведь все не так просто, верно? Просто никогда не бывает. Особенно когда есть дети. Словно нужно, чтобы что-то силой тебя вынудило это сделать. Мало кто действительно выходит из ситуации, пока его не вынуждают.

Мне бы так хотелось поговорить обо всем этом с мамой. А с другой стороны, я сомневаюсь, что стала бы это делать. Что она обо мне подумала бы? Мама такое сделала бы? Стала бы все терпеть? Да еще так долго? Куда ни повернись, я везде напортачила.

Глава 22

Ноябрь 2016 года

Стефани

Нас вечно спрашивают, какое у тебя самое раннее воспоминание, верно? Я знаю, какое у меня. Я не могу определить, где я была, или сколько мне было лет, или каких-то еще важных деталей, но я была с ней – это я помню точно.

Мне, наверное, года четыре или пять, на мне лимонно-желтое летнее платьице с оборками на рукавах. Волосы у меня длинные, растрепанные и спутавшиеся после долгого дня на солнце. Воспоминание длиной всего в несколько секунд, но очень реальное и яркое. Я сижу у мамы на коленях, меня обнимают ее руки. Она зарывается лицом мне в волосы, щекочет губами мою шею, издавая забавные воркующие звуки. Потом стискивает меня, щекочет, я все смеюсь и смеюсь. Я заливаюсь смехом – высоким, как у дельфина. И тут воспоминание обрывается. Это – все, что у меня есть теперь, множество нематериальных воспоминаний, за которые можно цепляться.

Моя мама… она была такой замечательной.

Она обладала кипучей, заразительной энергией, и ее все любили. На нее обращали внимание, едва она входила в комнату. Когда я была маленькой, то считала ее самой красивой женщиной на свете. Благодаря мягким светлым волосам и большим зеленым глазам она казалась мне принцессой. Мне хотелось стать в точности такой, как она. Даже сейчас, когда я смотрю на ее фотографии, я все еще считаю маму самой красивой. Возраст был бы ей к лицу.

Она была мамой, которую все любили. Она всегда приглашала к нам наших друзей после школы, кормила их вкусными ужинами, и они всегда хотели приходить к нам еще. Мама любила смех, забавы, пение, крепкие объятия, доброту. Она никогда ни о ком и дурного слова не сказала.

Элейн была творческой натурой. Когда они еще были молоды и папа купил этот дом, мама тут все переделала. У нее был дар к дизайну интерьера, это все отмечали. Пусть даже у них были деньги, чтобы купить дорогую мебель, мама вечно ходила по барахолкам и секонд-хендам. Она притаскивала домой обшарпанные старые журнальные столики и платяные шкафы и часами чистила и расписывала их в саду. «Класс и стиль не купишь», – говаривала она. Боже, как же она была права! Мы с Эбони собирали цветы и ставили в вазы по всему дому. Зимой дом освещали сказочные гирлянды. Она была сердцем дома, его душой. Она вдохнула в него жизнь.

На ее тридцатый день рождения, вскоре после того, как родилась Эбони, папа договорился, чтобы в саду построили художественную студию. Это была кирпичная пристройка с огромными поднимающимися окнами в каждой стене, которые пропускали много естественного света, там стояла уйма мольбертов, громоздились краски и прочие художественные материалы. Мама проводила в студии много часов, слушая музыку и создавая свои произведения. Она была очень неплохим художником, продавала кое-что через галереи в городе. Мама даже стала местной знаменитостью. Кое-какие ее работы висели в доме. Она позволяла нам с Эбони приходить и рисовать вместе с ней. Она обустраивала нам рабочее место, выставляла густые краски для детей, и мы обмакивали кисти в отдельные баночки, а после неизбежно смешивали краски, создавая всевозможные оттенки грязно-коричневого. Мы всегда рисовали ее: два зеленых мазка для глаз, широкая ярко-вишневая улыбка и завитки желтых волос.

– Ух ты! – восторгалась она. – Какая красивая я у вас получилась! Спасибо вам, мои сладенькие.

После мы вешали их на струны, которые крепились к крючкам в потолке. В мастерской всегда витал акриловый, пластмассовый запах. Его ни с чем не спутаешь, и всякий раз, столкнувшись с ним, я тут же мысленно переношусь в мамину мастерскую.

Когда она заболела, нам ничего не сказали. Задним числом все довольно очевидно. Мне жаль, что никто не потрудился хорошенько объяснить происходящее.

Все произошло очень быстро. Вот она совершенно нормальная и здоровая, а вот уже не способна сделать что-либо, и мама больше никогда не выглядела прежней.

Надвигающуюся беду выдавал дом. Она всегда поддерживала в нем порядок. С тех пор как она вышла за папу, она не работала – не было необходимости. Она всегда гордилась ролью домохозяйки, и ее семья была ее жизнью. Она заботилась о нас, забирала нас из школы и превращала наш дом в нечто чудесное. А потом вдруг в доме стало все грязнее. Я возвращалась из школы, а моя кровать оставалась незастеленной, и подушки лежали смятые в углу дивана – раньше мама бы такого не потерпела. Что происходит?

– Ваша мама плохо себя чувствует, – говорил папа. – Ей просто нужно немного отдохнуть.

– Она поправится? – спросила я.

Папа посмотрел на меня с беспокойством. Даже в тринадцать лет я сумела прочесть его на папином лице. Взрослые пытаются многое скрывать от детей, но те далеко не глупы, они умеют улавливать многое быстрее, чем взрослые.

– Ей просто надо отдохнуть, милая, – снова и снова повторял папа.

Потом ни с того ни с сего появилась женщина, которую называли «Бабуля Мойра», и она стала забирать нас из школы. Пока мама не заболела, я даже не знала, что у меня есть бабушка. Папа представил ее нам, сказав, что она мамина мама. Она выглядела доброй, у нее были коротко стриженные седые волосы, вьющиеся на концах. У бабушки были такие же ярко-зеленые глаза, как у мамы, и она красила губы бледно-розовой помадой. Запах ее духов льнул ко мне после того, как она меня обнимала, что мне даже нравилось. После того как мама заболела, она стала часто у нас бывать. Я спросила папу, почему мы раньше с ней не встречались, на что он ответил, мол, «это долгая история». По-видимому, мой дедушка умер несколько лет назад. Все это было очень странно.

Мама стала исчезать на несколько дней кряду, и никто не объяснял нам куда. Возвращалась она на себя не похожая, точно что-то высасывало из нее душу. Какая-то искорка в ней погасла. Казалось, всякий раз, когда она покидает дом, какая-то ее часть уже не возвращается. Даже будучи очевидно больна, мама все еще старалась выглядеть нормальной для нас. Она носила свою обычную одежду и делала прически, но все было уже не то. Лицо у нее стало серое, она похудела. Я была достаточно взрослой, чтобы понимать, что происходит нечто дурное, но достаточно наивной, чтобы думать, что все еще наладится. Мне просто нужно было, чтобы кто-то сказал мне правду. Но никто этого не сделал.

Вскоре она уже не могла ходить, у нее не было сил даже говорить. У меня сердце разрывалось при виде того, как она собирается с силами, чтобы хотя бы улыбнуться. Эта женщина – моя мама! – которая раньше была так полна жизни, от какой-то болезни превратилась в инвалида.

В следующие несколько недель она бывала дома все меньше и меньше, и наконец настал день, когда она ушла от нас совсем.

Мама просто однажды ушла из дома и не вернулась.

Дом тут же наполнился людьми. Мне это было ненавистно, и ей тоже было бы. Начался декабрь, только что выпал снег. Под снегом наш дом всегда смотрелся волшебно – как на рождественской открытке. Внутри в это время года всегда было изумительно: каждый угол дома отдавал Рождеством. Фонари, свечи, милые пустячки и подарки, которые мы с Эбони смастерили в школе, гордо украшали комнаты. Постоянно звучали рождественские песенки. Она любила «Последнее Рождество» Ухэм, вечно танцевала с папой, когда его передавали по радио, а мы с Эбони наигранно морщились и издавали такие звуки, будто нас тошнит.

Как правило, утрату воспринимаешь как отсутствие, ведь так оно и есть – утрата чего-то. Но это вечно с тобой. Внезапно на меня навалился давящий груз потери – я просто не могла дышать.

Все мы знали, что надвигающееся Рождество будет ужасным. В доме стали вдруг появляться разные родственники, которых я годами не видела, и нас обнимать. Я не хотела их видеть. Только после того, как мама умерла, я узнала, что это был рак груди. Оглядываясь назад, я понимаю, как это нелепо. Думаю, они просто пытались нас защитить, но это имело обратный эффект.

Похороны были неделю спустя. В ту неделю я не ходила в школу. Мы поставили рождественскую елку, но выглядела она жалко. Я то и дело думала, что мама ее бы не одобрила, она ведь и близко не дотягивала до ее стандартов. Пока мы ее наряжали, у меня случился срыв, потому что дождик оказался не тот и побрякушки не те. Я разрыдалась, начала истерически кричать, и Бабуля Мойра обнимала меня около часа. Папа сказал, ему нужно пойти пройтись. Он в ту неделю был сам не свой.

В день похорон на мне было мерзкое черное платье, которое я возненавидела. Я в нем была похожа на викторианского ребенка. У Эбони оно было еще хуже, так что мне не следовало, в сущности, жаловаться. Я около часа стояла у окна наверху в ожидании, когда прибудет катафалк. Мне хотелось быть на месте, когда ее привезут. А когда это случилось, все равно была не готова. Сначала я увидела мужчину в странном костюме, который шел перед машиной. За ним медленно выполз блестящий черный лимузин, потом мой взгляд скользнул к песчаного цвета деревянному гробу. На крышке безупречно белыми цветами было выложено одно слово:

«МАМА».

Всякий раз, как я смотрела на него, в голове у меня вспыхивали картинки, на которых она была живой и полной жизни, смеялась и болтала. Помню, как мне было грустно, помню, как задавалась вопросом, не одиноко ли ей там, а после напоминала себе, мол, конечно, она не одинока, потому что она мертва. Я просто не могла это усвоить.

Но я не плакала. Даже когда в конце службы заиграла баллада «Покажи мне рай» Марии Макки, ее любимая песня. По-видимому, она выбрала ее сама, непреклонно потребовала, чтобы играли именно ее. Поверить не могу, что она никогда со мной этого не обсуждала. Мне бы хотелось обнять ее, попрощаться с ней. Почему мама не захотела?

Сам день обернулся жутковатым и странным. Жутковато, когда ты ребенок и твоя мама умирает. Все хотят тебя успокоить и защитить, но только всё портят и говорят не то.

– Ты теперь должна быть взрослой, Стеф. Ты – хозяйка дома. Заботься о своем папе, – говорили они, а мне это казалось странным, я ведь еще ребенок. Разве не он должен заботиться о нас с Эбони? Почему мне нужно заботиться о взрослом?

После маминой смерти дом погрузился во тьму – буквально и метафорически. Он всегда был озарен теплым сиянием – повсюду горели свечи и лампы. А папа вечно зажигал верхний свет, и я это ненавидела. Мама тоже верхний свет не любила. Дом без нее опустел, он потерял свое сердце и рухнул в эмоциональный хаос.

Бабуля Мойра осталась у нас на несколько недель, чтобы помочь нам пережить жалкое Рождество, но потом все же уехала, и мы остались втроем. Попытки вернуться к нормальной жизни… На меня внезапно повесили роль матери, поскольку папа от нас отдалился. Он много времени проводил, работая у себя в кабинете, или говорил, что работает, но мы часто слышали через дверь, как он рыдает. Мы с Эбони переглядывались, не зная, что делать. Чем тут помочь? Кому-то позвонить? Войти и его обнять? Однажды мы попробовали, но он поскорей нас выставил, сказав, мол, у него все в порядке, и больше мы не пытались.

Отец с головой ушел в работу, поздно возвращался домой – гораздо позже, чем при маме, поэтому нанял нам няню, ее звали Джейд. Она была молодой, симпатичной брюнеткой, едва ли ей было больше двадцати. Мне она нравилась, но я не хотела видеть ее в нашем доме. Мама была бы решительно против. Джейд готовила нам ужин (Эбони отказывалась его есть), и мы втроем садились за стол – поздно, когда папа возвращался с работы, – и ели молча.

Вот тогда до меня окончательно дошло: мама не вернется.

Эбони ненавидела присутствие в доме Джейд еще больше, чем я. Она отказывалась надевать свою школьную форму, если только ее из шкафа доставала не я, она отказывалась разговаривать с Джейд. Через несколько недель я попросила папу избавиться от Джейд, мол, я сама справлюсь. Я не могла выносить, что Эбони так расстроена, что нам обеим ненавистно присутствие в доме чужой женщины. Поэтому я согласилась выполнять утренние обязанности, а еще собирать нас обеих в школу, готовить завтрак, добираться до школы, забирать Эбони, готовить обед, делать с ней домашние задания и укладывать ее спать. Я фактически стала мамой, заботилась об отце и сестре, и о себе думала в последнюю очередь. Теперь мне выпала эта роль.

По выходным, которые когда-то были заполнены семейными ланчами, экскурсиями и настольными играми, папа теперь уединялся в кабинете, а мы с Эбони занимали себя сами. Мы брали уйму фильмов в прокат, а к ним покупали сладости. Мы много чего могли провернуть, пока папы не было. Я позволяла Эбони смотреть «Грязные танцы» и «Бриолин», объяснив сперва, что в них многое «для взрослых». Сомневаюсь, что в то время она вообще поняла, что это значит, просто мы любили танцевальные и музыкальные номера. Они отвлекали нас от реальности.

Люди любят говорить, мол, жизнь может измениться в мгновение ока, и это действительно так. Вот ты – часть благополучной, теплой, любящей семьи. И вдруг ничего этого нет. Тебя лишили той чистой, безоговорочной любви, которая окружала тебя с момента рождения. Раз, и нет ее. Тебе уже не почувствовать себя полной… или защищенной.

Полагаю, если это случается на пороге пубертатного периода, следует ждать любых неприятностей. Несколько лет спустя директор вызывал папу в школу, потому что меня поймали за выпивкой и курением в школе. Подростковые гормоны и давящее чувство утраты – не лучшее сочетание. Вскоре я поняла, что могу (очень ненадолго) обрести внимание и привязанность мальчиков, а потому стала весьма и весьма отвязной и неразборчивой потаскушкой. Папа только вещал и поучал меня, мол, у меня «будет репутация», а Эбони, которая, в противоположность мне, стала святее папы римского, велела мне «взять себя в руки». Даже это выводило меня из себя: как так получилось, что она так хорошо справляется? Разумеется, я проигнорировала их обоих, хотя и думала все это время: «И что бы на это сказала мама?»

«Слетела с катушек» – это еще преуменьшение.

Стыд, который я испытывала за свое поведение, только усилился, когда в мой восемнадцатый день рождения мне вручили письмо, написанное мне мамой непосредственно перед смертью. Оно так было полно любви и надежд на мое будущее. Полнота чувств в нем послужила лишь напоминанием, как я все испортила.

И весь тот период я сознавала, что делаю. Я отдавала себе отчет в происходящем и жила, занеся палец над кнопкой самоуничтожения. Я думала, что не протяну больше года, но один год скоро перетек в другой. Я продолжала пить, если уж на то пошло, пила еще сильнее. Алкоголь стал для меня как эмоциональный костыль, я обожала вечеринки: вечно рвалась куда-то пойти, у меня постоянно был стакан в руке. «Любит повеселиться. Наша Стеф всегда готова». Вечеринки становились все более бурными, саморазрушение все более острым и опасным. Даже не знаю, как мне удалось пережить учебу в университете, даже окончить его с оценками «2:1». Логично и неизбежно, что, окончив учебу, я переехала в Лондон, пропустив мимо ушей мольбы папы и Эбони пожить дома и «чуток успокоиться». Зачем мне это, если можно еще больше утратить контроль? Именно это я и сделала.

Я очень ярко помню тот момент, когда поняла, что нуждаюсь в помощи. Не тогда, когда меня уволили за то, что явилась пьяной на работу. И не тогда, когда в обеденный перерыв рыдала в туалете – поскольку только так могла справиться со стрессом (Эбони пришла в ужас не столько от самого процесса, сколько от того, что я сидела на стульчаке, не протерев его сперва антибактериальной салфеткой).

Нет.

Это было однажды холодным апрельским вечером, когда мне было 26 лет и я сидела в пабе с Мэттом в центре Лондона. Что-то во мне оборвалось, начался приступ паники. Я не могла дышать. Я чувствовала, как что-то выдавливает из меня все до капли воздух и жизнь, и я ничего не могу сделать, чтобы это остановить. Я вот-вот умру.

Каким-то образом я, спотыкаясь, выбралась из паба и рухнула на тротуаре, а Мэтт позвонил отцу. После я помню только, как смотрю на Колонну Нельсона, не в силах отвести от нее взгляд. Папа приехал, чтобы забрать меня, вот так я и переехала снова домой. После было много строгих речей.

– Ты не можешь так продолжать, – твердил папа. – Мэтт хочет о тебе заботиться, позволь ему.

Как отплатить тому, кто столько лет выносил все твои выходки? Особенно если он смотрит на тебя с таким отчаянием и умоляет просто… остановиться. После всего, через что он прошел с мамой, после десяти лет со мной… Что тогда делать? Ну, наверное, выйти за того, за кого он говорит. И тем самым, полагаю, напрашиваешься на неприятности. Но опять же жизнь полна неверных решений, так? Как и говорила мама, никто из нас не идеален. Мы все совершаем ошибки.

Я согласилась ходить к психотерапевту, перестать пить и принимать ненужные лекарства, в общем делать все, что мне вредно. По сути, пришло время повзрослеть и взглянуть в лицо тому, что преследовало меня все эти годы. Было непросто.

Сбросить с себя этот груз было тяжело. Поначалу я держалась настороженно. По сути, я очень скверно обращалась с Джейн. Изо всех сил старалась, чтобы она меня возненавидела. Разумеется, она этого не сделала. Просто сломала мои стены, кирпичик за кирпичиком. Она очень меня раздражала, показывала нелепые диаграммы с треугольниками и, расширив глаза, с энтузиазмом предлагала «Давайте разберемся!», точно мой жизненный опыт и воспоминания так уж приятно исследовать. Но она знает, что делает. Она знает обо мне больше всех на свете, включая меня саму. И я правда думаю, что она единственная способна провести меня через этот шторм.

Я запрыгнула на эти эмоциональные американские горки, когда мне было тринадцать, и так с них и не соскочила, пока не встретила Джейми.

Он – единственный, кто давал мне почувствовать себя достаточно защищенной, чтобы с них спрыгнуть.

Глава 23

Декабрь 2016 года

Стефани

Этот сеанс у Джейн я предвкушала. Я с нетерпением ждала его всю неделю. По мере того как ноябрь подходил к концу и мы оказались вдруг на пороге декабря, возникало ощущение, что 2016-й вознамерился завершиться с шумом.

Что-то саднило и тревожило меня в странном поведении Мэтта на работе, поэтому я предприняла кое-какое расследование. Я, честное слово, думала, что обнаружу интрижку с какой-нибудь девушкой или молодой женщиной, и правда не могла бы его за это винить. Я бы даже испытала облегчение.

Но правда оказалась намного хуже.

Я выждала, пока однажды Мэтт не уехал на пару дней в деловую поездку, чтобы он точно не вернулся невзначай и не застал меня рыскающей по его кабинету. Уложив девочек спать, я включила его компьютер и немного там покопалась. Я просмотрела его личный ежедневник, и там то и дело всплывала одна странность: игра в гольф с парнем по имени Саймон Грейсон. Так вот, в нашей области все знают, кто такой Грейсон, он – скользкий тип, которому не следует доверять.

Но самое тревожное то, что Саймон Грейсон – исполнительный директор у наших конкурентов. Я даже не подозревала, что Мэтт с ним знаком, и уж точно он никогда с ним не работал. Так что мой муж затеял? Мэтт безусловно хорош в своем деле, но совсем не того уровня, чтобы его обхаживали важные шишки. И вдруг на меня снизошло озарение, и все встало на свои места.

Ухудшение дел в «Программных продуктах Карпентера», уход клиентов на протяжении прошлого полугода – все это в точности совпадало с тайными встречами Мэтта.

Чертов ублюдок сливал ему наши клиентские базы, и, готова поспорить, за кругленькую сумму.

Мне нужны были доказательства. Но я знала, что права.

