Шэрон Кей Пенман

Королевский выкуп. Последний рубеж

A KING’S RANSOM

(Part II)

© 2014 by Sharon Kay Penman

Авторские права защищены, включая право на переиздание текста как полностью, так и по частям в любой форме.

Настоящее издание публикуется с разрешения G.P. Putnam’s Sons, an imprint of Penguin Publishing Group, a division of Penguin Random House LLC

© Sharon Kay Penman, 2014

© Яковлев А.Л., перевод на русский язык, 2019

© ООО «Издательство «Вече», 2019

© ООО «Издательство «Вече», электронная версия, 2019

Сайт издательства www.veche.ru

Об авторе

Шэрон Кей Пенман

Средневековье неизменно привлекает к себе внимание как ученых, так и авторов художественной литературы. Есть в этом историческом периоде нечто, что завораживает нас, влечет погрузиться в глубь веков. Это время окутано легендами о доблестных рыцарях, справедливых королях и прекрасных королевах. История Средних веков изобилует интереснейшими событиями, личностями, поэтому книги о нем неизменно привлекают внимание читателей. И очень важно, чтобы автор литературного произведения изображал историю достоверно, подходил к ней бережно. Всем этим требованиям полностью соответствует Шэрон Кей Пенман. Писательница не жалеет сил и времени на глубокую проработку темы, знакомится как с источниками, так и с монографиями маститых ученых, и каждый ее роман, являясь по форме увлекательным художественным произведением, выступает, по существу, еще и убедительным историческим исследованием. При написании книг Пенман посещает не только библиотеки – она стремится лично побывать в тех местах, где развивается действие романов, увидеть мир глазами своих героев.

Поначалу едва ли кто, в том числе и сама писательница, мог представить, к чему приведет ее увлечение историей Средних веков. Шэрон Кей Пенман родилась в 1945 году в Нью-Йорке. Она получила историческое образование, окончив Техасский университет в Остине, но по профессии стала юристом и до полного перехода к писательской деятельности работала в сфере налогового права. Первая ее попытка заняться литературой относится к студенческим годам. Путь оказался тернист: когда рукопись первой ее книги «Солнце во славе», посвященной смутным временам Войны Алой и Белой розы в Англии, была почти уже закончена, ее украли из автомобиля Пенман вместе с сумочкой. Едва ли похитителей интересовало сочинение никому не известной студентки, но рукопись пропала безвозвратно. Впавшая в отчаяние писательница не бралась за перо в течение пяти лет.

Но притяжение творчества преодолело трудности, и в 1982 году роман был воссоздан заново и переработан, увеличившись в объеме почти в два раза. Книга была тепло встречена как читателями, так и критиками, сразу заявив о Пенман как о восходящем светиле художественной исторической литературы. Она начинает работу над романом «Земля, где обитают драконы», ставшим первой частью так называемой «Валлийской трилогии». Действие книг этой серии развивается на протяжении XIII в. в Уэльсе, в период наивысшего расцвета королевства Гвинед и его борьбы с могучим английским соседом. Эта овеянная мифами земля настолько очаровала писательницу, что она приобрела там дом и с тех пор живет как в Америке, так и в Великобритании.

Поверив в свои силы, Пенман берется за эпоху, давно привлекавшую ее, – историю Англии времен Плантагенетов. Она обращается к истокам династии, основателями которой выступают такие противоречивые фигуры, как Генрих II и его жена, легендарная красавица Алиенора Аквитанская. Сложные отношения между супругами, переплетение любви и ненависти, создание самой могущественной державы своего времени, так называемой Анжуйской империи, становятся главной темой нового цикла писательницы. В 1995 году выходит первая ее большая книга «Пока Спаситель спал» («Украденная корона», «По праву меча»). Со всей присущей ей обстоятельностью Шэрон Кей Пенман начинает рассказ с предыстории героев, обращаясь к насыщенной событиями теме междоусобной войны между королем Стефаном и императрицей Мод (Матильдой) за обладание английской короной. Продолжением становится новая книга «Время и случай» («Высокий трон», «По краю бездны»), вошедшая в список бестселлеров «Нью-Йорк таймс». История Генриха и Алиеноры развивается, а их держава, объединяющая английские и французские земли, становится могущественнее с каждым днем. Но раздор короля с его близким другом и советником, архиепископом Кентерберийским Томасом Бекетом, уже сулит времена испытаний. Третья часть цикла, «Семена раздора» («Один против всех», «Осень льва»), посвящена трагической развязке этой величественной истории.

Помимо полноформатных романов Шэрон Кей Пенман внесла свой вклад в развитие такого популярного жанра, как исторический детектив. Как она призналась сама, для нее это было чем-то вроде развлечения, возможностью отдохнуть от серьезных тем. Но это вовсе не означает, что в работе над серией писательница отошла от незыблемых принципов глубокой проработки исторического материала и достоверного изображения действительности. Главным героем серии из четырех книг выступает Джастин де Квинси, ставший волей случая доверенным лицом королевы Алиеноры и раскрывающий по ее поручению самые запутанные преступления. Первая книга серии, «Человек королевы», была номинирована на престижную детективную премию «Эдгар».

Но главным делом для автора по сей день остается история династии Плантагенетов. Пенман приступила к работе над серией, непосредственно продолжающей трилогию о Генрихе и Алиеноре. Она посвящена их преемнику, королю Ричарду Львиное Сердце. Среди средневековых монархов Ричард, как никто, овеян романтическим ореолом короля-воина, крестоносца, истинного воплощения рыцаря. Не отрицая этих действительно присущих Львиному Сердцу черт, Пенман позволяет нам беспристрастно взглянуть на своего героя, оценить его достоинства и недостатки. На данный момент в новой серии вышли два больших тома – «Львиное Сердце» и «Королевский выкуп», охватывающие участие Ричарда в Третьем крестовом походе и его пребывание в плену у коварного герцога Австрийского.

Пенман по праву снискала любовь читателей, признание критиков и уважение коллег по писательскому цеху. Джордж Мартин, автор знаменитой «Игры престолов», выразился так: «Шэрон Кей Пенман – на сегодняшний день сильнейший из романистов, пишущих о Средневековье… История буквально оживает под ее пером».

Александр Яковлев

Избранная библиография Шэрон Кей Пенман

«Солнце во славе» (The Sunne in Splendour, 1982)

«Валлийская трилогия»:

«Земля, где обитают драконы» (Here Be Dragons, 1985)

«Когда сгущаются тени» (Falls the Shadow, 1988)

«Подводя черту» (The Reckoning, 1991)

Цикл «Плантагенеты»:

«Пока Спаситель спал» (When Christ and His Saints Slept, 1994)

1. «Украденная корона»

2. «По праву меча»

«Время и случай» (Time and Chance, 2002)

1. «Высокий трон»

2. «По краю бездны»

«Семена раздора» (Devil's Brood, 2008)

1. «Один против всех»

2. «Осень льва»

«Львиное Сердце» (Lion Heart, 2011)

1. «Дорога на Утремер»

2. «Под стенами Акры

«Королевский выкуп» (A King's Ransom, 2014)

1. Капкан для крестоносца

2. Последний рубеж

Серия о Джастине де Квинси:

«Человек королевы» (The Queen's Man, 1996)

«Жестокий, как могила» (Cruel as the Grave, 1998)

«Логово дракона» (Dragon's Lair, 2003)

«Князь тьмы» (Prince of Darkness, 2005)

Последний рубеж

Посвящается доктору Джону Филлипсу

ДЕЙСТВУЮЩИЕ И УПОМИНАЕМЫЕ ЛИЦА

По состоянию на 1192 год

АНГЛИЙСКИЙ КОРОЛЕВСКИЙ ДОМ

Ричард (род. в сентябре 1157 г.) – король Англии, герцог Нормандии и Аквитании, граф Пуату и Анжу.

Алиенора (род. в 1124 г.) – его мать, королева Английская, вдова короля Генриха II, герцогиня Аквитанская по собственному наследственному праву.

Беренгария (род. ок. 1170 г.) – королева, супруга Ричарда (поженились в 1191 г. на Кипре), дочь Санчо VI, короля Наварры.

Джон (род. в декабре 1166 г.) – младший брат Ричарда, граф Мортенский.

Джоанна (род. в октябре 1165 г.) – младшая сестра Ричарда, вдовствующая королева Сицилии.

Леонора (род. в 1161 г.) – младшая сестра Ричарда, королева Кастилии.

Генрих (Хэл) (1155–1183 гг.) – покойный старший брат Ричарда.

Жоффруа (1158–1186 гг.) – покойный младший брат Ричарда, герцог Бретонский по браку с Констанцией Бретонской.

Матильда (Тильда) (1156–1189) – покойная старшая сестра Ричарда, герцогиня Саксонская и Баварская по браку с Генрихом Львом. Мать Рихенцы, Генрика, Отто и Вильгельма.

Рихенца (род. в 1171 г.) – племянница Ричарда, супруга Жофре, графа Першского.

Отто (род. в 1177 г.) – племянник Ричарда.

Вильгельм (род. в 1184 г.) – племянник Ричарда.

Филипп (род. в 1181 г.) – незаконнорожденный сын Ричарда.

АНГЛИЯ, НОРМАНДИЯ, ПУАТУ

Жоффруа (Жофф) – старший сводный брат Ричарда, незаконнорожденный сын Генриха, архиепископ Йоркский.

Вильгельм Маршал – один из юстициаров Ричарда, женат на Изабелле де Клари, графине Пемброкской.

Губерт Вальтер – епископ Солсберийский, сопровождавший Ричарда в крестовом походе.

Гийом де Лоншан – епископ Илийский, канцлер Ричарда.

Готье де Кутанс – архиепископ Руанский.

Роберт Бомон – граф Лестерский, сопровождавший Ричарда в крестовом походе.

Рэндольф де Бландевиль – граф Честерский, второй муж Констанции, герцогини Бретонской.

Андре де Шовиньи, владетель Шатору, кузен Ричарда, сопровождавший его в крестовом походе. Женат на богатой наследнице Денизе де Деоль.

Меркадье – знаменитый предводитель наемников Ричарда.

БРЕТАНЬ

Констанция – герцогиня Бретонская, вдова Жоффруа, замужем за графом Честерским.

Ее дети от Жоффруа:

Артур и Алиенора (Энора).

КОРОЛЕВСКИЙ ДОМ ФРАНЦИИ

Филипп Капет (род. в 1165 г.) – король Франции.

Людовик Капет – отец Филиппа, первый муж Алиеноры. Умер.

Маргарита Капет, сводная сестра Филиппа, вдова Хэла, брата Ричарда. Замужем за Белой, королем венгерским.

Мария – графиня Шампанская, сводная сестра Филиппа и Ричарда, дочь Алиеноры от Людовика Капета, мать Генриха Шампанского.

Генрих – граф Шампанский, сын Марии, племянник Ричарда. Женился на Изабелле, королеве Иерусалимской.

Алиса Капет – сводная сестра Филиппа, с младенчества просватанная за Ричарда.

Филипп де Дре – епископ Бове, кузен Филиппа.

ПРАВЯЩИЙ ДОМ СВЯЩЕННОЙ РИМСКОЙ ИМПЕРИИ

Генрих фон Гогенштауфен (род. в 1165), император Священной Римской империи.

Констанция д’Отвиль – его супруга, дочь короля Сицилии.

Конрад фон Гогенштауфен – граф Рейнского палатината, дядя Генриха.

Конрад – герцог Швабский, младший брат Генриха.

Отто – граф Бургундский, младший брат Генриха.

Филипп – непродолжительное время епископ Вюрцбургский, позднее герцог Тосканский, самый младший из братьев Генриха.

ГЕРМАНИЯ

Генрих Лев («der Löwe») – в прошлом герцог Саксонии и Баварии, был женат на Матильде, ныне покойной сестре Ричарда.

Генрик – его старший сын.

Отто, Рихенца и Вильгельм – другие его дети, выросшие в Англии.

Бонифаций – маркиз Монферратский, брат убитого Конрада Монферратского.

Марквард фон Аннвейлер – сенешаль Генриха.

Граф Дитрих фон Хохштаден – вассал Генриха.

Людвиг – нынешний герцог Баварский.

Альберт – епископ Льежский, убитый в ноябре того года.

Лица, затеявшие мятеж против Генриха вскоре после убийства Альберта:

Бруно – архиепископ Кельнский.

Адольф фон Альтена – его племянник, пробст Кельского кафедрального собора.

Конрад фон Виттельсбах – архиепископ Майнцский.

Генрих – герцог Брабантский.

Генрих – герцог Лимбургский.

Оттокар – герцог Богемский.

АВСТРИЯ

Леопольд фон Бабенберг – герцог Австрийский.

Елена – его супруга.

Фридрих – его старший сын.

Леопольд – его младший сын.

Хадмар фон Кюнринг – министериал Леопольда, кастелян замка Дюрнштейн.

Глава I

Сэндвич, Англия

Март 1194 г.

Неожиданное прибытие Ричарда в Сэндвич вызвало огромное воодушевление, поскольку никто не знал, когда он вернется, да и вернется ли вообще, так как многие подданные боялись, что он умрет в крестовом походе или в немецкой темнице. Поприветствовав горожан, король проследовал в Кентербери, где вознес благодарственные молитвы у гробницы святого великомученика Томаса Бекета и невероятно обрадовал монахов Крайстчерча, заявив, что не войдет ни в один храм Англии, пока не посетит материнскую церковь в Кентербери.

Губерт Вальтер отсутствовал, осаждая замок Джона в Мальборо, но приор с радостью играл роль хозяина, принимая прославленного короля-крестоносца и его высокочтимую королеву-мать. Алиенору забавляло, что после жизни, полной противоречий и публичного осуждения, ее теперь восхваляют за то же самое, за что раньше хулили. Никогда не находилось в ее руках столько власти, как за время крестового похода и пленения Ричарда. Но никто не ставил под вопрос то, как распорядилась она ею, поскольку всех восхищали смелость, решительность и политическая проницательность, – столь несвойственные для женщин качества, – проявленные матерью в борьбе за своего сына.

* * *

Молва о возвращении короля разлетелась по графству со скоростью лесного пожара. Выезжая следующим утром из Кентербери, король и королева-мать увидели, что обочины дороги усыпаны жителями близлежащих деревень и ферм, желающими лично убедиться в правдивости слухов. Такой горячий прием поразил Ричарда, ведь за четыре с половиной года, прошедшие со дня коронации, в Англии он провел всего четыре месяца. Но Алиенора уверила сына, что благодаря легендам о его подвигах в Святой земле Ричард стал знаменит во всем королевстве. Толпы замедляли их продвижение: священники норовили благословить путников, возбужденные дети мельтешили под копытами, женщины поднимали вверх малышей, чтобы те однажды могли рассказать, что видели возвращение короля на родину, старики кричали, что отправили сына или внука сражаться с сарацинами. Зажиточные торговцы и их жены смешались тут с ремесленниками, крестьянами, монахами из клюнийского аббатства в Фавершеме, паломниками, державшими путь к священной гробнице в Кентербери, и нищими, выпрашивавшими милостыню. Алиенора знала, что этот день жители Кента не забудут никогда, и, глядя на сына, принимающего эти восхваления, подумала, что он тоже его запомнит. Королева-мать надеялась, что вскоре у Ричарда наберется достаточно ярких воспоминаний, чтобы заслонить темные, связанные с Дюрнштейном, Трифельсом и Майнцем.

Небо на западе уже окрасилось багрянцем и золотом заката, когда вдалеке показались стены замка и шпиль Рочестерского собора. Огромная толпа ждала, запрудив дорогу, а стоило гостям показаться, к ним поскакали всадники. Когда встречающие достаточно приблизились, чтобы их можно было разглядеть, Ричард пришпорил своего жеребца. Как только Губерт Вальтер спешился, король соскочил с коня и преклонил перед архиепископом колено. Толпа разразилась громкими криками, а епископ Рочестерский и другие церковники просияли от столь наглядного выражения набожности. Губерт знал, что за этим жестом скрывается нечто большее – выражение сердечной благодарности, и его глаза наполнились слезами. Архиепископ протянул руку, поднимая Ричарда, и двое мужчин обнялись, вызвав еще больше восторженных криков. Как будто по подсказке церковные колокола начали перезвон, и весь Рочестер, казалось, завибрировал от небесной мелодичной музыки.

* * *

Верхний этаж главной башни Рочестерского замка был поделен на просторные личные покои и большой зал, где шел неформальный совет. Для Ричарда, Алиеноры, Губерта Вальтера, епископа Рочестерского Гилберта, Гийома де Лоншана, Андре де Шовиньи и Уильяма де Сен-Мер-Эглиза установили стол на козлах. Все взгляды сосредоточились на главном юстициаре Ричарда, Губерте, начавшем с дурных новостей.

– Вероятно, ты еще не слышал, сир, но в январе твой брат заключил новый пакт с французским королем, уступив Филиппу всю Нормандию к востоку от Сены за исключением Руана, а также несколько важных замков в долине Луары, включая Лош. Конечно, в этих землях у Джона нет реальной власти, но Филипп тут же снова вторгся в Нормандию, и город Эвре теперь в его руках. Джон отправил в Лондон своего клерка Адама Сент-Эдмунда. Этот Адам нагло заявился ко мне засвидетельствовать свое почтение, а когда я пригласил его отобедать в надежде что-нибудь разузнать, он напился и стал бахвалиться близкой дружбой Джона с французским королем, твоим заклятым врагом. Я сообщил мэру, и тот арестовал Адама в его жилище. Там мы нашли письма кастелянам замков Джона с приказом запасать провизию и усилить гарнизоны, готовясь к долгой осаде.

Ричард кисло улыбнулся в ответ.

– Похоже, Джону необходим шпион получше, по крайней мере, не такой любитель вина.

– Я провел совет с другими юстициарами и официально провозгласил, что Джон лишен всех земель в Англии. А затем вкупе с моими сотоварищами-епископами отлучил его от церкви.

Губерт почти виновато взглянул на Алиенору, но та никак не отреагировала на новость, что ее младшего сына ввергли в вечную тьму.

Ричард отхлебнул из стоящего рядом кубка с вином в тщетной попытке смыть отвратительный вкус последнего предательства брата.

– Что еще сделано в отношении замков?

– Наконец-то у меня хорошие новости, монсеньор. – Губерт улыбнулся: – Все замки Джона, кроме двух, в наших руках. В феврале Вильгельм Маршал захватил Бристольский замок. Я захватил замок Мальборо, а во время сражения его кастелян, вероломный брат Маршала, получил смертельное ранение. Я рад сообщить, что мой собственный брат Теобальд, тоже вассал Джона, осознал свою ошибку и сдал мне Ланкастерский замок. А в Корнуолле Генрих де ла Поммере больше не удерживает Сент-Майклс-Маунт: он умер от страха, узнав, что ты вернул себе свободу.

Заметив отразившееся на лице Ричарда недоверие, архиепископ снова улыбнулся:

– Это правда, сир. Услышав новость, он начал задыхаться, схватился за грудь и рухнул, как подрубленное дерево.

Это вызвало смех, стихший, когда Губерт сообщил, что два оставшихся замка – это впечатляющие цитадели Тикхилла и Ноттингема. Тикхилл осаждал епископ Даремский, а графы Честерский, Хантингдонский и Дерби возглавили атаку на Ноттингем.

Ричард обрадовался, узнав, что граф Хантингдон принял участие в осаде, поскольку тот приходился братом шотландскому государю, и его присутствие в Ноттингеме служило лишним доказательством дружбы короля Вильгельма. Приняв корону, Ричард позволил Вильгельму за десять тысяч марок выкупить те замки, которые шотландец вынужден был сдать Генриху II после Великого восстания 1174 года, и признал независимость Шотландии. В свое время кое-кто осуждал Львиное Сердце за это, но он считал, что приобретенное доброе отношение стоит гораздо больше десяти тысяч марок. Вильгельм даже внес существенный взнос в выкуп за самого Ричарда. Мысленно сделав отметку пригласить шотландца посетить Англию с официальным визитом после подавления мятежа Джона, Ричард через стол посмотрел на мать и тех, кто никогда не терял веры в него, как бы ни были унылы его перспективы.

– Врагов у меня больше, чем хотелось бы, – произнес король, – но Господь благословил и друзьями. По-настоящему свободным от ярма Генриха Гогенштауфена я ощутил себя только теперь, снова оказавшись на английской земле.

Все заулыбались, кое-кто часто заморгал, а Алиенора потянулась, чтобы пожать сыну руку. От грозящей разразиться бури чувств их спас Андре.

– Надеюсь, лорд архиепископ, ты проследишь, чтобы слова моего кузена стали широко известны, – промолвил он сухо. – Королю не повредит лишний раз провозгласить свою любовь к родине, даже к такой, где погода и вино столь отвратительны.

Присутствующие громко рассмеялись, и Ричард вдруг поймал себя на мысли, что говорил всерьез. Главное место в сердце короля навсегда принадлежало Аквитании, и он разделял мнение Андре насчет английской погоды и вина, но не сознавал, насколько дорого ему это островное королевство, пока едва не потерял его.

Члены совета начали подниматься, чтобы разойтись по опочивальням – Ричарду не терпелось добраться до своей, поскольку там его ждала женщина, – когда Губерт Вальтер вспомнил, что не сообщил королю прискорбные известия с Сицилии.

– Государь, два дня назад мы получили письмо из Рима. Король Сицилии умер.

Ричард слышал, что Танкред болел, но все равно такого не ожидал и опечалился, потому что искренне уважал сицилийского короля, а еще надеялся, что Танкред, полководец куда более талантливый, чем Генрих, сможет отразить предстоящее немецкое вторжение.

– Мне очень жаль об этом слышать, – проговорил он. – Очень жаль.

За пять проведенных при дворе Танкреда в Катании дней королю доводилось встречать старшего сына Танкреда и теперь он пытался вспомнить, сколько лет было тогда Роже. Шестнадцать, может семнадцать. Значит, сейчас уже девятнадцать. Уже не юнец, но все еще слишком молодой для такой ноши.

– Роже – хороший парень, он мне понравился. Уверен, сицилийская знать сплотится вокруг него, но победить ему будет очень непросто.

Губерт грустно потряс головой:

– Роже тоже мертв, сир. Скоропостижно скончался в декабре – так внезапно, что поговаривают о яде. Теперь наследником Танкреда стал его четырехлетний сын.

– Господи Иисусе, – тихо произнес Ричард, чувствуя жалость к Танкреду, умиравшему с сознанием того, что его королевство и династия обречены, ибо мало кто осмелится бросить вызов Генриху ради короля-ребенка. Немецкий император заявит претензию на Сицилию, оплатив военную кампанию выкачанным из Англии выкупом, и тысячи людей пострадают от его жестокого правления. Ричард мог только с горечью и недоумением удивляться, как Всемогущий попустил такому случиться.

* * *

Получив от папы письмо, в котором сообщалось, что Ричарда освободили спустя два дня после Сретения, Джоанна и Беренгария возликовали. До возвращения Ричарда и Алиеноры в Англию они не надеялись получить весточку от них и потратили кучу времени на обсуждение, сколько продлится это путешествие. Поскольку обе слабо представляли географию немецких земель и не имели карт Германии, то могли только строить догадки. Беренгария призналась, что немного волнуется из-за грядущего воссоединения с Ричардом. Она вдруг поняла, что они провели в разлуке столько же, сколько прожили вместе: шестнадцать месяцев со дня их свадьбы на Кипре до ее отъезда со Святой земли соответствовали шестнадцати месяцам, прошедшим с момента их прощания в Акре. Беренгарии не терпелось впервые увидеть королевство Ричарда, и Джоанна всеми силами старалась удовлетворить любопытство невестки, хотя ее собственные воспоминания потускнели со временем. Без малого восемнадцать лет минуло, с тех пор как она покинула Англию, отправившись в брачное путешествие на Сицилию.

Их тревожное ожидание закончилось двадцать пятого марта. Девушки играли в шахматы в опочивальне Беренгарии, когда слуга сообщил, что прибыл посланник от короля Ричарда. Беренгария поспешно накинула вуаль – Джоанна не стала тратить на это время, – и они сбежали по лестнице в величественный большой зал Алиеноры и там резко остановились: на миг вестник оказался важнее самой вести.

– Кузен Морган! – Когда тот галантно поклонился, Джоанна схватила его за руки, освещая улыбкой самые темные углы зала. – Как мы рады тебя видеть!

– Очень рады! – Беренгария в свой черед улыбнулась, поскольку тоже любила валлийского кузена Джоанны. – Как чудесно, что мой муж послал к нам именно тебя!

Морган усмехнулся:

– Когда мы добрались до Лондона, король сказал, что ему нужен человек, который доставит письма в Пуатье. Я с радостью умолял бы его о такой чести, но он избавил меня от необходимости унижаться и лишь пожелал, чтобы я не забыл вернуться.

На вопрос, в Лондоне ли сейчас Ричард, Морган отрицательно покачал головой и ответил, что в данный момент король скорее всего уже осаждает Ноттингем. Валлиец начал рассказывать о восторженном приеме, оказанном Ричарду в городе, но Джоанна заметила, как он рыщет взглядом по залу, и, кивком головы подозвав даму Беатрису, велела разыскать Мариам.

– Я никогда не видал ничего подобного, – признался Морган. – Мне говорили, что в Лондоне двадцать пять тысяч жителей, и, клянусь, все до последнего собрались посмотреть на короля. Присутствовали мэр, конечно, епископ Лондонский, городские шерифы, олдермены, священники, купцы, ремесленники, подмастерья – столько народа, что яблоку негде упасть. Короля и королеву-мать проводили к собору святого Павла по увешанным флагами и убранным улицам – мусорщики, надо думать, всю ночь трудились. В соборе отслужили особую мессу, и епископ вознес благодарственные молитвы, восхвалив Всемогущего за возвращение короля. Думаю, даже грабители и карманники в тот день устроили выходной.

Морган ухмыльнулся, едва не добавив, что шлюхи в борделях Саутуорка, должно быть, получили хорошую прибыль, но вовремя передумал, потому как Беренгария не разделяла присущее Джоанне грубоватое чувство юмора.

– Так, я что-то забыл? Ах, да, письма. Они должны быть где-то здесь, – дразнил их он, делая вид, что роется в кожаной суме. Но тут, подняв глаза, увидел входящую в зал женщину.

Флирт Моргана и Мариам начался с самой первой их встречи на Сицилии, но любовниками они стали только во второе лето их в Утремере, ведь военный лагерь – не слишком удобное место для тайных свиданий. И хотя они изо всех сил старались соблюдать осторожность, Морган часто подозревал, что все усилия оказались тщетны, а когда Ричард избрал его для выполнения этой миссии, эти подозрения подтвердились. Если уж даже король знал о его одержимости Мариам, значит, их любовная связь – самая явная тайна во всем христианском мире. Но если какие-то невинные души еще ничего не знали, с их неведением было покончено в тот момент, когда Мариам, напрочь забыв о приличиях, бросилась к нему в объятья. Он прижал ее к себе так крепко, как и представлял в пылких мечтах долгими темными ночами в Германии, а поцелуй их длился так долго, что оба сбились с дыхания. Лишь тогда он вспомнил про письма, и, смущенно улыбаясь, отдал их, а потом опять обернулся к Мариам.

Беренгария нетерпеливо сломала печать на письме супруга. Она не умела скрывать чувства, и когда подняла глаза, все присутствующие в зале увидели, что королева расстроена.

– Джоанна, он пишет, что я должна оставаться в Пуатье, а не ехать к нему в Англию!

Джоанна получила два письма: от матери и от брата. Когда раздался огорченный возглас Беренгарии, она уже просмотрела короткое послание Ричарда и читала депешу от Алиеноры.

– Он намерен заняться подавлением мятежа Джона, – сказала она, надеясь, что это прозвучит убедительно.

Морган отвел взгляд от Мариам, только чтобы сказать:

– Это истинная правда, миледи. Несмотря на восторженный прием, оказанный ему в столице, король пробыл там не больше одного дня, торопясь осадить Ноттингем. Тебе нет смысла совершать долгое путешествие до Лондона, раз государь будет за много миль оттуда, на севере.

Беренгария не готова была смириться с поражением:

– Но почему я не могу встретиться с ним в Ноттингеме? Во время нашего пребывания в Утремере я не раз жила в военном лагере.

– Тут дело совсем другое, миледи, – серьезно ответил Морган. – Мужчины не берут с собой жен во время военных действий, это опасно и отвлекает внимание.

– Ричард как-то сказал мне, что случись это снова, он, наверное, не взял бы нас с собой в Святую землю, – поддержала его Джоанна. – Ведь тревога о нас прибавляла ему проблем.

– Да… он и мне говорил то же самое, – призналась Беренгария. – Разумеется, я не хочу быть ему обузой, и конечно, если желание Ричарда таково, стану ждать его здесь, в Пуатье. Просто мы уже так давно в разлуке…

– Теперь ждать нам станет намного легче, – сказала Джоанна, – ведь не нужно опасаться коварства Генриха.

Она и сама испытала разочарование, поскольку соскучилась по Ричарду, а по матери даже еще сильнее. После пятнадцати лет разлуки они провели вместе лишь четыре дня в Мессине, прежде чем Алиенора поспешила в Рим с дипломатической миссией в интересах Ричарда. Джоанна боролась с искушением отправиться в Англию в одиночестве, но как можно бросить Беренгарию в Пуатье? Она была благодарна, что невестка смирилась с задержкой, и еще больше, что Беренгария не догадалась спросить, сопровождает ли Алиенора Ричарда в Ноттингем. Еще раз просмотрев письмо матери, Джоанна решила солгать, если Беренгария спросит позднее. А когда они с Ричардом воссоединятся, ничто из этого уже не будет иметь значения.