Я прошерстила всё: банковские выписки, дневники, ящик электронной почты с работы, всё, что пришло в голову. Пусто.

Тут мне вспомнилось кое-что совершенно не относящееся к проблеме. Несколько месяцев назад ни с того ни с сего на имя Мэтта пришло письмо от банка «Сэнтендер», что было странно, ведь у нас нет там счета. Я никогда не открываю его письма (меня мало интересует, что творится в его жизни), поэтому я отдала письмо Мэтту, а у него странно забегали глаза, и он сказал что-то, мол, справлялся о сберегательных счетах или что-то в таком духе.

Одно Мэтту никогда не давалось – он не умел запоминать пароли и коды, поэтому если у него появился новый счет, то он где-то записал все, что с ним связано.

Перевернув кабинет вверх дном и решительно ничего не обнаружив, я упала на обтекаемый черный диван (который всегда ненавидела, Мэтт его выбрал). Опершись правым локтем о подлокотник, я расстроенно вздохнула. Это должно быть где-то здесь.

Мой взгляд шарил по комнате в поисках чего-нибудь, что дало бы подсказку.

И вдруг он остановился на небольшом ящике в углу под столом. Как же я забыла, что он там стоит! Помню, как, когда мы только въехали, я подумала, мол, он совершенно тут не нужен и вообще зачем кому-то ставить дома сейф? Чуток мелодраматично, да? Сейфы ведь только для очень богатых.

Все это время он нисколько меня не интересовал… до сих пор.

Размером с две коробки из-под обуви и цифровой замок.

Я вскочила, словно меня прошил заряд электрического тока, и помчалась на кухню. Рывком выдвинув «ящик со всячиной», какой есть у всех и каждого, я начала перебирать инструкции по эксплуатации к сигнализации, плите, микроволновке, принтеру…

Так и знала, что бумаги где-то тут!

Предыдущие жильцы оставили нам оранжевую картонную папку со всей информацией о доме. Я знала, что где-то в ней есть код сейфа.

Бегом вернувшись с папкой в кабинет, я просмотрела бумаги.

Сердце у меня колотилось от ярости и нервов. Как он мог так с нами поступить?

Я вытащила листок формата A4 в линейку, на котором синей шариковой ручкой было накорябано «Комбинация от сейфа». Внутри у меня все перевернулось, когда я ее увидела. Бросив папку на стол, я залезла под него и набрала четыре цифры, от всей души надеясь, что Мэтт не поменял комбинацию. Инструкций, как ее поменять, прошлые жильцы не оставили, а Мэтт не самый технически подкованный человек на свете, поэтому трудно себе представить, что он дошел бы своим умом, как это сделать.

7294.

Раздался звуковой сигнал, и со щелчком дверца сейфа на несколько сантиметров приоткрылась. Есть!

Открывая ее полностью, я уже знала, что была права.

Ах ты, чертов ублюдок!

Рассказать Джейн о разрыве с Мэттом стало настоящим катарсисом. Она же, как и следовало ожидать, заявила, что давно такое предвидела и нисколько не удивлена.

Пока я рассказывала, как раскрыла тайную и вероломную двойную игру Мэтта и сообщила об этом отцу, она как будто гордилась мной, что я сыграла активную роль в том, чтобы вывести его на чистую воду. Она затаив дыхание слушала мое повествование о том, как той ночью я нашла в сейфе уйму наличных, а еще документы, касающиеся счета в банке «Сэнтендер», в который я тут же вошла онлайн. Ряд взносов за последний год подтверждал мою догадку: за откаты Мэтт сливал наши данные конкурентам. Его алчность, жажда более высокого статуса, больших денег и бог знает чего еще стоили ему работы, семьи и репутации.

Узнал он об этом, когда его вызвали на заседание совета директоров с участием всех акционеров… и меня. Когда перед ним положили выписки с его банковских счетов и личный ежедневник, он сразу посмотрел на меня, зная, что я единственная, кто мог бы их им отдать. В жизни не видела, чтобы кто-то приходил в такую ярость.

Когда его уволили, Мэтт подошел ко мне за пределами офиса. Папа держался поближе, боясь эскалации ссоры.

– Полагаю, теперь ты довольна?! – рявкнул он.

– Не особенно, Мэтт. Мне скорее грустно. Но я думаю, теперь между нами все кончено. Во всех отношениях, – сказала я спокойно.

– Это уж точно. – Он кивнул. – Я хочу развод. Хочу, чтобы ты и твоя больная на голову семейка раз и навсегда убрались из моей жизни.

– Не проблема, – улыбнулась я и, повернувшись на каблуках, ушла назад в офис.

– Я хочу, чтобы ты немедленно убралась с детьми из МОЕГО дома! Пусть чертов папочка купит тебе жилье! – орал он мне вслед.

– Обязательно! – крикнула я через плечо.

Папа, очевидно, вызвал службу безопасности, чтобы охранники вывели его из здания, ведь появились они словно по волшебству.

– Но, уверена, мы на улице в коробке из-под апельсинов счастливее будем, чем рядом с тобой.

– Ну надо же! – восклицает Джейн. – Это значительные новости. Что вы испытываете по этому поводу?

– Я чувствую себя свободной. Счастливой… В общем, замечательно… кажется, – отвечаю я.

– И что теперь будет у вас с Джейми? – спрашивает она.

Я смотрю на нее, недоуменно сдвинув брови.

– Почему мой развод с Мэттом должен как-то сказаться на моих отношениях с Джейми?

– Ну, оно означает, что вы будете свободны…

– Но он-то не будет, – указываю я на очевидное.

– Нет, – соглашается она. – Но вне зависимости от того, будет ли это с Джейми или с кем-то еще, вы теперь можете попытаться обрести счастье. Вероятно, это случится не скоро, но вы заслуживаете таких отношений, в которых вы счастливы все время… а не только один уик-энд в году.

Каждый раз, когда Джейн поднимает эту тему, мне становится не по себе. Мне она не нравится.

Она как жернов у меня на шее, тянет меня вниз. А Джейн вечно заводит об этом разговор, и я знаю, у нее на то есть причина, но, честно говоря, я не хочу знать, какая именно.

– Ну, в данный момент я довольна тем, что у меня есть с Джейми. Меня это устраивает, – лгу я.

– Нет, это не устраивает, – отметает она мою ложь. – Вы встречаетесь с человеком, которого любите, притворяясь, будто вы друзья. Вас это нисколько не устраивает.

Я смотрю на нее с ослиным упрямством, приблизительно так же, как карапуз смотрит на мать, когда та говорит, что не купит ему в магазине игрушку. Толку от моих взглядов никакого, потому что в этих противостояниях Джейн всегда побеждает.

– Как по-вашему, что сказала бы ваша мама, будь она здесь? – ни с того ни с сего спрашивает Джейн.

Я бросаю на нее взгляд, в котором совершенно ясно читается: «Не заходите туда». Но ее он как будто не трогает.

– Если вы не возражаете, Джейн, я предпочла бы не впутывать сюда мою мать, – говорю я очень медленно, чтобы подчеркнуть, насколько я раздосадована.

– А что, если я возражаю? Она ведь ключ ко всему. К вашему браку, например… – совершенно буднично заявляет Джейн.

– Что?

– Вы сами еще до этого не додумались?

Я смотрю на нее с полнейшим недоумением. Вообще не понимаю, о чем она.

– Какое, черт возьми, отношение мама имеет к браку с Мэттом?

– Не только с Мэттом, – говорит она. – И с Джейми также.

– Я знаю, что вы профессионал в своем деле, Джейн, но я правда думаю, что тут вы хватаетесь за соломинку.

– На деле это же хрестоматийный пример. Более распространенный, чем вы думаете.

Джейн вот-вот восстановит порядок во всей моей жизни? Голова у меня идет кругом.

– Стефани, когда ваша мама умерла, вы были ребенком и это уничтожило стержень безоговорочной любви, которая до того момента составляла саму суть вашего существования. Ваш отец был убит горем и порвал эмоциональную связь с вами. Поэтому в подростковые годы, когда формируется личность человека, и после них вы жили в огромном эмоциональном вакууме, который ничем не заполнялся…

– И что? – в предвкушении спрашиваю я, поднимая брови.

– Коротко говоря, вы считаете, что недостойны настоящей любви.

Боже ты мой, так больно слышать эти слова, когда их произносит вслух кто-то другой!

– Вы не знаете, как быть любимой, и даже если знали бы, не позволили бы себе этого, поскольку вас пугает сама мысль о том, чтобы позволить себе с кем-то эмоциональную близость, вас приводит в ужас даже попытка об этом подумать.

– Почему пугает? – спрашиваю я, складывая на коленях руки.

– Потому что этот человек увидит вас настоящую, вот что вас пугает, – говорит она тихонько, точно это способно смягчить удар.

Я чувствую, как к горлу у меня подступает тошнота. Дыхание учащается. Эта женщина роется у меня в голове и высказывает вслух все мои мысли, и мне это нисколько не нравится.

– Ну, тут вы ошибаетесь, ведь будь оно так, как вы объясните мои отношения с Джейми? – спрашиваю я, обороняясь, хотя и знаю, что у нее на это найдется ответ.

– Джейми женат, – улыбается она. – Он недоступен. Он «безопасен». Вы можете быть с ним близки, можете спать с ним, но никогда не отдадитесь ему полностью – это слишком вас пугает. В значительной степени Джейми дает вам ту безоговорочную, питающую любовь, которой вам не хватает после смерти мамы. Я не сомневаюсь, что вы испытываете к нему глубокую, невероятную любовь. Вы позволяли себе быть любимой, потому что с ним чувствовали себя в безопасности.

Это уже чересчур, мне трудно это переварить. Моя озадаченность и недоумение более чем очевидны.

– И как сюда вписывается Мэтт? – спрашиваю я. Мне просто необходимо услышать ответ.

– Психологически Мэтт своего рода эрзац вашего отца.

Боже ты мой! Ну вот опять старая пластинка.

– Хватит, Джейн, это же не чертова греческая трагедия!

– Почему вам трудно это усвоить? Если вдуматься, все довольно просто. Я сплошь и рядом такое вижу.

– В чем именно он эрзац моего отца?

– С самого начала было очевидно, что у вас не будет эмоциональной близости с Мэттом. Но он имел общие черты с вашим отцом: он был эмоционально закрытым и отстраненным, до некоторой степени холодным. Выходя замуж за Мэтта, вы пытались создать модель отношений, зеркально отражающих ваши отношения с отцом, пытались заставить его полюбить вас, но вы никогда не могли стать ему близки, потому что сами от него отстранялись. Ваш брак был обречен еще до того, как начался.

Я даже не знаю, что на это сказать. Мне слишком многое надо переварить и усвоить. И что самое жуткое – Джейн права. Во всем права.

Во всем.

Сомневаюсь, что я осознанно отстранялась от людей, но, наверное, мысль о том, чтобы раскрыться, показать все мои изъяны, слишком меня пугает. Потому что единственный человек, который любил меня, несмотря ни на что, умер. А другой женат.

– Так что мне делать? – спрашиваю я. – Я не знаю, как быть.

Джейн вздыхает и улыбается. Закрыв блокнот, она прицепляет к обложке ручку.

– Если хотите быть счастливой… по-настоящему… вам нужна эмоциональная близость с другими людьми. Вы должны впустить их. Показать им, кто вы на самом деле. И это страшно, но вы человек… мы все люди.

Я зачарована ее словами, и она это знает. Джейн задела меня за живое.

– Позвольте себе быть уязвимой, Стефани, – продолжает она. – Позвольте себе любить и отвечать взаимностью… всецело. Только тогда вы сможете быть действительно счастливой.

Не опуская головы, Джейн бросает взгляд на часы.

– Время вышло! – шепчет она.

Боже, умеет же она закончить на самом интересном месте! Подхватив клатч и объемистый розовый шарф, я несколько раз наматываю его вокруг шеи. Надеваю черное зимнее пальто и плотно затягиваю на талии пояс.

Джейн смотрит, как я собираюсь, чувствуя, что на сей раз затронула что-то важное … что-то глубинное.

– Подумайте над тем, что я сказала, Стефани. Не нервничайте из-за этого, а подумайте, – говорит она, нежно кладя руку мне на локоть. – Иногда нам просто нужно, чтобы нам указали на что-то, не то сами мы этого не увидим.

– Или увидели бы сами, но нужен кто-то еще, чтобы мы поверили, что это реально, – говорю я.

– Может, и так. – Джейн улыбается.

– Увидимся в январе. Счастливого Рождества, Джейн, – говорю я и выхожу из кабинета.

* * *

Мне и в голову бы не пришло, что моя жизнь может так обернуться. Или, возможно, приходило. Я никогда не надеялась, что у меня будет счастливое, идеальное существование, поэтому, возможно, вообще нисколько не удивляюсь. Но в возрасте тридцати шести лет я вернулась в отцовский дом и живу там с двумя маленькими детьми.

Знаю, все считают, что мне следовало вышвырнуть Мэтта и остаться в нашем доме, но, честно говоря, мне ни секунды не хотелось там больше находиться. Я там вообще никакого счастья не видела. В моих глазах он раз и навсегда заражен гнилью. Мне нет дела до денег, до Мэтта, до того, кто что получит, мне просто хотелось оказаться подальше и от него, и от нашего брака. Сейчас важны только я сама и девочки.

Пусть Мэтт оставит себе свое сокровище. И вообще, этот дом, вероятно, значил для него больше, чем я. Вот чем я для него была – символом положения в обществе.

Я понятия не имею, что со мной будет дальше. Останусь у отца, пока не решу. Все необходимое я уже перевезла. В прошлую субботу Эбони забрала девочек к себе, а мы с папой и Уиллом поехали в мой бывший дом, чтобы разобраться с одеждой и личными вещами. Разумеется, Мэтт настоял, чтобы при всем присутствовать «на случай, если я возьму что-то, на что не имею права». Он просто всякий стыд потерял. Даже обворовав нашу семейную компанию, он не успокоится, пока не выставит себя полным идиотом. Он ходил за мной по дому, заглядывал мне через плечо всякий раз, когда я клала что-то в коробку. Несколько раз мне приходилось удерживать папу, чтобы он ему не врезал. Вот насколько все вышло неловко.

Когда наступает – как это бывает каждый год – Тот Самый День, он появляется неожиданно – как чертик из табакерки. Со мной столько всего случилось за последнее время, что он просто вылетел у меня из головы. И вдруг на календаре…

3 декабря 2016.

Как, черт возьми, успело промелькнуть 23 года?

По странному выверту судьбы дата пришлась на день открытия художественной выставки, на которой как финалист выставляется Джейми.

Папе пришлось отменить конференцию в Портленде, что ужасно, учитывая, как обстоят дела на фирме. После того как папа рубил дрова для камина, у него снова дала о себе знать старая травма спины, и ему велели лежать и поменьше двигаться. Он по глаза накачан кодеином, и я весь чертов день кручусь вокруг него. Нам очень не помешал бы потенциальный контракт от этой поездки, но поехать он никак не может. Потом папа начал заговаривать о том, чтобы поехать на вручение премии, от чего его тоже пришлось отговаривать.

– А может, ты просто меня отвезешь, Стеф? – молил он, мучительно держась за спину. – Я посижу в мягком кресле, а ты мне поможешь.

– Нет, папа! Врач сказал, тебе нужно лежать. Ты не выйдешь из дому! – заявила я своим самым строгим «маминым» тоном.

Даже если бы он сумел выйти, я все равно не могу пойти на выставку: у Джейми сердечный приступ случится, если я там появлюсь.

Это очень тихий день. Более тихий, чем обычное 3 декабря. Папа не в состоянии никуда идти, поэтому мы устроили себе отличный ланч со всеми детьми дома. Мы с Эбони испекли замечательный яблочный пирог, и по всему дому витал божественный аромат. Уилл играл снаружи с детьми, совсем их уморил, изображая монстра и гоняясь за ними по двору. Мы слышали их крики, перекрывающие рождественские мелодии, которые уже начали крутить по радио. Я люблю детский смех и их возбужденные возгласы. Тот смех, от которого они почти задыхаются, так велика их радость.

Когда они вернулись, я сняла с детей зимние комбинезоны, шапки, шарфы и варежки. С ними в дом пришли запахи земли и снега, словно налипли на их одежду. Подхватив Аделаиду, я поцеловала ее в замерзшую щеку.

– Я люблю тебя, мама, – сказала она, обнимая меня за шею маленькими ручонками.

– Я тоже тебя люблю, маленькая моя, – ответила я, зарываясь лицом ей в волосенки.

Мы все садимся за великолепный семейный обед в столовой. Сомневаюсь, что кто-то способен поверить, насколько же мне хорошо от того факта, что моему браку пришел конец. Я смеюсь, улыбаюсь и вообще чувствую себя счастливой. Свободной.

Здесь меня окружают самые прекрасные на свете люди, и я знаю, что они заботятся обо мне. Дети наперебой болтают, Эбони и Уилл смеются, и даже папа, несмотря на дату, улыбается. Мы поднимаем тост за маму и говорим, как всем нам хотелось бы, чтобы она была здесь – мы каждый год так делаем.

Эбони и Уилл уезжают около половины четвертого, как раз когда начинает темнеть. Мы машем им с крыльца, от двери с витражным стеклом, выкрашенной в нежно-голубой цвет. Я всегда любила крыльцо папиного дома – оно словно бы вышло из сказки. За прошедшие годы дверь бывала разных цветов. При жизни мамы она была, например, цвета сахарной ваты. Мы с Эбони выглядывали через стеклянные вставки, дожидаясь, когда папа придет с работы и поднимется по петляющей, обсаженной нарциссами дорожке к дому. Над крыльцом деревянные балки – чуть покривившиеся – на манер «Алисы в Стране чудес» и небольшая крыша из дранки. За годы тут обитало множество резиновых сапог разного размера – и в одном злополучном случае моя блевотина, когда я перепила сидра в местном сельском пабе.

Когда мы возвращаемся в дом, звонит папин телефон, и папа заводит разговор – явно связанный с работой. Он, хромая, добирается до софы, падает на нее, спорит о чем-то рабочем.

– Кто это был? – спрашиваю я, усаживая девочек смотреть рождественские фильмы и наливая им молока.

– Пол звонил с работы. К нему там журналист пришел. Им нужна фотография твоей мамы для местной газеты, которая освещает конкурс.

– Ладно, у нас их уйма, – отвечаю я.

– Им нужна ее картина или в идеальном случае снимок, на котором она стоит с картиной, – объясняет отец.

– А у нас такие есть?

– Да, но не здесь. Они на чердаке в коробках.

– А ему прямо сейчас нужны фотографии? Я могу подняться наверх и поискать, если надо послать по электронной почте.

– Ты не против? Прекрасно было бы, если бы они его напечатали. – Папа морщится от боли.

Вскарабкавшись на стремянку и просунув голову в люк на чердак, я включаю фонарик. Брр, лучше бы я на такое не соглашалась. Шнур от лампочек под крышей висит справа – в точности там, где должен, по словам папы. Я тянусь и дергаю, и действительно загорается несколько разрозненных голых лампочек. Но не все.

Тут тепло и пыльно, пахнет затхлым и немного душно. Меня окружают аккуратно составленные в штабеля и промаркированные коробки. Огромный чердак тянется на всю длину дома. Поскольку мой папа человек организованный, чердак разделен на секции: «Работа», «Стеф», «Эбони», «Майкл» и «Элейн». В наших с Эбони секциях все наше детство, а еще то, что осталось с наших школьных и университетских времен. Я испытываю большое искушение покопаться в коробках, но меня удерживает страх перед облаком пыли, которое поднимется, если я их открою.

Папа сказал, что фотографии должны быть в секции «Элейн». Боже, сколько же их тут!

– Искать надо в коробках с пометкой «Работы Эллейн», – сказал папа. – Не копайся в остальном. Не хочу, чтобы ты разрушила мою систему. – Это последнее прозвучало шутливо.

Тут словно в капсуле времени. Мама увековечена навсегда.

«Фотографии Элейн».

«Смерть Элейн».

«Медицинские карты Элейн».

«Свадьба Элейн».

О, мамина свадьба! Я люблю фотографии с ее свадьбы. У них была такая скромная. Ей не хотелось устраивать грандиозное шоу, но она выглядела красивой и счастливой. У них даже гостей было мало. Ну, я хотя бы одним глазком загляну в коробку!