Подойдя к невестке, Джоанна тепло обняла ее хрупкие плечи.

– Теперь у нас хотя бы есть надежный свидетель злоключений Ричарда в прошедший год.

Беренгария приободрилась от этого напоминания, но когда женщины огляделись в поисках Моргана, то обнаружили, что он и Мариам исчезли.

– Что ж, с расспросами придется немного обождать, – сказала Джоанна с такой озорной улыбкой, что Беренгария, считавшая блуд серьезным грехом, не могла не улыбнуться в ответ, думая, как повезло ей получить в подруги сестру Ричарда.

Утешая Беренгарию, сама Джоанна ощущала непрошенный укол зависти. Она не завидовала счастью Мариам и Моргана. Просто ей уже двадцать восемь, и больше четырех лет она спит в одиночестве. И против собственной воли молодая женщина обнаружила, что думает о человеке с сапфирово-синими глазами, наделенном непринужденной улыбкой и опасно-соблазнительным обаянием.

* * *

В тот же день когда Морган добрался до Пуатье, Ричард прибыл в Ноттингем. По дороге из Лондона он остановился в Сент-Эдмундсбери, чтобы поклониться своему любимому святому, а затем отправился дальше на север. В Хантингдоне к нему присоединился Вильгельм Маршал. Маршал предпочел встречу со своим королем присутствию на похоронах брата, паршивой овцы в их семье, который не только был одним из приспешников Джона, но и в бытность шерифом Йорка сыграл сомнительную роль в резне евреев. Уилл знал – Ричард не винит его за грехи брата, поскольку совсем недавно он сделал еще одного их брата епископом Эксетерским. Но наступившие времена были чреваты опасностью для тех, кто имел больше чем одного сюзерена. Как и некоторые из вассалов Ричарда, которых аналогичные отношения связывали с французским королем, Уилл принес оммаж Джону за свои владения в Ирландии, и не хотел, чтобы глава Анжуйской династии сомневался в том, кому он предан сильнее. Ричард приветствовал Маршала достаточно тепло, чтобы тот понял, что беспокоиться ему не о чем, и они вместе поскакали к осажденному городу.

* * *

Констебли Ноттингема Ральф Мердок и Вильгельм де Вендеваль наблюдали со стены замка за оживлением в раскинувшемся внизу осадном лагере. Завывали трубы, гудели горны, гремели барабаны, и даже издали было ясно, что там происходит нечто важное. Близорукий Вильгельм напряженно всматривался, стараясь понять, что творится.

– Как думаешь, может, это король прибыл? – с тоской спросил он у констебля, но тот в ответ фыркнул:

– Только не говори мне, что веришь в эту чушь про возвращение Ричарда. Они понимают, что этот замок можно удерживать до Второго пришествия, вот и пытаются одурачить нас при помощи обмана и уловок. Ричарду никогда не вернуть обратно свою свободу, а значит, королем Англии станет лорд Джон. Это известно и мне, и тебе, и тем упрямым дурням внизу это тоже известно. Нам нужно только дождаться, пока они сами снимут осаду, и не обращать внимания на их нелепые заявления.

Слова Ральфа имели смысл. Когда на кону столь многое, французский король и лорд Джон заплатят любую цену, чтобы удержать Ричарда в плену. Но глядя вниз, на суматоху в лагере осаждающих, Вильгельм никак не мог заглушить внутренний голос. Что, если Львиное Сердце и в самом деле вернулся?

* * *

Прием, оказанный Ричарду в городах и деревнях Англии, мерк в сравнении с тем, как встретили его под Ноттингемом. Многие воины сражались бок о бок с ним в прошлых походах, и теперь его окружали люди, которые радовались его освобождению, и еще более – тому, что он здесь, ведь присутствие короля означает несомненную победу. Репутация Ричарда как полководца сама по себе уже стала оружием.

Как только восстановилось относительное спокойствие, Ричард пожелал узнать о замке все, что только возможно. Услышанное не слишком воодушевляло. Крепость, выстроенная на крутом утесе, на сотню фунтов возвышающемся над рекой Лин, состояла из трех колец укреплений, разделенных сухими глубокими рвами. Внешнее кольцо окружал бревенчатый частокол, но средняя и внутренняя стены были каменными, а прямоугольный донжон возвышался на пятнадцатифутовом каменном кургане. В довершение к прочим плохим новостям, Дэвид граф Хантингдонский, сообщил Ричарду, что в замке сильный гарнизон, а Рэндольф, граф Честерский, доложил, что по слухам замок обеспечен припасами на продолжительную осаду и измором его не возьмешь. Однако такой тактики Ричард придерживаться и не собирался, ведь чем больше времени он проведет в Англии, разбираясь с мятежом Джона, тем больше будет у Филиппа возможностей для захвата городов и замков в Нормандии.

– Покажите, – приказал король, и его повели посмотреть на оборонительные сооружения крепости.

Огромный осадный лагерь занимал олений парк на западе, пустое поле и холм к северу, а также ближайшие к надвратной башне улицы города. Горожане, которым не повезло жить здесь, перебрались в два других, более безопасных городских боро[1], тут же графы устроили квартиры для себя и свою ставку. Ричард изучал замок, хмуря брови – он сразу понял, как сложна задача. А когда граф Честерский сказал, что гарнизон отказывается повиноваться и не верит, что король в самом деле вернулся, Ричард ощутил закипающий гнев.

– Долго сомневаться им не придется, – поклялся он и указал на ближайший к крепости дом. – Я остановлюсь там.

Андре ухмыльнулся, вспомнив первую большую военную победу Ричарда. В возрасте двадцати одного года будущий король захватил считавшийся абсолютно неприступным замок Тайбур. Он поставил свои шатры так близко к стенам, что гарнизон замка не смог устоять перед искушением напасть врасплох на молодого герцога. Но Ричард только того и ждал, а когда атакующие попытались отступить обратно в город, ворвался в замок у них «на плечах» и быстро одержал победу. Гарнизон в Ноттингеме вряд ли повторит эту глупость, но Андре был уверен, что знамя Ричарда Львиное сердце, развевающееся у самых стен, многих лишит мужества.

К ним присоединился дядя Ричарда Гамелен, граф Суррейский, уже проводивший Алиенору в расположенный в миле к югу приорат Святой Троицы в Лентоне. Едва он принялся рассказывать, какой теплый прием оказал его матери приор, арбалетчики со стен начали обстреливать лагерь, поразив несколько солдат. Один из них рухнул почти у ног Ричарда – болт попал парню в глаз и проник в мозг. Король перевел потемневший взгляд с мертвеца на нагло улюлюкающих защитников и стиснул рукоять меча.

– Мы ударим немедленно, – сказал он. – К оружию.

* * *

Воины, готовые к штурму, уже почти заполнили внешний ров, но не начинали атаку. Поскольку первым рубежом обороны служил бревенчатый частокол. Ричард отрядил таран разрушать его, а арбалетчики стреляли так метко, что защитники этой стены не смогли сопротивляться. Когда дерево треснуло под ударами, Ричард одним из первых протиснулся через разрушенные ворота во внутренний двор, следом с боевым кличем английского королевского дома «Dex Aie!» бежали его рыцари.

Солдаты на стене второго кольца начали стрелять в нападающих, но те несли большие щиты, отражающие значительную часть болтов, и поначалу продвигались вперед, почти не встречая сопротивления. Когда осажденные осознали, что вот-вот потеряют двор между двумя стенами, то поспешно организовали вылазку и бегом устремились через барбакан[2] отбивать атаку.

Ричард покалечил первого противника, схватившегося с ним: ударом меча сверху вниз он отсек ему руку по локоть. Обретя свободу, король иногда опасался, что после долгого плена боевые навыки могли «заржаветь», но теперь видел, что тело и мозг по-прежнему действуют в смертоносной гармонии, инстинкты и рефлексы остры, как и прежде. Чувствуя себя как изгнанник, наконец возвратившийся в родной дом, он орудовал мечом с такой яростью, что продвигаясь вперед, оставлял за собой след из разрубленных тел, и его свита с трудом за ним поспевала.

Рукопашная схватка всегда жестока, а эта была особенно яростной. Ричард и его люди буквально прорубали дорогу к барбакану, пример короля вдохновлял солдат, а мятежники дрались с отчаянием людей, загнанных в угол. Их стрелки на стене больше не могли помочь, поскольку не отличали врагов от своих, и это позволило арбалетчикам Ричарда вступить в битву. Всякий раз, когда кто-то осмеливался высунуться из бойницы, болт настигал его с такой убийственной точностью, что скоро стены опустели. Наблюдавшие за схваткой из окон донжона с ужасом осознавали, что судьба замка висит на ниточке.

Мятежников спасло наступление темноты. Исход битвы оборачивался в пользу атакующих, защитников крепости неумолимо теснили к барбакану. Часть из них оборонялись, позволяя остальным отступить в среднюю крепость, однако это означало, что нельзя поднять мост барбакана, не бросив своих в окружении, и в тесноте этой фортеции разразилась самая жестокая битва. Когда люди короля сумели наконец захватить ее, солнце село и сумрак уже вытеснял последние остатки света.

Двор замка усыпали тела раненых и убитых. Сначала позаботились о раненых, и пока уносили тела павших и уводили пленных, совсем стемнело. Атакующие были измучены, обескровлены, но торжествовали – то была пьянящая радость выживших, победивших противника и саму Смерть. Они знали, что худшее еще впереди, поскольку, хотя первое кольцо укреплений захвачено, мятежники надежно укрыты за толстыми каменными стенами и на их стороне преимущество более высокой позиции. Но сейчас воинам короля хотелось лишь наслаждаться этой победой, и никто не испытывал этого острее, чем Ричард.

* * *

На следующее утро Ричард созвал военный совет и объявил, что хочет построить мангонели[3] и петрарии[4], до изготовления и установки этих осадных машин новых приступов не будет. Заявление короля было встречно полным согласием, поскольку никто не жаждал лезть на эти грозные стены, а граф Честерский вызвался отправить людей в местные каменоломни для заготовки подходящих снарядов.

– Отлично. Но бросать мы будем не только камни. Не желаете ли посмотреть на демонстрацию греческого огня?

Эта простая фраза произвела сенсацию. Все, конечно, знали про греческий огонь. Об этом восточном зажигательном оружии на западе ходили легенды. Говорили, что погасить его можно только с помощью песка или мочи, что оно горело на воде, и его использование сопровождалось грохотом и черным дымом. Но кроме Андре и Уилла Маршала никто из присутствующих не был в Святой земле, а значит, и не видел греческий огонь своими глазами. Они забросали Ричарда вопросами, желая знать, из чего состоит эта смесь, как применяется, и использовалось ли она прежде в христианском мире.

Ричард отбросил притворное равнодушие и улыбался, забавляясь их возбуждением.

– Греки всегда хранили рецепт в тайне, но сарацины используют разновидность, которая горит не хуже. Они делают ее из сосновой смолы, нефти и серы. Как только соберем катапульты, то сделаем смесь и зальем в горшки. Еще можно замотать «чеснок» в паклю и пропитать смесью. Да, мы станем первыми, кто использует греческий огонь в Англии, хотя мне говорили, что мой дед применял его при осадах в Анжу.

После этого почти все разговоры пошли только о греческом огне. А когда Андре описал его как яростный вихрь пламени, общее нетерпение видеть оружие в действии только усилилось. Гамелен, дядя Ричарда, предложил не тратить время и поискать в городе плотников, которые начнут строить катапульты немедленно, и все поразились, когда Ричард сообщил, что необходимости в этом нет, поскольку плотников он привез с собой.

– Я хочу, чтобы они построили еще кое-что, – объявил Ричард, когда все наконец умолкли. – Виселицы.

Присутствующие на совете обменялись взглядами и одобрительно закивали – это полезное назидание даст защитникам замка понять, что произойдет с гарнизоном, когда крепость отказывается от сдачи и ее берут штурмом.

* * *

Виселицы возвели на холме к северу от крепости, на них повесили нескольких сержантов, взятых в плен днем ранее, и весь гарнизон из бойниц наблюдал за их смертными судорогами. Это возымело нужный эффект – среди осажденных начались разногласия, у многих исчезла отвага продолжать сопротивление.

* * *

Алиеноре довелось повидать больше кровопролитий и насилия, чем обычно доводится женщинам ее положения. Она сопровождала первого мужа в злополучном Втором крестовом походе, видела, как люди умирают от голода и холода, слышала стоны солдат, чьи раны мог исцелить только Бог. Она рисковала жизнью во время свирепых штормов на море и едва не оказалась в руках пиратов, состоявших на жаловании у греческого императора. Будучи замужем за Генрихом, она попала в засаду, устроенную их мятежными вассалами Лузиньянами, и спаслась лишь благодаря героической жертве графа Солсбери и его юного племянника Вильгельма Маршала, чья карьера на королевской службе началась именно той весной, двадцать пять с лишним лет тому назад. Но прошлый опыт нисколько не облегчал Алиеноре ожидания известий об осаде Ноттингема.

Лентонский приорат располагался так близко к замку, что можно было увидеть его стены. Пока шла битва, королева-мать расхаживала по гостевой комнате, не в силах думать ни о чем другом. Она подумывала попросить приора Александра проводить ее в город, чтобы понаблюдать за атакой с колокольни церкви Св. Марии, но быстро поняла, что это безумие, и удовлетворилась тем, что то и дело посылала в осадный лагерь своих придворных рыцарей, и не вздохнула свободно, пока ей не сообщили, что ее сын взял внешнее кольцо укреплений, и штурм прекратился с наступлением темноты.

Алиенора очень обрадовалась, когда на следующий вечер Ричард и Андре нанесли ей краткий визит. Что не особенно удивляло, они не стали распространяться о штурме замка и большую часть времени посвятили обсуждению ссоры между архиепископами Кентерберийским и Йоркским, единокровным братом Ричарда Жоффом. Губерт Вальтер приехал сегодня днем, и его архиепископский крест несли впереди него. Жофф оскорбился, ведь Ноттингем входил в каноническую юрисдикцию Йорка. В ответ на его возражения Губерт заявил, что Кентербери имеет приоритет перед Йорком. Тут неуравновешенный нрав Жоффа полыхнул не хуже греческого огня, который они надеялись использовать против мятежного гарнизона.

– Мне пришлось приказать Жоффу прекратить, – сказал Ричард, с досадой качая головой. – Как мог мой отец не видеть, насколько Жофф не годится для церковной стези? Божьи пятки, даже из меня архиепископ получился бы и то лучше, чем из него!

– Он не из тех, кто подставляет другую щеку, – с иронией согласилась Алиенора. – Как и Томас Бекет.

Андре ухмыльнулся:

– Сомневаюсь, что даже мученическая смерть сделает из Жоффа святого.

– Мученическую смерть он вполне сможет обрести, если и дальше будет вести себя, как высокомерная задница, – мрачно предрек Ричард. – Нам придется целое заседание совета посвятить разбору жалоб на него. Его же собственные монахи ненавидят Жоффа почти так же, как монахи из Ковентри ненавидят этого ублюдка Гуго де Нонана.

Ричард поведал Алиеноре, что после взятия Ноттингемского замка собирается созвать большой совет, и она тут же воспользовалась возможностью:

– Ричард, нам нужно решить, что делать с Джоном.

– Предлагаю отдать его в рабство на галеры.

– Милосердия он не заслуживает, – признала она, получив в ответ ироничную усмешку.

– Но тем не менее, ты хочешь, чтобы я его проявил.

Алиенора кивнула.

– Я подумаю об этом, матушка, – уклончиво ответил ее сын.

По мнению Андре, Джону следовало бы разделить судьбу сержантов, болтавшихся на виселицах в Ноттингеме. Но сейчас он, к своему разочарованию, понял, что тот вполне может избежать заслуженного наказания, и это пришлось ему не по вкусу. По пути обратно в лагерь Андре спросил Ричарда, собирается ли он и в самом деле подумать о прощении Джона, и когда тот лишь пожал плечами, не смог сдержать восклицания:

– Господь Всемогущий, но почему?

Ричард помолчал, не отрывая взгляд от дороги.

– Когда мать меня просит, трудно сказать «нет».

– Почему она хочет, чтобы предательство Джона было забыто?

– Прощено, – поправил Ричард. – Не забыто. Андре, он ведь ее сын, и в его жилах течет та же кровь, что и в моих. Пусть мне это не нравится, но тут ничего не поделаешь.

Де Шовиньи тактично оставил эту тему. Он не согласился с Ричардом, но ему и не требовалось мыслить династически, и слава Богу за это. Вернувшись в Ноттингем, он оглядел виселицы и тела, тихо раскачивающиеся на ветру – зрелище, которое нисколько не смягчал даже лунный свет – и вдруг понял, что уже не в первый раз по долгам Джона платят другие люди.

* * *

Третий день осады начался для войска короля хорошо – с добрых вестей, привезенных епископом Даремским: узнав о возвращении короля, гарнизон Тикхилла сдался. К полудню мангонели были готовы и вскоре начали обстреливать замок, вздымая при прямом попадании облака пыли и обломков. Как некогда при Акре, Ричард установил восьмичасовые смены, чтобы осадные орудия действовали день и ночь, не давая защитникам замка передышки. По лагерю уже разнесся слух о греческом огне, и люди Ричарда испытали острое разочарование, узнав, что король пока не будет его использовать, но находили некоторое утешение, глядя, как на замок дождем сыплются каменные снаряды, и развлекались, выкрикивая насмешки и оскорбления в адрес оказавшегося под обстрелом противника.

Ричард обедал с дворянами и священниками, зорко приглядывая за Жоффом и Лоншаном – оба они терпеть не могли епископа Даремского, этого волка в овечьей шкуре, амбиции которого были слишком нацелены на блага плотского мира. Епископ разглагольствовал об успешном завершении осады Тикхилла, но Ричард решил дать ему покуда потешиться. Слуги только начали разносить подобающее великому посту жаркое из рыбы, когда вошел один из рыцарей Рэндольфа Честерского с известием, что Уильям де Вендеваль просит выдать охранные грамоты двоим воинам из его гарнизона, чтобы они лично могли убедиться в возвращении короля.

Вскоре в шатер ввели двух явно нервничавших мужчин.

– Я сэр Фушье де Грендон, – хрипло произнес один из них, – а это Генри Рассел. Мы пришли увидеть короля.

Ричард встал и вышел на свет.

– Ну и? Что скажете?

Слова были излишни: оба преклонили колено, такие ошеломленные, что все присутствующие рассмеялись. Ричард знаком приказал посланцам встать и вскинул руку, прервав их бессвязное бормотание.

– Возвращайтесь в замок и передайте, что время на исходе, – сказал он. – Я пощажу тех, кто сдастся прямо сейчас, но упорствующих постигнет судьба, которой заслуживают все бунтовщики и предатели.

Несколько часов спустя Ричард принял капитуляцию Вильгельма де Вендеваля и тринадцати из его рыцарей. Остальные мятежники не готовы еще были сдаться, но после еще одной ночи бомбардировки приняли предложение архиепископа Кентерберийского обсудить условия. Получив заверения, что им сохранят жизнь, они согласились сдаться на милость короля. Трехдневная осада Ноттингема завершилась, а вместе с ней закончилось и восстание Джона.

* * *

Андре очень занимала дальнейшая судьба самых упрямых из сложивших оружие бунтовщиков.

– Что ты с ними сделаешь? – спросил он. – Если повесишь парочку, это взбодрит наших людей, расстроенных, что не удалось посмотреть, как греческий огонь превращает замок в преисподнюю.

– Вообще-то я рад, что не пришлось его использовать. Ноттингем – королевский замок, и восстанавливать его мне пришлось бы из своего кармана. За вожаков мы потребуем выкуп, а на остальных наложим штраф.

– Что ж, если ты настаиваешь, подойдем к делу прагматично. – Андре снял с пояса флягу с вином и отсалютовал красно-золотому знамени, развевающемуся теперь над замком. – Неплохое начало, государь, очень даже неплохое.

Ричард повторил его жест, задержавшись взглядом на королевском льве, реющем на ветру.

– Согласен, – сказал он. – Но не следует забывать, что это только начало. – Король улыбнулся. – Однако худшее уже позади, и слава Богу!

Глава II

Замок Ноттингем, Англия

Март 1194 г.

Когда Ричард медленно начинал осознавать окружающее, ресницы его дрогнули. Где бы он ни оказался, здесь холодно и темно. Окон нет, свет исходит от единственной маленькой масляной лампы. Голова гудит, во рту ощущается привкус крови. На миг король снова провалился в милосердное забытье, а потом вспомнил: это подземелье Лувра, парижской твердыни французского короля.

Он сопротивлялся, но безуспешно, противников было намного больше. Его свалили, заковали лодыжки и запястья в тяжелые кандалы, а цепи прикрепили к крюку в стене. Но даже тогда он продолжал сопротивляться, пока голова не ударилась о твердый бетонный пол. Когда схлынули воспоминания о той хаотичной отчаянной схватке, он попробовал сесть, но голова опять закружилась. Ричард с трудом попытался вдохнуть поглубже и его замутило от смрада. Одному Богу известно, сколько пленников здесь сгноили. В тесном пространстве воняло мочой, фекалиями, потом и страхом. Осознавая весь ужас этой новой реальности, он старался не впасть в панику, но стены словно смыкались над его головой.

И тогда он услышал скрежет ключа, поворачивающегося в замке. Темноту пронзил яркий огонь факела. Перед пленником, как некогда в Трифельсе, стоял насмехающийся епископ Бове. Только на этот раз нет надежды на избавление, на выкуп.

– Я хотел заверить, что Филипп не казнит тебя, Ричард. О, он думал об этом. Но я его убедил, что такой способ лучше. Случись у Филипа неудачный день, ему достаточно будет напомнить себе, что у тебя он куда хуже. – Епископ осклабился. – Кажется, ему понравилась эта идея. А я, всякий раз бывая в Париже, буду заходить к тебе узнавать, как дела.

Он сделал нарочитую паузу:

– Что, сказать нечего, Львиное Сердце? Ну тогда слушай, что скажу я. По пути сюда я думал обо всем, чего тебе отныне не испытать. Ты никогда больше не увидишь небо, не ощутишь на лице тепла солнца. Ты никогда больше не оседлаешь ни коня, ни женщину. Ты никогда не услышишь шума ветра или дождя, или музыку, которую ты так любишь. Не писать тебе больше песен, не участвовать в схватках. Твой голос – единственный, который ты услышишь. Пройдут годы, и все про тебя забудут, даже друзья. А когда наконец ты умрешь, ты сдохнешь без причастия и будешь вечно гореть в аду.

– Значит, там я встречусь с тобой, подлый сын грязной шлюхи!

Ричард рванулся, насколько позволила цепь, обзывая гостя изъеденной паразитами свиньей, ничтожным трусом, нечестивым предателем, жалким молокососом и вероломной гадюкой, впечатлив охранников этими звучными эпитетами. Но Бове лишь рассмеялся.

Указав на масляную лампу, он произнес:

– Заберем это с собой, ему она ни к чему. – Прелат помедлил в дверях, совсем как тогда в Трифельсе. – Мы будем кормить тебя так, чтобы только поддерживать жизнь. Полагаю, ты протянешь много лет – другим узникам это удается. Но, может, тебе повезет больше, Львиное Сердце, и ты сойдешь с ума здесь, в темноте.

Лишенный света, Ричард ослеп и остался совсем один в удушливом леденящем мраке. Задыхаясь от отчаяния, он кричал, но никто его не слышал, даже Бог. Его похоронили заживо. Он судорожно дергал цепь, пока изрезанные запястья не стали кровоточить. Тут чьи-то руки стиснули ему плечи, а чей-то голос с мольбой просил успокоиться.

Ричард рывком сел. Голова гудела, сердце бешено колотилось, он не мог понять, где находится. Опочивальня незнакомая, но все-таки это опочивальня. Обессилевший от облегчения, король откинулся на подушку. В дальнем углу кровати сжалась молодая женщина: ее глаза округлились, по щеке стекала кровь. Роберт, его новый оруженосец, застыл в паре футов от кровати, но Арн склонился над Ричардом, успокаивающе повторяя, что это был сон, просто плохой сон.

Теперь Ричард это понял. Но сон был так реален, что он еще ощущал тяжесть гремящих кандалов на запястьях, и казалось, даже вдыхает смрад ненавистного склепа. Король на мгновение прикрыл глаза и делал глубокие вдохи до тех пор, пока разум не сообщил телу, что оно в Ноттингемском замке, а не в парижской темнице. Когда он снова открыл глаза, Арн по-прежнему стоял рядом, на этот раз с кубком вина в руках. Ричард осушил его в несколько глотков, и Арн, не нуждаясь в подсказке, взял кувшин и снова наполнил кубок до краев. Их глаза встретились. Оба думали об одном – о ночах в Шпейере и Вормсе, когда мальчик просыпался с криком, боясь, что его запытают до смерти раскаленной докрасна кочергой.

Прогоняя кошмар Ричарда, Арн отдернул полог кровати. Теперь он закрыл его снова, но оставил щель, чтобы постель не окутывала темнота, поскольку во время собственной борьбы с ночными кошмарами всегда тянулся к свету. Он зевая удалился на другую сторону комнаты, к своему ложу, на ходу угостив тычком Роберта, все еще стоявшего с открытым ртом.

Ричард выпил еще вина, на этот раз медленнее, наблюдая за догорающими в очаге углями. Бросив взгляд на девушку, он спросил, указывая на царапину под глазом:

– Это я сделал?

Она кивнула.

– Ты метался как пойманный угорь, махнул рукой и задел меня своим кольцом.

Она снова скользнула ближе, показывая, что отстранилась не из-за страха, просто отступила за пределы досягаемости. Ричард предложил ей остаток вина, и девушка охотно и с видимым удовольствием выпила. Теперь он увидел, что щека у нее распухла, но это ее, похоже, не волновало. Король подумал, что, поскольку синяки – ее профессиональный риск, девица сочла не стоящими внимания те, что нанесены ненамеренно и, скорее всего, будут щедро возмещены.

Она потянулась, чтобы поставить чашу на камышовую подстилку у кровати, а потом, приподнявшись на локте, прощебетала:

– Должно быть, то был очень страшный сон, милорд. Мне такое никогда не снилось, по крайней мере, утром я ничего такого не помню. Но вот мой покойный супруг, помилуй его Господь, ужасно страдал от ночных кошмаров. Он частенько будил меня криком и метался как одержимый. Иногда он даже ходил во сне. С тобой так бывает, милорд?

– Напомни мне, как твое имя?

Она улыбнулась, на щеках появились две глубокие ямочки. Девушка назвалась Евой – имя, часто встречающееся среди женщин, зарабатывающих на жизнь торговлей собственным телом.

– Хватит болтать, Ева, – сказал Ричард и, перекатившись, оказался на ней.

Она послушно обняла его за шею. Ее тело готово было принять его. Ева умела доставить мужчине удовольствие, и, как выяснилось, по части зова плоти король ничем не отличается от прочих мужчин.

Испытав желанное облегчение, Ричард какое-то время совсем ни о чем не думал. Его подружка почти сразу погрузилась в сон, но королю не спалось, вопреки испытываемой после кошмара усталости. В конце концов, он поднялся с постели. Подойдя к окну, Ричард распахнул ставни и поглядел на небо, где еще сияли звезды. До рассвета осталось не меньше часа. Король поморщился, зная, что день будет долгий – начало большого совета, – потом стал доставать одежду из сундука. Роберт все еще спал, негромко посапывая, но Арн вскоре проснулся: похоже, каким-то шестым чувством он угадывал, когда в нем нуждаются. Сквайр настоял на том, чтобы помочь Ричарду облачиться, а потом поспешно оделся сам.

Ричард отыскал в другом сундуке маленькую шкатулку, положил несколько монет в кожаный кошель и, бросив его Арну, сказал:

– Отдай ей это, приятель, когда проснется, а потом проследи, чтобы она благополучно вернулась в город.

Арн сунул кошель за пояс.

– Будет сделано, милорд. – Взгляд скользнул к девушке на кровати, и он со вздохом добавил: – Очень хорошенькая.

Ричард вскинул бровь:

– Хочешь ее?

Он повернулся к шкатулке, чтобы добавить еще монет.

Юноша стал поспешно отнекиваться.

– Почему нет? – Ричард глянул через плечо, удивленный отказом. – Полагаю, она предпочтет принять на своем ложе вежливого парнишку вроде тебя, чем иных мужчин.

Арн продолжал трясти головой, и Ричард с любопытством присмотрелся к юнцу, вспомнив слова Моргана, что мальчик младше, чем кажется на первый взгляд.

– Тебе сколько лет, парень? Шестнадцать?

– Исполнится в следующий Михайлов день, сир.

Арн залился краской, когда Ричард спросил, был ли он уже с женщиной, но с гордостью ответил, что да. Когда рыцари короля отправились в немецкий бордель, отпраздновать его предстоящее освобождение, Гийен проявил братскую заботу и помогАрну подобрать подходящую для первого опыта девушку. Парень больше не страдал от застенчивости, которая удержала его от потери девственности в публичном доме в Рагузе, но идея разделить женщину с королем показалась ему кощунственной. Понимая, что если он признается в этом Ричарду, тот станет над ним смеяться, Арн сказал:

– А можно спросить, сир?

Он помедлил, боясь, что проявил непростительную самонадеянность, но когда Ричард поторопил его, взял себя в руки и на одном дыхании выпалил:

– Ты можешь взять любую из женщин, монсеньор. Так почему ты предпочитаешь платить?

К огромному облегчению Арна, Ричарда вопрос позабавил.

Махнув рукой в сторону спящей в кровати девушки, король с улыбкой сказал:

– Я не собирался за ней ухаживать, Арн, просто хотел переспать.