Я снимаю старую коричневую крышку и вижу кипы документов, но это не фотографии. Наверное, фотографии внизу. Пока я перелистываю документы, в лицо мне веет запахом старой бумаги, его ни с чем не спутаешь. Папа, наверное, не в ту коробку бумаги положил, они не имеют никакого отношения к их свадьбе.

И вдруг кое-что привлекает мое внимание. Документ на официальном бланке суда, и красный картонный треугольничек в правом верхнем углу. Сначала мне в глаза бросаются фамилии – знакомые, но другие. Потом я вижу слова внизу.

ПО ДЕЛУ О РАСТОРЖЕНИИ БРАКА

Питер Акройд

Истец

Элейн Акройд

Ответчик

Майкл Карпентер

Ответчик

ИСК О РАЗВОДЕ НА ОСНОВАНИИ СУПРУЖЕСКОЙ ИЗМЕНЫ

Глава 24

Суббота, 3 декабря 2016 года

Стефани

Я ни слова не понимаю из того, что передо мной. Это же полная бессмыслица!

Почему создается впечатление, что мама уже была замужем до папы? Почему папа назван ответчиком в деле о разводе? Кто такой, черт побери, Питер Акройд? Почему я ничего об этом не знаю? Что, черт возьми, происходит?

Документы старые и холодные на ощупь. Они так давно хранятся на чердаке, что покоричневели по краям. Я быстро перелистываю страницы в поисках дат, чего угодно, что позволило бы найти контекст к иску. Голова у меня идет кругом, я не в силах прочесть хотя бы абзац машинописи на любой из страниц. Там сплошь юридический жаргон, это явно какой-то судебный документ, ведь в конце на нем красная официальная печать. Внизу заключительной страницы четыре подписи расплывающимися черными чернилами. Я узнаю подпись своего папы – она в точности такая, как всегда. Над его размашистой подписью – смутно знакомый почерк: «к» с петлей вверху ни с чьей другой не спутаешь, и завитушка в букве «а»… но я впервые вижу, чтобы она писала такую фамилию.

Э. Акройд. Элейн Акройд. Моя мама.

Под фамилиями дата. 13 февраля 1976.

Что тут происходит?!

Я всматриваюсь в документ… в поисках чего? Ответов? Понятия не имею. Я совсем ошалела. Тут до меня доходит, что в тех же папках есть еще документы, и, швырнув свидетельство о разводе на пол, начинаю перерывать коробку. Я натыкаюсь на свидетельство о браке мамы и папы, датированное 20 ноября 1976 года. Она выходила замуж под именем Элейн Паркер, то есть под своей девичьей фамилией. Но я решительно ничего не знаю о времени, когда она была «Акройд». Сколько лет она вообще с ним прожила? И что тогда произошло?

– Ты не могла бы подбросить еще полено в огонь, Стеф? В комнате лютый холод, – с нажимом просит папа с дивана, когда я вхожу. Когда я переступаю порог, он как раз пристраивает поудобнее ногу.

Подойдя к дивану, я без единого слова протягиваю ему документ с заявлением на развод. Не так-то просто завести об этом разговор.

Ему требуется всего секунда, чтобы понять, что перед ним, точно он всю жизнь ждал, что рано или поздно это случится, но все равно не готов к разговору. Глубоко вздохнув, отец кладет документ себе на колени и смотрит на меня.

– Поставь чайник, милая. Думаю, беседа будет долгой, – говорит он.

Пять минут спустя я нервно вбегаю назад в гостиную с двумя дымящимися чашками горячего чая. Без четверти пять, промозглый ранний декабрьский вечер. Мы уютно устраиваемся на нашем любимом диване в гостиной у большого окна, откуда видно, как снаружи идет снег. За окном сумерки, чернильно-фиолетовая тьма скрывает небо. Снежинки кажутся каплями кружева, падающими с огромной вышивки. Комната залита светом от свечей (их я зажгла, папе даже в голову бы не пришло). В углу мерцает огнями рождественская елка, и в камине потрескивает огонь. Я натягиваю на колени клетчатый плед, обхватываю обеими руками горячую чашку.

Меня охватывает очень странное ощущение. Я чувствую, что отец собирается дать мне недостающую часть головоломки, которой мне всегда недоставало. На меня нисходит странный покой, пусть я решительно не знаю, что он собирается сказать.

– Я познакомился с твоей мамой, Стеф, когда она пришла ко мне работать по программе «Еще один шанс»…

– А, ты хочешь сказать, помогала ее организовывать? – спрашиваю я.

– Нет, она была интерном в программе. У нее были проблемы с алкоголем и наркотиками.

Он дает мне время усвоить эту информацию, поскольку знает, какой я испытала шок. Вот уж точно шок, мать вашу!

– Что-что? – спокойно переспрашиваю я.

– Она была в числе пациентов, которых отобрали для участия в программе. У нее были навыки секретаря, поэтому я дал ей место в администрации.

– Нет. Что? Мама? Ни за что не поверю, что у нее была проблема по части выпивки, не говоря уже о наркотиках. Ни за что на свете… – Я смеюсь. – Но это же сущая нелепость. У моей мамы?!

– Я знаю, что это шок для тебя, Стеф, но это – чистая правда…

Я невидящим взором осматриваю комнату. Как это может быть правдой? И как вышло, что я об этом ничего не знаю?

– Но… как? – спрашиваю я в полной растерянности. – Почему? Она же была такой собранной.

Издав нервный смешок, папа отпивает чая, потом смотрит на меня в упор.

– Она не всегда была такой. Вы видели ее с наилучшей стороны, после того как она сумела наладить свою жизнь. Она была удивительной женщиной, – говорит он.

Забавно, каким тоном папа всегда это говорит, но я-то считала, что это просто потому, что она его жена, и, хотя она действительно была удивительной, так и положено говорить о женах, верно? Сколько я видела раздражающих пар, которые просто крепко любят друг друга и остаются вместе в течение многих лет. В сущности, мне никогда не приходило в голову, что у моих родителей была какая-то жизнь до того, как появились на свет мы с Эбони, что им, возможно, пришлось иметь дело с проблемами, травмами, разочарованиями. Какая же я наивная.

– Просто расскажи мне все, папа, – умоляю я. – Мне нужно знать.

Он кивает. Я должна все услышать. Без купюр, без приукрашивания… все.

– Когда твоя мама появилась в программе, ей было двадцать один год и она была замужем за парнем по имени Питер Акройд. Он был действительно скверным типом…

При этих папиных словах все внутри у меня скручивается. Мысль о том, что моя прекрасная мама была в браке, где ее оскорбляли, рвет мне душу.

– Когда ей было восемнадцать, она поссорилась из-за него со своими родителями. Они не одобряли их отношения, потому что понимали, что он собой представляет. Этот тип был известным ходоком по женщинам, и родители не хотели, чтобы она с ним связывалась. Но в твоей маме была бурная, страстная жилка, и она терпеть не могла, когда ей указывали, как поступать.

Он бросает на меня взгляд, в котором читается: «Уж и не знаю, в кого ты такая». Я слабо улыбаюсь в ответ.

– Поэтому она сказала родителям, что все равно выйдет за него, а если они не одобряют этот брак, то никогда больше ее не увидят.

Внезапно все встает на свои места.

– Вот почему мы в детстве не встречались с Бабулей Мойрой? До похорон? – спрашиваю я, складывая в уме картинку прошлых тридцати лет.

– Да, – печально отвечает он. – Даже когда тому браку пришел конец, вражда не прекратилась. Она чувствовала себя виноватой за то, как с ними обошлась, но считала, что пути назад нет.

– Но это же ужасно! – охаю я.

Как мать, я даже помыслить не могу, каково это из-за чего-либо разорвать связь с собственными детьми. Что бы ни сделали мои дети, это никогда не подтолкнет меня перестать с ними разговаривать. Ничто и никогда.

– В конечном счете она с ними помирилась. Перед самой смертью, – объясняет отец, глядя за окно, за которым вокруг дома пугающе быстро сгущается темнота. – Я заставил ее сделать это. Я не хотел, чтобы она уходила… не связавшись с ними. Жизнь слишком коротка для вражды, правда ведь?

От одной мысли, что в моей семье творилось такое, у меня голова идет кругом. Как вышло, что я ничего не знала? Мне так грустно, что на мою бедную маму столько всего свалилось в последние недели ее жизни.

– Хорошо, – говорю я, очнувшись от задумчивости. – А Питер Акройд…

– А, ну да. – Папа устраивается поудобнее, делает большой глоток чая перед тем, как продолжить. – Едва они поженились, жизнь оказалась далеко не такой сказочной, как думала твоя мама. Он оказался подозрительным, ревнивым манипулятором, драчуном и бабником.

Я провожу рукой по волосам, опираюсь локтем о спинку дивана. Пожалуй, мне нужно что-то покрепче чая, чтобы выдержать все это.

– Довольно скоро она была вся в синяках и ссадинах, потом – необъяснимые переломы. Она перестала встречаться с друзьями и сделалась затворницей. Она до смерти его боялась.

Мне физически дурно. Я на мгновение закрываю глаза, чтобы хотя бы переварить информацию и справиться с водоворотом горя в душе. Нижняя губа у меня начинает дрожать.

– Не расстраивайся так, милая, – говорит папа, нежно гладя меня по коленке, когда я закрываю рукой глаза. Понятия не имею, какой смысл в этих поглаживаниях, плакать ведь от них не перестаешь, верно?

– Нет, я в порядке. Продолжай…

– Приблизительно за год до того, как она пришла работать в мою фирму… – Отец делает паузу, но продолжает: – Она забеременела. Твоя мама была так счастлива, что у нее будет ребенок. Это было лучшее, что с ней могло бы случиться в жизни. Она думала, это отвлечет ее от того, что творится с Питером. Тебе следует помнить, Стеф, что в семидесятых поддержки жертв семейного насилия практически не существовало. Тогда это было «смирись или заткнись».

Меня передергивает от одной только мысли.

– Так что произошло?

– Однажды ночью, когда она была уже несколько месяцев как беременна, Питер спьяну избил ее до полусмерти… – говорит папа.

Мне мучительно видеть боль в его лице по ходу рассказа.

– А ребенок?

– Она его потеряла, – тихонько говорит он. – И потом очень сильно страдала. Впала в депрессию, что неудивительно.

Я едва могу поверить его словам. Теперь любые попытки сдержать слезы бессмысленны. Они текут по моему лицу. Я утираю их ладонью, но тщетно. Схватив с журнального столика коробку салфеток, я вытаскиваю несколько.

– Папа, я …

– Честно, Стеф, это было без малого пятьдесят лет назад. Позволь мне закончить, – говорит он.

Я киваю, набравшись мужества дослушать до конца, – вне зависимости от того, что он собирается рассказать.

– Питер попал под суд за нападение и побои и какое-то время провел в тюрьме, но, естественно, возложил вину за свое поведение на спиртное и пообещал никогда больше не совершать подобного. Вашей маме казалось, что у нее нет выхода, и она сама стала сильно пить. А потом, когда алкоголь не притупил боль, начала принимать наркотики.

– Какие именно?

– Да все, что угодно, лишь бы унять боль, – буднично говорит папа. – И когда она случайно приняла слишком большую дозу и оказалась в больнице почти при смерти, она поняла, что выбор у нее все же есть: либо умереть, либо начать жить.

– И она очутилась в программе «Еще один шанс»?

– Да. Она сама в нее записалась. У нее были кое-какие навыки секретаря, и она стремилась их развить. Я никогда не забуду ее первый день на работе. – Он улыбается. – Хотя у нее была уйма проблем, она так много прилагала усилий, чтобы выглядеть профессиональной.

– Как похоже на маму, – улыбаюсь я.

– Она подошла ко мне и спросила: «Вы Майкл Карпентер?» Я ответил, что да. «Спасибо за то, что дали мне шанс, – сказала она. – Никто никогда не делал этого прежде, и я вас не подведу». Она ни разу меня не подвела.

– И что было дальше?

– Участие в программе дало ей своего рода фокус, а он помог ей разобраться с личными проблемами. Да, конечно, какое-то время ее штормило, но в конечном итоге она справилась. Самое главное, что ее самоуважение резко выросло, и она поняла, что Питер ей больше не нужен. – Отец не отрываясь смотрит в огонь в камине. – Мы сблизились. Меня завораживали ее упорство и энергия. Ее юмор. Она была такой красивой. Я влюбился в нее. Такая горько-сладкая история.

– Значит, вы сошлись и Питер как-то выяснил?

– О да! На самом деле она сама ему сказала. Твоя мама была такой сильной и храброй. Сказала ему напрямик, что уходит от него ко мне – я присутствовал при этом разговоре. Он, разумеется, пришел в ярость. Заявил, что разведется с ней только на основании супружеской измены, и настаивал, чтобы была названа моя фамилия. Невелика цена за возможность быть с женщиной, которую любишь, – улыбается он.

– Боже мой! Поверить не могу…

– Конечно, все кругом заявляли, мол, у нас ничего не получится, – смеется папа. – Мне твердили, дескать, она наркоманка, ей нужны только мои деньги, что она хочет сесть мне на шею. Но я знал ее. Это были реальные чувства. Мы поженились через восемь месяцев после того, как она получила развод, и мы были блаженно счастливы до того дня, пока она не умерла. У нас родились вы с Эбби. Она поистине ценила жизнь и без памяти любила вас обеих, ты же сама знаешь, что так оно и было.

– Все мы знаем, – повторяю я.

– Знаю, я был не лучшим отцом… после того, как она умерла. Или, возможно, вообще с тех пор. – Он пристально смотрит из окна на снег, который валит все гуще. Снежинки теперь размером с пятидесятипенсовые монеты. – Я просто не мог понять, почему ее забрали у меня, ведь она через столько прошла, со стольким справилась. Это было несправедливо. Ей рано было уходить.

Впервые отец так открыто говорит со мной о смерти мамы. Это так обнаженно, так откровенно, и я действительно не знаю, что сказать.

– …Ей рано было уходить, – повторяет он, и на сей раз разражается слезами, поставив чашку на столик, закрывает лицо руками.

– Папа… пожалуйста, не надо, – молю я, обнимая его. Такое ощущение, что он много лет нуждался в подобных объятиях. – Она бы так тобой гордилась. Всеми нами.

– Я тоже вами горжусь. Честное слово, горжусь. Знаю, по большей части я не подаю вида, но вы с Эбони значите для меня больше всего на свете, и я хочу, чтобы вы обе были счастливы.

– Мы и счастливы! Ну, во всяком случае Эбони счастлива. Сомневаюсь, что я вообще создана для счастья: почти сорок лет, неудачный брак и не думаю, что захочу попытаться еще.

– Мэтт никогда тебе не подходил, верно? – признает он.

– Я думала, тебе нравится Мэтт?! – восклицаю я.

– Я думал, это тебе Мэтт нравится?! – кричит в ответ он.

– Да я ненавидела его! – кричу я.

– Ну мне-то Мэтт совсем не нравился, я всегда думал, что он подлец. Я был с ним вежлив, потому что считал, что ты его любишь. Эбони Мэтта на дух не переносила!

Мы разражаемся хохотом. Как вообще случилось то, что случилось? Немного успокоившись после невероятных откровений, я откидываюсь на спинку дивана и допиваю чай.

– Но серьезно, – говорю я. – Не думаю, что мне было предназначено стать такой, как Эбони. У нее все налажено. Сомневаюсь, что найду кого-то, с кем смогу быть по-настоящему счастлива. – Говоря это, я думаю про Джейми и бросаю взгляд на часы. 16.45. Гала-открытие начнется через пятнадцать минут.

– Ты что, пропустила мой рассказ мимо ушей, Стеф? – говорит папа «папиным тоном», которого я за прошедшие тридцать шесть лет научилась бояться. – Твоя мама едва не рассталась с жизнью, так она себя убедила, что никогда не найдет свое счастье. Это было как раз перед тем, как она нашла меня. Она была самой сильной, самой храброй женщиной, которую я когда-либо знал. Она могла бы просто смириться, что такова ее участь. Говоря о годах своей юности, она говорила об ощущении беспомощности, того, что она предназначена для многих лет несчастий, – продолжает он, а я завороженно слушаю. Звучит очень знакомо. – Но позднее она говорила, что на самом деле стояла на распутье. У каждого человека достаточно сил, чтобы добиться желаемого, если тебе хватит мужества всего лишь чего-то захотеть. Это будет нелегко, и в процессе ты можешь многих расстроить, но ты должна быть верна себе. Тебе незачем вечно оставаться несчастной.

– Но ведь она была особенной, верно? А я порчу все, за что ни возьмусь, – горестно говорю я.

– Знаешь, что я больше всего любил в твоей маме? По-настоящему любил? То, какой уязвимой она была. У нее были недостатки, и она позволила мне их видеть. В любой другой ситуации она по доброй воле мне бы такого не позволила, но, потому что мы встретились благодаря благотворительной программе, я видел ее настоящей – со всеми изъянами и бородавками. Ну, собственно, без бородавок. Их у твоей мамы никогда не было. Она бы просто их не подпустила к себе или пошла бы и удалила заморозкой…

Я хихикаю при одной только мысли о бородавках.

– Правда?

– Я никогда не верил в судьбу, рок или прочую чепуху… пока в мою жизнь не вошла твоя мама. Но теперь я верю. Я думаю, судьба посылает людей, с которыми тебе назначено быть, и ты сразу это понимаешь. И что бы ты ни делала, в конечном итоге оказываешься с теми, с кем должна.

Пока папа говорит, я вглядываюсь в бушующий огонь и думаю о Джейми. Неужели нам предназначено быть вместе?

– Судьбу свою встретишь на дороге, которой пойдешь, чтобы ее избежать, Стефани.

– Что? – Я перевожу изумленный взгляд на папу.

– Послушай, знаю, ты сочтешь меня сумасшедшим…

– Нет, не в том дело, – растерянно говорю я. – Где ты слышал эту фразу?

– Твоя мама любила ее повторять. Она ею жила. А в чем дело?

Мое лицо расплывается в улыбке, ведь я вспоминаю, как услышала ее впервые. Я помню все так, словно это было вчера.

Пятница, 13 октября 2006 года.

Это – первое, что сказал мне Джейми Добсон, прочитав афоризм на дощечке, висевшей над каминной полкой в отеле, в котором мы встречались на протяжении прошлых десяти лет.

С губ у меня срывается невольный смешок, сердце бешено колотится.

– Что?! – восклицает папа, ему отчаянно не терпится знать, в чем же шутка.

– Можно я позвоню Эбони и попрошу ее приехать и с тобой посидеть? Мне правда надо кое-куда поехать, папа!

Глава 25

Суббота, 3 декабря 2016 года

Джейми

Я очень редко нервничаю, но сейчас мне не по себе.

По залу расхаживают девушки в маленьких черных платьях, разносят шампанское, но я отказываюсь от бокала. Я ведь выпил бы залпом и тут же схватил бы второй. А сегодня мне нужна ясная голова.

Пространство галереи разделено на три части: у каждого из нас своя выгородка. Войти сегодня в зал – умопомрачительное ощущение. Разумеется, мы все трое торчали в галерее последние несколько дней: выстраивали и размещали свои экспозиции. Но сегодня вечером все иначе. Сначала мы стояли в фойе, нас снимали журналисты, мы обменивались любезностями, желали друг другу удачи, жали руки. Но не тешьте себя иллюзиями, мы все готовы на что угодно, лишь бы выиграть. Мы – это я, еще один парень из Кембриджа и женщина из деревеньки в окрестностях. Потом мы разошлись каждый к своей экспозиции, чтобы немного побыть одни, прежде чем пойдут толпы гостей.

Я стою перед своим главным полотном, изучаю его. Я так долго трудился над этим портретом. Оно занимает центральное место на ярко-белой стене. Размеры его таковы, что оно бросается в глаза, едва вы входите: 900x600 миллиметров. Размеры обусловлены правилами конкурса. Поначалу на меня это давило, это ведь очень большой формат для портрета, но под конец я был в восторге. Пространство позволило мне погрузиться в портрет, поработать над каждой чертой лица. Я не могу отвести от него глаз. Знаю, может показаться высокомерным или похвальбой, но он – лучшее, что я когда-либо написал. И определенно самое мужественное: честный, эмоциональный и красивый. По понятным причинам я побаиваюсь реакции зрителей. Что они скажут? Я не знаю.

Наверно, иногда надо просто рискнуть. Хорошо, что Стефани тут нет или ее отца, если уж на то пошло. Что бы ни случилось, выиграю ли я конкурс или нет, я замахнулся на то, на что никогда не осмеливался, и за это мне надо благодарить ее.

Я смотрю, как гости бродят по галерее, рассматривают мои работы, вывешенные по стенам. По большей части это арт-критики, искусствоведы, преподаватели истории искусств, местные художники. Они блуждают вокруг, останавливаются перед каждой работой с блокнотом в одной руке и бокалом шампанского в другой, разбирая мои произведения по косточкам. Я наблюдаю за ними издали, отчаянно пытаясь выглядеть спокойным и небрежным, но знаю, что на самом деле выгляжу так же нервно, как себя чувствую. Я не в силах стоять на месте, тереблю воротник и постоянно потираю сзади шею. На дворе декабрь, но мне чертовски жарко. Я не знал, что надеть. Я хотел выглядеть «элегантно, с претензией на тонкий вкус», поэтому выбрал черные джинсы, черные ботинки, черную футболку и темно-серый блейзер. Но теперь мне слишком жарко, потому что кто-то вывернул обогреватели на полную мощность. Все выглядят оживленными, жестикулируют, указывают на работы на стенах и кивают. Это значит, что им нравится или что не нравится? Я понятия не имею.

– Расслабься. Ты не можешь весь вечер себя этим изводить, – произносит голос у меня за спиной. – Выпей.

Обернувшись, я вижу, как Хелен сует мне под нос бокал шампанского.

– Нет, спасибо. Лучше я останусь трезвым. Самый важный вечер в моей жизни и так далее, – отвечаю я.

– Ну и ладно. – Она пожимает плечами. – Мне больше достанется, – тянет она и, разом допив свой бокал, начинает следующий. Ее черное платье с длинными рукавами украшено серебряными пайетками, которые искрятся под ярким светом.

– Они тут чуток высоколобые, да? – говорит она немного громче, чем мне хотелось бы, обшаривая глазами зал.

– Они – художники. Ну, скорее лекторы и критики из университета, – отвечаю я. – Знаю, ты таких не слишком жалуешь.

– А, так, значит, я глупая? – надувается она и корчит гримасу.

Я вздыхаю. Боже, только не сейчас! Не затевай ссору сегодня вечером, пожалуйста!

– Нет. Я не то имел в виду, и тебе это известно. Я просто…

– Я буду снаружи, мне все равно надо позвонить Эду. Не такая уж тут и вечеринка, да?

Она разозленно уходит прочь, напоследок глянув на громоздящийся над нами портрет.

По ходу вечера меня представляют членам жюри, и я болтаю с каждым в отдельности и со всеми разом о моем творчестве. Говорить креативно и свободно о чем-то, к чему испытываешь такую страсть, приносит огромное освобождение. И да, я знаю, как глупо это звучит. Но это правда. Мне очень нравится учить детей в школе, но в конечном итоге я хочу писать картины. Теперь я попробовал и не хочу с этим расставаться. Я ведь так близко…

Все хотят поговорить с художниками. «Что вы хотели выразить этим произведением?», «Что вас вдохновило?», «У вас есть муза?», «Кто ваш любимый художник?», «Что вас мотивирует?», «Где вы видите себя через пять лет?».

Я видел работы других претендентов, они очень сильные. Не обязательно лучше моей, убеждаю я себя. У нас разные стили, а это хорошо. Их портреты более отточенные, чем мой. В моем чувствуется незавершенность.

– Поистине ошеломляющая работа, – говорит одна невысокая женщина средних лет с веселым лицом, несколько минут назад я видел, как она была поглощена разговором с парой арт-критиков.

Прежде чем ответить, я поднимаю взгляд на портрет, изумрудно-зеленые глаза на мгновение смотрят прямо в мои.

– Спасибо, я действительно им доволен, – улыбаюсь я.

– И по праву. Он затягивает, – говорит ее спутник. – Вам действительно удалось передать напряженность и тайну в ее взгляде. Она поразительна.

Они и половины не знают. Абстрактный стиль, гладкие красивые мазки передают линии.

Чем-то похоже на нее.

– Рада с вами познакомиться, мистер Добсон! С самого начала восхищаюсь вашим талантом, – звучит у меня за спиной звонкий голос.

Поворачиваясь, я вижу Доминика Джервиса, художественного редактора «Кембридж арт ревю», который протягивает мне для рукопожатия руку. Боже! Главное сейчас не потерять голову!

– Да, привет! И я рад встрече! – восклицаю я, возможно, с излишним энтузиазмом.

– Отличная экспозиция, Джейми. Весьма впечатляющая. Мне очень понравился портрет. – Он кивает на стену с портретом. В настоящий момент его от нас заслоняет группка зрителей, так что видны только светлые волосы.

– Большое спасибо!

– Особенно большое впечатление на меня произвело, как вы раскрыли и интерпретировали тему конкурса, – говорит он. – Я вижу неподдельную эмоцию и связь с этим изображаемым. Напряженность в чертах лица поражает.

– Это действительно – самый большой комплимент, какой можно услышать. Не могу выразить, мистер Джервис, как он для меня ценен.

– Удачи, Джейми. Я уверен, независимо от результата конкурса мы видимся не в последний раз, – кивает он и поворачивается уходить, и его тут же вовлекают в разговор какие-то люди.

Боже, вот теперь мне не помешало бы выпить!

– Джейми!

Я тут же поднимаю взгляд – не для того, чтобы посмотреть, кто меня окликнул, а чтобы определить, откуда исходит восклицание. Никогда еще звук моего собственного имени не вызывал у меня такой тревоги.

Несколько секунд мой взгляд мечется по залу. Посетителей тут столько, что я не сразу ее вижу.

А потом вдруг нахожу.

Радостно улыбаясь, она скользит ко мне через толпу. За все годы, что ее знаю, я, пожалуй, никогда не видел ее такой счастливой.

И хотя она единственная, кого я сейчас хотел бы видеть, обстоятельства таковы, что она единственный человек в мире, которого прямо сейчас я не хочу видеть.

Не теперь.

– Э-э-э… Стефани! Привет! – шепчу я, а она обнимает меня и прижимается лицом к моей шее.

Я быстро, но незаметно разворачиваю ее так, чтобы она оказалась спиной к стене.

– Что ты тут делаешь? – спрашиваю я, чувствуя, что с каждой секундой у меня повышается давление. Сердце у меня отчаянно колотится.

– Мне очень нужно с тобой поговорить, Джейми. Знаю, у тебя сегодня большой вечер, и ты не хотел меня здесь видеть, но я не могла ждать. Это не могло ждать… – выпаливает она, оглядываясь по сторонам.

– Мне бы очень хотелось с тобой поговорить, Стеф, – отвечаю я почти шепотом. – Но это не самое удачное время. Пожалуйста, мы не можем поговорить завтра?

Но слишком поздно. К тому времени, когда я закончил вопрос, она уже смотрит во все глаза.

Глава 26

Суббота, 3 декабря 2016 года

Стефани

Это – я.

Я смотрю на женский портрет на стене. Женщина с портрета смотрит уверенно, решительно, впивается в меня яркими зелеными глазами. Ее светлые волосы растрепаны, но сексуальны, разметаны вокруг ее лица. Мне нравятся цвета: весь портрет в теплых тонах. Преимущественно красный, но не давящий. Мне нравится хаотичный стиль. Определенных, четких линий очень немного. Лицо складывается из контраста света и тени – в точности как Джейми показывал мне много лет назад. Само лицо кажется немного незаконченным – наверное, как я, – и, зная Джейми, это, вероятно, преднамеренно. Я не могу оторвать глаз от ее лица: текстуры и мазки великолепны. Он словно бы сумел передать текстуру и состав каждого дюйма моей кожи.

Вишнево-красные пухлые губы приоткрыты и выглядят роскошными, хотя мне ни за что бы не пришло в голову их таковыми считать, но это совершенно точно мои губы. Глаза ошеломляющие и кошачьи и словно бы воплощают упорство. Нос аккуратный и симпатичный, даже сексуальный. У меня сексуальный нос?! Я словно бы смотрю в зеркало – в волшебное зеркало, в котором я лучше, красивее, сексуальнее, в котором я все, чем мне когда-либо хотелось быть, – и это бесспорно я.

Я подхожу ближе, чтобы прочесть прилагаемый к портрету текст:

«Больше, чем слова»

Масло по холсту

900×600 мм

Тема портрета: Совершенство красоты в изломанном мире

Интерпретация темы: Как нарисовать совершенство? Как зафиксировать мимолетное? Уловить суть несломленного, которое больше не сломано. Глаза как молнии, нас захватывает их необузданность. Губы, окрашенные красной помадой, хранят чувственную осязаемость. Богиня в броне. Уязвимость, какой светится ее эфирная кожа, доступна лишь тем, кому она позволит ее увидеть. Как верно передать совершенство красоты? Считается, что картины способны говорить. Иногда вещи больше, чем кажутся… Иногда они больше, чем слова.

Я ошеломлена в самом истинном значении этого слова.

Во-первых, из-за портрета. Джейми решил написать не кого-то, а меня. Во-вторых, сопровождающим его текстом. Это действительно то, что Джейми думает обо мне? Столько раз я хотела, чтобы он открылся и сказал мне, что чувствует. Все те годы он остался закрытым, не желал меня впускать или объяснить, что я для него значу. А теперь вдруг сделал это. Да еще так публично.

После нескольких минут созерцания портрета я поворачиваюсь посмотреть на Джейми. Он выглядит таким уязвимым, словно только что обнажил душу перед сотней людей. Он уставился в пол, сунув руки в карманы, потом поднял на меня глаза, но не смог выдержать взгляд. Забавно, как он напоминает мне ребенка. Он чуть краснеет. Боже, как же мне хочется его обнять!

– Мне было нужно… – мямлит он, глядя прямо на меня. Улыбается осторожно, не зная, как я отреагирую на происходящее, а мне хочется поцеловать его прямо сейчас, и плевать, кто это увидит. Нас окружают люди, которые понятия не имеют о том, что только что произошло, не в силах постичь огромность происходящего. Похоже, ни до кого не дошло, что она – это я. Они поглощены произведениями Джейми, а я им, и не хочу отходить ни на шаг от него самого. Мне нужно сказать ему, что я чувствую.

– Я должна с тобой поговорить, Джейми. Сейчас же. Пожалуйста… – шепчу я, мягко касаясь его руки. Он быстро опускает глаза, потом мне улыбается.

– Да, конечно, – отвечает он.

Но как раз тогда, когда мы собираемся уйти, нас перехватывают. Женщина с длинными, темными волосами, женщина в черном платье с серебристыми пайетками. Она выглядит слегка раздраженной и довольно пьяной.

И эта женщина – жена Джейми.

Сколько раз за эти годы я воображала нашу встречу. Что бы я сказала? Какой она будет? Утрачу ли я самообладание от стресса? Но я в жизни не могла бы предположить, что мы встретимся при таких обстоятельствах.

– Познакомишь меня? – говорит Хелен тоном, который не оставляет Джейми решительно никакого выбора.

Ох ты черт побери, боже мой!

После десяти лет жена и любовница встречаются… И это именно так ужасно, как можно вообразить. И именно то, чего я заслуживаю.

Джейми смотрит на меня, и в голове у него явно мелькает та же мысль: она вот-вот меня узнает.

– Ммм, – неловко тянет Джейми. – Хелен, это Стефани Байуотер…

Хелен протягивает мне руку, и я – пусть неохотно – ее пожимаю. Я задерживаю дыхание, зная, что вот-вот неминуемо произойдет. Это неизбежно. Я спешно стараюсь придумать, как все объяснить? Почему я? Нет, ничего на ум не приходит. Я буквально не могу найти ни малейшего объяснения.

Во время краткого рукопожатия я стараюсь не встречаться с ней взглядом. Я трясу голову, чтобы волосы упали мне на лицо, отчаянно надеясь, что это хотя бы отчасти скроет мои черты. Но это – никчемная попытка. Когда наши руки размыкаются, глаза Хелен прищуриваются, в них появляется недоуменный вопрос.

– У вас знакомое лицо, Стефани. Мы уже встречались?

Я нервно гляжу на Джейми, небрежно поднимаю руку к лицу, стараясь прикрыть губы, нос… что угодно сделать, чтобы правда была не столь очевидной.

– Ну… э… нет, не думаю. – Я улыбаюсь, отвожу взгляд, уже ищу самый близкий выход. Мне нужно уходить… сейчас же.

И тут – в самый неподходящий момент – группка перед портретом рассеивается, выставляя его на всеобщее обозрение.

– Так как вы познакомились с моим мужем, Стефани? – спрашивает Хелен.

Я стараюсь сохранять спокойствие, говорю, мол, я дочь Майкла Карпентера и работаю в его компании, но вполне очевидно, что секунд через пять она перестает меня слушать. Вот тогда-то я вижу, как ее глаза устремляются куда-то поверх моего плеча. Первый взгляд – очень коротко, не больше доли секунды. Потом она смотрит внимательней. После, уже не скрываясь, явно не слушая мои слова, вперивается в портрет на стене.

Я замолкаю. Что, черт побери, можно сказать или сделать в такой момент? Слишком поздно. Остается лишь наблюдать за разворачивающейся сценой. Самое мучительное – видеть, как в ее лице проступает понимание. Я ведь десять лет помогала предавать эту женщину. Мне и в голову не приходило, что она может узнать. Зовите это наивностью или глупостью, я искренне думала, что нам все сойдет с рук. И почти сошло. Неужели нас правда сейчас выведут на чистую воду. Вот так? Здесь?

Мы с Джейми молчим. Какой смысл что-то говорить?

– Ах так вот как вы познакомились? – произносит Хелен, ее тон намеренно жалящий.

Все просто ужасающе.

Она явно неглупа. Хелен все поняла.

Ее взгляд мечется между портретом, Джейми и мной. Вина, стыд и сожаление у нас на лицах выдают нас с головой. Джейми молчит, но явно знает, что нас поймали.

– И кто из вас собирается сказать, мол, «это не то, чем кажется»? – очень спокойно спрашивает она.

Джейми делает шаг к Хелен в надежде ее успокоить.

– Хелен, не здесь, пожалуйста… – говорит он, и вид у него такой, точно сейчас у него случится нервный срыв.

Думаю, в этот момент он у любого из нас может случиться. Болтающая кругом толпа понятия не имеет, какая драма разыгрывается между нами тремя, – мы стоим совсем рядом, и никто не знает, что сказать.

Я смотрю на Джейми. Он смотрит на Хелен. Она переводит пристальный взгляд с Джейми на меня и обратно, пока люди мягко толкают нас, чтобы подойти ближе к следующему полотну.

– Так я, мать твою, и знала! – рявкает Хелен.

Глава 27

Январь 2017 года

Хелен

Я пришла на час раньше. Хотела собраться с мыслями перед встречей. Ну, я говорю «собраться с мыслями», а ведь я ни о чем другом на протяжении многих недель – худших нескольких недель моей жизни! – не могла думать. Странно, как в подобных ситуациях дни перетекают один в другой. Я уже понятия не имею, какой сегодня день… как протекает мой день. Нет рутины, нет установленного порядка. Обычный распорядок, отмеченный приемами пищи, забиранием сына из школы, купанием, – отменен. Ничего «нормального» больше не существует. Если повезет, я вообще вспоминаю, что надо поесть. Напоминают мне постоянно друзья и коллеги: «Ты должна поесть, ты ужасно выглядишь!» – вот спасибо. Воплощением застарелого клише я открываю вечером бутылку вина как можно раньше, как только Себ ложится спать, а иногда еще и до того, просто чтобы справиться с происходящим. Знаю, это плохая идея, но как раз это мне сейчас нужно. Это временно.

Меня захлестывают внимание и помощь родных и близких. В такие времена взаправду понимаешь, кто твои друзья. Рассказать им было тяжелее всего. Всякий раз, когда приходилось рассказывать очередному родственнику, подруге или коллеге, становилось больнее, точно оса глубже запускает свое жало. Они-то думали, будто говорят нужные вещи: «Боже мой! Да ты шутишь, черт побери? Джейми? Ты правда про Джейми? Он же не тот тип!» Ни одна такая фраза не помогает. От них только хуже. Я вообще ни с кем не хочу это обсуждать. Ну правда, что тут можно сказать? «Ага, весь наш брак был полной фальшивкой, потому что он практически все эти годы водил интрижку. Ну что тут скажешь?»

Свой наряд я выбрала очень тщательно. Сегодня холодный, классически январский день. Небо – темное, по нему ползут чреватые дождем, огромные тучи. Я выбрала длинное верблюжье зимнее пальто, то, у которого меховой воротник. Оно хорошо подходит к моим длинным темным волосам – их я перед встречей подстригла и уложила. Последние несколько недель я выглядела просто чудовищно, но сегодня важно выглядеть хорошо. Нет, не хорошо… изумительно.

Вечер выставки был настолько ужасен, что не описать словами. В нем все было отвратительно. Что я узнала про интрижку Джейми, то, как правда вышла на свет, – вообще всё. Какая реакция уместна, когда выясняешь, что вот уже десять лет твой брак – сущая ложь? Самым худшим было то, как медленно, мучительно все вышло наружу. Потаскушку я узнала, едва ее мне представили. Что-то в ее глазах. Я много раз видела эти ярко-зеленые глаза. Мы уже встречались? Нет! Просто последние полгода они были у меня в гараже.

Помню, как Джейми впервые показал мне картину. Отдергивая тряпку, чтобы открыть свой шедевр, он казался немного нервным. Я же предположила, что он боится моей реакции, ведь я никогда не чинюсь по части честной критики, так всегда было.

Но теперь я знаю, в чем было дело.

– Кто она? – спросила я.

– Никто, – покачал головой он. – Просто плод воображения.

И я ему поверила. У меня ни тени подозрения не зародилось, что у него может быть роман с этой женщиной.

Иногда мне невыносимо даже думать об этом. А иногда – обычно, когда я лежу в кровати одна, в темноте, – я перебираю случившееся снова и снова. И снова. Как песня на повторе: горе, унижение. Как, черт побери, они посмели?

Они поняли, что их шараде конец, едва я подошла. Как же я не сообразила, что происходит? Никогда не видела, чтобы человек бледнел так быстро, как он. А она-то, она… Все это время глаз от него не отводила. Ах как за него беспокоилась! Вот только беспокоилась она о моем муже. Да она скорее разозлилась, что их мерзкая грязная маленькая тайна вышла наружу. Нет, прошу прощения, не «маленькая». Это ведь уже не «маленькая» тайна, если продолжается десять лет, правда?

Они пытались выстреливать всякими типичными фразочками. Жалкие такие. Джейми пошел ко мне, шепча: «Это действительно не то, чем кажется», «Уже много лет, как все кончилось», «Мы просто друзья» и «Пожалуйста, мы можем поговорить где-нибудь в другом месте?». Они даже не попытались что-то скрыть.

Под действием шампанского и гнева я влепила ему оплеуху, закатила настоящую сцену. Я и до нее бы добралась, если бы охранники не вмешались. И мне ничуть не жаль.

Когда он наконец приехал домой, чтобы «поговорить как следует», я могла только орать на него. И я наорала – а он мне позволил. Он вообще мало что говорил. Джейми полностью признал свою вину и просто позволил мне кричать. Даже это выводило меня из себя. Я не могла решить, был ли он большим трусом, потому что признал свою вину или потому что отказывался со мной спорить. Единственное объяснение, которое он привел своему мерзкому, скотскому поведению, было, что он «любил двух женщин разом и принял неверные решения». Что, правда? Ну ладно, коли так. Ах да, и раз влюблен в кого-то, то можно изменять жене? А вот я так не думаю.

В животе у меня все сжимается, когда я подхожу к скамье, у которой мы договорились встретиться. Она прямо у южного входа. Стоит чуть в стороне, прямо под ветками деревьев. Даже если пойдет дождь, мы не промокнем. Ну, я во всяком случае, ведь я прихватила зонтик. Плевать мне, если эта стерва промокнет. Скамейка пустует, и это хорошо. Сама по себе встреча будет ужасной и стала бы еще хуже, если бы на скамейке кто-то сидел и пришлось бы искать другую. Я сажусь в самой середине и смотрю на раскинувшееся передо мной озеро. Даже в ненастный день на него приятно смотреть. Вокруг группки людей: бегуны, старики и мамаши с колясками. Я специально выбрала это время, зная, что народу будет немного. Я раньше часто гуляла тут с Себом, когда он был маленьким. Этот парк я знаю как свои пять пальцев. Очень важно было, чтобы встреча состоялась там, где мне будет комфортно.