Облокотившись на край стола, он решил поделиться с парнишкой семейной историей, поскольку после встречи девять месяцев назад в Шпейере между ними установились странные доверительные отношения: то была связь, порожденная пыткой, которую перенес Арн ради короля, и усилившаяся после кошмара о французском застенке и страдающей плоти.

– Когда нам с братьями исполнялось лет по тринадцать-четырнадцать, отец говорил, что теперь мы станем «думать членами», и с каждым проводил откровенный разговор. «Если вы засеваете поле, то придется и урожай собирать», – говорил он, намекая, что мы должны заботиться обо всех детях, которых породим. Он сказал, что не станет винить нас за то, что мы «вспахали и засеяли девчонку», но нам следует держаться подальше от девственниц и чужих жен. «Если у вас зуд, пусть шлюха там почешет», – говорил он. Сам отец не всегда следовал своей же заповеди, но кто без греха? И тем не менее, это хороший совет, который я, в конце концов, передам своим сыновьям, а сейчас передаю тебе, Арн.

– Я буду помнить об этом, сир, – заверил Арн так торжественно, что направляющийся к двери Ричард не удержался от смеха. Арн до сих пор не мог поверить, что посмел спрашивать короля о его шлюхах, но этот вопрос действительно ставил его в тупик. Он был рад, что решился, ведь настроение у короля, похоже, изрядно улучшилось, и Арн надеялся, что ужасный сон не омрачит грядущий день.

Но едва выйдя на лестничную площадку, Ричард остановился, и все следы веселья исчезли с его лица. Этот кошмар был ему хорошо знаком, но не снился с тех пор, как он покинул Германию, и король не ждал его возврата после своего освобождения. Почему этот сон преследует его даже сейчас, тем более после триумфального захвата Ноттингемского замка? Это казалось ему бессмысленным. Ричарда не смущало, что Арн знает про эти сны. Парень все понимает. Но государь не хотел, чтобы остальные видели его таким уязвимым.

Роберт провел с ним всего несколько дней. Гамелен настаивал, что племяннику не помешает второй оруженосец, и Ричард уважил дядю. Но позже, перед началом совета, он отвел Гамелена в сторону и объявил, что больше не нуждается в услугах этого мальчика. И с этих пор, если Ричард чувствовал «зуд, который требовалось почесать», он не оставлял у себя женщину на всю ночь.

* * *

В первый день большого совета государь снял с постов всех шерифов за исключением семерых, и выставил их должности на продажу. Люди, заплатившие за шерифство в начале правления Ричарда, когда король собирал деньги на крестовый поход, были, понятное дело, не рады необходимости снова их выкупать. Однако Ричард крайне нуждался в деньгах. Он с горечью думал, что оказался между Сциллой и Харибдой: необходимо было заплатить остаток выкупа, чтобы освободить заложников, и одновременно предстояло вести дорогостоящую кампанию против этого гнойного прыща на французском троне. Во время плена он был слишком озабочен желанием получить свободу, чтобы размышлять о невероятном финансовом бремени, наложенном на его домены. Теперь от одной только мысли о ста пятидесяти тысячах марок, угли досады, тлеющие на задворках сознания, получали свежую порцию топлива. Огонь этот горел ровно, но столь же неугасимо, как та греческая смесь. Ричард не понимал, как позволил Господь Генриху взять верх и даже вознаградить его за подлость Сицилией. Он знал, что добрый христианин не должен задавать подобных вопросов. Смертным положено смиряться. Божья воля свершилась. Ричард принимал ее, но понять отказывался.

* * *

Королевские апартаменты во внутреннем дворе пострадали от обстрела мангонелями, что заставило Ричарда разместиться на верхнем этаже донжона, но покои королевы остались нетронутыми, по завершению большого совета Ричард собрал у нее в гостиной неофициальный ближний совет, пригласив Губерта Вальтера, юстициаров Вильгельма Маршала и Уильяма Бривера, канцлера Лоншана, клерка Фулька, брата Жоффа, дядю Гамелена и кузена Андре.

Днем Алиенора замечала в сыне тончайшие признаки подавленности, и радовалась тому, насколько более расслабленным он выглядел теперь. По ее мнению, совет начался хорошо. Сидя на почетном месте в великолепном зале, построенном ее мужем, она наслаждалась привилегированным статусом королевы-матери. Ее никогда не приглашали на большие советы Генриха, но Ричард считал само собой разумеющимся, что мать будет участвовать, и если кто из мужчин и имел сомнения на этот счет, то тщательно скрывал это.

Наблюдая теперь, как сын рассказывает о своем вчерашнем посещении королевского Шервудского леса, Алиенора почувствовала знакомое сожаление. Если бы Гарри не цеплялся за каждую каплю власти, как нищий за последний медяк! Не то чтобы он пренебрегал ее мнением из-за того, что это мнение женщины. Не сыну императрицы Мод было смотреть на женщин исключительно как на безмозглых племенных кобыл. Нет, ее муж просто не способен был делиться властью, всегда стремился держать поводья в своих руках, даже если тем самым отчуждал жену и настраивал против себя сыновей.

Ричард говорил, что теперь понимает, почему этот замок числился у Генриха среди любимых.

– Отец с радостью охотился бы от рассвета до заката, а где же найдешь охоту лучше, чем в Шервудском лесу? Он кажется просто бесконечным, дубы там выше церковных шпилей. Но и для разбойников это идеальное пристанище. – Принимая кубок с вином, он взглянул на своего канцлера: – Что у нас назначено на завтра, Гийом?

– Теперь, когда мы разобрались с должностями шерифов, можем перейти к обвинениям против графа Джона и епископа Ковентрийского. – Лоншан старался скрыть удовлетворение, но безуспешно: опала Гуго де Нонана доставляла ему буйную радость. – Послезавтра мы обсудим новые налоги, и последний день оставлен для рассмотрения жалоб на архиепископа Йоркского, поступивших от его собственного кафедрального капитула.

Жофф помрачнел.

– Пустая трата времени, – яростно заявил он Ричарду. – Я в жизни не видел никого более лживого, чем эти лицемерные, коварные каноники. Они противостоят мне со дня рукоположения, и ты не поверишь, сколько всего я из-за них пережил!

– Нам придется выслушать их, Жофф, но у тебя будут все возможности ответить на обвинения, – заверил Ричард с большим терпением, чем обычно в общении со сводным братом. Жофф неохотно умолк и злобно уставился на Лоншана, будто подозревал, что это канцлер подстрекал недовольных монахов.

Алиенора откинулась в кресле, скрытно наблюдая за Жоффом из-под полуприкрытых век. Он вырос при дворе ее мужа, и она не возражала, так как считала, что мужчина должен нести ответственность за своих детей, в браке они рождены или нет. Но их отношения испортились, когда она с сыновьями выступила против Генриха. Жофф так и не простил за это никого из них. Ричард сдержал обещания, данные у смертного одра отца, и подтвердил назначение Жоффа архиепископом Йоркским, хотя все понимали, что темперамент его брата не годится для церковной карьеры, да и сам Жофф никогда не мечтал о священническом сане. Но мало кто ожидал, что в новом своем качестве Жофф натворит таких дел. Он ожесточенно враждовал с епископом Даремским, даже отлучал его от церкви. Он схлестнулся с Лоншаном и восстановил против себя Йоркский кафедральный капитул, попытавшись устроить избрание своего брата по матери деканом Йоркского собора. Он ужасал других прелатов, заставляя носить перед собой архиепископский крест в чужих епархиях, а потом оскорбил Губерта Вальтера, бросив вызов приоритету Кентербери над Йорком. Алиенора потеряла счет отлученным им от церкви, включая целый женский монастырь. Она знала, что Жофф в полной мере унаследовал анжуйский нрав, но никогда раньше он не вел себя столь безрассудно и воинственно, и королева могла лишь предположить, что архиепископ Йоркский очень несчастный человек.

Ричард рассказал матери, что кафедральный капитул Жоффа обвинял его во множестве грехов: симонии[5], вымогательстве, рукоприкладстве, пренебрежении пастырскими обязанностями. Похоже, Ричард относился к ним скептически и скорее склонялся поверить Жоффу, что не так уж часто случалось в их бурном прошлом. Но Алиенора знала, что сын доволен действиями брата при осаде Тикхилла. Кроме того, Жофф добросовестно пытался собрать деньги на выкуп, ему помешало лишь сопротивление монахов, в знак протеста даже прекративших богослужения в кафедральном соборе. Алиенора сомневалась, что перемирие между Ричардом и Жоффом продержится долго – оба обладали слишком сильной волей. Увидев, что Жофф смотрит на нее, королева незаметно опустила взгляд и подумала, как обидно, что Гарри так упорно стремился сделать из Жоффа то, чем тот не был, не мог и не хотел быть.

Совет начал обсуждать введение налога в размере двух шиллингов с каждых ста двадцати акров земли. Алиенора понимала, что это решение станет непопулярным, но не видела другого выхода освободить заложников. Вспомнив внуков, Отто и Вильгельма, она ощутила острую печаль, зная, как оба мальчика скучают по дому. Но теперь ей хотя бы не нужно беспокоиться, что Генрих пойдет на попятную и не отпустит их после уплаты остатка выкупа: пришли известия, что император наконец заключил мир с их отцом, Генрихом Львом.

Ричард только что сообщил, что собирается написать письмо английскому духовенству, поблагодарить всех церковников за усилия по его освобождению. Подавив зевок, король спросил, нужно ли обсудить что-то еще, заметив, что мало спал прошлой ночью. Андре ухмыльнулся – он видел, как Еву вели в спальню Ричарда, но остальные по примеру короля встали и пожелали ему спокойной ночи. Жофф и Губерт Вальтер обменялись взглядами, и последний неохотно сказал:

– Остался один вопрос, сир.

Ричард снова сел:

– Что такое, Губерт?

– Вчера, пока ты ездил в Шервудский лес, прелаты собрались на совет.

Лоншан застыл, оскорбленный и уязвленный тем, что даже после возвращения королевской благосклонности, другие епископы избегали его, словно прокаженного, и не пригласили его на собрание. Ричард ждал, но Губерт тянул с ответом, понимая, что новость радости не принесет.

– Они считают, монсеньор, что тебе хорошо было бы провести какую-нибудь церемонию по случаю возвращения в Англию.

Глаза Ричарда сузились. Прежде чем он успел ответить, вмешался Жофф, не понимавший, почему Губерт ходит вокруг да около.

– Речь о повторной коронации, – без обиняков заявил он. – О возобновлении авторитета монарха, способе… – он не договорил: его брат отодвинул свое кресло с такой силой, что оно перевернулось.

– Способе чего, Жофф? Очиститься от позора моего плена и оммажа, принесенного Генриху?

– Мы этого не сказали, сир, – поспешно вставил Губерт.

– Но подумали, – бушевал Ричард. – Иначе к чему заговаривать про эту церемонию, этот обряд очищения? Ну так передай им вот что, господин архиепископ. Скажи, что если на моей чести есть пятно, я намерен смыть его французской кровью! – С этими словами король развернулся, стремительно вышел за дверь и с таким грохотом захлопнул ее за собой, что все вздрогнули.

Повисло долгое молчание. Приближенным короля доводилось наблюдать вспышки анжуйского темперамента и раньше, но никто из них не ожидал, что это пламя опалит их самих. Лоншан свирепо воззрился на двух архиепископов:

– Отличная работа! Если бы вы удосужились позвать меня на ту встречу, я бы сразу сказал, как воспримет король эту вашу «хорошую идею».

– Это не моя идея, – резко ответил Губерт.

– Им казалось, королю понравится церемония. Он же всегда любил быть в центре внимания, – напомнил Жофф, яростно вспыхнув, когда Лоншан с неприкрытым презрением покачал головой. Но прежде чем прелат успел возразить, Алиенора поднялась с кресла.

– Милорд архиепископ, – ледяным тоном начала она, и все взгляды тут же обратились к королеве, явно разъяренной не меньше Ричарда. – Правду ли сказал мой сын? Люди считают, что в его оммаже Генриху есть что-то постыдное?

– Я – нет, мадам, – твердо ответил Губерт. Алиенора не сомневалась в его искренности, но он не ответил на ее вопрос, и королева повернулась к Жоффу, честному даже себе в ущерб.

Не подвел он и на этот раз.

– Да, кое-кто так считает, – подтвердил Жофф. – Не то чтобы они сомневаются в смелости короля – на такое способен только дурак. Но кое-кто думает, будто этот оммаж пятнает честь Англии, пусть даже и принесен не по доброй воле. Плен сам по себе несет некоторый оттенок позора, и только поэтому…

– Боже милостивый! – Алиенора пригвоздила его взглядом и отвернулась, не владея собой от злости. Как смеют они судить Ричарда за шаг, который он вынужден был сделать ради собственного спасения? Вероломные лицемеры! Ох уж эти мужчины и их безрассудные понятия о чести!

Андре тоже вскочил на ноги.

– Хотел бы я посмотреть, как кто-нибудь скажет это королю в лицо! – Он обвел палату вызывающим взглядом: – Кто из вас согласен с этими малодушными?

– Уверен, я выражу общее мнение, если скажу, что никто из нас так не думает, – ответил Уилл Маршал веско. – То, что королю пришлось принести оммаж, прискорбно, но винить его не в чем – у него не было выбора. В пленении я тоже не вижу ничего постыдного. – Он холодно взглянул на Жоффа. – Любой, кто говорит иначе, никогда не был узником.

Вспомнив, что Маршал был в плену у Лузиньянов, пока Алиенора не заплатила за него выкуп, Жофф пошел на попятную.

– Я не высказывал свое мнение, а лишь повторил, что говорят некоторые, – с жаром заявил он. – Однако я согласен с епископами и считаю, что королю следует устроить церемонию возложения короны или даже повторную коронацию. Этот эффектный способ поможет распрощаться с тем неприятным эпизодом и ознаменует новое начало.

Никто ему не ответил. Все молчали, так как Алиенора, Лоншан и Андре еще сердились, а остальные чувствовали себя неуютно, жалея, что попали под королевский гнев. Они не знали, следует ли им оставаться на месте и ждать, на случай если Ричард надумает вернуться.

* * *

Ричард ушел недалеко. Он остановился во внутреннем дворе, не обращая внимания на почтительные приветствия солдат и любопытные взгляды слуг. Холодный ночной воздух не остудил его гнева. Но король почти немедленно понял, что рассердился не на тех. Губерт такого не заслужил. Как и никто из присутствующих. Не стоило обвинять даже епископов и всех тех, кто считал, что он должен подвергнуться церемонии очищения. Если он сам ощущал стыд за содеянное, как можно винить других за такое же чувство? После нескольких мгновений мрачных раздумий государь неохотно развернулся и пошел обратно.

Когда Ричард вошел, присутствующие вскочили, и он знаком велел им снова сесть.

– Является ли предложение епископов «хорошей идеей» это вопрос спорный, но делать посланника ответственным за переданное им послание – идея явно не из лучших. Я допустил ошибку и сожалею об этом.

Все стали твердить, что в его вспышке гнева нет ничего страшного, она вполне объяснима, но Ричард не слушал эти предсказуемые заверения и не внимал им. Усевшись на свое место, он переводил взгляд с одного лица на другое, пока не остановился наконец на Губерте Вальтере.

– Если ты чувствуешь, что это заслуживает обсуждения, я хочу тебя выслушать. Но с самого начала заявляю, что я не желаю повторной коронации.

– Я полностью согласен с тобой, монсеньор. Я не вижу нужды во второй коронации, как и большая часть епископов. Они говорили о чем-то меньшем, возможно, о церемонии возложения короны. В прежние времена короли совершали ее несколько раз в году, но твой отец покончил с этой традицией, поскольку ему не нравилась эта суета. Так что это вовсе не новшество, просто возрождение древнего обычая, способ отпраздновать твое возвращение в свое королевство и к своим подданным.

– Язык у тебя так хорошо подвешен, что способен слизать мед с колючек, – невесело усмехнулся Ричард, цитируя услышанную от Моргана валлийскую поговорку. – Ты подсластил питье так, что почти заглушил вкус ядовитого болиголова. Почти.

Хотя королю этого совсем не хотелось, но, возможно, после того как в большом зале в Майнце он опустился перед Генрихом на колено, это был его долг.

– Ну, а что остальные? – спросил Львиное Сердце. – Вы все согласны, что это необходимо?

Алиенора просто сказала, что такое решение принимать нужно только ему. От Андре и Лоншана Ричард услышал решительное «нет!». Но остальные не решались говорить прямо.

– Народу понравится такая церемония, монсеньор, – промолвил наконец Уилл Маршал.

Ему эхом стали вторить Жофф, Гамелен, Фульк и Уильям Бривер, а когда Губерт предложил оказать честь королю Шотландии, пригласив его принять участие в церемонии, Ричард понял, что его обошли с фланга.

– Я об этом подумаю, – ответил он, хотя, как и все остальные, понимал, что это не задержка ответа, а признание поражения.

Вскоре после этого встреча закончилась. Ричард с Андре вместе пересекали внутренний двор, оба молчали, пока не дошли до главной башни. Андре редко обращался к Ричарду по имени, называя его «монсеньор» на людях, или «кузен» с глазу на глаз.

– Ричард, за проведенное в Германии время ты не совершил ничего постыдного, твоя честь не запятнана.

Лицо его более молодого родича оставалось бесстрастным, скрывая мысли. Но Андре заставил его улыбнуться, добавив с усмешкой:

– Однако, должен признать, мне по вкусу твоя идея искупаться во французской крови.

* * *

Джону и его союзнику епископу Ковентрийскому было приказано явиться в течение сорока дней, чтобы ответить на обвинения в захвате замков, опустошении земель в Англии и Нормандии, и заключении союза с французским королем, в нарушение клятвы верности, которую он принес Ричарду. Джона объявили лишенным права на престолонаследие и на английские владения. Также объявили, что Ричард отпразднует Пасху с королем шотландцев, Вильгельмом Львом, а в последующее воскресенье в Винчестере проведет официальную церемонию возложения короны.

* * *

– Значит, у меня совсем нет права голоса?

Беренгария положению Анны сочувствовала, но все-таки этот вопрос ее удивлял – в шестнадцать лет девушке уже пора понимать, что замуж приходится выходить за кого прикажут. Сочувствовала киприотке и Джоанна, да и мятежная струнка в характере девушки была ей куда понятней, чем Беренгарии. Поэтому, вместо того чтобы упрекать девушку, она еще раз терпеливо объясняла, что этот брак – одно из условий соглашения, заключенного в Вормсе – часть цены, которую Ричарду пришлось заплатить за свою свободу.

Она изо всех сил старалась примирить Анну с судьбой – напоминала, что герцог Австрийский приходится ей родичем, что он проявляет искреннюю заботу о ее благополучии, и повторяла все благоприятные слова о сыне Леопольда, какие могла почерпнуть от Моргана, Ричарда и писем Алиеноры. Однако Анна отказывалась их воспринять, и королевы в конце концов удалились, дав ей единственное, что могли предложить – время и уединение.

Вернувшись в зал, Джоанна не застала там Мариам, а когда спросила у Беатрисы, пожилая дама с лукавой улыбкой ответила, что Мариам с Морганом снова отправились знакомиться с Пуатье. Все знали, что на деле это означало посещение одного из постоялых дворов в городе. Джоанна рассмеялась, но Беренгарию это не так забавляло – совсем недавно у нее состоялся тревожащий разговор о Мариам и Моргане с Гийомом Темпье, епископом Пуатусским. За полгода, проведенные в Пуатье, для Беренгарии стала большим утешением дружба с Гийомом, которого глубоко уважали за выдающееся благочестие и прямоту. В своей решимости бороться как с мирскими грехами, так и с церковными злоупотреблениями, прелат временами казался ей просто святым. Поэтому, когда он отвел Беренгарию в сторону и заговорил о своем беспокойстве о душе леди Мариам, она к этому отнеслась серьезно.

– Джоанна, Мариам не говорила тебе, что епископ предостерегал ее касательно отношений с Морганом?

Джоанна покачала головой. Она надеялась, что епископ не станет просить ее вмешиваться, поскольку испытывала неподдельное уважение к прелату и распознала в нем хорошего человека. Но она не считала грехи Мариам столь тяжкими, чтобы спасение ее души оказалось под угрозой. В конце концов Мариам вдова, и у нее нет родственников-мужчин, перед которыми требовалось отвечать. Кроме того, они с Морганом старались соблюдать осмотрительность. И не их вина, что даже конюхам и поварятам известно, что они любовники.

– Я думаю, – продолжила Беренгария, – тебе следует спросить у нее, почему они с Морганом не поженятся. Ведь ясно, что они без ума друг от друга, а пребывать в освященном браке куда предпочтительней, чем предаваться блуду.

– Я тоже хотела бы видеть их женатыми, Беренгария. Но все не так просто, как кажется. Морган – рыцарь, а не лорд со своим поместьем. Когда-нибудь он унаследует часть владений отца. Скорее всего, Ранульф завещает свои валлийские земли старшему сыну, а Моргану отдаст английские маноры, поскольку валлийцы, в отличие от англичан, не оставляют все первенцу. Но этого придется ждать годы, а до тех пор Морган не в состоянии содержать жену. Как ты думаешь, почему многие рыцари так никогда и не женятся?

Беренгария никогда об этом не думала. Иногда Ричард поддразнивал ее, говоря, что она почти так же отстранена от мира, как монахиня-цистерцианка. Она считала, что так и есть, поскольку вела привилегированную жизнь любимой дочери короля. И решила, что отыщет способ устроить брак Мариам и Моргана. Ричард славился своей щедростью, как и подобает великому королю. Неужто он откажется вознаградить Моргана за стойкость и преданность, если просьба поступит от нее?

Она уже собралась поведать о своем плане Джоанне, когда одна из женщин вскочила с восклицанием:

– Сэр Гийом!

Едва Гийом де Пре вступил в зал, женщины тут же толпой обступили своего любимца. Джоанна и Беренгария были ему вечно признательны – он пожертвовал своей свободой, спасая Ричарда от плена в Святой земле. Рыцарь передал им письма из Англии, и Беренгария забрала свои, чтобы прочесть в саду, а Джоанна удалилась с адресованными ей на оконное сиденье.

Когда, дочитав письма, Джоанна присоединилась к остальным, Гийом рассказывал завороженным фрейлинам и придворным рыцарям о церемонии возложения короны в соборе Винчестера. По его словам, стоило посмотреть, как король Шотландии и графы Суррейский и Честерский шествовали, неся три церемониальных государственных меча. Король выглядел величественно в горностаевой мантии и украшенной драгоценными камнями короне, которую архиепископ Кентерберийский водрузил на голову Ричарда перед его восшествием в церковь. В северном нефе храма выстроили специальный помост для королевы и ее дам, чтобы они могли без помех наблюдать за процессией. А потом в соборной трапезной состоялся роскошный пир с множеством перемен блюд, музыкантами, арфистами и жонглерами для развлечения гостей. Вино лилось фонтаном. А на улице собралась огромная толпа, надеясь хоть мельком увидеть своего государя, королеву-мать и высокородных гостей.

Ему внимали с восторгом, и даже Джоанна ощутила легкую зависть: так ей хотелось оказаться там, рядом с братом и матерью. Тут она заметила, что Беренгария вошла в зал и незаметно остановилась позади круга слушателей. Джоанна начала пробираться к ней, но тут появились возвратившиеся Морган и Мариам и радостно приветствовали Гийома – Морган сдружился с ним в Святой земле. К тому времени как Джоанне удалось высвободиться, невестка ушла.

Джоанне пришлось играть роль хозяйки, проследить, чтобы для Гийома подготовили еду, ванну и постель. Она ускользнула при первой возможности и поднялась по лестнице в опочивальню Беренгарии. Та уже отослала прислугу и, хотя отворила дверь, впуская Джоанну, но выглядела отстраненной, спряталась за щит своей испанской надменности, что было явным признаком расстройства. Джоанна решила, что прямая атака лучше всего, и прямо спросила, не встревожена ли Беренгария чем-то в письме Ричарда.

Невестка покачала головой в ответ, но Джоанна терпеливо ждала, и после напряженного молчания Беренгария тихо сказала:

– В письме Ричарда нет ничего тревожащего. Он, как всегда, идеально вежлив, спрашивает о моем здоровье и выражает надежду, что мне хорошо здесь, в Пуатье. Но не говорит ничего личного, ничего интимного, ничего такого, что муж сказал бы жене. Не упоминает даже о возложении короны, лишь рассказывает об осаде и о том, что он обратился к папе с прошением, чтобы святой отец воспользовался авторитетом церкви для возвращения выкупа и заложников.

– Это так похоже на Ричарда, – сказала Джоанна, стараясь казаться веселой. – У него, как у большинства мужчин, дорогая, во всем теле не найдется ни единой романтической косточки. Двенадцать лет брака с Вильгельмом научили меня, что изменить мужчину практически невозможно. К счастью, Господь наделил женщин терпением Иова, дав нам возможность мириться с их… – она смолкла, увидев, что печальные карие глаза Беренгарии полны слез.

– Джоанна, чем я провинилась перед ним?

– Ничем! Почему ты так спрашиваешь, Беренгария? Вспомни, когда мы расставались в Акре, он сказал, что раз Филиппу потребовалось четыре месяца, чтобы добраться домой из Святой земли, то будь он проклят, если не управится за три, и обещал, что вернется вовремя и отпразднует с тобой Рождество. Разве так говорил бы мужчина, недовольный тобой?

– Нет… но мужчина, которого я оставила в Акре, не похож на того, кто писал эти письма. В Святой земле он тратил много усилий, чтобы я была всегда рядом с ним, перевез нас из дворца в Акре в лагерь армии в Яффе, взял нас с собой в Латрун. А теперь… теперь ему, кажется, безразлично, воссоединимся ли мы когда-нибудь.

– Беренгария, это определенно не так!

Испанка не обратила внимания на протест Джоанны.

– Я слушала рассказ Гийома о возложении короны в Винчестере и думала лишь о том, что мне тоже следовало там присутствовать. Я должна была находиться в том северном нефе рядом с его матерью, а не оставаться в сотнях миль от супруга и выслушивать этот рассказ из вторых уст.

– У него не было времени послать за тобой, дорогая. Все произошло очень быстро, всего через пару недель после взятия Ноттингемского замка.

– Если бы я ждала Ричарда в Лондоне, Джоанна, времени хватило бы. Или если бы сопровождала супруга в Ноттингем, как его мать. – Беренгария невесело улыбнулась, видя, как Джоанна расстроена, и понимая, что золовка снова старалась ее защитить. – Епископ Гийом рассказал мне о письме от епископа Лондонского, где тот уверяет, что королева Алиенора присутствовала при осаде.

Джоанна не знала, что и сказать. Поведение брата было ей понятно не больше, чем его жене, но она была уверена, что чем скорее супруги воссоединятся, тем лучше. Потом она улыбнулась, потому что в голову ей пришла идея.

– Мать пишет, что они собираются отплыть из Портсмута, а значит, высадятся в Барфлере. Мы можем встретиться с ними там, Беренгария!

– Нет.

– Почему нет? – удивилась Джоанна.

– Я не стану бегать за ним. Когда Ричард пошлет за мной – я приеду. А до тех пор буду ждать здесь.

Джоанна очень старалась убедить Беренгарию поехать в Барфлер, но невестка оставалась непреклонной. Джоанна понимала, что большинство людей сочло бы Беренгарию идеальной женой – немногословной, преданной и почтительной. Только откуда было им знать, какой упрямой могла она быть. Или надменной. Джоанна решила попробовать позже, но если Беренгария твердо решит остаться в Пуатье, она поедет в Барфлер без нее. Ей нужно увидеться с матерью. Нужно увидеться с братом. И еще нужно выяснить, почему ему так безразлично воссоединение со своей молодой королевой.

* * *

Захватив Эвре, французский король передал его союзнику, и в этот дождливый вечер в начале мая Джон находился в замке. Торопливо шагая по узкой, утопающей в грязи улице, Дюран выругался, проклиная ветер, сорвавший с головы капюшон, потом выругался снова, когда дорогу преградил назойливый попрошайка. Не сразу ему удалось найти убогую маленькую таверну, спрятанную в переулке недалеко от реки. Коптящие светильники на стенах едва рассеивали царящий в зале мрак. Он помедлил в дверях, давая глазам привыкнуть, а потом разглядел за столом в темном углу человека, ожидающего его.

Дюран скользнул на скамью рядом с Джастином де Квинси, знаком велел служанке принести вина.

– Славную лачугу ты выбрал для нашей встречи, – сказал он. – Что, подходящего свинарника не нашлось?

– Я и присмотрел один, – сказал Джастин. – Хотел, чтобы ты чувствовал себя как дома.

Улыбки, которыми они обменялись, были прохладнее дождя над Эвре. Эти двое были очень разными – Джастин намного моложе, смуглый и крепкий, настороженный, а Дюрану перевалило за тридцать, держался он вальяжно, а светлой мастью напоминал викинга. С первой встречи они невзлюбили друг друга, но им часто приходилось работать вместе, потому как оба были людьми королевы, и что их объединяло, так это полная и безоговорочная преданность Алиеноре.

Сообщение Джастина было иносказательным и устным, поскольку передавать информацию в письменном виде было слишком рискованно.

– Каковы шансы вернуть в загон заблудшего барана? – спросил он, понизив голос сильнее обычного.

– Этот особенный баран бродит где ему вздумается. Но я постараюсь выследить его. А когда поймаю, куда его везти?

– На рынок в Лизье.