Все считают, что я с ума сошла, раз о таком договорилась. «Почему ты вообще даешь им шанс что-то объяснить?» – спрашивали меня подруги. Но люди не понимают. Это же был не перепихон наспех. Это же не мелкая интрижка, продлившаяся пару месяцев. У него был роман с этой женщиной практически десять лет. Десять лет! Это ведь и интрижкой уже не назовешь, так? Как бы меня это ни убивало, я должна знать больше.

Пока я сижу на скамейке, мои мысли вдруг возвращаются к тому вечеру месяц назад. Мне противно, что все обернулось так публично. Можно подумать, что это наилучшая месть, но нет. Получилось так вульгарно. Потерять голову и мужа перед толпой идиотов, с которыми я даже не знакома, просто ужасно. Ненавижу Джейми за это. Я и сейчас морщусь, вспоминая, как начала орать, обзывать – во всеуслышание! – его ублюдком, а ее потаскухой. Не потому, что это неправда (ведь это правда), а потому, что выглядела настолько жалко.

Вот почему необходима сегодняшняя встреча.

Я не могу решить, лучше или хуже от того, что он говорит, что испытывает к ней такие сильные чувства. Было бы лучше, если бы Джейми только постоянно, бессмысленно занимался с ней сексом? Более «простительно», если он, по его собственному выражению, в нее влюбился? Ничего не мог поделать с тем, что чувствует? Он говорил, что они встречались один раз в год и не каждый раз занимались сексом, просто «разговаривали» или самое большее «целовались». Ну и что это за извращенные отношения?

Господи всемогущий, от одной только мысли у меня все внутри переворачивается. Ложь, обман, измена.

Я открываю iPhone проверить, который час. 9.56. Мы должны встретиться через четыре минуты.

Целый месяц я избегала Джейми. Не отвечала на его звонки, не позволяла еще как-то со мной связаться, только договаривалась, как он встретится с сыном. Ко мне приехала пожить мама, она-то и передавала ему ребенка. Я знаю, что она разговаривает с ним ледяным тоном, но лучшего он и не заслуживает. Но так не может продолжаться вечно, вот почему я решила сделать это сегодня.

Разумеется, на нейтральной территории. В идеальном случае в общественном месте. Знаю, звучит безумно. Но в публичном месте меньше вероятности потерять самообладание и выйти из себя. Во всяком случае, теоретически. Я еще не решила, сработает ли это на практике. Но крайне важно оставаться спокойной и полной достоинства. Мне нужно одержать тут верх. Я не сделала ничего плохого. Пусть я и знаю, что следующие пятнадцать минут меня просто убьют, но, не выслушав, я не смогу идти дальше. Это необходимо сделать.

Я вижу ее еще прежде, чем она видит меня. Она, очевидно, плохо знает этот парк: замедляет шаг, подходя ко входу, выискивает взглядом скамью, у которой мы договорились встретиться. Половину ее лица скрывают большие солнцезащитные очки, и я подозреваю, что она намеренно хочет избежать зрительного контакта, по крайней мере вначале. Ее длинные светлые волосы собраны в хвост, а кончик заплетен в неплотную косу. При каждом шаге он покачивается у нее за спиной. На ней черное зимнее пальто до колен с огромным воротником и мягкий розовый шарф. Наряд довершают узкие джинсы и сапоги на высоком каблуке. У нее совсем иной вкус в одежде, чем у меня.

Кем она, скажите на милость, себя возомнила?

Я чувствую, что во мне нарастает чистейшая ярость. Одна мысль о том, как они целуются и занимаются сексом! Смеются у меня за спиной, пока я сижу дома с нашим сыном. Ни на минуту про нас не вспоминают. Сучка драная.

Она замечает, что я сижу на скамье и наблюдаю за ней, и неспешно идет ко мне. Я встаю, чтобы наши глаза оказались вровень.

– Здравствуй, Стефани… – говорю, надеясь, что она не услышит дрожи в моем голосе.

Она снимает очки, открывая зеленые глаза, которые преследовали меня с тех пор, как я связала ее с тем проклятым портретом.

– Привет, Хелен, – отвечает она. – Посидим или пройдемся?

– Посидим, – говорю я, но звучит это как приказ. Не могу вести этот разговор на ногах. Мне нужно сосредоточиться и думать, что я говорю.

Она садится справа от меня, приблизительно в футе или около того, от нее веет знакомыми духами, но я не могу определить, откуда знаю запах. Может, ими пользуется кто-то из моих подруг? Или, возможно, от Джейми как-то ими пахло, когда он вернулся домой. Я понятия не имею, но мысли у меня несутся вскачь, и от этого я еще больше злюсь. Она кладет сумочку рядом с собой на скамью и скрещивает ноги. Слишком уж расслабленной она выглядит, мать ее. Неужели она не понимает то, что сделала? Стефани молчит, смотрит на сложенные на коленях руки. Я тоже не нарушаю тишину, вот только несколько мгновений спустя понимаю, что время идет, а я бездействую. Я пока ни слова не произнесла.

Неделями я только и думала что об этой женщине. Она разрушила мой брак. Не сама по себе, конечно. Конечно, хотелось бы знать, изменил бы мне Джейми, если бы она его не соблазнила, но в конечном итоге она его все же увела. Мысленно я сотни раз с ней ссорилась. Ссорилась, когда принимала душ и лежа ночью в кровати. Придумывала ловкие и остроумные оскорбления, пока ехала на работу, нечто поистине выдающееся. А теперь, когда она сидит рядом со мной, тихая, как мышка, а мне ничего не приходит на ум. Решительно ничего.

– Мне жаль, – говорит она, не поднимая глаз.

– Тебе что? – Я разражаюсь смехом. – Я не ослышалась? Тебе «жаль»?

Она не отвечает, предпочитая вместо этого смотреть на руки. Изо всех жалко неуместных реплик «мне жаль» – явно на первом месте.

– Что ты хочешь услышать, Хелен? – спрашивает она и поворачивается на меня посмотреть. – Почему ты попросила приехать и с тобой встретиться? Ведь ты явно чего-то ждешь от этой встречи. Некоего завершения? Ответов? Чего?

– Я хочу, чтобы ты сказала мне, почему на протяжении десяти лет спала с моим мужем, – бросаю я ей в лицо. Далеко не так классно, как хотелось бы, но, по крайней мере, по существу, и – в качестве премии – ей от такого не по себе.

Она делает глубокий вдох, потом протяжный выдох, подается вперед, глядя на озеро.

– Все было не так… – говорит она.

– Ну вот, снова! – Я закатываю глаза. – Все это я уже слышала от Джейми. Это было нечто иное… вы не могли ничего поделать… вы полюбили друг друга… И тем не менее ты спала с женатым мужчиной, верно? А ведь знала, что это нехорошо. Тебе ведь необязательно было это делать, так?

– Для нас с Джейми дело было не в сексе. Всегда важнее было другое. – Стефани впервые с тех пор, как пришла, смотрит мне прямо в глаза. – Знаю, что ты мне не веришь, но это действительно так. Если ты считаешь, что все это ради сексуальных забав длиной в десять лет, мне незачем было сегодня сюда приезжать.

– Тогда что же это было? – прерываю я.

– Джейми спас меня, – говорит она спокойно, но уверенно. – Во многих смыслах.

– Что ты имеешь в виду этим «спас»? – спрашиваю я, кривясь.

– Когда много лет назад я встретила Джейми, я была в ужасном состоянии, – говорит Стефани, перебрасывая косу через левое плечо. – Никто в меня не верил, родные во мне отчаялись, я ничего не могла сделать как надо…

Я смахиваю со лба пряди, ведь мою прическу треплет ветер. А ветер поднимается сильный.

– Когда я встретила его в те выходные, чисто случайно, он меня выслушал. Он нисколько меня не судил. В наши встречи в следующие несколько лет он заставил меня поверить, что я взаправду стою того, чтобы меня спасать, что я стою большего, чем просто быть несчастной женой человека, которого не люблю.

Больше всего в ее речи меня бесит то, что я знаю, что она права, ведь Джейми как раз так и поступил бы. У него есть удивительная способность заставить людей осознать свою ценность. Я не раз это видела. Раньше я сама то же самое рядом с ним чувствовала.

– Прости, но это не оправдывает того, что ты завела с ним роман, – быстро парирую я.

– Я и не оправдываюсь. Вообще ни в чем. Я просто пытаюсь сказать, что это была не интрижка в буквальном смысле…

– О боже! Даже не пытайся представить все так, будто это не «интрижка». Ты с ума сошла? – издеваюсь я. Эта дрянь что, правда такое говорит?!

– В своем сообщении ты написала, что тебе нужна откровенность, я и говорю откровенно, – отвечает Стефани, чуть строго на мой вкус. – От моих слов тебе, вероятно, станет больно, но тебе нужно знать: за прошлые десять лет мы встречались один раз в год, иногда занимались сексом, иногда нет. Дело было не в сексе, дело было в эмоциональной связи, которую мы не могли игнорировать. Было ли это эмоциональным романом? Абсолютно да.

С одной стороны, я возмущена чертовой наглостью и дерзостью нахальной дряни, а с другой, благодарна за неприкрытую правду. По крайней мере в какой-то степени, ведь последнее, что мне сейчас надо, – это новая ложь.

– Связь?! У него были жена и сын, черт побери! Вы хотя бы однажды подумали о нас?

Прежде чем ответить, она бросает короткий взгляд на небо, точно что-то держит в себе.

– Больше, чем ты можешь себе представить, Хелен. Мы оба о вас думали. – Она смотрит мне в глаза. – Честно, ты даже представить себе не можешь, каким виноватым Джейми чувствовал себя всякий раз, когда мы встречались. И я тоже. Справиться с чувством вины он мог только потому, что мы встречались так редко, и все равно это было тяжело.

– Не старайся его выгораживать, слишком поздно! – рявкаю я.

– Я и не стараюсь. Я приехала сюда сегодня, намереваясь быть с тобой стопроцентно честной, потому что не хочу больше лжи. Я отвечу на любой твой вопрос.

– Ты просила, чтобы он ушел от меня к тебе? – напрямик спрашиваю я.

Она издает слабый смешок и меняет позу, закидывая ногу на ногу.

– Нет, никогда, – говорит она. – Я хотела, чтобы он это сделал. Но никогда его не просила. Я знала, что Джейми этого не сделает.

– Почему же? Если вы «так любили друг друга», как ты утверждаешь? Почему он не задумался бы?

– Потому что тебя он любил не меньше. Никогда не шла речь о том, что он меня любит больше. Он любил тебя и ваш брак, и вашего сына. Но потом появилась я, и это испортило ему жизнь, – говорит она, словно все так просто. – В двух словах вот и все.

Я на пару минут задумываюсь над ее фразой. Джейми ведь сказал то же самое. Но такое попросту невозможно.

– Нельзя, черт побери, одновременно любить двоих, – говорю я ей. – Это просто отговорка для людей вроде Джейми, которую они вворачивают, когда их ловят на измене.

– Но с ним так и было. С ним до сих пор так. Какое-то время и я не могла этого понять. Я тоже считала, что это невозможно, – откровенно говорит она. – Я не хотела ему верить. Я твердила себе, мол, он лжет мне, обманывает самого себя, не может все еще любить тебя. Но так и есть, Хелен. Я очень долго была свидетельницей этой внутренней борьбы. Если бы он не любил тебя, то давно ушел бы.

– Вот спасибо за матримониальную консультацию, – саркастически бросаю я.

– Послушай, я ничего не выиграю от того, что буду осложнять тебе жизнь. Это скверная ситуация для всех нас. Я просто пытаюсь дать тебе ответы, которые тебе нужны, чтобы жить дальше, – что бы ты ни решила делать.

– Что ты сейчас испытываешь к Джейми? – спрашиваю я.

Впервые с тех пор, как пришла, Стефани как будто замыкается в себе. Она смотрит на ветки деревьев, нависающие над скамьей.

– Я всегда буду его любить. Я не собираюсь лгать по этому поводу. Джейми всегда много значил для меня и принес мне много добра.

– Что сейчас между вами? – Мне нужно это знать.

– Ничего. Ему по вполне понятным причинам очень скверно. Мы обменивались сообщениями, но для него главное сейчас Себ и разобраться в собственной жизни.

Мы обе молчим. Стая уток подплывает к берегу озера, откуда маленькая девочка бросает им кусочки хлеба. Утки громко квакают, такое ощущение, что это единственные звуки во всем парке.

– Знаешь, Джейми был первым и последним мужчиной, которого я когда-либо любила, – говорю я. – Мы были вместе двадцать лет. Ты хотя бы представляешь себе, каково это – потерять лучшего друга и человека, с которым прожила так долго?

Я жалею о своих словах, едва они срываются у меня с языка. Это слишком личное признание, но я хочу, чтобы Стефани знала, какой вред мне причинила.

– Нет, – говорит она. – То есть я знаю, что такое утрата. Слишком хорошо знаю. Но мне не постичь того, что ты сейчас чувствуешь. Я не стану относиться к тебе свысока, говоря, мол, понимаю.

– Действительно, не понимаешь.

– Я никогда по-настоящему не любила моего мужа, и он тоже, – говорит она совершенно невозмутимо и холодно.

– Ах, избавь меня, пожалуйста… – отвечаю я, закатывая глаза.

– Я не ожидаю сочувствия, я просто говорю как есть…

– Бедная, измученная наследница, папина дочка не смогла заставить мужчину себя полюбить, поэтому вцепилась в чужого мужа, просто чтобы удостовериться, что обладает властью в этом жестоком мире…

– Нет…

– Думаю, что мы обе прекрасно знаем, что так и было.

– Не стану винить тебя, Хелен, что так обо мне думаешь. На твоем месте я, вероятно, поступила бы так же. Должна признаться, я, наверное, проявила бы меньше самообладания, – говорит она, вставая и глядя на меня сверху вниз. – Хочешь выставить меня разрушившей брак хищницей, пожалуйста. Я не могу тебе помешать. Вероятно, я этого заслуживаю.

– Еще как, – озлобленно бросаю я.

– Сомневаюсь, что нам стоит продолжать этот разговор. Или ты хочешь еще о чем-то спросить?

– Только об одном.

Стефани делает глубокий вдох и поправляет на плече сумочку.

– Спрашивай.

– Какие у вас сейчас отношения с Джейми? Ты его хочешь?

– Думаю, с этого момента решение за Джейми. Что бы ни случилось, я не стану вмешиваться. Но перед ним открываются новые возможности, замечательная новая карьера, ведь он победил в художественном конкурсе, и я желаю ему счастья, вне зависимости от того, буду я частью его жизни или нет.

– Ну да, конечно, – говорю я. – Наверное, ты устроила так, чтобы твой дружок победил.

– А вот и нет, – возражает она. – Премию он получил по справедливости, исключительно за свой талант. Я к этому не имела отношения. Тебе бы стоило больше верить в него все эти годы.

– А пошла ты, Стефани! – рявкаю я.

Она кивает и без тени ответного удара поворачивается и уходит от меня прочь – так же спокойно, как и пришла. Женщина, которая, без ведома для меня, так долго играла огромную роль в моей жизни.

Ничто не кончено, пока не окончено

Среда, 24 ноября 1993 года

Моей прекрасной девочке Стефани

С того самого момента, как я впервые почувствовала, как ты пихаешься у меня в животе, до последней нашей встречи, когда я видела мою веселую милую девочку, полную смеха и доброты, я любила тебя больше, чем ты можешь себе представить. За те тринадцать лет, пока я была твоей мамой, я невероятно гордилась тобой, и я знаю, что ты совершишь еще много замечательного.

Поэтому в твой восемнадцатый день рождения я хотела бы дать тебе совет о том, что сама поняла за годы, потому что меня не будет с тобой, чтобы сделать это лично.

Найди того, кто примет тебя такой, какая ты есть. Позволь ему любить тебя безоговорочно. Позволь ему любить твои причуды, твои шрамы, любить тебя, когда вы счастливы и когда ты злишься. Не стремись быть идеальной, никто из нас не идеален. Прими свои недостатки и позаботься, чтобы тот, в кого ты влюбишься, их обожал.

Не цепляйся за обиды, особенно на тех, кого любишь. Это пустая трата времени для всех. Не отталкивай людей, потому что ты слишком упряма, однажды они могут и не вернуться.

Жизнь не всегда проста, она бывает сложной. Но всегда думай в первую очередь о себе. Не мирись с людьми, которые дурно с тобой обращаются. Уходить от таких совершенно нормально.

Будь добрей к себе. И всегда будь храброй.

Не бросай фотографировать, у тебя к этому врожденный талант.

Ты такая особенная, Стефани. Иди в мир и будь в нем самой лучшей, какой только можешь.

Держись за хорошие воспоминания, моя дорогая девочка. Они драгоценны. Помни меня такой, какой я была. Как мы с тобой и Эбони любили подпевать песням из мюзикла «Йосиф и его удивительный разноцветный плащ снов», смотреть на звезды в саду и рисовать в моей студии. Папа всегда будет рядом с вами. Теперь вы должны заботиться друг о друге.

Никогда не забывай, как сильно я тебя люблю – сейчас и навсегда.

Мама

Глава 28

Четверг, 22 июля 2017 года

Джейми

Не знаю, почему я решил поехать именно в этот день. Просто показалось правильным.

Я действительно ничего такого не планировал. Ну, может, отчасти. Накануне я решил, что поеду, и знал, что собираюсь сказать, но не более того. Я не хотел заранее звонить. Тогда я начал бы изводить себя из-за всякого разного, а я и так достаточно нервничаю. Я бы предпочел просто объявиться и надеяться на лучшее.

Стоит прекрасный жаркий, июльский день, один из тех дней, когда по-настоящему тепло уже в половине десятого и понимаешь, что позднее будет сущая жара. В последнее время держится прекрасная погода. Это великолепно, но не когда торчишь в студии, где просто пекло. Жара плохо влияет на краски.

Я наспех надеваю длинные джинсовые шорты и черную футболку. Мужчинам трудно хорошо выглядеть в жару. Женщинам намного легче. Они просто набрасывают легкое платье, а мужчины в конечном итоге выглядят так, словно собрались на пляж или в зоопарк. Я не хочу выглядеть так, словно планирую сгонять посмотреть на стаю тюленей, но, похоже, у меня нет выбора.

Если верить навигатору, ехать мне около сорока минут. Я никогда не бывал в местечке, где она живет. Никогда прежде о нем не слышал. Я знаю только, что Стеф переехала туда несколько месяцев назад, когда начался бракоразводный процесс. Мы не общались с Рождества, со скандала на выставке. Ну, если не считать одного телефонного звонка, когда мы решили, что нам нужно расстаться. Откровение, когда все вылезло наружу, да еще на публике – моей жене это было непостижимо, и впервые за десять лет мне нужно было побыть вдали от Стефани. Я должен разобраться в себе и в своей жизни.

Но теперь я готов.

Сев за руль, я вставляю в держатель у рычага переключения передач бутылку холодной воды, которую специально прихватил с собой. Поворачиваю ключ в замке зажигания, включается радио. На одной радиостанции как раз заканчивается «Больше, чем слова» «Экстрим».

Конечно, больше. Я улыбаюсь, щелчком застегивая ремень безопасности.

К тому времени, как я подъезжаю к ее дому, я уже сто раз отрепетировал, что ей скажу. Я понятия не имею, как Стефани это воспримет.

Меня разбирает смех надо мной самим, когда я понимаю, который дом ее: я ведь сам бы решил, что дом принадлежит ей, даже не зная номера. Он совершенно в ее духе. Симпатичный коттедж, а перед ним – палисадник, полный разных ярких штучек. В левой части смешная ярко-розовая поилка для птиц, а рядом колокольчики, звенящие на ветру, и прочие украшения, сейчас неподвижные на палящем зное, но готовые прийти в движение от малейшего ветерка.

Я не знаю, дома ли она. На часах 10.47. Если придется, останусь и просижу в машине весь день.

Выйдя из машины, я делаю глубокий вдох и иду к белой калитке. К крыльцу ведет петляющая дорожка. Дом и сад словно бы сошли со страниц «Алисы в Стране чудес», что кажется мне вполне уместным. Она увидит, что я подхожу? Стеф вообще дома? Я не вижу признаков жизни. Боже, надеюсь, я ее не разбужу.

Все мое существо захлестывает возбуждение, а может, дурное предчувствие. Раньше я не видел ее дольше чем полгода, но тогда было иначе. Последний раз, когда мы виделись… все обернулось так травматично. Для всех участников. Потом были худшие шесть месяцев моей жизни. Но я готов идти дальше, и она должна это знать.

Входная дверь выкрашена в розовый цвет, под стать поилке для птиц. В верхней половине у нее четыре стеклянные вставки. Боже, как же я нервничаю! Что, если ее дочери дома?

За прошлые десять лет я научился распознавать чувство, которое испытываю за несколько минут до встречи со Стеф. Его трудно выразить словами: раньше это всегда было сочетание волнения, беспокойства, любви и… да, вины. Но теперь та последняя эмоция ушла. Сознание того, что наконец увижу ее, не придавливаемый грузом вины, меня освобождает. Понимаю, возможно, это не самое уместное слово, но я никогда не умел управляться со словами, поэтому оно лучшее, какое я могу подобрать.

Я стою перед дверью. Я готов.

Три удара в стекло.

Я с силой выдыхаю, провожу рукой по волосам.

За дверью маячит нечеткий силуэт. Когда он становится ближе, я могу различить лицо Стеф. Ее светлые волосы пострижены короче, концы достигают до плеч. На ней красное летнее платье, широкий подол завивается вокруг ее коленей. Она открывает дверь, и ее огромные светло-зеленые глаза расширяются, едва она понимает, кто у нее на пороге. Ее рот в самом деле широко открывается.

На лице возникает та самая улыбка, предназначенная мне одному, и она бросается мне на шею. Я обнимаю ее за талию, и мы просто стоим – наверное, несколько минут – и оба молчим. Время от времени мы друг друга сжимаем крепче, и оба от этого смеемся.

Когда мы размыкаем объятия, Стеф берет мое лицо в ладони, заглядывает мне в глаза.

– Как же я рада тебя видеть, Джейми, – нежно говорит она.

– Я тебя ни от чего не отрываю? – спрашиваю я, заглядывая в гостиную, куда входящий попадает прямо с порога.

– Нет. Впрочем, часа через полтора мне надо уезжать. Дети у Эбони. Я еду на свадьбу, – поясняет она.

– О! Да, здорово. Удачный день. Близкая подруга? – спрашиваю я, недоумевая, откуда эти дурацкие светские фразы про свадьбу.

– Едва ли. Я – фотограф. – Она улыбается.

– Что?! – переспрашиваю я, поднимая брови и скрещивая руки на груди. – Правда?

– Ага. Поступила в январе на курс фотографии в местном колледже. Пока фотографирую практически бесплатно, только для портфолио, но дела идут неплохо, – объясняет она. – Мне так нравится!

Повернувшись на каблуках, она жестом предлагает мне войти. Я следую за ней в гостиную и замечаю, что вся она заставлена фотографиями в рамках. Фотографии теснятся на подоконнике, на приставном столике и на каминной доске. Все рамки разномастные, что мне по вкусу. Одни современные и новые с виду, другие – старые и потрескавшиеся – «шебби шик» – так, кажется, это правильно называется. На третьих блестяшки и стразы, на которых играют льющиеся в окна солнечные лучи, и солнечные зайчики ложатся на кремовый диван. Это милый и симпатичный коттедж. Совсем не похожий на огромный дом, в котором она жила с Мэттом. Я никогда не видел его, но она мне описывала. Тут Стеф как будто очень счастлива.

Но мое внимание привлекают фотографии в рамках. Она практически на каждом снимке: улыбается, смеется, смотрит прочь от камеры, в цвете, в черно-белых тонах, одна, с детьми, с друзьями, с родными. Я не могу скрыть любопытство, медленно продвигаясь по комнате и разглядывая фотографии, едва узнавая эту девушку. Она со смехом следует за мной.

– Что случилось с девушкой, которая никогда бы не позволила себе попасть в объектив? – озадаченно спрашиваю я.

– Научилась открываться людям, – улыбается она.

К огромному ее удивлению, я издаю разные преувеличенные: «А, да… понятно».

– И какой же мудрец тебе это сказал? Наверное, он очень умный?

– Не-а, – пожимает плечами она. – Он был неплох. Просто один мой знакомый.

Она садится на краешек дивана, сцепляет пальцы. Впервые с тех пор, как я приехал, вид у нее напряженный.

– Джейми… почему ты здесь? И почему теперь?

Я сажусь рядом с ней. Не слишком близко: важно, чтобы мы сделали это, не слишком поддаваясь эмоциям.

– Мне потребовалось полгода, чтобы разобраться во всем… в себе… – говорю я.

Она кивает.

– Мне очень жаль, что я так пропал, – объясняю я. – Слишком много всего происходило, и мне надо было уложить это в голове. Со стольким разобраться…

– Могу себе представить. И мне тоже…

Конечно, может. Не только у меня была Хелен, у Стефани были свои проблемы.

– Как дела с Мэттом? – спрашиваю я в ответ.

Она смеется, закатывая глаза.

– Ну, можно с успехом сказать, что отношения у нас скверные. Развод вот-вот оформят, дом ему пришлось продать, и он пытается найти новую работу. Разумеется, винит меня, мол, я разрушила его жизнь. Общаемся мы только ради девочек, а у них все хорошо. Я рада, что от него ушла.

– Здорово, – говорю я. – Тебе это на пользу.

– А у тебя как? – спрашивает она.

– Ну, у нас было много ссор. Очень много. Я ушел из дому. Себа на первые несколько недель отвезли к родителям Хелен, чтобы мы могли обо всем поговорить. Вообще обо всем. Мы много чего друг другу наговорили. Такого, чего ни один из нас не хотел слышать.

– Наверное, было болезненно…

– Да, – киваю я. – Очень. Но необходимо. Тому, что я сделал, не было никакого оправдания, и она не смогла принять мое объяснение, что я одновременно любил двух женщин. Впрочем, кто может такое принять?

– М-да, это непросто, – говорит Стеф. – У меня на это ушли годы, а я не была твоей женой.

Когда я слышу, как она это говорит, до меня доходит, сколько боли я ей причинил. Я не хотел ранить ни одну из них, и во что это вылилось?..

Взяв Стеф за руку, я легонько сжимаю ее пальцы. От одного этого краткого прикосновения во мне вспыхивают искры – даже после стольких лет. Она смотрит на меня, и я знаю, что она чувствует то же самое.

– Мне нужно кое-что у тебя спросить, Стефани, – говорю я. Даже на мой слух звучит высокопарно и драматично, но уместно.

Она удобнее устраивается на диване, поворачивается ко мне лицом:

– Ну и?

– Мы с Хелен скоро разведемся… очевидно, – говорю я.

– Мне правда очень, очень жаль, Джейми. Прости меня за все. Я не знаю, как мы до такого дошли…

– Нет, ничего не желаю слушать. Мы дошли до этого вместе, и дело было не только в тебе, – говорю я. – Мы с Хелен съехались, когда нам было по восемнадцать лет. Мы были очень молоды. Практически дети. И если уж совсем начистоту, то сомневаюсь, что мы остались бы вместе, даже если бы не появилась ты. Мы сегодняшние слишком отличаемся от тех, какими мы были тогда. Наши пути разошлись еще до ссор.

– Но и я внесла лепту.

– Да, внесла, – говорю я. – Ты не способствовала крепости моего брака, но показала мне человека, которым я хотел быть. Ты сделала меня лучше. Невзирая на весь ужас прошлого полугода, в целом моя жизнь стала лучше благодаря тебе, Стефани Карпентер.

Я знаю, что это многое для нее значит – услышать такое. И это правильно, ведь оно верно. Стеф даже не пытается скрыть, что ее лицо расплывается в улыбке.

Я беру ее руку, целую тыльную сторону ладони, смотрю в красивое лицо.

Моя Стефани.

Она сияет, и я ей улыбаюсь. Сегодняшняя так не похожа на прошлые наши встречи. Тут нет ничего незаконного. Наши чувства честные… и искренние.

– Стефани, я так тебя люблю.

Думается, я впервые произнес эти слова вслух. Я произносил их мысленно от случая к случаю, но сам себя обрывал из чувства вины. А теперь у меня есть возможность вполне отдаться этому чувству, и это замечательное ощущение.

– Я всегда любил тебя. Только тебя. И я знаю, что до нынешней минуты мы дошли не самым легким путем, я бы даже сказал, довольно нелепым. Но ты единственная, кто мне нужен, и я хотел спросить, не хочешь ли ты… не согласишься ли ты… попробовать? Со мной?

Боже, ну почему я не умею выражать свои мысли? Один из самых важных моментов моей жизни, а слова не идут у меня с языка.

Лицо Стефани сияет улыбкой. Сомневаюсь, что я когда-либо видел в нем такое счастье. Нежно обняв меня за шею, она спрашивает шепотом:

– Джейми Добсон, ты делаешь мне предложение?

– Ну, после десяти злополучных лет, наверное, надо ринуться головой в омут. Что ты думаешь? Может, попробуем? Я имею в виду, как следует? – спрашиваю я.

– С радостью, – улыбается она и подставляет губы для поцелуя. – И я тоже тебя люблю.

Не знаю, почему в жизни все происходит именно так, а не иначе. Возможно, вселенная всем нам назначила путь, и мы должны идти по нему туда, куда нам положено. Я правда не знаю. Мне неприятно, что из-за нас кто-то пострадал. Но сейчас у меня такое ощущение, что все в моей жизни правильно. Нет, больше, чем правильно.

Идеально.

Глава 29

Настоящее время

Стефани

Это я задала тон, как все будет происходить, и потому мы сидим молча.

Сидя совершенно прямо на красном, твердом диване, я цепляюсь за руку Джейми, но мы не произносим ни слова. Нам незачем. Оставшиеся минуты я заполняю мыслями о прошедшем годе. Перед моим мысленным взором встает не столько моя жизнь, сколько прошлые двенадцать месяцев. Какой безумно счастливой я была, как каждый божий день смеялась и улыбалась, делая самые обыденные дела – с ним. Смотрела телевизор, готовила еду, гуляла по вечерам, покупала продукты, ходила по побережью, сидела в саду, играла с девочками в «твистер»… просто жила рядом с Джейми. Как девочки видели, что кто-то лелеет и любит их мать, и как они полюбили его в ответ. Как они смеются всякий раз, когда он меня целует. Как они требуют, чтобы Джейми часами с ними рисовал. Они только-только познакомились с Себом и как будто отлично с ним поладили.

Впервые в жизни я абсолютно, блаженно счастлива.

Каждый. Божий. День.

Как быстро бы ни мелькали эти картинки, мне все же приходится чуть повернуть голову, закрыть глаза, словно они причиняют почти физическую боль телу. Мне невыносимо думать о том, что я, возможно, услышу.

Но как только они вошли, я поняла.

Первой входит доктор Уэдрейк, за ней – Мелисса, милая медсестра, с которой я имела дело за прошлые несколько недель в маммологическом центре. Они обе улыбаются так, как иногда делают люди, когда собираются сообщить ужасные новости. Скорее из вежливости, чем чтобы поделиться радостью. Такие улыбки должны подразумевать сочувствие, печаль и утешение – всё разом. Джейми сжимает мою руку, когда они входят, но я не могу посмотреть на него, я не могу взглянуть в глаза происходящему.

Доктор Уэлдрейк садится напротив меня – на самый краешек стула с мятной обивкой. Ей определенно неудобно вот так сидеть. Интересно, она так сидит, когда сообщает плохие новости или вообще всегда? Ее длинные светлые волосы собраны в хвост, она выглядит немногим старше меня. Прежде чем заговорить, она перебирает недолго бумаги, в комнате стоит мертвая тишина. Мой взгляд устремляется к Мелиссе, которая сидит рядом с доктором Уэлдрейк, в руках у нее толстая пластиковая папка с уймой брошюр. Уставившись на них, я думаю только: брошюры ведь не приносят, если новости хорошие, так ведь?

Так я и знала!

– Стефани, к сожалению, мы обнаружили раковые клетки… – начинает доктор Уэлдрейк.

Вот так. Никакого вступления. Сразу по существу.

Рак.

Рак. Рак. Рак. Рак. Рак. Рак!!!

Слово грохочет у меня в голове, как кубики, встряхиваемые в стаканчике. По телу пробегает дрожь, меня начинает колотить. Это слово так долго меня преследовало. Рак забрал у меня маму. Теперь моя очередь.

Я не знаю, что мне говорить или делать, только смотрю на плакат на стене, призывающий сдавать кровь или еще что-то там. Слышу я только, как Джейми резко втягивает в себя воздух.

– Вы слышали, что я сказала, Стефани? – мягко, но твердо спрашивает доктор Уэлдрейк.

Рак. Мама. Мои дочери. Химиотерапия. Я умру. Я не могу умереть. У меня выпадут все волосы. У кого из известных людей был рак груди, но они не умерли? Надо погуглить, как только вернусь домой. Рак. Почему это случилось после всего, через что я прошла? Это нечестно, мать вашу! Разве я недостаточно намучилась? Черт бы все побрал.

Мне тяжело дышать. Такое ощущение, что в легких у меня груда кирпичей, которые я пытаюсь вытолкнуть. Я чувствую на себе всеобщие взгляды, они ждут ответа. А я могу думать только о двух вещах.

– Послушайте, у меня двое детей, поэтому я не могу умереть. Я не могу оставить их без матери, поэтому… Что мы будем делать?

Доктор Уэлдрейк тут же садится прямее и достает из кармана ручку, а из папки листок.

– Вот с чего мы начнем…

Потом она чертит уйму диаграмм, излагая мне план, и добавляет, что позитивно настроенные люди обычно хорошо переносят лечение. Джейми задает всевозможные практические вопросы, которые я не способна спросить, и все это время держит меня за руку.

Я не плачу. Такое ощущение, словно новость очень велика, слишком ошарашивает, чтобы плакать. Словно пропускаешь плач и слезы и переходишь прямиком к шоку. Я уверена, что слезы польются, но не сегодня.

На самом деле я ожидала чего-то подобного, поэтому все обернулось не таким уж шоком. Иногда просто знаешь, что случится нечто дурное, верно? Я поняла еще тем майским утром, когда, стоя перед ростовым зеркалом, примеряла новый лифчик. Я немного похудела и потому любовалась постройневшим телом, – неплохо для матери двоих детей тридцати семи лет. Потом, подняв над головой руки, я вдруг заметила, что с моей левой грудью, что-то не так. Кожа посерела и сморщилась. Как я не заметила этого раньше? Особенно учитывая историю моей семьи? Вероятно, учитывая развод и то, сколько разного случилось в последнее время, это выскользнуло у меня из головы, но все же… Как я могла быть так глупа?

Терапевт послал меня прямиком в клинику, где уже через неделю мне назначили маммограмму. Внезапно я очутилась в маммологическом центре, в окружении пожилых женщин. Ощущение потерянности и изолированности… в голове крутится: «Мне тут не место, мое время не пришло, слишком молода». Почему я здесь, ведь мне нет и сорока? Где справедливость? Через такое и маме пришлось пройти?

Столкнуться лицом к лицу с собственным раком – очень и очень страшно. Не знаешь, чего, в сущности, ожидать, на что это будет похоже. Мой рак походил на паука, на большого, белого, злого паука с длинными и тонкими лапами. Белый сгусток тянул свои ядовитые щупальца, – невидимый глазу, но очень даже активный. Я долго смотрела на изображение на экране, моя левая грудь была зажата между холодными металлическими пластинами маммографа. Разумеется, это было еще до официального диагноза, но я сразу поняла. То изображение преследовало меня. По лицам медсестер всегда читается, когда что-то не так. Они пытаются это скрыть, но ты-то видишь. Мной занималась Мелисса, симпатичная девушка с длинными темными волосами. Возникло такое впечатление, что она изо всех сил пыталась изобразить лучшую свою «не о чем волноваться» мину, когда увидела на экране большого белого паука. Мелисса выглядит слишком юной, чтобы дни напролет сталкиваться с подобным горем.

Затем последовала биопсия, но я приготовилась к худшему. И худшее случилось.

Доктор Уэлдрейк сказала, что через три недели после постановки диагноза мне сделают операцию. Это будет мастэктомия, в ходе которой мне удалят левую грудь и лимфатические узлы. Это нисколько меня не беспокоит, я просто хочу избавиться от паука. Я сама бы себе грудь откромсала, если бы могла. Каждый день, пока он остается во мне, он отравляет мое тело. Я хочу, чтобы мне удалили грудь. Я даже смотреть на нее не могу больше, от одного ее вида мне становится дурно.

Тяжелее всего было сообщить новости Эбони и папе. Я не хотела, чтобы они приехали со мной на объявление диагноза, особенно зная, каков он будет. Папа уже прошел через это с мамой, и еще один раз он просто не перенесет. Я хотела сказать им по-своему. После визита в клинику мы с Джейми поехали к папе домой и сказали им вместе. Папа сломался и заплакал, опустив голову на руки. Я очень давно не видела его таким. С тех пор как мамы не стало. От рыданий плечи у него неудержимо ходили ходуном, я не знала, что делать. Мне словно бы снова стало тринадцать, я снова стала ребенком, который не знает, как утешить отца. Как же вышло, что мы снова через такое пройдем?

Эбони побелела как полотно, что в тот момент показалось мне немного забавно – оттенком черного юмора. Она дышала глубоко и часто, глаза у нее стали стеклянистыми, сестра долго смотрела на меня, прежде чем сказать: «Я не могу потерять сестру. Просто не могу». Необходимость сообщать страшные новости ужасна. Чудовищна. Ужасно видеть, как они сказываются на людях, которых ты любишь, пусть даже новости о тебе самой. Это напомнило мне интервью с одним врачом, которое я как-то читала. Врач тогда сказал, что в его профессии всегда сочувствуешь не столько самим пациентам, сколько членам их семей, которые вынуждены смотреть, как умирают их близкие; ведь, возможно, самое мучительное на свете – видеть, как мучается и умирает любимый человек. Полностью с ним согласна.

Я в общих чертах изложила план лечения, предложенный доктором Уэлдрейк: мастэктомия, химиотерапия и как важно сохранять позитивный настрой. Эбони всех удивила, великодушно заявив, мол, побреет голову, когда я начну терять волосы. Услышав это, я расхохоталась и сказала, что в ближайший же рабочий день запишу ее заявление и заверю у нотариуса.

К концу того разговора папа, Эбони и Джейми были в слезах, а я единственная не плакала и всех успокаивала. Полагаю, это вопрос выживания. Я не могу сломаться, иначе не перестану рыдать. А мне надо оставаться сильной ради девочек и остальных близких.

Едва вернувшись тем вечером домой, я добрых десять минут рассматривала себя в ростовом зеркале. День выдался жаркий, и на мне было симпатичное красное с черным летнее платье. Я начала отращивать волосы и была бесконечно рада, что они снова длинные, – мне никогда не нравились короткие стрижки. Я чувствовала себя такой женственной, в такой хорошей форме. Счастье как будто было мне к лицу. Но изнутри мое тело было ядовитым. В нем разрасталось нечто мерзкое, и это вызывало тревогу.

А еще я так злилась, черт побери!

Мне пришлось рассказать и Мэтту, выхода не было, и сделала я это только ради девочек. Я бы предпочла вообще с ним не общаться, но это было необходимо. Я позвонила ему по скайпу, поскольку теперь он жил в Дубаи. Он нашел там какую-то мудреную работу, делает – я сама не знаю, что именно, – но это значит, что он практически не приезжает домой, что меня устраивает. Девочкам лучше, когда они его не видят. Мэтт ко всему отнесся по-деловому, что меня не удивило.

– Полагаю, если ты умрешь, девочки будут жить у кого-то из твоих родных и Джейми? – холодно спросил он.

Я смотрю на него и не могу понять, как я вообще могла чувствовать себя такой никчемной, чтобы выйти замуж за этого человека.

– А у тебя с этим проблемы? – деловито спрашиваю я.

– Ну, ты свою жизнь наладила. Вы с Джейми играете в счастливую семью. Меня просто отодвинули в сторону…

– Мне очень жаль, Мэтт, что ты считаешь себя жертвой. Прошу прощения, если тебя расстраивает моя потенциальная неминуемая смерть. Поразмысли над этим немного и перезвони, но поторопись, пожалуйста, поскольку я, возможно, долго не протяну, – парирую я, едва-едва удержавшись от того, чтобы назвать его эгоистичным придурком.

Даже ему становится не по себе от такой саркастической реплики, поэтому он оставляет все как есть. Однако мне надо кое о чем его спросить.