Дюран кивнул, потом оттолкнул скамью, поскольку услышал все, что хотел узнать. Попрощаться с Джастином он не удосужился, как и заплатить за выпитое. Джастин уронил на рассохшийся дощатый стол пару монет и одновременно смотрел, как его собеседник направляется к двери, растолкав при этом двух только что вошедших посетителей. Те начали было возмущаться, но, присмотревшись к Дюрану, решили отступиться. Джастин не удивился проявленной ими осторожности – однажды он слышал, что Дюрана охарактеризовали как «человека, рожденного пить на пару с дьяволом». Ручной волк Алиеноры привык к угрозам и дворцовым интригам, но де Квинси не мог отрицать ни его смелости, ни остроты ума. И то и другое необходимо, чтобы прожить так долго в двойной игре, ведь если Джон обнаружит, что его водили за нос, то, как подумалось Джастину, даже такому, как Дюран, останется только посочувствовать.

* * *

Перед тем как вернуться в замок, Дюран кое-что купил на рынке. Когда он вошел в большой зал, находившиеся там рыцари приветствовали его холодно: друзей среди них у него не было, да он их и не искал. Урсула не удостоила его даже небрежного кивка. Она играла со своей служанкой в шашки и не обратила на него никакого внимания, будто рыцарь был невидимкой. Мужчины, выказывавшие Дюрану подобное неуважение, сильно рисковали, но грубость знойной любовницы Джона его только забавляла, и он намеренно подразнил ее, остановившись полюбезничать с залившейся краской служанкой.

Как Дюран и ожидал, Джон был один в опочивальне. Сын королевы, человек любивший шумные компании, теперь проводил время в одиночестве и печали. Длилось это недели две – с тех пор как пришли вести про сдачу Ноттингемского замка Ричарду.

Джон устроился на кровати, держа на коленях открытую книгу. Он получил такое же блестящее образование, как и его братья, и, по всей видимости, находил в чтении истинное удовольствие.

– Кажется, я становлюсь глухим, Дюран, – с сарказмом промолвил принц, вставая. – Я не слышал, как ты стучал.

– К счастью, ты ценишь меня не за хорошие манеры, милорд. – Дюран подошел к столу, взял кувшин, который оруженосец Джона всегда держал наполненным, налил два кубка и выждал, чтобы Джон присоединился к нему.

Джон немного поартачился, но в конце концов скука привлекла его к столу – при всех своих изъянах, Дюран обычно бывал забавен.

– Полагаю, Дюран, у тебя была причина вламываться сюда?

– Я принес тебе это, милорд, – Дюран положил на стол мешочек и вытащил из него маленькие песочные часы.

– Это шутка? – холодно поинтересовался Джон. – Если так, мне она не кажется смешной.

– Это вполне понятно, ведь в твоем положении нет ничего смешного, милорд. Но мне показалось, тебе не помешает напомнить, что время, отпущенное на то, чтобы сделать выбор, на исходе.

Принц нахмурился. Обычно дерзость рыцаря ему нравилась – мало кому хватало мужества быть таким же откровенным, как Дюран, но иногда она раздражала.

– Выбор? – повторил Джон. – Сегодня все твои шутки попадают далеко от цели.

– Выбор у тебя есть, милорд. Ты можешь цепляться за союз с французским королем или попытаться заключить мир с братом.

– Это, по-твоему, и есть выбор? – с издевкой осведомился принц. – С равным успехом ты мог спросить, где я предпочел бы жить, в Содоме или в Гоморре.

– Может показаться странным, – процедил Дюран. – но как по мне, выбор прост. В Содоме ты будешь приспешником Филиппа, а может, и его прислужником. В Гоморре – наследником английского трона.

Джон грохнул своим кубком о стол:

– Я никому не прислужник!

– Но именно так тебя и будут называть при французском дворе, пусть и за глаза. Как только Ричард снова ступил на английскую землю, твоя ценность для Филиппа резко упала. Он по-прежнему будет величать тебя союзником и бросать иногда крохи со своего стола, вроде Эвре. Но ты не будешь равным ему, и лучше бы тебе подумать, что это означает. Ты не из тех, кому легко заискивать или прикусить язык, а Филипп потребует и того, и другого.

Дюран рисковал, высказываясь с такой прямотой. Но он был уверен, что не открыл Джону ничего нового – тот был кем угодно, но только не дураком. Его просто требовалось подтолкнуть в верном направлении и убедить, что это единственно возможный путь.

Джон подтвердил это, сказав с горечью:

– А Ричард, по-твоему, не заставит меня пресмыкаться и вилять хвостом?

«Заставит, если тебе повезет», – подумал Дюран, а вслух сказал:

– Полагаю, ты прав. Но немного унижений не такая уж высокая цена за корону, милорд. – Он склонился над столом, глядя Джону прямо в глаза. – Если и есть на свете человек, который не доживет до старости, то это твой брат. Чудо, что он до сих пор смог избежать смерти. Рано или поздно его удача иссякнет, и в этот момент ты должен быть рядом, чтобы этим воспользоваться.

Глаза Джона имели необычный ореховый цвет, но теперь, когда на них упал отсвет стоящей у его локтя свечи, они показались золотистыми.

– Боюсь, ты забыл маленькую испанскую женушку Ричарда. Что, если она родит ему сына?

Дюран пожал плечами.

– Есть такой риск, милорд. Но даже если родит, каковы шансы, что Ричард проживет достаточно долго, чтобы его сын вырос? Никто не захочет короля-ребенка, если есть взрослый мужчина.

– Дюран, ты предлагаешь мне поставить на кон все, полагаясь на то, что может случиться, а может, и нет.

– С каких это пор тебе разонравилось рисковать, милорд? Ты поставил на то, что Ричард не вернется, и проиграл. В новой игре шансы повыше.

Джон вглядывался в свой кубок с вином, будто искал там ответ.

– Что, если Ричард откажется простить меня? На его ноттингемском совете меня провозгласили предателем и изгоем.

Дюран улыбнулся про себя, уверенный, что загнал своего барана. Он позволил себе несколько мгновений наслаждаться триумфом, затем начал развивать успех, делая все возможное, чтобы развеять сомнения Джона. Делая то, чего хотела он него его королева.

* * *

Алиенора стояла на укреплениях высокого каменного донжона Порчестерского замка, не обращая внимания на колючий дождь и порывы ветра. Гавань Портсмута представала темно-серой поверхностью, испещренной белыми барашками волн; там где прибой обрушивался на берег, высоко в воздух взлетали хлопья пены. Ей уже не удавалось рассмотреть парус галеры своего сына. Глаза Алиеноры пристально вглядывались в горизонт, но видели лишь штормовые тучи и бушующее море.

– Мадам!

Обернувшись, Алиенора увидела спешащую к ней вдоль парапета графиню Омальскую. Встречный ветер раздувал плащ за спиной женщины. Король и его мать прибыли в Портсмут двадцать четвертого апреля, и вскоре к ним присоединилась Хавиза, желавшая сопровождать их в Нормандию. Алиенора была рада ее обществу, и королеву тронуло, что ее подруга решилась выйти на бастион, тогда как другие женщины жаловались, что от высоты их мутит. Видимо, Хавиза услышала, что судно Ричарда вышло в море в разгар бури.

– Это правда? – Хавиза запыхалась и старалась не смотреть вниз, на двор замка. – Король в самом деле вышел в море один?

Алиенора кивнула:

– С каждым днем он становился все более беспокойным, и сегодня окончательно потерял терпение. Этим утром он выдал Портсмуту первую его королевскую хартию, а вечером объявил, что больше не станет ждать. Как видишь, – она указала на гавань, заполненную сотней стоящих на якоре кораблей, – кормчие его флота отказывались выходить в плавание в такой шторм. Но Ричард не стал их слушать, и «Морской клинок» вышел в море сразу после того, как прозвонили час девятый.

Хавиза дрожала и куталась, как могла, в плащ. Она не могла представить, чтобы кто-то в здравом уме вышел в море в такую ужасную погоду, и была рада, что находится сейчас здесь, а не рядом с Ричардом, в темном бушующем море.

Алиеноре слишком хорошо было знакомо такое помешательство Ричарда – оно перешло ему по наследству от отца. Генрих нередко противопоставлял свою волю ярости природы, выходя в плавание в погоду куда хуже этого майского шквала. Когда они плыли в Англию на свою коронацию, Генрих решил бросить вызов свирепому ноябрьскому шторму, и спустя многие годы Алиеноре становилось плохо при одном лишь воспоминании о том душераздирающем переходе через Пролив. Еще она не забыла свои ярость и разочарование, когда муж повез ее в Англию в качестве пленницы, которая была неспособна возразить, когда он отказался пережидать яростный шторм, или помешать ему взять с собой девятилетнюю Джоанну и восьмилетнего Джона. Ричард хотя бы ушел в море один, а Генрих всегда требовал, чтобы с ним отправлялся весь флот, даже когда моряки умоляли его остаться в гавани. Алиенора не понимала этого прежде, не смогла понять и теперь. Окидывая взглядом испещренную волнами гавань Портсмута, она разрывалась между гневом, порожденным безрассудством сына, и страхом за его жизнь. Ну не для того же он сумел выбраться из плена, чтобы пойти ко дну из чистого упрямства? Но все, что ей оставалось, это молить Всемогущего спасти ее сына от последствий собственной глупости.

* * *

Галеру Ричарда так потрепало штормом, что ветер отнес ее обратно, и путникам пришлось укрыться в бухте острова Уайт. К большому разочарованию и некоторому смущению Ричарда, ветер и на следующий день оставался встречным, и у них не осталось иного выбора кроме как возвратиться в Портсмут. Там король столкнулся со стихией не менее опасной, чем непогода – со своей разъяренной матерью. Алиенора решительно потребовала, чтобы он не выходил больше в море, пока ветер не станет благоприятным, и Ричард нехотя согласился ждать. Поэтому только двенадцатого мая его флот оставил Портсмут за кормой, и в тот же день пристал к берегу в Барфлере. Ни Ричарду, ни Алиеноре не суждено было увидеть Англию снова.

Глава III

Барфлер, Нормандия

Май 1194 г.

Галере Ричарда нашлось место у причала, но большинству кораблей его флота пришлось бросить якоря на рейде и переправлять пассажиров на берег в лодках. Встречающих собралось много, при появлении красно-золотого флага со львом, они разразились приветственными криками. Ричарда такой восторженный прием обрадовал, поскольку он видел только улыбки на лицах и никаких следов недовольства его уступками при германском дворе. Едва сбежав по сходням, он оказался в кольце местной знати и клириков, расположившихся поближе к причалу и оттеснивших всех остальных на прилегающую улицу. Один юнец не выдержал и начал проталкиваться сквозь толпу, не обращая внимания на сердитые взгляды и проклятия тех, на чьи ноги он наступал. Протиснувшись мимо негодующего архидьякона, который попытался стукнуть его, но промахнулся, юноша пал на колени на грязную мостовую, внезапно испугавшись, что Ричард не узнает его.

Беспокоился он зря. За четыре года, пока его отец сражался в Святой земле, а затем сидел в плену в Германии, этот мальчик расстался со своим детством. Но стоило Ричарду пристально посмотреть на запрокинутое взволнованное лицо и копну медно-рыжих волос, чтобы все понять.

– Будь я проклят! – воскликнул он. – Ты повзрослел, Филипп.

Он поднял мальчишку на ноги, и они обнялись. Собравшиеся понятия не имели, с чего король так рад видеть этого нахального юнца, но все равно захлопали.

Было слишком шумно, чтобы расслышать слова, поэтому Филипп, привлекая внимание Ричарда, указал на группу на другой стороне улицы. Узнав Моргана и Гийома де Пре, Ричард направился к ним, сопровождаемый сыном, толпа расступилась, чтобы пропустить их. И только подойдя ближе, король увидел женщину, которую мужчины спасали от давки за своими спинами. Когда она бросилась ему в объятья, толпа снова одобрительно загудела.

– Анна настаивала на том, чтобы пойти с нами, – произнесла Джоанна, восстановив сбившееся дыхание, – но зная, какой хаос будет здесь, в гавани, я заставила ее остаться дома.

– А Беренгуэла?

Сестра покачала головой. Ее пояснения о причинах отсутствия Беренгарии утонули в новой волне приветственных криков. Обернувшись, они увидели, что на пристани появилась Алиенора.

– Пойдем, девочка, – сказал Ричард, и вместе с Морганом и Гийомом, расчищающими для нее дорогу, Джоанна поспешила к матери.

На секунду она приостановилась, чтобы бросить через плечо взгляд на Ричарда и Филиппа. Брат и племянник смотрели на нее, улыбались, и ее тронуло, что Ричард по-прежнему обнимает сына за плечи. Но было нечто, тяготившее ее. Ей показалось, что узнав про отсутствие его жены в Барфлере, Ричард на миг просветлел лицом.

* * *

Из Барфлера они отправились в Байе, затем в Кан. В каждом городе и деревушке на пути поприветствовать своего герцога собирались огромные толпы: нормандский титул Ричарда значил для них больше, чем английский.

Джоанна смогла несколько раз побеседовать с матерью: они делили одну опочивальню, ибо свита Ричарда была так велика, что жилых комнат не хватало даже в Канском королевском замке. Но с братом ей до сих пор не удалось перемолвиться словечком с глазу на глаз – король никогда не оставался в одиночестве.

Поэтому молодая женщина не удивилась, войдя в большой зал и застав Ричарда в окружении оживленной толпы слушателей. Она заметила, что брат с удовольствием рассказывает о Святой земле и злоключениях на пути домой, шутит о двух своих кораблекрушениях и попытке пробраться через вражескую территорию. Он даже согласился поведать о трех месяцах в плену у Леопольда, хотя и без подробностей. Но как только речь зашла про пережитое им в Германии, он замкнулся – только так Джоанна могла описать эту перемену. Напряженная поза и выражение лица подсказали ей, что Ричарду задают вопросы, на которые ему не хочется отвечать. Она подумала, что брат обрадуется возможности отвлечься, и в этот момент Ричард увидел ее и встал.

– Мы продолжим позже, – объявил он и протянул руку Джоанне, та с радостью приняла ее и вышла вслед за ним из зала. Оказавшись в своих покоях, Ричард послал Арна в кладовую за вином и развалился на скамье.

– Как это странно, ирланда. Сколько раз за прошедший год я жаждал общества, как пьяница жаждет вина. А сейчас… сейчас я мечтаю об одиночестве, спокойном времени наедине с самим собой – как будто у королей может быть такое.

Джоанна села рядом, согретая тем, что ее снова назвали «ирландой». Три старших брата любили ее, и им нравилось дразнить ее ласковыми «животными» прозвищами. Она была «чертенком» для Хэла, «котенком» для Джеффри, и «ласточкой» или «птичкой» для Ричарда, но всегда на lenga romana – языке родины их матери. Голоса Хэла и Джеффри уже давно замолчали, но Ричард снова вернулся в лоно семьи и королевства, и за это она будет вечно благодарна Всевышнему.

Она постаралась не разглядывать шрамы Арна, но когда парень вышел из комнаты, сказала:

– Морган рассказал мне, что произошло с Арном. Он держался очень храбро.

Ричард кивнул:

– Ему было всего четырнадцать. Не многие взрослые мужчины нашли бы в себе столько мужества.

Джоанна подождала, не скажет ли он что-то еще, и когда он промолчал, уважила его выбор и не стала задавать вопросов. Ей хотелось узнать про браки Эноры и Анны с сыновьями Леопольда, но Ричард уже давал понять, что не хочет говорить про заложников, и Джоанна знала, что он резко отказал Анне, когда та опрометчиво попросила его пересмотреть планы на ее замужество – как будто это было в его силах. Джоанна привыкла свободно высказывать брату свое мнение, и необходимость взвешивать каждое слово сбивала ее с толку.

– Матушка надеется, что Джонни явится в Эвре просить тебя о помиловании за предательство. Я очень любила Джонни, когда мы были детьми, чего не могу сказать о мужчине, каким он стал. Я не уверена, что он заслуживает прощения.

– Как и я, – признал он. – Помиловать его еще можно, а вот простить – вряд ли.

Джоанна внимательно посмотрела на него.

– Зачем вообще его миловать? Потому что матушка попросила?

– Какая причина может быть весомее, чем порадовать нашу матушку? – отозвался Ричард весело. – И я понимаю, почему она этого хочет. Пока я не произведу на свет собственного наследника, у нас есть только брат и племянник. Ни Джонни, ни Артур не внушают доверия, но матушка считает Джонни меньшим из зол. Да и я, пожалуй, тоже.

– Не могу с этим спорить. Артуру всего семь и он определенно станет марионеткой Филиппа. Но каждый раз вспоминая, что Джон – следующий в очереди претендентов на трон, ты должен чувствовать непреодолимое желание сделать Беренгарии ребенка.

Она намеренно завела разговор про жену Ричарда, но брат лишь улыбнулся, не клюнув на наживку.

– Есть и другая причина заключить мир с Джонни, – сказал он. – Так мы выведем его из-под тлетворного влияния Филиппа. Брат Саладина научил меня замечательной арабской пословице. Сарацины говорят, что лучше пусть верблюд стоит внутри шатра и гадит за полог, чем стоит снаружи и гадит внутрь. – Джоанна улыбнулась, и он игриво добавил: – Не жалеешь, что отказала ему, ирланда?

Джоанна с притворным неодобрением покачала головой:

– Тебе очень повезло, что французы не узнали о твоем плане выдать меня за аль-Адиля. Представь, что бы они раздули из этого на суде в Германии! – Она чувствовала себя спокойно, произнося это: король свободно говорил о суде, который в конце концов стал его блистательным триумфом.

Он рассмеялся, подтвердив справедливость ее догадки.

– Истинная правда, Джоанна. Если бы Саладин стал моим зятем, отрицать сговор с сарацинами было бы гораздо труднее. Впрочем, мои недруги не верили на самом деле в эти нелепые обвинения, даже эта ручная крыса Филиппа, Бове.

При мысли о заклятом враге на лицо Ричарда набежала тень, и Джоанна поспешно сказала:

– Я знаю, что ты уважал аль-Адиля. Но если тебе вновь придет охота искать для меня мужа, то помни, что я предпочла бы христианина.

Он ухмыльнулся и заверил сестру, что учтет это пожелание.

– Значит, никаких сарацинов, иудеев и еретиков. Какие еще будут требования?

Шутливое упоминание про еретиков пробудило непрошенное воспоминание; Джоанну раздражало, что Раймунд де Сен-Жиль постоянно присутствует где-то на задворках ее сознания, готовый в любой миг завладеть ее мыслями.

– Что ж, меня бы вполне устроила корона, – сказала она, подстраиваясь под насмешливый тон Ричарда, и тот пообещал добавить в список требований титул «король», предупредив сестру, что та рискует никогда не найти мужа, если будет такой разборчивой.

Джоанна радовалась, что им так легко общаться друг с другом, будто и не было этих последних двадцати месяцев. Она почувствовала достаточную уверенность, чтобы впустить в комнату призрак:

– Ричард, нам нужно поговорить о Беренгарии.

Если при упоминании Генриха брат замыкался, то сейчас женщина увидела перед собой замок в осаде: мост поднят, ворота заперты, решетка опущена.

– Ты уверяла меня, что она здорова. – Каким-то образом это простое утверждение прозвучало в его устах укором. – Ты солгала мне?

– Нет, конечно нет! – Джоанну смутила враждебность брата, но отступать было поздно. Как никогда убежденная, что что-то не так, она тронула его руку: – Беренгария не больна, Ричард. Только не понимает, почему ты намеренно откладываешь ваше воссоединение, почему не захотел, чтобы она приехала к тебе в Англию. И я тоже этого не понимаю.

Она почувствовала, как напряглись мышцы его руки. Затем Ричард отстранился и рывком встал:

– Я уже предупреждал тебя, Джоанна – не лезь в наш брак!

– Я не лезу. Я просто хочу помочь…

– Разве я просил помощи? Или Беренгуэла просила? У тебя есть дурная привычка вмешиваться в чужие дела, и я сыт ей по горло!

Джоанна тоже встала, в смятении глядя на него. Не впервые она выговаривала ему за пренебрежение женой, поскольку за время, проведенное с Беренгарией в Святой земле, привыкла заботиться о невестке. Обычно Ричарда ее ходатайство забавляло, иногда раздражало, но лишь однажды он рассердился на нее – на начальной стадии арнальдии. Но таким разгневанным, как теперь, ей его видеть не доводилось. Вместо того чтобы огрызнуться, как она поступила бы в обычных обстоятельствах, Джоанна попыталась успокоить брата:

– Прости меня. Я не хотела вмешиваться…

Он не успокоился, продолжая сердито смотреть на нее.

– Гляди, чтобы это не повторилось. – Голос Ричарда показался ей настолько чужим, что Джоанна смогла только кивнуть в ответ, в кои веки не найдя, что сказать, и испытала невероятное облегчение, когда вошел принесший вино Арн, потому что молчание становилось тягостным. Приняв у юноши кубок, она кое-как смогла поддерживать беседу о пустяках, пока не осушила его, а когда сказала, что ей пора идти, Ричард не стал возражать. Напротив, как ей показалось, он этому только обрадовался.

* * *

– Сядь здесь, я расчешу тебе волосы, – предложила Алиенора.

Они были одни: Джоанна предложила подняться в опочивальню до того, как фрейлины присоединятся к ним на ночь. Она села на скамью, как было велено, и наслаждалась кратким благословенным возвращением в детство, предоставив матери поухаживать за ней. Алиенора проводила гребнем по длинным волнистым волосам дочери, задавая убаюкивающий ритм.

– Что случилось, Джоанна? – спросила она спустя некоторое время.

– Днем я ужасно поссорилась с Ричардом, матушка. Я пыталась узнать, почему он держит Беренгарию на расстоянии вытянутой руки, и он обвинил меня, что я вмешиваюсь в его брак.

Алиенора продолжала расчесывать.

– Ну, ты ведь действительно вмешивалась, моя дорогая.

– Знаю, – признала Джоанна. – Но я всегда вмешиваюсь, мама! Я очень люблю Ричарда и в нашу бытность в Святой земле была уверена, что у него и в мыслях не было пренебрегать Беренгарией. Он просто не может думать о двух вещах одновременно и склонен забывать, что у него есть жена, если я не напомню.

– Вполне могу представить, у него хватало поводов отвлекаться. – Алиенора невесело усмехнулась. – Попробуй-ка поступить иначе, когда ведешь священную войну.

Джоанна с улыбкой обернулась.

– Уверена, это оправдание приходило ему на ум, когда я отчитывала его за недостаток уделяемого молодой супруге внимания. – Улыбка ее померкла. – Но тут дело другое, матушка. Прошло уже два месяца с момента его возвращения в Англию. Беренгарии очень обидно, что он до сих пор не послал за ней.

Повернувшись на скамейке, Джоанна пытливо посмотрела на мать.

– Они вроде бы неплохо ладили в Святой земле. Конечно, Беренгария была без ума от него, но и она ему, похоже, нравилась, потому что оказалась милой, верной и при своей скромности не лишена была отваги. Мне известно, что до разлуки в Акре они не ссорились. Что же случилось, раз он так возражает против ее присутствия рядом? Ты разговаривала с ним об этом?

– Нет, не разговаривала. – Алиенора решила опередить следующий вопрос. – И не собираюсь, дорогая. Какой в этом смысл? Тебе пора бы уже знать, что мужчин невозможно уговорить сделать то, чего они не хотят.

Джоанна вздохнула, подумав, что это очень точно сказано про таких вот упрямцев, как ее брат. Она не собиралась снова пытаться вытянуть ответ из Ричарда – ей пришлось признаться себе, что его гневная вспышка напугала ее: таким злым она его раньше не видела. Но и относиться ко всему философски, как ее мать, тоже не могла, поскольку знала, как страдает Беренгария.

– Неужели мы ничего не можем сделать, матушка?

Алиенора помолчала. Инстинкт требовал защищать Ричарда любой ценой, даже от Джоанны.

– Да… Мы можем дать ему время.

«Сколько же ему нужно времени?» – спросила себя Джоанна. Она знала, что ответила бы ее мать: столько, сколько потребуется. Но как объяснить это Беренгарии? Как удастся объяснить что-либо невестке, когда сама ничего не понимаешь?

Джоанна предложила расчесать волосы матери и, сняв вуаль и покров, залюбовалась их цветом. Некогда глубокий темно-каштановый, сейчас он стал серебристым, как свет луны, и Джоанна понадеялась, что и ее волосы в старости приобретут этот эффектный оттенок.

– Куда ты отправишься после Лизье, матушка? Мы не сможем сопровождать Ричарда в походе, поэтому я собираюсь вернуться в Пуатье. Ты поедешь со мной?

– Нет, я останусь в аббатстве Фонтевро.

Гребень замер на полпути.

– Ты ведь не собираешься принять постриг?

Алиенора тихо рассмеялась.

– Нет, дитя, у меня нет стремления стать монахиней. Но после всех потрясений последних лет я поняла, что мечтаю о монастырском покое. Думаю, пора мне заверить Всевышнего, что я не столь суетна и пресыщена, как утверждают мои враги. Опять же, Фонтевро идеально расположен: близко и к Пуату, и к Нормандии.

Джоанну позабавила эта смесь набожности и практичности. Ее успокоило то, что мать не собирается оставлять светский мир ради мира духовного: ей не хотелось уступать Алиенору даже Господу. Джоанна продолжила расчесывать волосы матери, и они завели разговор о менее опасных предметах, чем оголенные нервы Ричарда. Поэтому молодая женщина растерялась, когда Алиенора вдруг спросила:

– Я не знакома с Раймундом де Сен-Жилем. Что ты о нем думаешь?

Чувствуя, как заливается краской, Джоанна порадовалась, что мать не видит ее лица. До каких пор она будет вести себя, как юная послушница при одном только упоминании имени этого испорченного человека?

– Я бы сказала, что он из того сорта мужчин, против которого матери предостерегают своих дочерей.

Алиенора снова рассмеялась:

– Да, я слышала, что он не похож на своего змея-отца. Говорят, у Раймунда страсть к женщинам, а не к власти.

– Он сказал мне, что не понимает, почему враги считают его катаром, – призналась Джоанна, – поскольку это означало бы, что он должен отказаться от всех удовольствий плоти.

И тут ее озарило, и она удивилась, как не додумалась до этого раньше. Ей хотелось узнать, не женился ли Раймунд снова, хотя она не признавалась в этом любопытстве даже самой себе, и теперь сообразила, что мать, вероятно, знает ответ. Алиенора питала к Тулузе весьма личный интерес, а значит, наверняка хорошо осведомлена о графстве и его обитателях.

– Полагаю, ты слышала, что Раймунд в прошлом году развелся со своей женой? – решилась она.

– Конечно. Я была удивлена, что он так долго цеплялся за этот брак.

Джоанна обнаружила, что бывшая жена Раймунда интересует ее не меньше вопроса, нашел ли он себе новую.

– Неужели их союз был настолько несчастливым?

– Многие ли мужчины будут счастливы с женой, пренебрегающей их ложем? – Алиенора вздрогнула, поскольку Джоанна случайно ударила ее гребнем по виску. – Ты разве не знала, что Беатриса Транкавель катарка?

Джоанна пораженно покачала головой:

– Она всегда ею была?

Алиенора пожала плечами:

– Давно известно, что Транкавели весьма расположены к катарам. Я думаю, что Беатриса уже была Верующей, когда выходила за Раймунда, и с годами стала еще более набожной. Полагаю, ты знаешь, что их священники считают плотские связи величайшим грехом, поскольку те ведут к деторождению. Они достаточно разумны, чтобы не ожидать от своих Верующих целибата, но поскольку Беатрисе хотелось вести более чистую жизнь, она с неохотой исполняла супружеский долг, уверенная, что подвергает риску свои шансы на спасение.

К счастью для Джоанны в покои вошла дама Амария, а вслед за ней пожаловали дама Беатриса и Мариам, и разговор перешел на другие темы. Но позже, лежа в постели рядом с матерью, Джоанна не могла уснуть, осаждаемая постыдными воспоминаниями, от которых ее щеки пылали жарким румянцем. В ушах у нее гремели ее же собственные насмешки над Раймундом за то, что он оставил нежеланную жену; нападки за его отказ сразу признаться в уходе Беатрисы в монастырь. Ему не хотелось этого говорить, потому что монастырь был катарский. С какой радостью его враги использовали бы это против него! И в ту ночь в саду в Бордо она тоже была ему врагом, винила за неудачный брак и даже за то, что он плохой отец для своей дочери. Теперь в ее ушах раздался голос Раймунда. «Ты всегда так скора на суд?» – спрашивал он. Тогда Джоанна даже не стала бы отрицать. Сегодня она поступила бы иначе, да вот только опоздала. Опоздала уже почти на целый год.

* * *

Ребенком Джоанна провела несколько лет в Пуатье с девушками, помолвленными с ее братьями: Констанцией, герцогиней Бретонской, и Алисой Французской. Поскольку обе были старше нее, они так и не стали подругами, тем не менее Джоанну удивило холодное приветствие Констанции, когда та прибыла в Кан, пока она не вспомнила, что герцогиня не переносит всех Анжуйцев за исключением Жоффруа. Встреча Констанции с Алиенорой прошла холодно – Джоанна пошутила потом, что они рисковали что-нибудь себе отморозить. Хотя она находилась далеко и не слышала разговора, но подумала, что аудиенция герцогини у Ричарда была нисколько не теплее. Джоанна знала, что он не любил вдову брата: его недоверие коренилось в двух вторжениях Жоффруа в Аквитанию. Но не понимала причин такой враждебности со стороны Алиеноры. А спросив, получила резкий ответ.

– Потому что она лила яд Джеффри в уши, – сказала ее мать, глядя на герцогиню Бретонскую. – Делала все, чтобы отдалить его от семьи и подтолкнуть к союзу с французским королем. А если бы не тот проклятый союз, Жоффруа никогда бы не принял участия в турнире.

Джоанна могла бы согласиться, что Хэл был податливым, как воск, но насколько могла припомнить, Жоффруа ни принадлежал к тем, кто поддается чужому влиянию, даже своей жены. Посмотрев на мать, она решила, что Алиеноре нужно назначить кого-то виновным в гибели сына, и враждебность Констанции делает из нее естественную мишень. Однако Джоанна промолчала, наблюдая, как Констанция делает скупой реверанс и уходит с помоста, задержавшись перед уходом лишь для того, чтобы неохотно поприветствовать мужа, графа Честера. Похоже, Честера встреча с женой обрадовала не больше, чем ее, и Джоанна пожалела их обоих, скованных освященным браком, как два вола, запряженных в плуг.

Когда Ричард позже присоединился к сестре и матери, Джоанна спросила, зачем Констанция приехала в Кан, раз не ищет расположения короля.

– Она хотела узнать, когда ее дочь должна отправиться в Австрию, – ответил он. – И не слишком обрадовалась, услышав, что Леопольд ожидает Энору в Вене к октябрю. Я сказал ей, что пошлю Анну к Эноре в Руан, чтобы они поближе познакомились друг с другом, но это все, что я могу сделать.

Джоанна хотела было возразить, поскольку знала, что Анна будет недовольна. Но секунду поразмыслив, поняла, что обе девушки только выиграют от этого. По крайней мере, они не будут совсем чужими, когда им придется отправиться в свадебное путешествие, нежеланное ни для одной из них.

Оглядевшись, чтобы посмотреть, не подслушивает ли их кто-нибудь, Ричард признался Джоанне и Алиеноре, что не собирается исполнять это условие Вормского пакта.

– Я ничего не сказал Констанции или Анне, так как не хотел давать им ложную надежду. Но думаю, есть большой шанс, что эти браки не состоятся. Мне сообщили, что папа послал Леопольду строгое предупреждение, потребовав освободить моих заложников и вернуть его часть выкупа, в противном случае пригрозил наложить на Австрию интердикт.

Уголки рта Ричарда опустились: эта неожиданная поддержка со стороны папы казалась ему слишком незначительной и слишком запоздалой. Где был Целестин, когда Ричард в цепях томился в темнице Трифельса?

– Я предупреждал Леопольда, что ему придется расплачиваться за долги Генриха, – с горечью сказал король. – Но он меня не слушал.

На мгновение Ричард вновь перенесся в Дюрнштейн и слышал, как Леопольд напыщенно заявляет, что они больше не вольны в собственной судьбе. Что же, если есть справедливость в Божьем мире, тот день станет одним из самых неприятных воспоминаний в жизни Леопольда.

* * *

Джон понимал, что сделал единственный разумный выбор. Как бы ни страшился он встречи с братом, Дюран прав: пресмыкаться ради короны имеет больше смысла, чем вымаливать крошки со стола Филиппа. И определенно добрым предвестием было то, что спустя несколько дней после принятого им решения принц получил тайное письмо от матери, побуждающее его встретиться с Ричардом в Лизье. Но приехав в город и дожидаясь брата, Джон все сильнее сомневался в правильности предпринятого шага. Что, если Ричард не простит? Вдруг заставит его испытать на своей шкуре, каково сидеть в темнице? Что, если письмо матери – уловка? Почему он решил довериться ей? Он видел Алиенору в деле и знал, что ее методы не назовешь ни материнскими, ни милосердными.

Его уверенность поколебалась сразу по приезде в Лизье. Хозяин, архидьякон Джон из Алансона, бывший вице-канцлер Ричарда, принял его прохладно и, провожая в солар на верхнем этаже, взбесил Джона, заметив, что гостю нет нужды волноваться.

– Король будет добрее к тебе, чем ты отнесся бы к нему, – сказал он.

Теперь Джону ничего не оставалось, кроме как ждать и пытаться удержать в узде свое слишком живое воображение. Внезапный шум снаружи заставил его подбежать к окну. Принц осторожно открыл ставни и посмотрел на переполох во дворе, неизменно возвещавший о прибытии короля. Отойдя от окна, он попытался успокоить нервы вином из запасов архидьякона, неотрывно глядя на дверь.

Когда та наконец отворилась, Джон вопреки своим стараниям сжался. На пороге стояла мать. Лицо ее было бесстрастным, но в ледяных янтарных глазах он зрел каждый свой грех, читал обвинение и приговор, но не находил ни намека на прощение.

– Мама, – промолвил он. Гордость заставляла его не отводить взгляд.

Алиенора позволила закрыть за собой дверь, но осталась стоять, где была. Все оказалось тяжелее, чем представлялось. Насколько хорошо она на самом деле знает этого незнакомца, своего сына? Ему было всего семь, когда ее заточили, и двадцать три, когда она вновь обрела свободу. Он всегда был сыном Гарри, а не ее. Королева не ожидала ощутить такую грусть, такое чувство утраты. Но при воспоминании, что этот человек совершил – предательство, которое только Бог способен простить, – в ней начал разгораться гнев, и этого ей тоже не хотелось.

– Что же, – сказала она. – Тебе хотя бы хватило смелости приехать.

Джон потянул время, наливая еще один кубок, и порадовался, что рука не дрожит. Перейдя через всю комнату, он протянул вино матери.

– Надеюсь, ты не швырнешь кубок мне в лицо, – сказал принц. – Жаль попусту растрачивать добрый напиток. Ты знаешь, почему я здесь, мама. Мне нужно, чтобы ты замолвила за меня словечко. Ты ведь единственная, к кому Ричард может прислушаться.

– Смею сказать, ты прав, Джон. Но мне нужно кое-что взамен.

Во рту у Джона пересохло, и он отхлебнул вина, в то время как Алиенора к своему даже не притронулась.

– Что именно? – осторожно спросил он. – Чего ты от меня хочешь?

– Правды. Когда два года назад я не дала тебе покинуть Англию и уехать к французскому двору, мне казалось, мы пришли к пониманию. Я сказала тебе, что всегда буду предана Ричарду, но если у него не будет сына, мое желание, чтобы наследником стал ты, а не Артур. И я обещала, что сделаю для этого все от меня зависящее. Почему тебе этого оказалось недостаточно, Джон?

Джон не стал увиливать, понимая, что его поступкам нет оправдания. Нет способа отбелить сговор с королем Франции, отрицать, что, если бы их план удался, Ричард сидел бы в какой-нибудь Богом забытой французской темнице и молил о приходе смерти. Такое невозможно как-то разумно объяснить или сослаться на помрачение рассудка. Он мог сказать лишь правду, какой бы жестокой та ни была.

– Можешь мне не верить, но я собирался придерживаться нашего соглашения.

– И почему же не стал?

– Потому что плен Ричарда сместил баланс. Я и правда не верил, что брат вернется, вновь когда-нибудь обретет свободу. Только не с такими врагами, которых он нажил. Корона внезапно оказалась на расстоянии вытянутой руки, и я сделал свою ставку.

Алиенора закусила губу. Она просила откровенности и получила ее – бесстыдную, без угрызений совести и сожалений. Как же они с Гарри так оплошали? Почему не смогли взрастить в сыновьях братскую любовь?

Ее долгое молчание стало казаться Джону зловещим.

– Так что, – выдавил он, когда дольше уже не смог терпеть, – ты заступишься за меня перед Ричардом?

Она бросила на него взгляд, который он не мог разгадать.

– Уже заступилась.

Облегчение Джона было глубоким, но недолгим. Так значит, вся эта сцена – одна из ее проклятых игр. Неужели она не могла сказать ему с самого начала?

– Спасибо, – сказал принц, и даже в его собственных ушах это прозвучало неубедительно.

Не поверила ему и Алиенора, но она не искала благодарности. Королева знала, как мало значит благодарность в их мире.

– Если ты попытаешься выглядеть слегка раскаявшимся, – сухо сказала она, – это поможет. Только не трать зря время, рассказывая Ричарду, как сильно тебе жаль. Как ему прекрасно известно, жалеешь ты лишь об одном – что проиграл.

Обуреваемая внезапным желанием поскорее с этим покончить, Алиенора повернулась, и когда Джон не последовал за ней, обернулась и посмотрела на него через плечо.

– Ричард внизу, в большом зале. И время подходящее – ни хуже и не лучше любого другого.

– В большом зале? – испуганным эхом отозвался Джон.

Он считал достаточным наказанием необходимость смирить свою гордыню наедине с Ричардом и сжался от необходимости унижаться перед полным залом враждебно настроенных свидетелей. Принц открыл рот, чтобы возразить, но сдержался. Как и Ричард, его мать судила других людей по стандартам, не дававшим скидку на присущие человеку слабости. Ричард оценивал мужчин по готовности пролить кровь, поставить свою жизнь под удар меча. Устраиваемые матерью проверки были более хитрыми и сложными. Она могла простить хитрость и предательство, но не слабость. И прежде всего, она ожидала, что мужчина должен отвечать за последствия своих поступков.

– Веди меня, – промолвил он с натянутой улыбкой. – Упаси нас Господь заставлять короля ждать.

* * *

Ричард восседал на помосте в дальнем конце зала, вполуха слушая архиепископа Кентерберийского. Его мысли постоянно обращались к тому, что происходит в соларе у них над головами. Когда его мать скользнула на свободное место слева от него и кивнула, он поднял глаза. По внезапно воцарившейся тишине король понял, что в зал вошел его брат. Толпа поспешно раздалась в стороны, освобождая путь к помосту. Ричард думал, что сумел потушить гнев, но угли еще тлели, и, глядя как Джон проходит самый долгий, вероятно, путь в своей жизни, чувствовал, как искра ярости разгорается снова. Будто уловив это, Алиенора осторожно положила свою руку на его, и Ричард накрыл ее ладонью, безмолвно заверяя мать, что не нарушит обещания. Он помилует Джона за то, что в их жилах течет одна кровь. Но сперва выпустит Джонни немного этой самой крови – у него есть на это право.

– Монсеньор. – Остановившись перед помостом, Джон медленно отстегнул ножны и положил их на ступени, затем опустился на колено. – Мне нечего сказать в свое оправдание, я могу лишь просить у тебя прощения, хотя я знаю, что не заслуживаю его.

Ричард изучал младшего брата, замечая пульсирующую на горле жилку, испарину, выступившую на лбу. Решив, что Джон вот-вот выскочит из собственной шкуры, король поднялся на ноги.

– Что же, ты здесь, а это кое-что значит. И наша госпожа мать просит простить тебя. Это значит еще больше. Полагаю, я должен просто порадоваться тому, что при всей твоей склонности к предательству заговорщик из тебя, по счастью, никудышный. – Он подождал, пока утихнет смех, а принц зальется краской. – Не нужно бояться, Джон. Ребенка не наказывают за то, что он послушался плохого совета. Это те, кто сбил тебя с пути, ощутят на себе мой гнев. – Ричард протянул руку, помогая брату встать.

Присутствующие послушно захлопали, и Ричард воспользовался шумом, чтобы сказать Джону на ухо:

– Может, твоя кровь и купила тебе прощение, Джонни, но за графство цена будет выше. Выше, чем ты способен заплатить. Я не верну тебе титулы и земли, пока не буду уверен в том, что ты их заслуживаешь… Если вообще когда-нибудь верну.

Встретившись с ним взглядом, Джон кивнул.

– Я понимаю, – бесстрастно сказал он. – Я запомню твою щедрость, брат. Можешь в этом не сомневаться.

* * *

Умея убедительно лгать другим, Джон редко обманывал самого себя – для этого он унаследовал слишком много анжуйской самоиронии. Да и праведный гнев не входил в число эмоций, изначально присущих его характеру. Поэтому он понимал, что дешево отделался, учитывая тяжесть его преступлений. Но это знание никак не успокаивало уязвленную гордость. Снисходительное прощение Ричарда ранило сильнее, чем унизительное покаяние в грехах, потому как напомнило ремарку брата, когда тому сообщили о стремлении Джона похитить при помощи Филиппа английскую корону. «Джон не из тех, кто способен завоевать королевство. Достаточно кому-нибудь оказать хотя бы малейшее сопротивление», – бросил тогда Ричард. Действительно ли он верил в это? А его епископы и бароны? Они все сочли его, Джона, настолько никчемным?

Он выдержал тяжкое испытание, призвав на помощь все свое мужество. Не обращал внимания на взгляды, даже улыбнулся, когда Ричард в знак королевской милости великодушно передал крупного лосося под соусом на его конец стола. Но при первой же возможности Джон сбежал из зала в относительное уединение сада, благодарный за возможность скрыться в темноте вдали от любопытных глаз. Теперь, когда больше не нужно бояться темницы или изгнания за измену, он понимал, что впереди его ждет ухабистая дорога. Есть ли надежда вернуть доверие Ричарда? Но пока этого не произойдет, ему предстоит быть нищим на чужом пиру. И более того, иметь дело с презрением не только Ричарда. Он читал насмешку в глазах других. Даже если завтра Господь сразит Ричарда, и он, Джон, сядет на трон, как долго сможет править тот, кого не уважают и не боятся?

«Куда лучше прослыть жестоким, чем бессильным», – язвительно подумал он и обернулся на звук шагов. В нескольких футах от него стояла сестра. Принц не ожидал увидеть Джоанну в Лизье и не обрадовался, что она стала свидетельницей его публичного унижения, поскольку они хорошо ладили в детстве. Воспоминания о позоре были так свежи, что его самообладание наконец дало трещину.

– Если ты пришла пожалеть меня, мне этого не нужно!

– Хорошо, потому как я не думаю, что ты заслуживаешь сочувствия.

Они молча смотрели друг на друга. Джон сразу узнал сестру, как только увидел ее на помосте, хотя прошло почти двадцать лет. Красивая девочка превратилась в красивую женщину, которая, наряду с их матерью и половиной христианского мира, считала, что его братец Ричард способен ходить по воде. Отношения Джона с семьей всегда были неустойчивыми, исполненными двусмысленности и неопределенности. Даже до того, как позор и заточение стерли ее из его жизни, мать была для него лишь прекрасной незнакомкой. Его миром правил отец, внушавший мальчику, которым Джон когда-то был, трепет, восхищение и страх. Братья были намного – на одиннадцать, девять и восемь лет – старше его, и будто жили на каком-то далеком берегу, оставив младшего цепляться за крошечный островок отцовской благосклонности. Островок, рискующий в любую минут затонуть в бурливом анжуйском море. Только с Джоанной было просто – до тех пор, пока ее не выдали замуж за короля Сицилии, лишив Джона единственного друга детства.

– Восемнадцать лет… Нам нужно многое узнать друг о друге, – сказал он, стараясь казаться спокойным и даже беспечным. – Я начну. Единственная женитьба, ни одного ребенка, рожденного в браке, и несколько вне оного, два предательства и одно очень прилюдное помилование.

Джоанну не обманул его беззаботный тон.

– А у меня брак, материнство и вдовство.

Джон удивил ее, отбросив свой щит сарказма, из-за которого появился на миг тот самый брат, которого она помнила.

– Мне следовало написать тебе, когда твой сын умер, Джоанна.

– Тебе не было и пятнадцати, Джонни.

– Все равно, я должен был написать. – Он подошел ближе к ней, выйдя из тени на лунный свет. – Почему ты пошла за мной в сад?

Джоанна подумала, как странно видеть зелено-золотистые глаза матери на другом лице.

– Ты помнишь, как я называла тебя, когда мы ссорились? Котик Джонни. Ты всегда совал нос туда, куда не следовало.

– Помню, – ответил он со слабым намеком на улыбку. – Мне это никогда не нравилось.

– Я не могла не вспомнить об этом, глядя на вас с Ричардом в большом зале. Сарацинская пословица гласит, что у кошки семь жизней. Ты поставил на кон седьмую, Котик Джонни. Ты это понимаешь?

– Черт, Джоанна, конечно понимаю!

Она не обратила внимания на вспышку этого оборонительного гнева.

– Слава Богу, коли так, – серьезно сказала женщина. – Я боялась, что ты не поймешь. Я знаю Ричарда, и знаю, что он больше не простит тебя, Джонни. Следующий раз станет для тебя последним. Ради себя самого – ради всех нас – я надеюсь, что ты этого не забудешь.

Джоанна подошла ближе и поцеловала брата в щеку. Чувствуя себя так, будто попрощалась с детством, она повернулась и пошла обратно в большой зал, оставив его в саду одного. Джон стоял неподвижно, глядя ей вслед.

* * *

Одной из причин, из-за которых Ричард проявлял такое нетерпение покинуть Портсмут, было известие, что французский король обложил осадой Верней, стратегически выгодно расположенный замок. Такую потерю Львиное Сердце допустить не мог. Уверенный в скорой помощи короля, гарнизон презрительно отверг требование Филиппа о сдаче; воины насмехались над Капетом с парапета и нарисовали нелицеприятную карикатуру на него на стене замка. Ричард собирался двинуться под Верней, как только удастся примириться с Джоном, и в день своего отъезда порадовался прибытию Меркадье, этого пользующегося дурной славой капитана наемников. С гордостью носящий зловещий шрам, прорезавший неровную тропинку от скулы к подбородку и приподнявший в ухмылке уголок рта, обладатель глаз голодного ястреба, взгляд которого выдерживали немногие, этот хладнокровный сын юга заслужил такую репутацию в мясорубках на поле бое, что она соперничала с некоторыми легендами о короле, которому он служил. Ричарда печальная известность Меркадье не волновала, для него были важны его непререкаемая преданность и полное бесстрашие. Поэтому он встретил командира рутье настолько тепло, что это встревожило клириков, по мнению которых все наемники были безбожниками, а сам Меркадье являлся отродьем сатаны.

Ричард давал указания рыцарям, которым предстояло сопровождать Анну в Руан, Алиенору в Фонтевро, а Джоанну в Пуатье, когда обратил внимание на загадочный обмен репликами между Андре и Меркадье.

– Он с тобой? – спросил у наемника Андре.

Заметив недоуменный взгляд Ричарда, его кузен хитро улыбнулся:

– У нас для тебя сюрприз, сир. Ждет во дворе.

Оглядевшись, Ричард понял, что все вокруг посвящены в тайну Андре и Меркадье, даже его сын Филипп улыбался. Первой мыслью короля было, что с Меркадье приехал граф Лестер, но тот вряд ли стал бы прятаться снаружи. Раздосадованный тем, что Андре отказывается открыть секрет, Ричард попрощался с женщинами и поспешил прочь из большого зала, посмотреть, что затеял кузен на этот раз.

Государь остановился в дверях настолько резко, что идущие следом врезались в него. Ричард не услышал их смущенных извинений, потому что все его внимание было приковано к буланому жеребцу, которого держался светящийся от радости молодой конюх. Приняв от юноши поводья, Ричард потрепал рукой бледно-золотистую холку и рассмеялся, когда в ладонь ткнулся теплый нос.

– Помнишь меня, да? – произнес он и вскочил в седло.

Андре рассказывал что-то про транспорт для перевозки лошадей, выброшенный на берег в Сицилии, а потом добравшийся-таки до Марселя, но Ричард не слушал. Он ощущал рвущуюся наружу энергию кипрского боевого коня, его готовность мчаться вперед, вспомнил свист ветра в ушах и сарацин.

– Теперь ты будешь гоняться за французами, Фовель, – пообещал он жеребцу.

Повинуясь команде, Фовель рванулся, как выпущенный из арбалета болт, и вихрем пересек двор. Вокруг рассмеялись, захлопали и поспешили к своим лошадям, поскольку Ричард и Фовель уже вот-вот грозили скрыться из виду.

* * *

Из Лизье Ричард поскакал в Тюбеф, находящийся всего в двенадцати милях от осажденного Вернея. Там он встретил рыцаря из гарнизона, которому удалось проскользнуть под покровом темноты в поисках подмоги, поскольку французские мангонели неумолимо разрушали укрепления замка. Ричард немедленно выслал отряд рыцарей, пехотинцев и арбалетчиков для усиления гарнизона, затем отрядил еще одно подразделение, чтобы перерезать пути снабжения Филиппа. Ричард благодарил Бога, что близится час расплаты с французским королем, но когда тридцатого мая он прибыл под Верней с основной частью армии, то обнаружил, что Филипп отступил, и осада снята. Государь пообещал щедро вознаградить гарнизон, хотя отступление врага подпортило ему триумф.

Захваченные в плен французы рассказывали несвязную и запутанную историю, заявив, что их король внезапно два дня назад уехал из лагеря, оставив отряд продолжать осаду замка. Но отъезд Филиппа деморализовал оставшихся, и они разбежались, едва заслышав о подходе Ричарда. Позже английский король узнал, что Филипп ускакал в ярости, узнав про судьбу Эвре. В стремлении выказать столь внезапно пробудившуюся преданность, Джон вернулся в Эвре и легко туда проник, поскольку новость о его переходе на другую сторону еще не разлетелась. Принц с легкостью завладел городом, обезглавил большую часть гарнизона, а остальных заточил в подземелья замка. Разъяренный предательством бывшего союзника, Филипп помчался к Эвре, намереваясь заставить Джона заплатить за предательство, уничтожившее все шансы французов взять Верней. Филипп отбил Эвре, но обнаружил, что Джон уже ушел, и поскольку изменник оказался вне досягаемости, выместил зло на городе и его жителях, позволив своим воинам насиловать и грабить, не щадя даже церквей. Поговаривали, что король лично поджег аббатство святого Таурина.

То был уже не первый случай, когда нрав Филиппа прорывался наружу: после разочаровавшей его встречи с Генрихом он срубил Вяз Мира, а после того, как граф Лестерский перехитрил его при Руане, приказал разломать свои же осадные орудия. Но даже французских хронистов потрясли обугленные руины Эвре, и как только распространились слухи о его участи, население Нормандии и городов к югу от нее ощутили страх. Войны всегда жестоки, а невинные и беззащитные страдают чаще остальных. Эта война, однако, обещала стать еще более кровавой, чем обычно, потому что ненависть между французским и английским королями пылала сильнее, чем пожары, истребившие большую часть Эвре.

Глава IV

Пуатье, Пуату

Июнь 1194 г.

Родители Беренгарии были счастливы вместе. Конечно, это был брак из государственных соображений, но они полюбили друг друга, и когда Санча умерла, рожая младшую сестру Беренгарии, Бланку, Санчо больше не женился. Беренгарии исполнилось всего девять, когда она лишилась матери, но отец и старший брат оживляли образ Санчи, делясь с девочкой воспоминаниями. Она понимала, что это был не типичный королевский брак и думала, что вступает в собственный с реалистичными ожиданиями. Молодая женщина довольствовалась взаимным уважением, надеясь, что со временем в их саду вырастет и любовь. Но все оказалось не так, как ей представлялось.

Беренгария волновалась, выходя за Ричарда, зная, как решительно изменится ее мир, когда она станет его королевой. С их первой встречи на Сицилии ее накрыло бурной анжуйской волной. Беренгарию растили в строгости, и поначалу девушку беспокоило, что она наслаждается поцелуями и ласками жениха – ей страшно было впасть в тяжкий грех похоти. Но Джоанна оказалась куда лучшим советчиком в вопросах брака, чем падре Доминго, ее исповедник, и заверила ее, что испытываемое ею чувства – это желание, а не похоть. А желание есть часть замысла Господня, поскольку многие верили, что женщина не способна зачать, не пережив наслаждения. Когда они с Ричардом поженились, Беренгария обнаружила, что ей нравится исполнять супружеский долг, нравится близость, нравится привлекать безраздельное внимание супруга, что случалось, похоже, только в постели.

В последние недели она перебирала в памяти все воспоминания об их браке, отчаянно пытаясь найти ответ, какой-нибудь намек, почему все вдруг пошло не так. Но не находила. Несмотря на опасности путешествия и тяготы жизни в военном лагере, большую часть времени она была счастлива. Ей нравилось быть женой Ричарда. Он главенствовал в любом обществе, всегда находясь в центре внимания. Такими, как он – отважными воинами – больше всего восхищались в их мире, и она гордилась тем, что замужем за таким прославленным полководцем, спасителем Священного города. Как ей казалось, он тоже был доволен своей юной супругой, и Беренгария верила, что, вернувшись домой, они заживут более предсказуемой жизнью, и ей больше не нужно будет бояться стать вдовой прежде, чем настоящей женой. Дома она сможет принимать его гостей, раздавать милостыню, выслушивать прошения, управлять королевским домом и исполнить главный долг королевы: рожать детей.

Это единственная змея в ее Эдеме: неспособность забеременеть. С обычной для нее откровенностью Джоанна напомнила ей, что в разгар войны у нее выдавалось не так много возможностей разделить ложе с Ричардом, и испанка сама прекрасно это знала. Ричард не упрекал ее. Напротив, когда однажды ее истечения настолько запоздали, что в ней затеплилась надежда, король сказал, что безопаснее не забеременеть, пока они не покинут Святую землю, и напомнил, что эта страна не слишком подходит для младенцев, женщин и детей, вообще для любого человека, не родившегося и не выросшего здесь.

Даже не забеременев так быстро, как ей хотелось, Беренгария не потеряла уверенности, что все случится в Богом назначенное время. Однако к концу пребывания в Утремере ее довольство новой жизнью и браком пошатнулось. Ее потрясла неудача Ричарда при взятии Иерусалима. Беренгарии не приходило в голову сомневаться в его опыте военачальника, и когда он сказал, что это было невозможно, она смирилась. Однако горевала не меньше, чем его солдаты, и испытала горькое разочарование, когда король отклонил предложение Саладина посетить иерусалимские святыни. Когда он, наконец, признался ей, что не считает себя вправе увидеть их, не исполнив свой обет, Беренгария преисполнилась гордости, что муж не принял от неверных того, чего не смог получить с Божьего благословения. Но все равно, она втайне плакала по Священному городу, который не увидит никто из них.

Возможно ли, что он ощутил ее разочарование? Почувствовал, что она винит его за неудачу в освобождении Иерусалима? Но тогда, конечно же, он сказал бы что-нибудь? Или нет? Беренгария начала задаваться вопросом, насколько хорошо знает своего мужа. Находясь почти при смерти в Яффе, он не послал за ней, и это вызывало сомнения, которые она не только не хотела взвешивать, но даже отказывалась признавать их существование. Она смогла убедить себя, что он держал ее в стороне, чтобы не подвергать опасности. Теперь его решение представало с более неприятной стороны. Как часто Ричард доверялся ей? Искал ли иной близости, кроме плотской? Да, они связаны священными узами брака, но по большей части остаются незнакомцами, делящими постель.

Так или иначе, но ни одно из этих безрадостных предположений не объясняло, почему муж вдруг решил держать ее на расстоянии. Джоанна права, они расстались в хороших отношениях. Так что же встало между ними? Если она ничем не оскорбила супруга, почему же он откладывает их воссоединение?

Кроме того, Беренгарии было одиноко: Джоанна еще не вернулась, прислав весточку, что на некоторое время задержится в аббатстве Фонтевро. Беренгария не обижалась, что золовка проведет некоторое время с матерью, но очень скучала по Джоанне, ведь в последние три года они виделись ежедневно. В начале июня к ней неожиданно нагрянул брат Санчо. Он разорял земли мятежников Жоффруа де Рансона и графа Ангулемского и сейчас направлялся на север, чтобы вместе с Ричардом осадить замок Лош. Беренгария пришла в восторг. Санчо привез долгожданные новости из дома, рассказы о ее сестрах Констанце и Бланке и весточку от младшего брата Фернандо, который написал, что при дворе императора с ним обращаются хорошо.

Но даже нежданный визит Санчо оказался палкой о двух концах. По его мнению, сестра давно должна была быть в Англии с мужем, и хоть и старался не подавать вида, был сбит с толку тем, что она еще не виделась с Ричардом. Беренгария была достаточно унижена тем, что свита знала о ее положении, но то, что теперь о нем узнала семья, ужасало намного сильнее. Однако худшее ждало впереди. Санчо отвечал уклончиво всякий раз, как только речь заходила про отца, и в конце концов признался, что Санчо-старший болен. Отец всегда отличался хорошим здоровьем, но ему исполнилось шестьдесят два – возраст, когда мужчины становятся подвержены всевозможным опасным хворям. Когда брат отправился в Лош, Беренгария передала с ним письмо для Ричарда, такое же скупое и лаконичное, как и любое из писем мужа, а затем проводила бесконечные часы, молясь о выздоровлении отца и стараясь не думать об отсутствующем супруге.

* * *

Зная, как наверняка несчастна теперь Беренгария, Джоанна чувствовала себя немного виноватой, что так надолго задержалась в Фонтевро. Но когда Алиенора получила письмо от внучки, графини Першской, Джоанна снова отложила отъезд, поскольку очень хотела увидеться с Рихенцей. Молодая женщина совсем не походила на свою мать, старшую сестру Джоанны, так как она уродилась чернявой, в отца, но обладала не меньшей красотой и обаянием, чем мать, и они с Джоанной сразу друг другу понравились. Рихенца, как и ее братья Вильгельм и Отто, выросла при английском королевском дворе. С Алиенорой и Ричардом ее соединяла тесная дружеская связь, что стало теперь для Рихенцы причиной большой печали.

Она сконфуженно объясняла Алиеноре и Джоанне, что у ее супруга просто не оставалось выбора. Не подчинившись призыву французского короля, он мог потерять все свои земли во Франции. Будь воля Рихенцы, она бы на это пошла, поскольку любила дядю, но так же сильно она любила и мужа, и юного сына. Так или иначе, решение принимала не она, а Жофре. Теперь, когда Ричард вернулся, Жофре опасался за свое будущее, и потому, когда Рихенца предложила навестить свою бабушку, охотно с ней согласился. Муж надеялся, что Рихенца сумеет объяснить своей анжуйской родне почему он бросил английского короля, однако без особого оптимизма, поскольку слышал одну из строф песни, сочиненной Ричардом в немецком плену, весьма популярной среди трубадуров и труверов:

Мои друзья, которых я любил и все еще люблю,

Властители из Перша и Кайе,

Я отвергаю недоказанные слухи —

Я вас не предавал!