– В больнице сказали, что, учитывая историю моей семьи, больше года посылали мне письма с напоминанием о необходимости пройти осмотр. Письма отправляли на наш старый адрес даже после того, как я съехала, а ты остался в доме. Почему ты их мне не переслал?

Мэтт пожимает плечами:

– Я счел, что, будь это что-то важное, ты дала бы им свой новый, поэтому все выбросил.

– Ну да, понятно! – рявкаю я. – Возможно, это спасло бы мне жизнь, но все равно спасибо.

Я обрываю разговор еще до того, как он успевает что-то сказать. Жизнь в буквальном смысле слишком коротка, чтобы спорить с Мэттом Байуотером.

Я совершенно не предполагала, что в возрасте тридцати семи лет буду планировать собственные похороны.

Все избегали данной темы, не желали ее обсуждать, пока однажды я не заорала, что не намерена больше это игнорировать и либо пусть они помогут мне строить планы, либо я не позволю им прийти. Ну, помешать я им никак не смогу, ведь технически я буду мертва, но вы понимаете, о чем я. Это возымело желаемый эффект.

Джейми купил мне чудный разукрашенный блокнот, который стал «планировщиком похорон». Папа и Эбони какое-то время его боялись. Они не хотели даже близко к блокноту подходить, поэтому я попыталась их спровоцировать, заявив, мол, хочу чтобы на похоронах у меня играли «Летучую мышь из Ада» Митлоуф. Папа ненавидит Митлоуф – настолько терпеть не может эту группу, что после такого заявления стал вносить свой вклад.

День, когда мне сказали, что метастазы – и довольно значительное их число – проникли в легкие и что практически никакая химиотерапия на свете мне не поможет, был в буквальном смысле худшим в моей жизни. Я считала, что ничто не способно по этой части побить день, когда умерла мама, или день, когда я вообще узнала, что у меня рак. Но тот обернулся более мрачным, чем они оба, вместе взятые. Даже когда тебе говорят, что у тебя в теле ядовитая болезнь, ты цепляешься за надежду, что сможешь с ней бороться, отбросить назад, как-нибудь победить. Про такое ведь каждый день слышишь, верно? «Такой-то выигрывал (или проиграл) мужественную битву с раком», – твердят повсюду. Это везде. Аналогия тут проста: рак – это битва, и если будешь упорно сражаться, то победишь. Но все это сущая чушь. Потому что иногда нельзя победить. Нельзя сражаться с биологией – даже при помощи всех лекарств на свете. Уж поверьте, я пыталась.

Я так злилась. Была вне себя от ярости, черт побери. Как с таким можно смириться? Новости мне сообщила доктор Уэлдрейк, и я видела, что ей очень жаль вываливать на меня новые беды. Я слышала крик у себя в голове, но из горла не вырывалось ни звука. Я заставляла себя пройти химиотерапию, которая обернулась по большей части сущей пыткой. Я потеряла волосы, левую грудь и уже почти не чувствовала себя женщиной. А теперь чертова болезнь собирается меня прикончить? А еще стало ясно, что процесс будет небыстрый. О нет, все шло к тому, что это будет медленная, мучительная смерть. Чем я, черт побери, такое заслужила? Может, это воздаяние за то, что столько лет спала с чужим мужем? Может, просто невезенье? Кто, мать вашу, знает?

Меня спросили, хочу ли я продолжить курс химиотерапии, но я ответила, что нет. Она тяжко на мне сказывалась, обернулась обоюдоострым мечом – применение яда, чтобы исцелить. Таков, во всяком случае, план в теории, но на практике он не всегда работает. Было хуже, чем я вообще могла вообразить. Конечно, вначале я была убеждена, что у меня хватит стойкости все вынести, – все так считают.

Я отличаюсь от всех остальных, думала я. Они просто слабы. Я сильная. Я должна пройти через это. У меня много больше, чем у остальных, поставлено на карту. Я смогу.

И затем начинается…

Первые несколько дней я чувствовала себя прекрасно. Ну, все же идет хорошо. И почему люди жалуются? Потом начинаются приступы головокружения и рвоты. Тебя поглощает постоянное ощущение, что у тебя морская болезнь или что у тебя самое страшное на свете похмелье – вот только так круглые сутки. Определенный привкус во рту, избавиться от которого помогает только уйма лимонного шербета. Запах как от пластмассы, который ощущаю одна я. Приступы и запах становятся частью твоего мира, и ты уже не в состоянии вспомнить, какой была жизнь раньше.

Чуть меньше чем через две недели после первого раунда случилось неизбежное выпадение волос, – думаешь, ты к этому готова, но на самом деле нет. Мои красивые, длинные, белокурые волосы, которые столько лет определяли меня как женщину, выпадали клоками. Меня это расстроило больше, чем утрата груди. Грудь можно скрыть или сделать пластику и получить новую. А твои волосы – часть тебя, видимая всем. Внезапно я взаправду начала ощущать, что у меня рак. Брови я буквально стерла движением пальца. Не хочу даже говорить, как странно видеть себя без ресниц. Просто не понимаешь, сколько всего считаешь само собой разумеющимся, когда у тебя это есть. Переживаешь из-за пустяков, которые в общей схеме мироздания не имеют решительно никакого значения. Волнуешься, не будешь ли смотреться толстой на деревенских танцах в следующем месяце или не употребляют ли твои дети слишком много сахара, потому что слишком много кладешь его в пироги и печенье. А потом врач вдруг говорит тебе, что в следующем месяце ты, вероятно, умрешь, и внезапно у тебя больше нет ресниц.

Я что, правда хочу остаток времени блевать и чувствовать себя дерьмово? Ну уж нет!

Все пытались уговорить меня продолжить лечение, все, кроме Джейми. Он единственный меня понял. Остальные считали, что я «сдалась». Я же считаю, что выкрою себе толику хорошей жизни перед смертью… точно так, как моя мама.

Хуже всего было справляться с этим при детях. Они слишком малы, чтобы понять происходящее, но при этом говорят дико несообразные вещи, да еще в самый неподходящий момент, – для меня это как глоток свежего воздуха. Впервые до меня это дошло на детском дне рождения, куда я собралась с силами пойти с дочерями в моем новеньком черном парике. Любые мероприятия отнимали у меня уйму сил, но мне было важно принимать участие в делах дочерей. Однако посреди праздника Эви вдруг решила сообщить абсолютно всем присутствующим, что «те черные волосы у мамы ненастоящие, что это просто для вида, и, может, я соглашусь их снять, чтобы всем показать мою лысую голову». Глядя в море исполненных ужаса и жалости лиц, я не могла сдержать смеха. Надеюсь, став старше, она вспомнит эту сцену и как я тогда хохотала.

* * *

Она приехала под конец дня в пятницу. Приближался сентябрь, и ночи становились длиннее. Я была рада похолоданию, мне всегда было некомфортно в жару.

– Стеф, – шепчет от двери в мою спальню Эбони.

С тех пор как я снова переехала в папин дом, она практически каждый день крутилась поблизости, заботилась обо мне, удостоверялась, что у меня есть все, что мне нужно, пока Джейми в Лондоне проходит интернатуру в художественной студии (после многочисленных дискуссий я фактически вынудила его поехать).

– К тебе гостья, у тебя есть силы ее принять?

– Кто там? – спрашиваю я, морщась.

Не могу себе представить, кому захочется видеть меня в таком состоянии и кто был бы настолько груб, чтобы заявиться без звонка.

Она входит, и я тут же начинаю смеяться. Я гляжу на часы, затем на нее, поднимаю брови (если бы у меня были).

– У вас есть час. Сядьте на тот стул и устраивайтесь поудобнее, – говорю я. – Очень рада вас видеть, Джейн!

Я знаю, что выгляжу совершенно иначе в сравнении с прошлыми нашими встречами, в прошлом я ведь всегда старалась принарядиться перед визитом к ней. Наверное, мне хотелось выглядеть женщиной, которая держит себя в руках. Летом я шелестела подолом цветастого платья, зимой являлась элегантная в шикарных пальто. Теперь я отечная, толстая и совершенно лысая. Это – шок для любого, кто меня знает.

Присев на край кровати, она крепко меня обнимает. Ощущение странное, но чудесное. Поскольку она мой психотерапевт, мы никогда не были дружны, но я знаю ее так давно, что воспринимаю как очень близкую подругу. Она обнимает меня еще крепче, и я улыбаюсь.

– Джейн, думаю, что сейчас мы нарушаем все существующие правила…

– Правила нужны для того, чтобы их нарушать, Стефани, – говорит она. – Я полагала, что это вы уже поняли.

В этом вся Джейн. Мудрая до мозга костей.

Она садится на стул в углу. Стул из шикарных, обитых небесно-голубым ситцем, с медными гвоздиками. Скорее украшение, чем удобный предмет мебели. Папа купил его в каком-то магазине, сочтя, что это последний писк моды.

– Господи боже, Стефани! Вы остеогенезом меня пытаетесь наградить?! – спрашивает она, ерзая на стуле и в конечном итоге садясь неестественно прямо, а я истерически хохочу.

– Считайте его расплатой за многие годы на неудобных стульях в вашем кабинете, – отвечаю я. – Как вы узнали?

– На последнем сеансе, который был после встречи с Хелен, вы чувствовали себя великолепно. Вы сознавали, что завершился некий этап вашей жизни, и чувствовали себя достаточно уверенно, чтобы встретиться со мной не раньше чем через год, но вы так и не появились, поэтому я проверила…

– О! – Я улыбаюсь.

– Мне очень, очень жаль, Стефани…

– Ага, – отвечаю я, расправляя на ногах покрывало. – Жизнь – дрянная вещь, так?

– И вы теперь с Джейми? Верно? – спрашивает она.

– Да. Наконец. В конечном итоге я разобралась. Вся ваша терапия сработала, – говорю я.

Джейн прищуривается, склоняет голову набок.

– Что вы имеете в виду?

– Все те годы терапии наконец сделали свое. Я поняла, что нет ничего страшного в том, чтобы иметь чувства, которыми не можешь управлять. Такое с каждым рано или поздно случается.

Джейн улыбается особой улыбкой – как всегда, когда собиралась меня огорошить.

– О боже. Что? Я опять что-то не так поняла, да? – в панике спрашиваю я.

– Вовсе нет. Все, что вы говорили, верно. – Джейн улыбается. – Но вы упустили один существенный момент…

– И какой же? – спрашиваю я. В который уже раз я совершенно растерянна в разговорах с Джейн.

– Это не я была вашей терапией все эти годы… не я, а Джейми.

– Что?

– Он показал вам, что нестрашно в ком-то нуждаться, – говорит она. – Показал, что и вы тоже можете быть любимы и, что важнее, что вы заслуживаете этого. Не только один раз в год, но все время. После смерти вашей мамы вы долгие годы пренебрегали собой, Стефани, вы считали, что недостойны настоящей любви, и никого не впускали в душу… пока не появился Джейми.

Я слушаю ее слова, а снаружи ветки колышутся на легком ветру, и все, что она говорит, совершенно разумно. Мне хочется плакать от того, сколько лет я потратила впустую, но, наверное, такова жизнь. Жизнь ведь путешествие и путь.

– А ведь вы могли бы сказать мне это много лет назад, знаете ли. Избавили бы меня от уймы треволнений и трудов, – смеюсь я.

– А вот и нет, вы и сами понимаете, что должны были до этого дойти. Я видела, как вы преображались. Вы были моей пациенткой сколько? Десять лет? – спрашивает она.

– А кажется, что дольше, – невозмутимо говорю я.

Джейн бросает на меня один свой коронный пугающий взгляд.

– Не для протокола, но вы стали мне очень дороги, вот почему я здесь сегодня. Не как психотерапевт, а как друг, – говорит она, дотрагиваясь до моей руки.

– Это для меня многое значит. И надо полагать, – говорю я, накрывая ее руку своей, – это не будет стоить мне целое состояние?

– Нет, после десяти лет сеансов один получаете бесплатно, – смеется она.

Мы болтаем о наших отношениях за эти годы. Джейн теперь, вероятно, одна из самых близких моих подруг. Что положено говорить, когда знаешь, что видишься в последний раз? Джейн знает обо мне все. Абсолютно все. Мои надежды, мечты, грехи, сожаления, недостатки и проблемы. Она видела, как я смеюсь, плачу, улыбаюсь и тревожусь. И на протяжении разных кризисов она была константой в моей жизни. Она поддержала меня, выслушивая то, что я не могла сказать никому другому, никогда не судила меня, призывала к порядку, когда я вела себя неразумно, и, боже ты мой, время от времени выводила меня из себя… потому что всегда была права.

Во всем. Всякий раз.

Она – все, чем была бы моя мама, если бы еще была здесь.

– Как дети? – спрашивает она напрямик. Я люблю эту ее черту.

– Слишком малы, чтобы понять, что и благо, и проклятие разом, – отвечаю я. – Я прошу пускать их сюда как можно чаще. Обнимаю круглые сутки.

Джейн улыбается и кивает.

– Лучшее, что вы можете сделать. Они будут помнить вас, хранить воспоминания, которые вы им дали. Оставьте им предметы, на которые они смогут смотреть. Вы всегда будете с ними. Что с ними будет после вашей смерти?

Хорошо, что Эбони не слышит наш разговор, – с ней приступ бы случился. Ей не понять наших отношений с Джейн. Того, что нас связывает, нашей манеры общения. Мне нравится честность и жестокость наших «сеансов».

– Будут жить с Эбони. Мэтт, когда пожелает, может с ними общаться. Он вполне счастлив у себя в Дубаи, так что для них в его жизни там нет места. Они будут гораздо счастливее с Эбони, Уиллом и ребятами, папой… и Джейми.

– С Джейми?

– За последний год они очень к нему привязались, – улыбаюсь я. – Даже если… когда… ну, знаете… он встретит кого-то еще, мне все равно хотелось бы, чтобы он поддержал с ними контакт. Джейми был такой важной частью моей жизни.

– Да, он был, – соглашается Джейн. – Он вернул вас к жизни.

Мы улыбаемся друг другу, просто наслаждаясь моментом. Наша дружба была выкована за многие годы. Я, возможно, платила за отношения с ней, но в результате мы получили нечто совершенно бесценное.

– Ну, мне пора, – говорит она. – Я вижу, что вы без сил, и не хочу, чтобы явилась ваша сумасшедшая сестра и силой меня отсюда вытащила.

Я смеюсь, я и забыла, как хорошо она знает всех моих близких, пусть и не встречала их живьем раньше.

Джейн встает, набрасывает на правое плечо ремень бежевой сумочки от «Маллбери» и поправляет черный шерстяной шарф. Ее ярко-рыжие волосы, как всегда привлекающие взгляд, сегодня распущены, – резкий контраст в сравнении с тем, какой я видела ее раньше. Джейн сегодня не на работе.

Я делаю глубокий вдох, зная, что вот-вот заплачу. Это – одно из первых прощаний, которые мне предстоят, и я не могу справиться с ним. Мне это так чуждо. Лучше бы я умерла во сне.

– Джейн?

– Да, милая?

– Вы придете на похороны, правда?

– Ни за что не пропущу, – подмигивает она.

– Позаботься, чтобы они прошли хорошо, ладно? Не допустите, чтобы вышло жалко, ладно? – Я негромко смеюсь.

– Будут самые лучшие, – улыбается она.

Джейн садится на кровать и заключает меня в объятия, крепкие-прекрепкие, окружая меня любовью. Они длятся по меньшей мере минуту. Запах ее духов – один и тот же на протяжении всех этих лет – утешает меня настолько, что я не могла бы даже объяснить. Она сжимает меня так крепко, что моему хрупкому телу почти больно, но мне наплевать.

– Я никем не гордилась так, как вами, – шепчет она мне на ухо. – И ваша мама тоже вами гордилась бы.

Мое лицо расплывается в широкой улыбке, а глаза наполняются слезами.

– Спасибо, Джейн. За все.

Она смотрит на меня с улыбкой, в глазах у нее блестят слезы. Быстро собрав свои вещи, она уходит. Обернувшись в последний раз на пороге, она посылает мне воздушный поцелуй, и я улыбаюсь. Я хочу, чтобы она запомнила меня счастливой.

Глава 30

Настоящее время

Стефани

– Да нет, не так все было! – возмущенно восклицаю я.

Ну, настолько возмущенно, насколько у меня хватает сил в моем нынешнем состоянии. Дыхание у меня – со свистом и прерывистое. Руки и ноги так ослабли, что я едва могу ими пошевелить. Каждое срывающееся с губ слово кажется таким тяжелым, словно оно из стали. Если раньше я счастливо убивала часы, болтая с Эбони или какой-то подругой, отчаянно жестикулировала, тараторила и сплетничала обо всем на свете, теперь приходится обдумывать каждое слово, столько усилий требуется только на то, чтобы дышать.

Опираясь в кровати на подушки, я скорее полулежу, чем сижу. Изо всех сил цепляюсь за жизнь. Но, не поймите меня превратно, конец уже совсем близок, и я к нему готова. Я так устала, так бесконечно устала. Мое тело проиграло это сражение. У меня уже нет сил сердиться.

– Зачем же вы лжете, мисс Карпентер? Вы же доподлинно знаете, что первой начали строить мне глазки! – говорит Джейми, который нежно держит меня за руку, лежа рядом со мной на кровати. Наклонившись, он ее целует, не замечая бесчисленные пластыри, следы от капельниц и вообще увядший вид, какой приобрела в последние несколько недель моя кожа.

Наверное, мне следует быть благодарной за отпущенное нам время. Мы действительно получили год истинного, не омраченного чувством вины счастья. Это большее, на что мы могли бы надеяться. Каждый день я переживаю за дочерей и за то, как они справятся, когда меня не станет. Они будут расти без матери, а я знаю, как это тяжело. Я написала им письма, записала для них видео, остается надеяться, что они будут помнить меня. Я надеюсь, что они будут смотреть на фотографии и вспоминать меня как свою маму, а не случайно очутившуюся с ними на снимке женщину.

Конец уже так близок, что может наступить с минуты на минуту, поэтому я просто все время их обнимаю. С детьми четырех и шести лет не поговоришь о том, что «мама скоро умрет». Я несколько раз пыталась завести подобный разговор, но уже через несколько минут все заканчивалось слезами. Поэтому я могу только говорить им, что очень их люблю, и все вокруг тоже их очень любят. Такое ощущение, что я умру от разбитого сердца, что бросаю их еще прежде, чем меня доконает чертова болезнь.

Джейми был невероятен. После победы в конкурсе и получения премии и интернатуры он должен был много времени проводить в Лондоне. Естественно, он не хотел и заявил, мол, откажется от интернатуры, но я рассердилась от одного такого предположения и заставила его поехать. Как и ожидалось, его карьера на взлете, и я вне себя от радости за него. Последние месяцы его измотали: учитывая необходимость видеться с сыном, ледяные отношения с Хелен, уход за мной, его новую работу и вообще попытки со всем совладать. Но за все это время он ни разу не пожаловался – ни единожды. Он все еще улыбается мне той самой улыбкой. Его глаза все еще светятся энтузиазмом. Сердце у меня переворачивается всякий раз, когда я на него смотрю. Поверить не могу, что он мой. Наконец-то – ненадолго – но все равно мой.

– Джейми… – начинаю я устало.

– Да, детка?

– Ты никогда не думал о том, что было бы, если бы у нас хватило храбрости сойтись в те первые годы? – столько сил требуется, чтобы произнести эти слова.

Джейми приподнимается на локте и смотрит на меня.

– Непрерывно, – отвечает он. – Но тогда у меня не было бы Себа, а у тебя – Аделаиды и Эви, и сами бы мы не были теми, кто мы есть сейчас.

Я улыбаюсь. Конечно, он прав.

– Но, боже мой, как бы мне хотелось провести с тобой еще десять лет. Я убила бы за это. Нам столько всего еще надо сделать. Мы же только-только по-настоящему обрели друг друга. – Я чувствую, что на глаза мне снова наворачиваются слезы, а это плохо, ведь они отнимают много сил. – Джейми, я просто хочу, чтобы ты знал… – Я делаю паузу, чтобы удостовериться, что он это услышит, действительно услышит, ведь мне нужно, чтобы он это знал. – Моя жизнь стала лучше благодаря тебе.

– Значит, наверное, вселенная действительно знает, что делает, ведь именно это я могу сказать и о тебе, – откликается он.

– Помнишь? «Судьбу свою встретишь на дороге, которой пойдешь, чтобы ее избежать».