Навечно запятнает вас

Позора недостойного печать,

Коль руку вы поднимете на пленника,

Сокрытого во тьме.

Рихенца старалась изо всех сил – подчеркивала вынужденность поступка Жофре и его родство с Филиппом, благодаря которому неповиновение французскому королю становилось еще труднее. Алиенора встретила ее достаточно ласково, дав понять, что не винит Рихенцу в измене Жофре. Однако бабушка не говорила о нем, и Рихенца не решалась попросить Алиенору замолвить за мужа словечко перед Ричардом. Рихенца обожала Алиенору, но знала, что бабушка далеко не так отходчива, какой была ее мать.

На второй день своего визита, прогуливаясь в саду аббатства возле покоев Алиеноры, она решила рискнуть и довериться тете.

– Мужчине так трудно служить сразу двум сюзеренам, – со вздохом сказала она. Джоанна согласилась, и это воодушевило Рихенцу продолжить: – Как думаешь, тетя Джоанна, простит ли дядя Ричард Жофре и меня?

– Тебя он простит, Рихенца. – Увидев, что племянница огорчилась, Джоанна обняла ее и увлекла к скамье. – Ты должна это понять, Рихенца. Ричард не в настроении прощать. Покинув Верней, он отобрал замок Бомон-ле-Роже у графа Меланского, который, подобно Жофре, переметнулся к Филиппу. Потом отправился в Тур, где жители без колебаний распахнули ворота перед французским монархом. Брат лишил владений каноников из Сен-Мартена, поскольку их приорат близок к Капетингам так, как Фонтевро к нашей семье, а с жителей города потребовал две тысячи марок за возвращение королевской милости. Так что, как видишь, сейчас он более склонен наказывать, чем прощать.

Рихенца оценила честность тети, поскольку всегда предпочитала смотреть трудностям в лицо. Но она не собиралась легко сдаваться, по крайней мере, пока не услышит плохую весть от самого Ричарда. Он находился на расстоянии всего пятидесяти миль, осаждал Лош. Рихенца поедет к нему туда и постарается объяснить, почему Жофре присоединился к королю Франции. Однако таких подвигов от нее не потребовалось – когда они с Джоанной ужинали с аббатисой Матильдой в ее гостевом зале, в аббатстве поднялся переполох из-за неожиданного визита английского короля.

Держась в сторонке, Рихенца наблюдала, как радостно приветствуют Ричарда его мать, сестра и приоресса Ализа Бретонская. Последняя выказывала такое восхищение, что пожилая аббатиса бросила на нее хмурый взгляд. Ализа явно нисколько не раскаивалась в своей несдержанности, и потому Рихенце тут же понравилась эта юная монашка, ее ровесница, с виду лет двадцати двух. Свиту Ричарда отправили обедать с монахами в аббатство Сен-Жан де л’Аби – уникальность устройства обители в Фонтевро состояла в том, что тамошняя аббатиса распоряжалась как женщинами, так и мужчинами. Для Ричарда же, Андре, Моргана, Гийена и мастера Фулька Матильда поспешно приказала приготовить места за ее столом. Только тогда Ричард, оглянувшись, заметил племянницу.

Рихенца затаила дыхание, пока он не улыбнулся, а когда король раскинул руки, с благодарностью нырнула к нему в объятия.

– Мне так жаль, дядя…

– Тебе не за что извиняться, девочка, – он наклонился, поцеловал ее в щеку и продолжил: – Но твоему мужу – есть.

– Знаю, – согласилась она, приободренная его деловым тоном. – Жофре казалось, что у него нет выбора, дядя. Он потерял бы свои земли в Перше, если бы бросил вызов французскому королю.

– А так он лишился земель в Англии. Я приказал конфисковать его поместья в Уилтшире и Бедфордшире в пользу короны. – Ричард взял племянницу за подбородок и приподнял ее голову. – Но земель из твоего приданого это не касается – они по-прежнему твои.

Рихенца просияла от облегчения. Если случится худшее и Жофре потеряет Перш в этой проклятой войне, ее сыну все равно останется внушительное наследство. Ричард весьма щедро обеспечил ее, устраивая этот брак.

– Чему ты так удивляешься, Рихенца? В конце концов ты моя любимая племянница.

– На этот титул не так уж много претенденток, дядюшка Ричард.

Они рассмеялись, поскольку это была их дежурная шутка: Ричард не был знаком с дочерями своей сестры Леоноры в Кастилии, а его невестка Констанция приложила все усилия, чтобы настроить Энору против всех Анжуйцев. Королю хотелось рассказать племяннице, что он планирует рано или поздно вернуть земли Жофре. Но она могла передать это мужу, намекая на будущее прощение, а Ричард твердо решил, чтобы Жофре провел несколько бессонных ночей из-за королевской опалы. Жофре нравился Ричарду, и он не собирался осложнять жизнь мужу своей племянницы, но за пошатнувшуюся преданность нужно платить.

– Пойдем, девчонка, – сказал он. – Пора обедать.

Они сели за стол, на который подали свежевыловленную рыбу из садков аббатства. Алиенора склонилась к Ричарду, чтобы спросить об осаде. Она лучше многих знала, насколько сложную задачу представляет собой замок Лош, поскольку некоторое время просидела там, попав в плен к людям мужа.

– Полагаю, твое присутствие здесь означает, что осада проходит удачно?

– А, она закончилась, – беспечно отозвался Ричард. – Сколько времени все заняло, Андре? Дня два или три?

– Два с половиной, я думаю, – также небрежно отозвался Андре, потянувшись за куском хлеба.

Алиенора недоверчиво посмотрела на них.

– Ты взял Лош за каких-нибудь два с половиной дня?

– Нет… за два с половиной часа.

Глядя на удивленные лица всех женщин, Ричард и Андре расхохотались и принялись с удовольствием отвечать на посыпавшиеся вопросы. Алиенора молча слушала, в душе у нее боролись мать и королева. Она разбиралась в войне получше большинства женщин, и то, что Ричард взял Лош за пару часов, означало невероятно яростный приступ с ее сыном в самой гуще боя.

Джоанна обрадовалась, узнав, что Ричард захватил более двухсот пленных. Юридически он имел право казнить гарнизон, поскольку замок был взят штурмом, но бойня, устроенная Джоном гарнизону в Эвре, оставила дурной привкус. Она знала, что Ричард может быть очень безжалостным, когда это необходимо: ей до сих пор неприятно было вспоминать о казни гарнизона Акры, и она боялась, что эта война с Филиппом зальет землю реками крови.

– Почему брат Беренгарии не приехал с тобой? – спросила она, потому что хотела встретиться с Санчо, который, как говорили, был ростом более семи футов; ей трудно было представить себе человека выше Ричарда на целую голову.

Улыбка Ричарда исчезла.

– Когда я добрался туда, Санчо уже уехал. Его люди сказали, что ему пришлось поспешить обратно в Наварру: по известиям оттуда, его отец серьезно болен и уже не поправится. Когда ты собираешься вернуться в Пуатье, Джоанна? Мне кажется, если ты будешь с Беренгуэлой, ей станет намного легче.

– Я уеду завтра, – пообещала она, и, когда Ричард сказал, что передаст с ней письмо для Беренгуэлы, поколебавшись, добавила: – Она захочет знать, когда ты приедешь. Что мне сказать ей?

Хотя Джоанна постаралась придать голосу нейтральный оттенок, Ричард поймал себя на том, что оправдывается.

– Скажи, что я приеду, как только смогу, – отрезал он.

Когда сестра кивнула, король нахмурился, поскольку подозревал, о чем она думает. Не кажется ли ей, что Филипп любезно соизволит приостановить военные действия, пока король английский будет навещать свою жену в Пуату? Этот подлый хорек мигом залезет в курятник, стоит ему узнать, что сторожевой собаки нет дома. Единственный способ положить конец этой войне – прижать этого Иуду к стенке и принудить к сражению.

Глядя на сестру, он сомневался, что она по-настоящему осознает, насколько пугающе трудной задачей является возврат всего, утраченного им за время плена. Поставив кубок с вином, Ричард повернулся к Джоанне и стал просвещать ее насчет суровых реальностей войны. Филипп удерживает большую часть Нормандии к востоку от Сены, включая порты Дьепп и Трепор. Теперь в его руках замки, от которых рукой подать до самого Руана. Более того, забрав у Фландрии графство Артуа, Филипп располагал более значительными ресурсами, чем его предшественники. Хотя Джоанна слушала внимательно, Ричард почувствовал, что она все еще не понимает. Не поймет и жена. Ну, так тому и быть. Его обязанности как короля главенствуют над остальными, и Беренгуэла должна принять это.

После обеда Алиенора спросила Ричарда про захват Филиппом Фонтена; это ее встревожило, потому что замок расположен всего в четырех милях от Руана. Ричарда и Андре этот факт не беспокоил: они насмехались над французским королем за то, что тот потратил целых четыре дня на взятие такой маленькой и слабо защищенной крепости и рассмешили настоятельницу Ализу, заявив, что она со своими монахинями и то управилась бы быстрее. Алиенора не удивилась, когда Ричард сказал, что завтра ему нужно вернуться к армии. Она знала, что в последние недели сын практически жил в седле, и это вряд ли изменится в ближайшее время. Королева собиралась спросить, известно ли ему о результатах вторжения Генриха на Сицилию, когда в зал препроводили гонца.

Его направил сенешаль Нормандии, и по растрепанному виду посланца Ричард понял, что дело срочное. Выхватив письмо, он сломал печать и поспешно прочел его.

– Иисус распятый! – Побледнев, государь нашел глазами Андре: – Лестер попал к французам в плен!

Немедленно поднялся шум, женщины испугались не меньше мужчин.

– Как это случилось? – спросила Алиенора сына, который продолжил читать письмо.

– Когда французы, срыв укрепления Фонтена, отступали, граф всего лишь с двадцатью рыцарями предпринял вылазку из Руана, чтобы напасть на них. – Ричард сердито тряхнул головой. – Как он мог быть таким безрассудным?

При этих словах его друзья, мать и сестра закатили глаза, но он не заметил. Смяв пергамент в кулаке, Ричард швырнул его на пол.

– Его под охраной отправили в замок Этамп.

Все понимали, что это значит – вызволить оттуда пленника невозможно.

– Филипп держит в Этампе свою постылую жену Ингеборгу, – едко заметила Алиенора. – Он может сберечь деньги, заперев их вместе.

Аббатиса Матильда удивилась, что король настолько ошеломлен, ибо считала его привычным к перипетиям и жестокостям войны. Не понимала она и общего огорчения, ведь граф Лестерский известен во всем христианском мире своими подвигами на Святой земле, и с таким знатным и прославленным узником наверняка будут хорошо обращаться. Но когда она потихоньку поделилась своими мыслями с Алиенорой, королева только молча посмотрела на нее, и в ее ореховых глазах мелькнуло нечто, от чего пожилая аббатиса содрогнулась. Настоятельница дала себе обет молиться за графа, ибо король и его мать явно полагают, что граф Лестерский нуждается в молитвах.

* * *

В начале июля Филипп вторгся в Турень. Он дошел до Лиля, когда разведчики предупредили, что в Вандоме его поджидает армия английского короля, преградив путь в долину Луары. Филипп поспешно отступил на несколько миль к Фретвалю и устроил совет со своими военачальниками.

* * *

В Вандоме, маленьком городке к северу от Тура, не было оборонительных стен, и его жители вполне обоснованно тревожились из-за возможной битвы неподалеку. Граф Вандомский куда-то исчез, но аббат Святой Троицы храбро явился в лагерь английского короля, чтобы потребовать королевской защиты для его аббатства и их реликвии, Святой Слезы, пролитой Спасителем, как гласила легенда, у могилы Лазаря. Ричард унаследовал от отца некоторую предвзятость к церковникам и быстро вышел из себя, но тут же забыл про аббата, когда прибыл герольд французского короля.

Он прискакал под белым флагом перемирия, однако тон его был воинственным. Осадив лошадь перед Ричардом, гонец с бравадой, которая понравилась бы Филиппу, передал сообщение от своего господина, сообщив, что король Франции намерен дать завтра поутру сражение.

Ричарда это не впечатлило.

– Передай своему королю, если наутро он не появится, я сам к нему приду.

Андре, Вильгельм Маршал и Гийен де л, Этанг подошли к Ричарду и наблюдали, как герольд покидает лагерь под хор насмешек и улюлюканье.

– Думаешь, завтра нам предстоит битва, сир? – спросил Гийен, удивленный вызовом Филиппа, поскольку настоящие большие сражения были крайне редки.

– Раньше снег в аду пойдет, чем этот трус встретится со мной на поле боя. – Ричард кивком подозвал Варина Фиц-Джеральда. – Отправь в лес дозорных, пусть приглядят за лагерем Филиппа.

Повернувшись к остальным, он продолжил:

– Я хочу, чтобы мы были готовы выступить с первыми лучами солнца. Битва завтра состоится, но произойдет по моему желанию, а не по воле Филиппа.

* * *

Ричард проснулся за несколько часов до рассвета. Король не помнил свой сон, но точно знал, что он был не из приятных, поскольку с момента пленения графа Лестерского кошмары посещали его очень часто. Невозможность контролировать собственный разум приводила его в бешенство. Почему он должен вновь и вновь возвращаться к тому, что давно пережито и забыто? Король пытался заставить церковь вступиться за Лестера, но Филипп отклонил все предложения о выкупе. Что ж, если сегодняшний день пройдет так, как он рассчитывает, французский король сам окажется пленником.

Лагерь англичан просыпался, люди, зевая, завтракали сухими лепешками и элем. Ни для кого не секрет, что солдаты частенько прибегают к жидкой храбрости, чтобы ослабить напряжение перед боем. Большинство воинов за всю жизнь ни разу не участвовали в настоящем сражении, поскольку обычными методами ведения войны были осады и рейды, известные как шевоше. Но армия Ричарда была опытнее многих, большинство солдат воевали вместе с ним еще в Святой земле, а наемники Меркадье были прирожденными убийцами, других капитан не принимал.

Ричард только что назначил Вильгельма Маршала командовать резервом. Молодые рыцари часто уклонялись от этого, боясь лишиться славы, к которой все стремились. Но Вильгельму оставалось три года до пятидесяти, и ему ли было не знать, что армия без резерва полностью во власти судьбы, будучи уязвима перед контратакой врага, и Ричарда обрадовало то, что он воспринял назначение как почет, каким оно и являлось. Вокруг них начали собираться другие военачальники, и тут раздался крик, заставивший всех посмотреть на север. В лагерь влетел человек на стройной гнедой лошади. Это был один из дозорных, отправленных Ричардом следить за французами.

– Они отступают, милорд, бегут на север!

Ричард не собирался упускать добычу. Он предвидел такой шаг французского короля, и его люди были наготове. Стоило отдать приказ, и все попрыгали по седлам.

* * *

Ричард скакал на Фовеле и, к тому времени как его люди выскочили из леса к оставленному французами лагерю французов, изрядно оторвался от своих. Кое-где в лагере еще дымились костры, не до конца погашенные второпях. Брошенными остались пара палаток, несколько мешков муки и бочонков с вином – все, что можно легко заменить. Ричард рассмеялся при виде этих доказательств поспешного бегства. Пришпоривая коня, он думал о том, что скоро преподнесет Филиппу весьма неприятный сюрприз.

Найти отступающую армию оказалось несложно, и уже через несколько миль они заметили в отдалении арьергард и тяжело нагруженные повозки обоза. Ричард вынул из ножен меч. Ему не пришлось подбадривать Фовеля шпорами, жеребец сам прибавил шагу. В рядах французов, заметивших преследование, происходило явное замешательство. Возницы безжалостно нахлестывали запряженных в телеги коней, ругаясь, когда повозки опасно кренились. Цепь груженых телег так хорошо охранялась, что Ричард понял – их груз очень ценен для Филиппа. На него мчался рыцарь с занесенным мечом. Ричард принял удар на щит и нанес ответный выпад. Всадник откинулся в седле, но Ричард не стал смотреть, упал он или нет – перед ним появился новый противник. Француз атаковал и промахнулся, а Ричард нет. Фовель, обезумевший от запаха крови, развернулся в сторону выкрикивающего проклятия врага на чалом жеребце.

Фовель укусил скакуна противника за шею, заставив споткнуться, а Ричард обезглавил наездника. Все английские рыцари окунулись в схватку, короля окружил знакомый хаос битвы, и сам Ричард горел желанием возместить французам каждый удар, на который он не мог ответить в прошлом году.

Повозки с грузом окружили, возницы, сдаваясь, подняли руки. Арьергард французов дрогнул под натиском англичан. Ричард пришпорил Фовеля – его целью были не повозки и не эти французские рыцари. Ему нужен был Филипп.

Когда организованное отступление превратилось в беспорядочное бегство, воинам Ричарда стало легче убивать: отступающие солдаты наиболее уязвимы. Ричард вскоре обогнал большую часть своей армии, рыцари его свиты пришпоривали коней, чтобы не отставать от Фовеля. Львиное Сердце не думал сейчас о собственной безопасности, только о том, как найти французского короля. Перед ним лежал перекресток. Дорогу поуже перекрыла опрокинутая повозка, стоящий рядом солдат при виде окровавленного меча и залитой кровью кольчуги Ричарда поспешил поднять руки. Государь резко осадил Фовеля и направил меч в грудь солдата.

– Король… Где он?

– Он впереди, милорд, – солдат говорил с фламандским акцентом, но на сносном французском. – Далеко впереди, – хрипло повторил он, указывая на клубящееся вдалеке облако пыли.

Ричард пришпорил Фовеля и устремился в погоню, а французский солдат упал на колени, судорожно глотая воздух, и перекрестился дрожащей рукой. Он с облегчением смотрел, как мимо, вдогонку за своим королем, несутся другие рыцари.

Потом солдат схватил с телеги мех с вином и поспешил спрятаться среди деревьев, зная, что подвода привлечет охотников за поживой. Солдат догадывался, что угрожал ему сам Львиное Сердце. Ухмыляясь, фламандец представлял, как станет рассказывать эту историю спустя годы, сделает ее еще более драматичной, и, исчезая в лесу, подумал, что оказал огромную услугу королю Франции. Жаль, что по слухам Филипп не из тех, кто щедро награждает за долг чести.

* * *

Когда жеребец начал в конце концов задыхаться, Ричард отпустил поводья и выскользнул из седла. Золотистая шкура Фовеля все покрылась пеной, и конь казался почти белым. Ричард погладил вздымающиеся бока, разрываемый разочарованием от того, что Филипп ушел, и сожалением, что загнал это великолепное животное.

– Хороший мальчик, – успокаивающе произнес он, – ты сделал все, что мог.

Невдалеке от дороги он заметил заросли ольшаника и повел туда лошадь, зная, что меж ольховых деревьев часто бывает вода. В самом деле, там обнаружился маленький ручеек, где жеребец мог напиться. Солнце жгло лицо короля – на нем был не закрытый шлем, а всего лишь стальная каска. Он вооружился так, словно до сих пор воевал в Утремере – за долгие месяцы в жгучем жаре Святой земли Ричард научился отдавать предпочтение легкому хауберку. Он с чувством выругался, глядя на бегущую вдаль дорогу. Так близко! Он уже проделал такой долгий путь, что эта трусливая свинья Филипп, должно быть, совсем недалеко впереди.

Пыль подсказала, что с юга приближаются всадники. Ричард вглядывался, пока не разглядел Андре и с ним кучку рыцарей. Не разбирая дороги, те неслись в его сторону. Спешившись, они позаботились об измученных лошадях, некоторые и сами опустились на колени у ручейка, чтобы смыть кровь и грязь. Андре со стоном рухнул рядом с кузеном.

– Старею, – посетовал он, – все кости болят. – Глянув на несчастное лицо короля, он с сочувствием произнес: – С радостью предложил бы тебе Роланда, но он измотан еще сильней, чем твой Фовель.

– Знаю, – мрачно ответил Ричард, уже оценивший печальное состояние лошадей своих спутников. Он потянулся, принимая у Моргана мех с вином, и прислонился спиной к дереву. Вскоре один из рыцарей крикнул, что видит каких-то быстро несущихся всадников. Ричард тут же вскочил, полагая, что у одного из них лошадь вполне способна продолжить погоню.

Осадив коня, Меркадье снял шлем.

– Тебя непросто догнать, мой король. Я уж думал, мы сможем перехватить тебя только на полдороге к Парижу.

Ричард сразу встревожился.

– Что случилось?

– Ничего, насколько я знаю. Но я подумал, что тебе теперь нужна свежая лошадь.

Меркадье улыбнулся, что случалось нечасто, и большинству людей эта ухмылка казалась страшнее угрюмой гримасы. Он махнул, и один из его людей вышел вперед, ведя черную, как смоль, лошадь. Ричард присвистнул от радости – Меркадье привел для него Сирокко, одного из двух арабских жеребцов, которых Аль-Малик аль-Адиль подарил ему после невероятной победы при Яффе. Они плыли вместе с Фовелем на одном и том же транспортном корабле, и Ричард возблагодарил Бога и Меркадье в равной мере за Сирокко, появившегося в самый нужный момент.

– Как ты меня нашел? – спросил он, проверяя подпругу и стремена.

– Шел по следу из мертвых тел, – лаконично пояснил рутье, заслужив удивленный взгляд короля. – Местный крестьянин подсказал, как спрямить путь, что сберегло нам время и силы, так что араб готов мчаться вперед.

Рыцари окружили короля, и Андре сказал, что они отправятся следом, как только лошади отдохнут. Ричард уже вскочил в седло.

– Присмотрите за Фовелем, – бросил он, и пустил вскачь арабского скакуна.

Когда черный жеребец понесся к дороге, Меркадье и его люди пустились за ним. Андре и остальные рыцари смотрели вслед, пока всадники не скрылись из вида, что не заняло много времени.

* * *

Когда Ричард вернулся в свой лагерь под Вандомом, уже опустились сумерки. Свет дня начал меркнуть, заставив прекратить погоню. Пришлось признать, что Филиппу удалось ускользнуть, и, должно быть, он уже укрылся в замке Шатоден. Ричард попал прямо на пышное празднество, и лишь выслушав Уилла Маршала, осознал истинный масштаб своей победы. Захват обоза станет для французского короля сокрушительным ударом, и не только потому, что он потерял оружие, осадные машины, палатки, утварь своей часовни, драгоценности и огромную сумму денег, но еще лишился и королевских архивов: сундуков, полных хартий, восстановить которые будет весьма непросто, если вообще возможно. Также были захвачены огромное количество пленных, прекрасные лошади и продовольствие, которые пригодятся армии Ричарда.

Но для самого Ричарда наиважнейшее значение имел захват французских архивов – такая потеря на долгие месяцы выведет из строя правительство Филиппа. Государь смеялся, представляя растерянность канцлеров и советников французского короля и ужас, который испытает Капет, узнав, что тайны его государства теперь в руках английского недруга. К огромному удовольствию Ричарда, документы включали список лордов Нормандии и Пуату, которые отреклись от присяги ему и принесли оммаж Филиппу.

Он собирался повнимательнее изучить все это в своем шатре, когда появился Андре с новостью, которая, как он надеялся, воодушевит кузена. Шовиньи сообщил, что у одного из пленных имеются сведения о короле Франции, и вскоре перепуганный юнец уже стоял на коленях перед Ричардом. Пленный молча смотрел снизу вверх на английского государя, пока Андре не произнес с нетерпением:

– Давай, расскажи королю то, что сказал нам!

Чтобы вытрясти из парня историю целиком, потребовалось время. Как выяснилось, на перекрестке Филипп свернул в сторону, заявив, что пожелал вознести молитвы в приходской церкви поблизости. Пока он скрывался в церкви, ничего не подозревающие враги проскакали мимо, не догадываясь, как близко он был.

Рыцари Ричарда насторожились – они ждали вспышки гнева. Король удивил всех, расхохотавшись – это был пусть мрачный, но все-таки смех.

– Идем, – сказал он Андре. – Давай-ка подышим воздухом.

Все остальные поняли, что приглашение относится только к кузену, и никто не последовал за Ричардом и Андре, когда те покинули шатер и пошли через лагерь. Ричард часто останавливался, шутя с солдатами, хвалил, говоря, что они ценнее добычи, которую он с ними разделит. Он нанес визит и в палатку, служившую временным госпиталем, приветствовал раненых и рад был видеть, что их не особенно много – большую часть жертв в тот день составляли французы. Потом он задержался, проверяя, что Фовель отдохнул, ухожен и сыт. Взяв у грума сушеное яблоко, король угостил буланого жеребца, заверил Фовеля, что он куда быстрее Сирокко, и в шутку сказал Андре, что не желает ревности между своими конями.

Андре изумляло хорошее настроение кузена – он считал, что Ричард придет в ярость, узнав, как близок был к захвату французского короля. Когда в ответ на вопрос об этом король лишь пожал плечами:

– Это еще не конец. Когда рассказ о том, как Филипп прятался в церкви, распространится, Капет станет посмешищем в своем собственном войске. А у меня еще будет шанс загнать этого лиса – теперь я намерен сделать это своей главной целью.

Ричард поколебался, бросив искоса взгляд на Андре:

– Правда в том, что у меня были еще кое-какие дела в этот день, нечто почти столь же важное, как захват короля Заячье Сердце. Я должен был доказать самому себе, что я все тот же человек, каким был, и мое заключение не оставило глубоких шрамов.

Андре нахмурился, обдумывая слова кузена:

– Но разве ты уже не доказал это победой при Ноттингеме, а потом при Лоше? Если ты и боялся смерти во время этих атак, то отлично это скрывал.

Ричард сожалел о своем порыве, ему нелегко было раскрывать душу даже перед Андре, понимавшим его лучше, чем кто-либо.

– Есть жребий и хуже смерти, – наконец сказал он.

Шовиньи выругал себя за то, что не понял раньше. Врываясь в те осажденные замки, Ричард мог получить смертельную рану. Но врываясь на полном скаку в сердце французской армии, он рисковал попасть в плен.

– Ну, тебе не о чем волноваться, кузен, – промолвил рыцарь. – Судя по увиденному мною сегодня, на поле боя ты так же безумен, как прежде.

Ричард усмехнулся:

– Я надеялся, что ты это скажешь.

Переглянувшись, они рассмеялись так радостно, что заулыбались и солдаты поблизости, довольные, что король так наслаждается их победой над французами.

* * *

Когда показались стены Пуатье, Ричард ощутил внутри растущее напряжение: его совсем не радовало предстоящее воссоединение с женой. Он набросился на сестру отчасти от того, что не мог объяснить, почему не хотел видеть Беренгуэлу, почему прошлая жизнь порой казалась ему такой далекой. Даже между ним и Джоанной появилась натянутость, которой не было прежде. Женщинам не понять унижения от полнейшего бессилия, поскольку мало кто из них когда-либо обладал властью. Даже его мать не понимала, почему он так стыдился, покорившись требованиям Генриха, что уж говорить о невинной душе, на которой он женился. Ричард быстро понял, что Беренгуэла видит его в золотом ореоле, не таким, какой он есть на самом деле. Однако ему нравилось ее преклонение, непоколебимая уверенность, что он намного могущественнее других мужчин, что победа всегда будет за ним. И теперь не хотел, чтобы в ее карих глазах отразилось его собственное глубоко укоренившееся разочарование.

Смерть ее отца отбросила новую тень на их брак. Ричард начал чувствовать вину за то, что остался в стороне. Сколько бы ни напоминал он себе, что поступил, как должен, но внутренне сознавал свое отсутствие рядом с женой именно в тот миг, когда она больше всего нуждалась в нем. От этого ему еще меньше хотелось встречаться с Беренгарией, он злился на себя за это и потому, подъезжая к мосту Рошрей, пребывал в дурном расположении духа. Когда ворота распахнулись, перед ним предстала собравшаяся встречать его толпа. Король изобразил улыбку и направил жеребца в Пуатье.

* * *

Женщины ждали его во внутреннем дворе дворца. Его жена была облачена в черные траурные одежды, принятые в Испании и на Сицилии; этот мрачный наряд подчеркивал ее бледность, заставляя казаться еще более хрупкой, маленькой и нежной, чем он помнил. Спешившись, он передал поводья Андре и подошел к Беренгарии. Целуя ее руку, он сказал:

– Меня глубоко опечалило известие о смерти твоего отца. Он был хорошим человеком и хорошим королем.

Беренгария наклонила голову.

– Благодарю, милорд, – тихо сказала она и повернулась, чтобы представить епископа Гийома. Ричард уже встречался с Гийомом, избранным на епископский престол Пуатье десять лет назад. Они обменялись холодно-вежливым приветствием, поскольку ссорились из-за прерогатив церкви в бытность Ричарда графом Пуату. Затем король повернулся к Джоанне и по-родственному поцеловал в щеку. Она улыбнулась ему, надеясь, что благопристойность встречи мужа и жены связана с присутствием епископа и других церковников. Но вглядываясь в лицо брата, Джоанна не понимала, о чем он думает: светская маска держалась крепко.

Получив известие о том, что Ричард прибудет во вторую субботу июля, Беренгария настояла на официальном приеме, пригласив епископа Гийома, аббатису Сен-Круа, аббата Сент-Илер-ле-Гран, большинство городских священников, виконта де Туара и его брата Ги, и даже задиристого соседа Гуго де Лузиньяна. Джоанна уже заметила, что Ричарду больше не в радость эти изысканные светские сборища, и она попыталась убедить Беренгарию, что ее муж предпочел бы тихий семейный ужин. Но та настояла, чтобы Ричарду оказали церемониальный прием, подобающий его рангу, и Джоанна встревожилась, что ее невестка больше нервничает, чем радуется, из-за столь запоздавшего воссоединения с мужем.

В великолепном большом зале Алиеноры расставили столы, покрытые белыми льняными скатертями и уставленные серебряной посудой. Повара приготовили роскошное меню: жареный павлин, из которого извлекли кости, а кожу и перья не тронули, чтобы птица казалась живой; пироги с мозгами; жаркое из оленины; форель, сваренная в вине; щавелевый суп; рис в миндальном молоке, бланманже; ломбардский крем; лосось в желе; красное вино из Кагора и Бордо и даже очень дорогое вино из местечка Сен-Пурсен в Оверни, а затем сахарные миниатюры в форме драконов, военных галер и нового герба Ричарда – после возвращения он добавил к нему еще двух королевских львов.

Епископ Гийом не одобрял подобных излишеств, но вежливо промолчал, напомнив себе: английская королева проследит, чтобы ее милостник раздал все остатки еды бедным. Однако он не смог устоять перед искушением попенять королю за изгнание монахов из аббатства Святого Мартина в Туре, поскольку считал это типичной анжуйской выходкой. Генрих, обагривший руки кровью мученика Томаса Кентерберийского, по мнению Гийома, был куда хуже, но и Ричард не всегда выказывал должное уважение святой церкви, и его акт притеснения турских монахов епископ считал постыдным – так же, как и присутствие среди добрых христиан капитана-головореза Меркадье, спокойно наслаждавшегося трапезой за одним из боковых столов.

Ричард чувствовал себя вправе карать монахов за поддержку, оказанную ими французскому королю. Он собирался вернуть им собственность, когда они научатся быть преданными, но не хотел посвящать в свои намерения епископа Гийома. Однако король с холодной вежливостью выслушал его, поскольку Беренгария умоляюще смотрела на него своими полными тревоги темными глазами. Следовало ожидать, что она станет преданной последовательницей Гийома – набожность заставляла испанку толковать любые сомнения в пользу церкви. Вполне вероятно, что она даже оправдывала этого беспомощного дурака на папском престоле.

Ричард был настроен показать себя с наилучшей стороны и изо всех сил старался поддерживать разговор. Он рассказал, что архиепископ Руанский вернулся, отбыв свой срок в качестве заложника в Германии. Новость обрадовала всех, в особенности клириков. Далее король поведал, что его канцлер Лоншан встречался с французскими послами, чтобы обсудить перемирие – неохотное, но реалистичное признание того факта, что Нормандии нужно время оправиться от терзавшей ее больше года войны, и это тоже понравилось собравшимся. Он развлек их историей о «толстой рыбе», выброшенной на берег во владениях каноников Святого Павла. Киты считались собственностью короны, но Губерт Вальтер распорядился отдать этого настоятелю и капитулу Святого Павла, и Ричард позабавил всех добродушным ворчанием, что теперь юстициар задолжал ему кита, а это долг не из тех, которые легко уплатить. Китов видел только он сам, Андре и его рыцари, и после того, как они описали того, с каким столкнулись по пути на Сицилию, разгорелась живая дискуссия о том, была ли «большая рыба» из Священного Писания, проглотившая Иону, китом.

Уверившись, что Ричард не намерен ссориться с епископом Гийомом, Беренгария начала успокаиваться. Она была благодарна мужу за то, что он предложил тему, столь интересную их церковным гостям. Молодая королева боялась, что после двадцати одного месяца разлуки Ричард покажется ей чужим, но все в нем было успокаивающе знакомым: то, как он вздергивал бровь или наклонял голову, когда обдумывал вопрос, изгиб рта, когда он сдерживал улыбку, его смех, его манера жестикулировать во время разговора. Это был тот супруг, которого она помнила, мужчина, всегда по-доброму относившийся к ней, хотя доброта, как было ей известно, не числилась среди главных свойств его характера. Это другой человек был незнакомцем, тот, кто писал ей безликие, пустые письма и придумывал предлоги, чтобы оттянуть встречу.

Беренгария еще обижалась из-за того, что муж не приехал к ней, как только узнал о смерти ее отца, но Джоанна почти убедила ее, что он не мог прервать военные действия, и даже епископ Гийом не упрекал его за это. Она была польщена, когда король заговорил о ее отце, о том, как он уважал Санчо, и напомнил остальным гостям, что короля Наварры называли Sancho el Sabio, Санчо Мудрый. Ричард заметил блеск сдерживаемых слез под ресницами Беренгарии, взял ее за руку и снова сказал, как опечалило его известие о смерти тестя.

Это был первый момент настоящей близости между ними с самого прибытия Ричарда, и, улыбнувшись, она тихо, чтобы слышал только муж, сказала:

– Меня утешает то, что он теперь с мамой. И брат признался, что отца много месяцев мучили боли, так что я благодарна, что он больше не страдает. Уверена, Санчо будет прекрасным королем, и это тоже утешает меня. Жаль только, что моему брату Фернандо пришлось услышать горестные вести так далеко от дома, семьи и друзей…

Она резко замолчала, когда Ричард отдернул руку.

– У меня не было выбора. Германский император потребовал, чтобы Фернандо стал одним из заложников.

Его рассерженный, обвиняющий тон привел Беренгарию в смятение.

– Мне это известно, милорд супруг. – Болезненно смущенная, что они привлекают внимание, она поспешно сказала: – Я не виню тебя, совершенно не виню.

Ричард молча посмотрел на нее, потом кивнул и потянулся за своим кубком. Беренгария тоже выпила вина, и неловкий момент прошел. Но после она ела, не чувствуя вкуса пищи, обеспокоенная тем, что прочитала недоверие в его глазах.

* * *

Изучая свое отражение в ручном зеркале, Беренгария покусывала губы, чтобы придать им больше цвета. Камеристки долго расчесывали ее длинные темные волосы, пока те не заблестели, на шею и запястья нанесли ароматы, и она подняла руки, чтобы они смогли снять через голову ее сорочку. Не обращая внимания на их хихиканье и шепоток, она скользнула обнаженной меж простынями, подумав, что за ней ухаживают как в брачную ночь. Отослав служанок, молодая женщина стала ждать мужа, волнуясь сильнее, чем в майский вечер на Кипре. Тогда она, по крайней мере, была уверена, что Ричард желает делить с ней ложе. Теперь такой уверенности не было.

Он вошел в комнату, и Беренгария ощутила нервную дрожь, странную смесь возбуждения и тревоги. Казалось, целая жизнь минула с тех пор, как они были вместе. Ричард принес масляную лампу и теперь поставил ее на маленький столик близ кровати. Беренгария предпочла бы полную темноту, не желая, чтобы он видел румянец ее смущения, но после его вспышки за ужином, возражать не рискнула. Испанка прикрыла глаза в молчаливой молитве – пусть в эту ночь его семя пустит росток в ее чреве, – а когда открыла, он стоял у кровати и смотрел на нее. Беренгария подумала, как прекрасен он в свете лампы, и смущенно улыбнулась. Флирт никогда не давался ей так легко, как Джоанне. Она никогда не была наедине с мужчиной до Ричарда и теперь смущенно подумала, предпочел бы он видеть жену более опытной, больше похожей на прочих женщин при королевском дворе.

– Ты прекрасно выглядишь, – произнес он, к ее удивлению, ведь в прошлом его комплименты были столь же конкретными, сколь и редкими. Он хвалил ее глаза, улыбку и волосы, а однажды, к ее сильному смущению, даже грудь. Надеясь, что он не заметит румянца на ее щеках, Беренгария подвинулась, давая ему место, и король начал раздеваться. Он, как всегда, сделал это поспешно, бросая одежду там, где стоял, и потом, после почти двух лет, она оказалась в постели с собственным мужем.

Где-то в уголке ее ума притаилось невысказанное недовольство, нашептывая, что не слишком вежливо с его стороны заявлять о супружеском праве безо всяких объяснений или даже извинений по поводу своего необъяснимого поведения. До этого момента у Беренгарии не было возможности поговорить с супругом наедине, но она знала, что этого опасного разговора лучше не касаться. Ей хотелось любви, хотелось вернуть своего мужа, и потому, когда он привлек ее к себе, она с готовностью подчинилась, сказав себе, что поговорить найдется время и позже.

Вскоре Беренгария обнаружила, что у ее тела есть собственная память – оно отзывалось на его прикосновения так, словно и не было никакой разлуки. Она чувствовала на губах его горячие губы, и кожа тоже казалась горячей. Он стал целовать ее шею и грудь, и ее дыхание участилось. Ее руки гладили его спину, и она улыбнулась, ощущая эрекцию, доказательство, что он по-прежнему желает ее. Когда он вошел в нее, она чуть вскрикнула, ощущая, как боль превращается в наслаждение, и прижималась к нему, пока он тоже не вскрикнул от удовольствия. Ей хотелось большего, хоть она и не сознавала, чего именно. Но Беренгария была счастлива как никогда за долгое-долгое время.

Когда он стал отстраняться, она промолвила: «Нет, не сейчас», – чувствуя себя очень дерзкой, и с облегчением уловила тень ответной улыбки – ей не хотелось, чтобы муж счел ее похотливой. Священники поучали в проповедях, что даже в браке соитие заслуживает порицания, если служит лишь для удовлетворения похоти. Люди должны оставаться бдительными, дабы избежать соблазна впасть в грех.

Ричард оперся на локти, но, быстро поцеловав ее, перекатился на спину. Спустя еще пару секунд, он поднялся и пошел искать полотенце, которое принес к постели, чтобы вытереть их обоих. Он так же делал и в их брачную ночь, и Беренгария улыбнулась при этом воспоминании. Когда король снова забрался в постель, жена приникла к нему и положила голову ему на плечо.

Она дотянулась до полосы шрама на его бедре, провела по ней пальцами, стараясь припомнить, что он говорил о том, как получил эту рану. Та, что на левом боку, под ребрами, была входным отверстием от стрелы сарацинского арбалета, ее Беренгария слишком хорошо помнила.

– Каждый раз, как мы с тобой разлучаемся, – прошептала она, – я пересчитываю следы ран на твоем теле и вечно боюсь обнаружить новый. На этот раз хотя бы об этом можно не беспокоиться.

– Нет, – сонно проговорил он, – из Германии я не привез шрамов.

Джоанна предупреждала ее, что о плене брат говорит неохотно. Но не задавать вопросов и вести себя так, словно ничего не произошло, ей тоже казалось неестественным.

– Ричард… если ты предпочитаешь не говорить о том, что случилось в Германии, я, конечно, пойму. Но, надеюсь, когда-нибудь ты решишь поделиться со мной частью этих воспоминаний.

Беренгария осталась довольна тем, как удалось выразить мысль: заверить супруга в отсутствии праздного любопытства, и мягко напомнить, что жена делит с мужем не только ложе, но и тайны. Однако попытка понять, как он это воспримет, не увенчалась успехом – его глаза казались абсолютно непроницаемыми.

Когда Ричард зевнул, она поняла, что возможность поговорить пугающе быстро тает: вскоре муж перекатится на свою половину и заснет. Но даже если сейчас не время для серьезного разговора, есть кое-что, о чем она имеет полное право знать.

– Как надолго ты сможешь остаться?

– Только до понедельника. Я не могу сосредоточиться на устранении пожаров в Нормандии, пока не сокрушу мятеж в Аквитании. Пока я сражался на Святой земле, Жоффруа де Рансон и виконты Ангулемский и Броссе постоянно мутили воду. А когда меня захватил в плен этот напыщенный болван Леопольд, они стали еще наглее. Так что за ними накопился должок, и сейчас настал момент его истребовать.

Больше Беренгария не слушала, потому что после слов «Только до понедельника» остальное уже не доходило до нее. Он задержится всего на два дня и две ночи? Все, что у нее есть после двух лет разлуки – это два несчастных дня? Ее ошеломило, что они проведут так мало времени вместе, но следующее открытие было еще хуже. Он приехал в Пуату не для того, чтобы повидаться с ней, а чтобы расправиться с этими южными мятежниками! Его визит в Пуатье лишь нечто попутное. Как и она сама.

Первой ее реакций стала вспышка гнева, что так редко случалось с ней. Но она сдерживала обиду, стараясь посмотреть на все с его точки зрения. Вполне ожидаемо, что для него первостепенное значение имеет подавление мятежа, грозящего потерей власти над герцогством. В Святой земле Беренгария научилась принимать тот факт, что она всегда на втором месте после кампании против сарацин. Но уступать Богу было легче.

– Мне очень жаль, что тебе нужно уезжать так скоро, – спокойно сказала она. – Может, мне стоит подумать о том, чтобы обосноваться в Нормандии – тогда тебе станет удобнее меня навещать.

Слова еще не успели сорваться с ее губ, когда она поняла их полное значение. Навещать. Какой муж навещает свою жену? По-видимому, тот, что у нее. Получается, вот что ее ждет? Брак по принципу «бери, что дают», и Ричард будет заглядывать к ней, лишь когда ему это удобно?

– Нормандия… Да, возможно, это неплохая идея, – согласился король и снова зевнул.

Беренгария решила, что больше не станет думать об этом сегодня ночью. После его отъезда будет куча времени поразмыслить о будущем. Теперь она только хотела спать с мужем, как это делают жены по всем христианском мире, и, по крайней мере, на одну или две ночи притвориться, что все в порядке. Она потянулась за подушкой, когда Ричард внезапно сел, а затем свесил ноги с кровати. Думая, что он хочет воспользоваться горшком, Беренгария начала расправлять простыни, смятые их близостью. Но Ричард собрал одежду, разбросанную по полу, натянул брэ на бедра и начал надевать льняную рубашку.

– Ричард? Куда ты?

Он одевался поспешно, словно боясь лишиться одежды, и уже натянул тунику.

– Для меня приготовлена опочивальня. – Он предпочел бы на этом остановиться, но сидящая в постели жена выглядела такой растерянной, что он вернулся к кровати. – Я давно уже толком не сплю, – неохотно объяснил он. – И не хочу помешать спать тебе, Беренгуэла.

Она все еще силилась его понять.

– Я вовсе не против.

– Но я против. – Ричард натужно улыбнулся. – На моей совести и без того грехов хватает, чтобы еще и тебе не давать спать, моя голубка.

Супруг нагнулся, быстро поцеловал ее и ушел прежде, чем она смогла что-то ответить.

Дверь за ним закрылась, и Беренгария еще долго сидела не двигаясь. Короли с королевами всегда имели собственные опочивальни. Ричард приходил к ней, когда хотел исполнения супружеского долга, как, по ее мнению, поступали и прочие короли. Но до сих пор никогда после этого не покидал ее ложа после близости. Ошеломленная его внезапным уходом, она ощущала утрату, чувствовала себя отверженной, словно получила пощечину. Беренгария вдруг поняла, что он в первый раз назвал ее любимым ласковым прозвищем, своей голубкой. И когда? Собираясь ее оставить. Она бросилась на постель, уткнулась лицом в подушку и спустя какое-то время залилась слезами.

* * *

Филипп смог в некоторой степени возместить позорное поражение при Фретвале, нанеся Джону столь же унизительный удар во время пребывания Ричарда в Аквитании. Джон и граф Арундель осаждали крепость Водрей. Узнав об этом, Филипп предпринял впечатляюще быстрый бросок из Шатодена к Водрею, покрыв сто миль всего за три дня. Прибыв на рассвете, он застал Джона и Арунделя врасплох. Принц с графом бежали вместе со своими конными рыцарями, но Филипп взял в плен пехотинцев, захватил припасы и осадные орудия.

У Ричарда кампания развивалась более успешно, чем у его младшего брата. Двадцать второго июля он написал Губерту Вальтеру: «Милостью Господа, который всегда на стороне правых, мы захватили Тайбур и Марсильяк, все земли Жоффруа де Рансона, а также города Ангулем, Шатонеф-сюр-Шарант, Монтиньяк, Лашез и все прочие замки и земли графа Ангулемского».

Он с простительной гордостью хвастался, что завладел городом и цитаделью Ангулема за один вечер, взял в плен три сотни рыцарей и огромное число солдат, и подписался: «Руку лично приложил в Ангулеме, 22 июля».

Несмотря на огромный успех на юге, Ричард согласился на перемирие, возвращающее статус кво: он и Филипп удерживали территории, которыми владели по состоянию на 23 июля. Такие условия оказались довольно выгодны для Филиппа, так что стали распространяться слухи, будто Лоншан действовал по собственной инициативе, и Ричард недоволен своим канцлером. Однако Лоншан не предпринимал ничего, неугодного своему королю. Хотя Ричарду не слишком нравились условия перемирия, ему требовалась передышка, ведь хотя мятеж в южных владениях удалось подавить легко, было ясно, что настоящая война разразится в Нормандии, а из-за огромного выкупа, который он принужден платить, Ричард впервые обладал меньшими ресурсами, чем король Франции. Согласно условиям договора в Тийере, перемирие должно было продлиться до ноября следующего года. Однако все понимали, что ни Филипп, ни Ричард не намерены его соблюдать.

* * *

Смерти Танкреда и его сына Роже обезглавили сопротивление сицилийцев, и, войдя в Италию, Генрих не встретил противодействия. К тринадцатому августа Неаполь открыл перед ним свои ворота. После этого император жестоко отомстил Салерно, чьи горожане три года назад схватили его супругу и передали Танкреду. Взяв город штурмом, он отдал его на поток армии, результатом чего стал кровавый разгул насилия, убийств и грабежа. Оставшиеся в живых салернцы были отправлены в изгнание, и Генрих приказал срыть городские стены. Отчаявшаяся вдова Танкреда бежала с дочерьми и маленьким сыном в Кальтабеллотту, а адмирал Маргаритис договорился о капитуляции сицилийского правительства перед германским императором.

Многим в тот год казалось, что Генрих удачлив, как сам Люцифер: огромный выкуп, стребованный им с английского короля, снабдил его средствами для вторжения на Сицилию, а смерть Танкреда обеспечила ему победу. Потом, к изумлению всего христианского мира, давно бесплодная сорокалетняя жена Генриха забеременела, и пока он планировал в Палермо свою коронацию, Констанция готовилась к родам в маленьком итальянском городке Ези.

Но если в лето Господне 1194 все, к чему прикасался Генрих, обращалось в золото, от герцога австрийского фортуна отворачивалась все сильнее. В июне папа Целестин приказал Леопольду вернуть заложников английскому королю, возвратить свою долю выкупа, а после отправляться в Святую землю для искупления грехов и провести на службе Христу столько времени, сколько пробыл в заточении король Ричард. Когда Леопольд категорически отказался принимать эти условия, папа повелел архиепископу Веронскому отлучить от церкви австрийского герцога и наложить интердикт на его владения.

Глава V

Замок Шинон, Турень

Декабрь 1194 г.

У Ричарда шло шуточное соревнование с матерью, у кого из них самый лучший шпион. Алиенора настаивала, что никто не может превзойти Дюрана де Керзона, которого она внедрила в свиту Джона, приглядывать за заблудшим сыном. Однако Ричард был уверен, что нет никого лучше человека, называвшего себя Люком. Он верно служил английской короне больше двадцати лет и перешел к Ричарду по наследству от Генриха. Когда королю сказали, что его аудиенции просит человек, назвавший потаенное слово, обозначавшее Люка, Ричард тут же прервал совет и поспешил прочь из большого зала, чтобы перемолвиться со своим лазутчиком с глазу на глаз.

Отсутствие государя затянулось, и люди в зале стали проявлять нетерпение. Гийом де Лоншан попытался обсудить церковные вопросы с архиепископом Руана и епископом Линкольнским, но архиепископ Готье осаживал канцлера при каждой возможности, а затем демонстративно встал и отошел. Лоншану оставалось только кипеть от злости. Были у них разногласия и с епископом Линкольнским, но епископ Гуго хотя бы обращался с ним с вежливостью, как полагалось в беседе прелата с прелатом. Благодаря Всевышнего за то, что ему не придется больше ступать на землю невежественного островного королевства Ричарда, Лоншан вел любезную беседу с коллегой, когда взрыв громкого хохота заставил его нахмуриться.

Собравшись у открытого очага, виконт де Туар, Гуго де Лузиньян и Вильгельм де Форс, граф Омальский, обменивались непристойными шуточками насчет неправдоподобной беременности императрицы Генриха. Ги, брат виконта Эмери, слушал с нарастающим неудовольствием, но пока держал язык за зубами. Ги покровительственно относился к женщинам, настолько, что брат прозвал его «истинной душой рыцарства», и это в его устах был вовсе не комплимент. Ги считал неправильным высмеивать женщину, которой вскоре предстояло столкнуться с опасностями деторождения на пороге сорокалетия. Но будучи младшим братом, привык уступать Эмери и знал, что если возразит, то станет объектом насмешек вместо Констанции. После особенно грубого комментария графа Омальского, Ги заметил, что они привлекли неодобрительное внимание епископа Илийского, и потихоньку отошел, не желая, чтобы о нем судили по его друзьям.

– Подобные комментарии совершенно неуместны, милорды, – холодно заявил Лоншан. Он не любил женщин, но делал исключения для своих родственниц, удивительной матери короля и императрицы Констанции.

Мужчин его отповедь совершенно не смутила.

– Что же из сказанного нами не соответствует действительности, милорд епископ? – ухмыльнулся Эмери. – Мы всего лишь удивлялись, как бесплодная женщина чудесным образом вдруг забеременела.

Но когда граф Вильям сравнил чрево Констанции с сушеной грушей, Лоншан вскипел.

– Если бы вы потрудились изучить Священное Писание, то знали бы, что Сара, жена Авраама, родила сына спустя десятки лет после того как ее детородная пора осталась позади. Женщина может зачать в любом возрасте, коли на то будет Божья воля.

Эти слова заставили замолчать Эмери и Гуго де Лузиньяна, но Вильгельм де Форс не собирался терпеть отповеди от какого-то калеки.

«Митра епископа не делает тебя мужчиной, уродливый карлик», – со злобой подумал он, а вслух скептически заметил:

– Что ж, если императрица и вправду беременна, это станет одним из величайших чудес Божьих.

Лоншан применил более опасное оружие, чем нравоучение священнослужителя:

– Неплохо бы тебе вспомнить, милорд граф, что императрица Констанция очень дорога королеве Джоанне, любимой сестре короля.

Даже этого было бы недостаточно, чтобы укротить графа, но епископ Гуго поддержал Лоншана, напомнив де Форсу, что негоже смертным ставить под сомнение промысел Всевышнего. Хотя он говорил довольно мягко, присущий епископу ореол святости придал этой расхожей ремарке весомость, и де Форс впал в угрюмое молчание, в равной степени дуясь на обоих прелатов.

Ги, вернувшись к привычной роли миротворца, попытался повернуть разговор в более безопасное русло, спросив, где сейчас владетель Шатору: он знал, что Андре де Шовиньи неотлучно находился с королем с момента освобождения последнего. Ответ ему дал подошедший погреться к огню Вильгельм Маршал, сказав, что Андре проводит Рождество в замке Деоль с беременной женой и маленьким сыном.

Благонамеренное вмешательство Ги только раздосадовало де Форса, потому как он не любил ни Андре де Шовиньи, ни Уилла Маршала. После восшествия на трон Ричард наградил всех троих браками с богатыми наследницами. Изабелла де Клари, внучка ирландского короля, принесла Маршалу земли в Нормандии, Англии, Южном Уэльсе и Ирландии. Женитьба Андре на Денизе де Деоль обеспечила ему баронство Шатору, сделав одним из могущественнейших лордов пограничного региона Пуату – Берри. А де Форс женился на Хавизе, графине Омальской, которой принадлежали огромные поместья в Нормандии и Йоркшире. Хотя де Форс и завидовал удаче Маршала, он все равно радовался возможности стать графом Омальском и заполучить такие богатства.

Но вскоре его удовольствие померкло, потому как наряду с приданым он сделался обладателем недовольной жены. Гордая стерва отказывалась выходить за него замуж, ее к этому принудил король. Вильгельма подобное нежелание взбесило, ведь он происходил из старой и уважаемой пуатусской семьи, был командиром флота Ричарда в войне против сарацин. Он обнаружил, что для женщины Хавиза возмутительно откровенна, упряма и безрассудна. Даже вынудив его задать ей заслуженную трепку, она оставалась непокорной. Кровь капала у нее из носа и рта, но Хавиза вызывающе посмотрела на него и предупредила, что если он когда-нибудь ударит ее снова, то поплатится за это жизнью. Разумеется, де Форс рассмеялся, указав, что слабая женщина не может тягаться с сильным мужчиной. Но Хавиза холодно улыбнулась ему, сказав, что у жены есть куча способов избавиться от нежеланного мужа: он может заболеть, съев что-то за обедом, его могут подстеречь разбойники, когда в темную ночь он будет выходить из таверны, или свалиться с лошади, когда подпруга внезапно лопнет. Хотя в ответ он снова презрительно рассмеялся, но был действительно потрясен и больше не бил графиню. В ее пользу говорило хотя бы то, что она смогла выполнить главную обязанность жены и дать ему сына. Но не отстали от нее и Изабелла де Клари и Дениза де Деоль, а де Форс был уверен, что они к тому же еще и правильные жены: послушные и почтительные.

Обиженно глядя на Маршала, который лишил его удачи – ведь вместо Хавизы ему могла достаться Изабелла де Клари, он, хохотнув, сказал:

– Де Шовиньи пусть проводит скучное Рождество у семейного очага, а я предпочитаю рождественский двор короля в Руане. Благодарение Господу, жен туда, слава Богу, вряд ли пригласят.

Де Форс сразу понял, что зашел слишком далеко, поскольку все недружелюбно воззрились на него: Уилл Маршал, Лоншан, этот ханжа епископ Линкольнский, сварливый королевский клерк мастер Фульк, ничтожные рыцаришки, бывшие с Ричардом в Германии и теперь беззастенчиво извлекающие из этого выгоду: валлийский щенок, Варин Фиц-Джеральд и Гийен де л'Этанг. Даже граф Честерский посмотрел на него неодобрительно, а все знали, что Честер за много лет не обменялся со своей бретонской мегерой ни единым ласковым словом. И все же он понимал, что король может не так понять его комментарий, поскольку вряд ли согласится с ним по части постылых жен. Посмеет ли кто-нибудь из этих лизоблюдов донести государю? Обуреваемый этой неприятной мыслью, де Форс даже подпрыгнул, когда в распахнувшуюся дверь вместе с холодным вихрем ворвался король.

Пригласив присутствующих вернуться к столу, Ричард рухнул в кресло, переводя взгляд с Вильгельма Маршала на Лоншана.

– Я надеялся получить известия о Лестере, – сказал он. – Я отправил одного из лучших моих агентов разузнать, как обращаются с пленником в Этампе, но ему не повезло. Лазутчик говорит, что к графу не допускают посетителей, а его стражники молчат, как глухонемые. Даже выпивка в местной таверне не развязала им языки.

Присутствующие попытались уверить короля, да и себя самих, что французский король с уважением отнесется к высокому рождению, положению и заслугам Лестера в Святой земле, но собственный опыт заставлял Ричарда усомниться. Однако в данный момент он не хотел погружаться в раздумья о судьбе графа, поэтому уже повернулся к канцлеру с намерением возобновить совет, как Вильгельм Маршал вскочил с радостным криком:

– Балдуин!

Несколько человек вошли в зал. Было только двенадцатое декабря, но Ричарду показалось, что уже наступило Рождество – так как он обрадовался, увидев среди них Балдуина де Бетюна. Король вскочил так же стремительно, как и Уилл, и оба бросились навстречу фламандцу. Остальные участники совета тоже поднялись с мест.

– Я знал, что Леопольд отпустит заложников, как только его отлучат! Остальные с тобой? Где Вильгельм?

Ричард перевел взгляд на лица спутников Балдуина, но ни одно не было ему знакомым. Снова посмотрев на друга, король почувствовал, как радость его тает от печали, угадываемой в чертах гостя.

– Леопольд не сдался, сир. Стоит на своем. Я здесь, потому что он доверил мне срочное сообщение. Герцог приказал передать тебе, что если ты немедленно не отправишь свою племянницу и Деву Кипра в Вену, он казнит всех заложников.

– Господи! – Ричард в изумлении смотрел на Балдуина, разрываясь между ужасом и неверием, ведь он никогда не слышал о том, чтобы заложников предавали смерти. – Он обезумел?

– Не обезумел. Он отчаялся.

Балдуин внезапно почувствовал всю меру своей усталости и был благодарен, когда епископ Линкольнский взял его за руку и отвел к теплу очага, где он смог опуститься на стул и вытянуть окоченевшие ноги к огню.

– Плохой для Австрии выдался год, сир. Сначала сильное весеннее наводнение после таяния снегов. Затем разрушительные лесные пожары, вызванные молниями, сожгли деревни и фермы. Когда разразился мор, люди стали шептаться, что, похоже, Бог наказал их правителя за захват короля-крестоносца. А затем архиепископ Веронский наложил на Австрию интердикт, а самого Леопольда предал анафеме.

Кто-то подал Балдуину кубок, и он осушил его жадными глотками.