Я многозначительно улыбаюсь, меня клонит в сон. Препараты начинают действовать, мне нужно поспать. Я чувствую, как Джейми прижимает ладонь к моей щеке, целует меня в другую щеку и шепчет мне на ухо:

– Я так сильно тебя люблю, моя прекрасная девочка.

Я не знаю, как описать удовлетворенность или счастье. Просто это чувства, которые мы испытываем. Наверное, когда твой час настал, все, на что можно надеяться, – быть счастливой и довольной своей жизнью и не испытывать сожалений. Ошибки? Мы все совершаем ошибки. Но, как говорила моя мама, мы все люди.

Идеально неидеальна… с меня довольно и этого.

Глава 31

Настоящее время

Джейми

После того как Стефани умерла, я днями напролет сидел один в ее спальне. Я мог все еще чувствовать запах ее духов. Мне не хотелось, чтобы что-либо тут трогали, ведь она этого касалась: стакан воды, одна из ее книг, бальзам для губ. Ее спальня понемногу превращалась в музей, собирая пыль и воспоминания. Мне просто надо было быть ближе к ней – или к ее сущности.

Иногда я приводил сюда девочек и обнимал их, правда, они едва ли понимали, что происходит. Я знаю, что лишь недавно вошел в их жизнь, но они мне доверяют, и мы неплохо ладим. Они обе – точная ее копия: те же самые губки бантиком и огромные зеленые глаза. Смотреть на них радостно и горько одновременно. Мини-Стефани на подходе – ей бы понравился оборот речи.

Первые две ночи после ее смерти я едва мог уснуть. Сидя на жестком голубом стуле в ее комнате, я молча смотрел на кровать, пил виски и перебирал последние двенадцать лет нашей жизни. Мне следовало бы быть честнее раньше. Мне жаль, что я не сказал ей, как с самого начала безумно в нее влюбился. Мне жаль, что я так сдерживался. Не понял раньше, насколько недоволен своей жизнью. Мне жаль, что мне не хватило храбрости. От таких мыслей теперь нет толку. Мне просто придется с этим смириться. Надо думать, на все происходящее есть причина.

Меня засасывает в огромную черную дыру смерти и горя. Она так долго была частью моей жизни, а теперь Стеф не стало. При мысли о том, что я больше не услышу ее смех, не увижу улыбку, ее прекрасное лицо, у меня сердце разрывается. Возможно ли чувствовать физическую боль от горя? Кажется, именно это со мной сейчас происходит.

Разумеется, я не единственный горюю. Смотреть, как Майкл и Эбони переживают утрату дочери и сестры мучительно. Они уже проходили через подобное раньше. Ее отец так и не оправился после смерти жены, и, честно говоря, думаю, после нынешней он не оправится тоже. Никто в такое бы не поверил.

Похороны. Холодный сентябрьский день. Ночью я сплю по полчаса урывками. Все должно быть как надо. Стефани похоронят на одном кладбище с ее мамой, Элейн, она сама так захотела. Майкл и Эбони просили меня сказать что-нибудь на похоронах. Я долго думал, прежде чем согласиться, не потому, что я не хотел, а потому, что сомневался, что выдержу, что не сорвусь и не разрыдаюсь. Что, если я все испорчу? Что, если скажу что-то невпопад? Мы со Стефани даже обсуждали такую возможность перед ее смертью. Вполне в ее духе, Стефани все обернула в шутку, сказав, мол, «послушай, если тебе неловко что-то говорить, просто нарисуй картинку и с ее помощью скажи то, что намеревался, – тебе это прекрасно удается!». Я пообещал так и сделать, потому что она этого хотела.

Еще мы обсуждали проблему девочек и стоит ли им идти на похороны: учитывая, что старшей шесть, а младшей четыре, мы решили, что они слишком малы, поэтому на день их отведут к друзьям семьи.

Утром в день похорон дом Майкла полон ярких цветов. Войти в него – все равно что очутиться в цветочных рядах воскресного рынка. Нежный аромат лепестков в сочетании с запахом свежесваренного кофе с кухни поистине прекрасен.

И замечательно все утро слушать истории про Стефани. Соболезнующие рассказывали, какой красивой и доброй она была, какое отличное у нее было чувство юмора, какая стойкость духа… Это и есть самое глупое в похоронах, верно? Только на них и можно узнать, как тебя любили и ценили. Но тогда уже слишком поздно, потому что ты… ну, в общем, ты мертв. Почему тебе не говорят такого, пока ты жив? Бессмыслица какая-то. Я слушаю, как друзья и родственники рассказывают истории из подростковых и университетских лет Стефани, и внутри у меня все сжимается от боли, что она не способна услышать, с какими теплотой и любовью к ней относились окружающие.

К тому времени, когда в 10.36 подъезжает катафалк, в доме тихо. Катафалк подползает по подъездной дорожке, как большой, черный блестящий жук. Это – сюрреалистический момент, который я никак не могу постичь: что в деревянном ящике в кузове этого автомобиля тело женщины, которую я люблю. Кофейного цвета гроб с блестящими золотыми накладками окружен целым морем цветов, все как один такие яркие…

Я не могу позволить себе сломаться. Только не сейчас.

Собирая сумку с ноутбуком, я бросаю взгляд в зеркало. Она хотела, чтобы на похороны я пошел в черной футболке поло и костюмном пиджаке. Я делаю глубокий вдох и говорю своему отражению: «Ты сможешь», а после выхожу из ее спальни и спускаюсь вниз.

* * *

Стефани хотела, чтобы на похоронах у нее сыграли «Никто не знает» «Пинк». Она сказала, эта песня утешала ее, когда она чувствовала себя несчастной. Она на полную громкость запускала ее в салоне автомобиля или на iPod. А еще Стеф сказала, что песня достаточно эпическая для похорон и что играть ее надо очень громко. Столько людей пришло… Друзья из школы, из университета, с работы, из деревни и окрестностей. Ее любили.

Стефани не была религиозной, поэтому не хотела ничего церковного. Просто короткая панихида в довольно современной часовне.

Я уже ходил вчера вечером в часовню, чтобы установить экран, поэтому сегодня мне нужно только включить и подсоединить ноутбук. На самом деле я даже рад, что поминальную речь поручили мне. Мост между смертью и похоронами – такая ужасная, сбивающая с толку, черная пустота. В такой момент нужно на чем-то сосредоточиться. Последние полторы недели я перелопачивал тысячи фотографий в библиотеке iTunes.

Все нужно сделать как следует.

Я встаю и, поднявшись на кафедру, обращаюсь к собравшимся. Тут, наверное, около сотни человек, и все смотрят на меня. Все ждут, чтобы я сказал о нашей девочке нечто глубокое, нечто невероятное, нечто удивительное.

Но с чего мне вообще начать?

Я думал, что буду нервничать, но нет. Горе так подавляюще, что поглощает любые другие чувства.

– Всем доброе утро, – говорю я в маленький микрофон. – Меня зовут Джейми. Не все тут меня знают, но меня попросили говорить от имени семьи.

Ко мне обращено море лиц. Я кладу обе руки на кафедру, чтобы обрести равновесие, мне нужно сосредоточиться, не то я сломаюсь.

– Когда Майкл попросил меня выступить, он сказал, чтобы я просто объяснил, чем была для нас Стефани, – говорю я, и голос у меня не срывается. – Простите, что подвел вас, Майкл, но невозможно выразить словами то, что она значила для нас… во всяком случае, для меня.

Кое-кто из собравшихся опускает голову, тянется за салфетками. Я уже принял сознательное решение не смотреть на Майкла и Эбони, пока говорю. Во всяком случае, не раньше, чем закончу.

– Что можно сказать об этой девушке? – задаю я риторический вопрос. – Я познакомился с ней много лет назад, когда она была совсем другим человеком. Едва я ее увидел, я понял, что она особенная.

Многие улыбаются, они знают, что это правда. В ней действительно было нечто особенное – нечто неосязаемое, но такое, каким обладают лишь немногие.

– Стефани знала, что я скверно умею выражать свои мысли. Я знаю только один способ выразить чувства – через искусство. Поэтому вот что я для вас подготовил. Оно скажет тысячу слов… потому что, когда речь идет о Стефани, никаких слов не хватит, чтобы выразить, сколько она значила для меня.

Я слышу сдавленные рыдания из переднего ряда, но я не могу посмотреть. Я знаю, что это – Майкл и Эбони.

– Это всегда – больше, чем слова, – кое-как выдавливаю я и нажимаю «Play» на ноутбуке.

Несколько секунд в часовне царит полная тишина. Никто не знает то, что произойдет дальше.

А потом на большом белом экране над укрытым цветами гробом возникает портрет Стефани, который я нарисовал для выставки. У меня все внутри переворачивается при виде его, при мысли о том, что я никогда больше не коснусь этого лица.

В часовне раздаются судорожные вдохи, кто-то задерживает дыхание, люди начинают плакать. Я должен всем показать, какой удивительной была эта девушка.

Часовню заполняют звуки струнных, потом вступает фортепьяно. Когда начинается песня, я уже не могу сдерживаться. Я ни на кого не могу смотреть. Мой взгляд не отрывается от экрана. «Закрой глаза» Майкла Бубле могли быть написаны непосредственно для Стефани Карпентер.

Чертовы стихи прекрасны.

Я несколько дней потратил, подыскивая подходящую песню. Песня не из тех, какие я обычно слушаю. Я вообще терпеть не могу Майкла Бубле. Но как-то среди ночи, через несколько дней после ее смерти, я сидел в ее комнате, а эту песню заиграли по радио, и мне она показалась идеальной.

Какие стихи лучше всего передадут мои чувства к ней? Нет, не мои чувства к ней – это было бы слишком эгоистично. Я хотел найти такие, которые показали бы, какой она была удивительной. Как нам всем повезло, что Стеф была в нашей жизни. Какой сильной она была.

И эта песня как раз подходила.

У Стефани была поистине прекрасивая душа – во многих отношениях измученная. Мне бесконечно жаль, что она не бывала чаще счастливее. Но я хотел показать ее по-настоящему счастливой, поэтому музыку сопровождают фотографии и видеозаписи по большей части из последних лет ее жизни: она улыбается, смеется, корчит глупые рожицы с Эви и Аделаидой, гуляет где-то с Эбони, обнимает отца, снимки, на которых мы обнимаемся на семейных барбекю, видеозаписи того, как мы бегаем с детьми по пляжу, фотографии, которые я сделал тайком, когда она не видела, которые делал по ее просьбе, когда целовал ее в щеку…

Она счастлива.

Все в часовне завороженно смотрят на экран. Они улыбаются, плачут и смеются, а музыка нарастает, и стихи заполняют пространство под сводами.

Когда музыка подходит к концу, на экране возникает последнее изображение. Фотография юной, белокурой девочки лет двенадцати, одетой в красную ночную рубашку с маргаритками на рукавах. Рядом с ней стоит красивая, гламурная женщина в красном вечернем платье в пол. Ее длинные, светлые волосы зачесаны набок и водопадом ложатся на ее правое плечо. Чокер с бриллиантами у нее на шее сверкает в свете раннего вечера, который льется в спальню. Они стоят возле туалетного столика с тройным зеркалом, заставленного всякими женскими мелочами: пузырьки духов, косметика, расчески и драгоценности. Но главное на фотографии то, как они смотрят друг на друга. Стефани мне как-то сказала, что это последняя фотография ее мамы перед болезнью. Это последнее ее воспоминание о мире, в котором все было хорошо, и она рада, что его сохранила. Стефани уже не помнила, что ее так рассмешило, но они пристально смотрят друг на друга и смеются до упаду, и их лица полны любви.

Мать и дочь.

Глава 32

Октябрь 2018 года

Джейми

Гравий скрипит под колесами, пока мы катим по уже знакомой подъездной дорожке. Деревья оделись разноцветной листвой: ярко-красные, жжено-оранжевые и множества оттенков желтого. Фасад здания увит ярко-красным плющом, настолько контрастный на фоне пейзажа, что кажется голограммой. Эффект поистине ошеломляющий.

Впрочем, осень всегда была моим любимым временем года в Хитвуд-Холле.

– Уже приехали? – спрашивает Эви с заднего сиденья.

Я смеюсь над сущим клише. Она задавала этот вопрос с тех пор, как мы выехали почти час назад, поэтому отвечаю весело:

– Ну да! Мы на месте!

– Ура! Просыпайся, Аделаида! Мы приехали! – вопит Эви маленькой принцессе в соседнем автомобильном кресле, которая спит, свесив голову набок.

Так странно было сюда звонить…

Тут все знали Стефани: Эврил с ресепшена, метрдотель, управляющая. Они знали нас обоих. Мы столько лет подряд сюда приезжали. Никто никогда не задавал вопросов. Никто не выносил суждений. Они, вероятно, знали, что происходит, но всегда держались вежливо и дружелюбно. Они стали нашими друзьями.

Мне показалось, что будет правильно им сообщить. Не знаю, уместно ли это было, но я все равно позвонил.

Они выразили свои соболезнования и печаль, такого я не ожидал, а потом позвонили несколько недель спустя с вопросом, не хочу ли я приехать сегодня. Они хотели сделать нечто приятное для «девушки, которая любила тут гостить».

Я спросил у Майкла, можно ли мне взять с собой девочек, и он счел это отличной идеей – невзирая на то, что именно тут мы со Стефани проводили наши «незаконные ночи». А еще он напомнил мне, что Стефани была тут поистине счастлива, поэтому хотел, чтобы ее дочери увидели Хитвуд-Холл.

Я паркую машину, и девочки выскакивают наружу. Эви вприпрыжку бежит на крыльцо, Аделаида ковыляет следом, для верности держа меня за руку. У двери меня встречает Эврил, которая бросила свою стойку и меня обнимает. Она не слишком изменилась с того дня, когда я познакомился со Стефани. Ее длинное каре поседело, но она носит все те же очки в красной оправе по моде пятидесятых. Повернувшись к девочкам, она говорит, мол, они похожи на мать. Я смотрю на них – сходство действительно невозможно не заметить. Обе они стоят навытяжку – точь-в-точь маленькие солдатики. Как всегда организованная, Эбони одела их обеих сегодня в комбинезоны. Они выглядят пугающе очаровательными. У обоих светлые, как у Стефани, волосы, но чуть-чуть вьются.

Мы минут пять болтаем с Эврил, и она рассказывает, что они решили сделать в память о Стеф, – очень мило с их стороны. Ей понравилось бы.

Когда мы выходим наружу, сквозь тучи пробивается солнце. Когда его лучи заливают окрестные холмы, эффект всегда грандиозный. Чувствуешь себя таким маленьким и незначительным, что, полагаю, соответствует действительности. Когда мы спускаемся на лужайку, я отпускаю детей побегать. Эви с быстротой молнии бросается прочь. Аделаида сперва ковыляет, потом набирает скорость, как это бывает с детьми, когда они разгоняются так, что уже не могут остановиться. С радостными криками они бегут к дереву. Само дерево год от года не менялось. Я понятия не имею, способны ли вообще меняться деревья. Но дерево старое, с раскидистыми ветвями и грубой корой. Его крона пестрит оранжевыми и красными листьями. Внушительные сучья неподвижны, ветки раскачиваются на ветру, а ствол прочно врос корнями в землю.

Я вижу обращенную к Хитвуд-Холлу скамью под ним. Эта самая скамья стоит тут уже больше десяти лет. На этой самой скамье мы сидели со Стефани той холодной октябрьской ночью и разговаривали.

Той ночью, когда я в нее влюбился.

Дети бегут прямиком к дереву, запрыгивают на скамейку и с восторгом начинают болтать ногами. Скамейку недавно почистили, обработали пемзой. Теперь у ее массивных ножек и подлокотников цвет темнее, почти как у дуба. А середину спинки теперь гордо занимает последнее дополнение.

Маленькая золотая дощечка прикреплена крошечными золотистыми винтами. На ней выгравировано:

«В память о Стефани, встретившей свою судьбу на дороге, которой пойдешь, чтобы ее избежать».

Словно бы всего неделя прошла с той ночи. Как могло случиться, что ее не стало? Я сажусь на скамью между девочками, притягиваю их к себе и крепко обнимаю.

– Это мамина скамья, Джейми? – спрашивает Эви.

– Да, – отвечаю я. – Мы когда-то здесь сидели, это было одно из ее любимых мест.

– Я по ней скучаю, – говорит Эви, пряча голову мне под мышку.

Я делаю глубокий вдох, стараясь не разрыдаться при детях.

– Знаю, милая, – говорю я. – Я тоже по ней скучаю. Она вас очень любила, вы же знаете.

– А теперь мне можно конфет?

Со смехом я достаю из кармана угощение, которое ей привез. Без тени промедления она сует сладости в рот.

– Пойдемте, хочу еще кое-что вам показать. – Взяв обеих девочек за руки, я возвращаюсь с ними к Хитвуд-Холлу.

– Мне нравится тетя наверху! – говорит Аделаида, жадно поедая конфеты. – Она красивая, совсем как мама!

– Вот уж точно, – говорю я, глядя на венчающую фонтан девушку, которую я столько раз видел за эти годы.

Она все еще там, дует в рог или еще какой-то диковинный музыкальный инструмент, поглощена танцем, полна радости. Аделаида ходит вокруг фонтана, бросает в неподвижную воду камешки, которые приземляются с бульканьем. Ей так нравится звук, что она хихикает, а это, в свою очередь, заставляет рассмеяться меня.

– Ваша мама любила этот фонтан. На самом деле тут мы и познакомились, – говорю я тем же тоном, каким рассказывал бы сказку группе малышей в детском саду.

– Ты ей сказал, что она красивая? – смеется Аделаида.

– Вроде того. – Я тоже смеюсь. О, невинность ребенка! Боже, как же мне жаль, что я этого не сделал.

Внезапно раздается бульканье. Скрипы и скрежеты пугают бедную Аделаиду, и, подбежав ко мне, она обнимает ручонками мою ногу.

– Что это за шум, Джейми? – спрашивает Эви.

Я смотрю на фонтан, который как будто со скрипом оживает: под действием насоса вырывается несколько струек, а несколько секунд спустя в небо взмывает мощная струя, разбивается и падает тройным каскадом с уступов.

Это невероятно красиво. Девочки визжат от восторга, когда брызги падают на их запрокинутые мордашки.

За те десять лет, когда мы приезжали, фонтан никогда, ни единого раза не включали. Я слышу позади себя цокот каблуков и, обернувшись, вижу, что ко мне идет Эврил.

– Она вечно спрашивала «Почему вы никогда не включаете чертов фонтан?!» – Эврил смеется. – Поэтому мы решили его включить. Ради вас и девочек.

Я благодарно ее обнимаю.

– Спасибо, – говорю я, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы. – Ей ужасно понравилось бы.

Высвобождаясь из моих объятий, Эврил улыбается, но глаза у нее на мокром месте.

– А теперь как насчет горячего шоколада? – обращается она ко всем нам. – Кто-нибудь заинтересован?

– Я! – хором кричат обе девочки.

Эврил смотрит на меня, всем видом спрашивая, можно ли. Я смеюсь, потом наклоняюсь к Эви с Аделаидой.

– Только тете Эбони не говорите, хорошо? – шепчу я.

Дочери Стефани хихикают, прикладывая палец к губам.

Эврил берет обеих девочек за руку, чтобы отвести в дом.

– Не спешите, Джейми, – говорит она. – Минут на пять я найду чем их занять.

Я киваю, благодарный за ее доброту. Смотрю, как они вприпрыжку исчезают за дверью, и снова поворачиваюсь к террасе.

Кругом очень тихо. И красиво.

Единственный звук доносится от фонтана: успокаивающий, похожий на шорох дождя белый шум.

Я делаю несколько глубоких вдохов. Мое горе все еще слишком остро. Каждый день причиняет боль. Фонтан, то дерево, комната наверху – все напоминает о ней. О нас. Я достаю из кармана iPod. Вставив наушники, я захожу в меню «Песни», закрываю глаза и пролистываю.

– Ладно, Стефани, – говорю я вслух. – Давайте посмотрим, что ты мне приготовила…

Нажав наугад, я слышу мелодию, которую я слышал уже множество раз. Музыкальная тема культового фильма. Я сразу же ее узнаю. Это уже классика.

Медленно нарастают звуки струнных, потом вступает узнаваемый вокал.

Мое лицо расплывается в улыбке. С легким смешком я открываю глаза и смотрю в небо.

«Больше, чем женщина» Би Джиз.

Content

Рокси Купер
Больше чем слова

Пролог

Ты что-то делаешь со мной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Ничто не кончено, пока не окончено

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32