– Леопольд пока пользуется поддержкой народа и, пусть не слишком охотно, духовенства. Но герцог не дурак и понимает, как быстро все может измениться. Если нельзя хоронить покойников, нельзя жениться и ходить на мессу, через какое-то время люди начнут задавать себе вопрос, почему они должны страдать за грехи Леопольда. Он уже потратил двадцать пять тысяч марок на укрепление стен Вены, Хайнбурга и Винер-Нойштадта. У него осталось всего четыре тысячи марок, и их не хватит на уплату штрафа, назначенного папой. Гогенштауфен загнан в угол и знает об этом. Леопольд и так всегда был упрямым и сердитым, а теперь еще больше озлобился. Я не знаю, что ему так сдались эти браки. Хочет вознаградить сыновей, доказать, что он не марионетка Генриха, наказать тебя, показать австрийцам, что его не запугать ни королю, ни императору, ни папе? Могу только одно сказать, я думаю, что, говоря про убийство заложников, он на самом деле собирался это сделать. Может быть, за исключением мальчишки. Я верю, что Бог не даст его безумию зайти так далеко. Но остальных… Да, думаю, их он казнит.

Когда Балдуин замолчал, воцарилась гнетущая тишина. Ричард отвернулся, стараясь обуздать захлестывающую его волну ярости. Как может Бог допустить такое? Он больше не в плену, почему же все еще так бессилен?

Уилл положил руку фламандцу на плечо. Жест, вызвавший усталую улыбку на лице Балдуина. Улыбку, мгновенно пропавшую, когда Вильгельм де Форс сказал, что ему сильно повезло. Рыцарь вскинул голову и посмотрел ему в глаза.

– И почему это, милорд граф? – спросил он, угрожающе тихим голосом.

– Почему? Потому что ты здесь и в безопасности, в отличие от остальных бедняг, запертых в ловушке в Вене.

Балдуин встал, и хотя обычно он бывал невозмутимым и не скорым на расправу, Уилл приготовился вмешаться на случай, если его друг вцепится де Форсу в глотку.

– Я дал слово чести, – произнес Балдуин медленно и с расстановкой, словно разговаривал с ребенком или слабоумным, – что вернусь с королевским ответом. И собираюсь сдержать это слово.

Графа поразила глупость фламандского лорда. Но он так же почувствовал гнев этого человека, даже если не до конца понимал его причину. Де Форс видел, что Маршал разделяет этот гнев, и хотя Уилл ему особо не нравился, граф опасался задевать его, так как в прошлом Маршал часто бросал вызов людям, оскорбившим его гордость. Так что граф был благодарен, когда Ричард снова обратил внимание на себя.

Не придавая значения стычке между Балдуином и графом Омальским, Ричард оглядел зал в поисках людей, которым можно безоговорочно доверять. И глаза его остановились на валлийском кузене и Гийене де л, Этанге.

– Морган, я хочу, чтобы ты и Гийен доставили девушек из Руана.

После того как те заверили его, что отправятся в путь в течение часа, он с натужной улыбкой подошел к Балдуину.

– Все идет к тому, мой верный друг, – сказал он, – что тебе предстоит еще одно долгое путешествие.

Снова севший фламандец улыбнулся в ответ, хотя и не слишком убедительно.

– Могло быть и хуже, сир, – промолвил он. – По крайней мере, мне не придется снова ступать на палубу корабля.

– Остальные заложники… Они знают об угрозе Леопольда?

– Твой племянник нет, остальные да. – Балдуин выказал себя знатоком чужих душ, тихо добавив: – Но они не боятся, сир. Потому как уверены, что ты никогда не позволишь причинить им вред.

– Верно, – мрачно подтвердил Ричард. – Не позволю. И этот сукин сын Леопольд прекрасно это знает, чтоб ему провалиться.

Затем король посмотрел на графа Честерского и сказал:

– Расскажи своей жене о том, что произошло, Рэндольф.

Он не сомневался, что Констанция во всем будет винить его, но в данный момент это его волновало меньше всего. Каша заварилась крутая, но надо ее расхлебывать, другого пути нет.

Никогда и ни о чем не мечтал Балдуин так, как о том, чтобы получить сейчас горячий ужин, теплую ванну и мягкую постель. Но он не забыл и про свой австрийский эскорт и начал подниматься со словами, что Леопольд послал с ним священника, говорящего на латыни для того, чтобы он мог общаться со своей охраной. Балдуин улыбнулся, когда епископ Линкольнский вызвался объяснять австрийцам, что происходит, ведь это значило, что пока можно посидеть и не шевелить ноющими конечностями. Эскорт беспокойно ждал у дверей, и австрийский священник нерешительно вышел вперед, когда Гуго поманил его, нервно опустился на колени и поцеловал кольцо епископа. Но стоило Гуго сказать несколько слов, как клирик просветлел и, повернувшись к своим людям, заулыбался. Похоже, они боялись, что английский король может выместить на них свою ярость.

Поступить так никогда не приходило Ричарду в голову, но как только священник заговорил с остальными австрийцами, он застыл. Гортанный звук немецкого языка пробудил в нем воспоминания такие яркие, такие сильные, что на одно тягостное мгновение он словно покинул зал в Шиноне. Он снова находился в той лачуге в Эртпурхе, услышал крики солдат на неведомом ему языке, понимал, что выхода нет и они в ловушке, и что знакомый ему мир уже никогда не будет прежним. Как и в тот декабрьский день два года назад, он услышал свое хриплое дыхание, почувствовал холодный пот, стекающий по ребрам. Развернувшись, он схватил ближайший стул и ударил им об стену с такой силой, что полетели щепки. Затем обратился к залу, с вызовом вскинув голову. К его облегчению, соратники восприняли эту вспышку как естественную бурную реакцию на вымогательство, и не более того.

* * *

Короли оглашают пути перемещений на недели вперед, чтобы вассалы и подданные знали, где будут рассмотрены их судебные дела или прошения. Едва узнав, что Ричард намерен держать свой рождественский двор в Руане, Джоанна постаралась убедить невестку сопровождать ее в этот город. Беренгария наотрез отказалась, говоря, что никуда не поедет, пока Ричард за нею не пошлет. Однако Джоанна не сдавалась и, получив в середине декабря письмо от Алиеноры, где упоминалось, что Ричард находится в Шиноне, убедила Беренгарию провести Рождество в этом замке в долине Луары. Она напирала на то, что это позволит ей встретиться с матерью, поскольку от Шинона до аббатства Фонтевро всего десять миль. Джоанна не чувствовала вины за то, что вмешивается не в свое дело – ей было ясно, что брак ее брата нуждается в «починке», а как это сделать, если охладевший муж и жена проживают на расстоянии сотен миль друг от друга?

Однако даже самый продуманный план может нарушиться, и по прибытию в Шинон Джоанна обнаружила, что Ричард уже переместился в Нормандию. Кроме того, они с Беренгарией пропустили прощание с Анной: девушки отбыли в Австрию с Балдуином де Бетюном двумя днями ранее. Как только Беренгария выяснила, что Ричард был в Шиноне, то против своего обыкновения резко упрекнула Джоанну. Поэтому, отправившись следующим утром верхом в Фонтевро, Джоанна вполне готова была узнать, что мать уехала вслед за Ричардом в Руан, к его рождественскому двору – ведь если не везет, то во всем. Но ошиблась.

* * *

– Я так рада, что ты до сих пор здесь, матушка. Боялась, что ты уехала с Ричардом.

– Мои старые кости не рады такой дальней дороге в разгар зимы. Поскольку за то время, что Ричард пробыл в Шиноне, мы уже виделись с ним несколько раз, я решила отпраздновать Рождество здесь. В конце концов, Ричард тоже не планирует пышного торжества. Полагаю, его пребывание в Руане будет больше похоже на военный совет, чем на рождественский двор.

Джоанне казалось очень странным, что Ричард не пожелал провести первое после возвращения Рождество в собственных доменах.

– Для него это был бы подходящий случай, чтобы представить свою королеву вассалам и жителям Руана, – сказала она, но мать лишь пожала плечами.

Глядя, как Алиенора гладит Исеулт, свою новую прекрасную борзую, Джоанна поняла – как бы ни любила она мать, быть ее снохой ей бы очень не хотелось. Она тут же постаралась подавить эту кощунственную мысль, напомнив себе, что Алиенора была очень ласкова с Маргаритой, супругой Хэла. Но Маргарита росла при их королевском дворе, а когда повзрослела настолько, чтобы стать Хэлу законной женой, Алиенора была пленницей Генриха. Супруга Джона не в счет, поскольку они со свекровью виделись редко. Оставались Констанция и Беренгария. Алиенора сполна платила бретонке враждебностью за враждебность. К испанке неприязни она не проявляла, но Джоанне стал совершенно очевиден факт безразличия матери по отношению к избраннице венценосного сына.

– Этим вечером я обедаю с настоятельницей Ализой, и, конечно, теперь ты присоединишься к нам, Джоанна. Я очень привязалась к Ализе. При том что она с тринадцати лет в аббатстве, аббатиса не утратила живого интереса к миру за стенами этого монастыря, и ей нередко удается меня рассмешить. Как и тебе, дорогая.

Алиенора так ласково улыбнулась Джоанне, что та ощутила угрызения совести за недобрые мысли о матери. Она обрадовалась, когда Алиенора перевела разговор на безопасную тему, делясь семейными новостями. Джон продолжал вести себя наилучшим образом, делал то, о чем просил Ричард, хотя и проводил в его обществе мало времени, что, без сомнения, устраивало обоих. Жофф сеял вокруг себя неразбериху. Минувшим летом Губерт Вальтер конфисковал его поместья, но когда Жофф обратился к Ричарду, тот вернул их, простив ему последнюю провинность в обмен на обещание выплаты одиннадцати тысяч марок. Алиенора получила еще одно письмо от Марии из Шампани и, очевидно, была очень рада, что связь с дочерью восстановлена – они не виделись со времени развода королевы с Людовиком Французским, то есть уже более четырех десятков лет. Джоанна тоже очень обрадовалась, когда Алиенора дала ей прочесть письмо Марии. У той сложились замечательно хорошие отношения со сводными братьями, особенно с Ричардом. Но с Джоанной им еще предстояло встретиться, и Джоанне была очень интересна много повидавшая старшая сестра, о которой она слышала множество любопытных историй от ее сына Генриха во время их пребывания в Святой земле.

У Алиеноры имелись новости и о самом Генрихе Шампанском. Ричард получил письмо от племянника как раз перед тем, как отбыл из Шинона в Нормандию. Генрих сообщал, что сыновья Саладина затеяли распри друг с другом, и Ричард обругал французского короля в выражениях, от которых даже моряк покраснел бы: так он злился, что лишен возможности сражаться вместе с Генрихом за Иерусалим, как поклялся. Рыцари-госпитальеры освободили отца Анны из плена, как того требовал герцог Австрийский, и Исаак немедленно подтвердил все слухи о своем сговоре с сарацинами, поскольку направился прямиком в Румский султанат в Анатолии[6]. По словам Генриха, деспот плел заговор против византийского императора, явно понимая, что шансов отобрать Кипр у Ги и Амори де Лузиньянов у него нет.

– Однако у Генриха есть кое-какие хорошие новости, Джоанна. У них с Изабеллой родился первый совместный ребенок, дочь. Поскольку дочь Изабеллы от предыдущего брака уже носила имя Мария, в честь матери Изабеллы, они называли крошку на французский лад Мари, в честь матери Генриха, чем очень ее порадовали. – Потом улыбка Алиеноры померкла. – Решение Генриха остаться в Утремере и вступить в брак с Изабеллой стало большим ударом для Марии, ведь она понимает, что теперь они с сыном вряд ли свидятся снова.

Джоанна порадовалась за Генри и Изабеллу. Она любила племянника, и ей нравилась его молодая жена. Она почувствовала легкий укол зависти при мысли о том, как повезло Изабелле так легко забеременеть, и вспомнила о долгих бесплодных годах своего брака после смерти младенца-сына.

– Да, есть еще интересная весть из Тулузы, Джоанна. Дьявол призвал к себе тамошнего графа.

Джоанне показалось, что сердце пропустило удар.

– Отца, не сына?

– Конечно, отца. Я не считаю Раймунда одним из прислужников Дьявола, хотя с Церковью мы, возможно, тут расходимся во мнениях.

Джоанна вспомнила про яростную враждебность кардинала Мелиора к Раймунду и согласилась с матерью. Значит, теперь Раймунд стал графом Тулузским. Удивляясь, что ей так приятно это слышать, Джоанна приписала это той мысли, что из молодого человека выйдет куда лучший правитель, нежели его родитель.

Вернувшись в Шинон, она поделилась новостями с Беренгарией. Та тоже обрадовалась и выразила надежду, что теперь, когда Раймунд получил власть над Тулузой, он станет менее терпим к еретикам. Она считала, что им следует написать Раймунду и, памятуя о том, как он был любезен с ними во время долгого путешествия из Марселя до Пуатье, выразить свое сочувствие. Джоанна согласилась, и тем же вечером продиктовала писцу краткое письмо с соболезнованиями, хотя сомневалась, что Раймунд сильно расстроен смертью отца. Но потом она забрала письмо и собственноручно сочинила постскриптум, написав, что Раймунд был прав. «Иногда я чересчур поспешно принимаю решения, как тем сентябрьским вечером в саду в Бордо». Джоанна была уверена, что Раймунд поймет это завуалированное извинение. Она представила, как он улыбнется, читая письмо, и мысль об этом заставила улыбнуться и ее тоже.

* * *

Императрицу Констанцию до сих пор преследовали кошмары о пережитом три года назад в Салерно. Оставленная Генрихом после того как его самого и большую часть армии поразил кровавый понос, она оказалась в смертельной опасности, поскольку горожане впали в панику, узнав об отступлении императора и немецкого войска. Осаждаемая пьяной толпой в королевском дворце, Констанция была близка к смерти, и кузен короля Танкреда спас ее как раз вовремя, а потом передал ценную пленницу сицилийскому королю. Она так и не простила Генриху, что тот бросил ее в Салерно и отказался пойти на уступки ради ее освобождения. Однако она простила салернцев, поскольку понимала, что причиной их поступка стал страх, а не предательство. И хотя полагала, что они заслуживали наказания, но пришла в ужас от жестокой мести мужа, обрушенной им на несчастный город и его жителей.

Но она вынесла из Салерно не только плохие воспоминания. Известная медицинская школа в Салерно признавала женщин, давала им право врачевать, и в течение ее очень опасной и почти невероятной беременности Констанция была рада присутствию женщины-доктора. Она была убеждена, что это дама Мартина помогла ей сохранить плод на ранних опасных сроках, когда велика угроза выкидыша, и верила, что дама Мартина поможет ей родить живое дитя мужского пола. Констанция никогда не сомневалась, что Господь благословит ее сыном. Однако в ту декабрьскую ночь она думала не об опасности родильной палаты, поскольку в тот вечер узнала про то, что ее фрейлины старались от нее утаить – про слухи, будто ее беременность – просто обман. Говорили, что Констанция слишком стара, чтобы зачать ребенка, да еще после восьми лет бесплодия. Но Генрих нуждался в наследнике и потому придумал эту уловку. Младенца, возможно, одного из внебрачных детей Генриха, принесут в родильную палату и будет объявлено, что императрица произвела на свет прекрасного здорового мальчика.

Констанция возмущалась, став объектом таких непристойных сплетен, и опасалась, что злая молва может бросить тень на законнорожденность сына. Если люди не верят, что это ее ребенок, его могут не принять как истинного наследника сицилийского трона. Враги станут использовать против него эти грязные слухи как повод для мятежа. Пройдет время, и даже он сам может задуматься: а не так ли это на самом деле? Она тихо плакала одна в темноте. Но когда пришло утро, Констанция встала с постели с сухими глазами, в которых читалась та самая стальная решимость, что помогла Отвилям основать в сердце Сицилии свое королевство. Она вызвала начальника своих придворных рыцарей и приказала разбить посреди городского рынка шатер.

– А после распространишь весть, что я буду рожать там, в этом шатре, и что все матроны и девицы этого города приглашены засвидетельствовать рождение моего ребенка.

Придя в ужас от мысли, что знатная дама выставит себя напоказ, деля столь интимный момент с женами сапожников, кожевников и трактирщиков, приближенные пытались ее отговорить. Но Констанция оставалась непреклонной. Ее ледяная твердость поддалась только раз – когда дама Мартина спросила, уверена ли она, что хочет такого.

– Конечно, я не хочу! Но только так я могу опровергнуть эти мерзкие слухи. Женщины Ези увидят рождение моего сына, станут свидетелями, что это действительно плоть от плоти моей, а ничего важнее быть не может.

* * *

На Рождество, в Палермо, Генрих был коронован королем Сицилии. Он отпраздновал это событие, вытащив из королевских гробниц тела Танкреда и его сына Роджера. Сибилла, вдова Танкреда, сдалась Генриху в обмен на обещание не причинять вреда ей и детям. Проявив поразительное великодушие, император даже позволил ее четырехлетнему сыну унаследовать земли Танкреда, принадлежавшие ему в бытность графом Лечче.

Двадцать шестого декабря Констанция родила сына, что засвидетельствовали женщины Ези. Младенца назвали Фридрихом, в честь отца Генриха. Спустя несколько дней Констанция дала еще одно доказательство, что Фридрих ее плоть и кровь, покормив его прилюдно грудью.

* * *

Анна привыкла к более мягкому климату, чем здесь, в ее будущем доме, и сомневалась, будет ли когда-нибудь снова тепло. Путешествие оказалось тяжелым и дальним: женщин измучила спешка, Балдуин безрадостно ожидал продолжения заключения, и все чувствовали себя несчастными из-за холодной зимней погоды. Энора больше всех страдала, и к тому времени, как они приблизились к Зальцбургу, у хрупкой девочки начался сухой кашель, а выглядела она такой болезненно-бледной, с запавшими глазами, что Анна подумала – будущему мужу она едва ли понравится. Анна мечтала добраться до Зальцбурга, поскольку Балдуин уверял, что разместятся они во дворце архиепископа Адальберта, где окажутся в куда лучших условиях, чем во время предыдущих остановок в пути – обычно это были монастырские гостевые дома и даже пара постоялых дворов. Анна прежде никогда на постоялых дворах не жила и наслаждалась новыми впечатлениями – пока однажды не проснулась ночью от укусов блох и клопов.

Пошел мокрый снег, и Анна выругалась, когда порыв ветра сдул с головы капюшон плаща.

– Божьи пятки! – выкрикнула она, позаимствовав любимое проклятие Ричарда. – Здесь холоднее, чем у ведьмы за пазухой.

Фекла ничего не ответила, но так неодобрительно поджала губы, что Анна закатила глаза. Эта вдова с Кипра служила ей уже несколько лет, но раньше было проще не замечать ее. Теперь же девушка изо дня в день была вынуждена выслушивать простодушные банальности и надоедливые поучения Феклы. Анна до сих пор не простила свою подругу Алисию за то, что та отказалась ехать с ней в Австрию, поскольку без нее в этой поездке и поговорить оказалось не с кем. Из Феклы получилась бы замечательная монашка. Другая служанка-киприотка, Евдокия, была еще несчастнее юной Эноры из-за необходимости начинать жизнь заново в Австрии, поскольку вообразила себя влюбленной в одного из рыцарей Джоанны в Пуатье. Нянька Эноры, Рогезия, готова была защищать свою подопечную как мамаша-медведица, а все три компаньонки Эноры были древние старухи – по крайней мере, с точки зрения Анны. Самой Эноре было всего десять лет, она была слишком маленькой, чтобы с ней было интересно, даже если бы она и не плакала каждую ночь перед тем, как уснуть.

Анна старалась вызвать у себя хоть какое-то сочувствие к девочке, но безуспешно. Да, ее собираются выдать замуж за незнакомого человека в чужой стране, но этого следовало ожидать. Не радовал Анну и собственный брак в Австрии: ей нравилась ее жизнь после свержения отца, и она очень привязалась к Джоанне. Но Анна привыкла к потрясениям. Ее мать умерла, когда ей едва исполнилось шесть, а брата два года держали в плену, и в конце концов отпустили из жалости, когда князь Антиохийский понял, что отец не намерен платить за своего отпрыска выкуп. Вскоре после их переезда к Исааку на Кипр ее брат скончался, и Анне пришлось привыкать к жизни с человеком, которого она едва знала и которого киприоты так боялись и ненавидели, что ради его свержения объединились с королем Англии. Поэтому Анна очень рано выучилась принимать мир таким, каков он есть, а не таким, каким хотелось бы его видеть, и считала, что брак Эноры станет куда счастливее, если она тоже усвоит этот урок.

Когда впереди показался Зальцбург, Анна с облегчением выдохнула. Но затем увидела могучую крепость, стены которой вздымались над городом на сотни футов и, казалось, заканчивались на полпути к Царствию небесному.

– Прошу тебя, лорд Балдуин, скажи, что нам не предстоит проехать верхом всю дорогу до этой горной цитадели! – взмолилась она.

– Тебе нечего бояться, леди Анна. Хотя замок Хоэнзальцбург и принадлежит архиепископу Зальцбургскому, у него есть также и резиденции в городе, поближе к собору. Там мы и остановимся.

Она так очаровательно улыбнулась ему в ответ, что Балдуин поймал себя на мысли о том, какой счастливчик этот Лео Австрийский. Он не волновался за Анну, уверенный, что она всегда приземлится на все четыре лапы. Но бросая взгляды на Энору, дрожащую так, что стучали зубы, он чувствовал себя, словно видит перед собой ручного олененка, брошенного в лесу, полном волков.

* * *

Женщины остались довольны отведенной им палатой – там был собственный очаг и так много кроватей, что теперь ни к чему тесниться вчетвером на одной, как нередко приходилось в других жилищах. Балдуин один отправился вверх по горе Менхсберг к замку Хоэнзальцбург, поскольку ему сообщили, что архиепископ Адальберт заночевал в этой альпийской крепости. Балдуин обещал женщинам попросить архиепископа отправить посланника в Вену, дать знать Леопольду, что они прибыли в Зальцбург, но попросить отдохнуть в городе до тех пор, пока не пройдет кашель у леди Эноры. Поскольку впереди у них еще оставались полторы сотни миль, эта новость всех обрадовала.

Их угостили лучшим обедом со времен выезда из Шинона. Слуги принесли дощатый чан и ведра с горячей водой, чтобы гостьи могли помыться. Анна поймала себя на мысли, что если после свадьбы с сыновьями Леопольда с ней и Энорой будут обходиться таким же образом, жизнь в Австрии может оказаться более приятной, чем ожидалось. Она была реалисткой в достаточной мере, чтобы ценить значение роскоши и комфорта и понимать, что быть несчастной во дворце куда легче, чем в крестьянской хижине.

Энора уже легла, как и несколько их спутниц. Анне пока не спалось, и она убедила Евдокию поиграть с ней в шахматы. Раздался стук в дверь. Мадам Рохезия предположила, что это слуга принес медовое вино для облегчения кашля Эноры. Но едва отодвинув засов и распахнув дверь, она тут же попыталась снова ее захлопнуть, сказав испуганно:

– Милорд, вам сюда нельзя! Мы уже отходим ко сну.

Услыхав голос Балдуина, Анна быстро встала и поспешила к двери.

– Дама Рохезия, не будь смешной. Лорд Балдуин не явился бы в такой час в нашу опочивальню, если бы не имел срочных новостей.

Пожилая женщина ответила ей возмущенным взглядом, но Анна не обратила на няньку Эноры внимания. Она всегда была чувствительна к атмосфере вокруг – необходимый навык для всякого, кто жил с таким вспыльчивым безумцем, как ее отец – и сейчас ощутила, что вокруг них что-то не так. Дворцовые слуги казались странно подавленными, у некоторых глаза покраснели как будто от слез, но на немецком она не говорила, и любопытство ее оставалось неудовлетворенным.

– Входи же, милорд, – сказала киприотка, открыв дверь. – Так что произошло в замке?

Балдуин, обладавший безупречными манерами, вежливо принес извинения разгневанной няньке, сказав, что леди Анна права и новость безотлагательная. К тому времени все женщины пробудились, кое-кто поплотнее кутался в покрывала, возмущаясь появлением в спальне мужчины. Энора сонно моргала, потом закашлялась, и мадам Рогезия поспешила к ее кровати, бросив через плечо рассерженный взгляд на Балдуина.

Он этого даже и не заметил.

– Моя новость не может ждать до завтра. Герцог австрийский скончался.

Раздались охи и вскрики, и только Анна улыбнулась:

– Скажи мне, что он сильно страдал перед смертью!

Балдуин ухмыльнулся.

– Еще как страдал, миледи. На следующий день после Рождества под ним пала лошадь, и он сломал лодыжку. Рана вскоре загноилась, плоть почернела, и лекари сказали, что ступню придется отнять – это единственный шанс на выздоровление. Но все боялись это сделать – и доктора, и рыцари Леопольда, даже его собственные сыновья. Поэтому Леопольд сам приложил топор к ноге и приказал слуге ударить по нему молотом. Чтобы перебить кость, понадобилось три удара. Но это не спасло Леопольда – он скончался в последний день декабря.

Балдуин запоздало понял, что, возможно, описание оказалось излишне красочным – некоторым женщинам явно стало дурно. Только не Анне. Она увлеченно слушала и рассмеялась, когда он закончил.

– Он посмел захватить в плен короля, и теперь Господь покарал его. Можешь представить ужас Генриха, когда он об этом услышит? Он следующий!

Балдуина позабавила ее безжалостная мстительность, и он тоже рассмеялся.

– Надеюсь на это, леди Анна, честное слово, надеюсь!

Анна, яростно преданная человеку, которого называла Малик-Рик, не знала пощады к его врагам, что и доказала, продолжив с огромным удовлетворением:

– Самое лучшее – он умер отлученным от церкви, а значит, не может быть похоронен в освященной земле, и обречен до скончания века гореть в аду.

– К сожалению, нет, миледи. Как только Фридрих, сын Леопольда, понял, что рана смертельно опасна, он немедленно послал за архиепископом Адальбертом. Но если Леопольд считал, что архиепископ проявит милосердие, поскольку они кузены, то ошибался. Прежде чем отпустить Леопольду грехи и вернуть ему благодать Господа, Адальберт заставил герцога поклясться, что выкуп будет возвращен, а заложники освобождены. Кроме того, он вынудил и Фридриха признать эти требования, поскольку ему предстояло их выполнять. Архиепископ сказал мне, что заставил Фридриха дать обет еще раз, на могиле отца, прежде чем позволил начать похороны. Он сказал, что Леопольд похоронен в облачении монаха-цистерцианца, да только вряд ли это спасет его от долгого пребывания в чистилище.

– Дай-то Бог, – легкомысленно заметила Анна. И когда их с Балдуином взгляды встретились, они снова расхохотались.

К приходу фламандца Энора уже почти уснула, но теперь мигом взбодрилась. Она попыталась заговорить, но у нее снова случился приступ кашля.

– Это значит, что мне не придется выходить замуж за сына Леопольда? – почти не смея надеяться, спросила наконец она.

Балдуин кивнул.

– Да, леди Энора, – сказал он ласково. – Так и есть. Мы побудем в Зальцбурге до тех пор, пока ты не поправишься, а затем поедем домой.

Глава VI

Замок Шинон, Турень

Январь 1195 г.

Епископ Линкольнский Гуго д’Авалон прибыл в замок Шинон в последнюю среду января. Как только его препроводили в главный зал, он понял: случилось что-то хорошее. Куда ни глянь, всюду улыбки, со всех сторон слышится смех. Не дожидаясь, пока он приблизится к помосту, Ричард встал и шагнул навстречу – то был теплый прием, которого удостаивались не все прелаты. После обмена приветствиями любопытство побудило Гуго спросить, чем вызвано веселье.

– Смертью, – сказал Ричард, с вызовом глядя на старика. – Полагаю, милорд епископ, ты найдешь эту причину нехристианской.

– Ну, это зависит от личности усопшего.

Этот ответ заставил Ричарда удивленно улыбнуться.

– Станешь ли ты скорбеть о герцоге австрийском?

– Нет, но я помолюсь о его душе. Полагаю, ему очень пригодятся молитвы, монсеньор, не так ли?

Ричард согласился и, сопроводив епископа на помост, с видимым наслаждением поделился с ним только что полученным письмом от своего друга и союзника, архиепископа Кельнского.

– Не так уж я бессердечен, – заключил Ричард. – Мне не доставила огорчения новость, что Леопольд, будучи на смертном одре, примирился с церковью. У меня есть все основания злиться на этого человека, но не целую же вечность.

Знаком велев слуге принести вина для епископа, Ричард на миг позволил себе представить, что злой рок Леопольда настигнет также Генриха и Филиппа, ведь они куда больше герцога Австрийского этого заслуживали. Потом его посетила воистину кощунственная мысль, что даже сам Всевышний сделал из Леопольда козла отпущения.

– По крайней мере, никто теперь не усомнится, что Бог на моей стороне, – заявил он торопливо.

Гуго ошарашенно заморгал:

– А разве ты когда-нибудь в этом сомневался, государь?

Ричард посмотрел на него, потом перевел взгляд на языки пламени, пляшущие в очаге.

– Нет, – сказал он после слишком долгой паузы, и Гуго понял, что это ложь. – Я не сомневался. Другие – да.

– Больше не будут, – заверил Гуго. – Осмелюсь сказать, что ужасная смерть Леопольда доставит немецкому императору пару неприятных моментов. Как и французскому королю. Никто больше никогда не посмеет бросать вызов святой церкви и причинять вред тому, кто принял крест. И значит, – добавил он с озорным блеском в глазах, – твое испытание оказалось не напрасным, сир.

– Ну, оно дорогого стоило, – ответил Ричард, но епископа не обеспокоил его сарказм.

– Я с нетерпением ожидаю встречи с твоей королевой. Мне сказали, она встретила Рождество здесь, в Шиноне, пока ты пребывал в Руане.

Ричард решил проигнорировать этот скрытый упрек.

– Моей королевы нет больше в Шиноне, милорд епископ. Вскоре после Крещения она вместе со свитой переехала в замок Бофор-ан-Вале, неподалеку от Анжера.

Гуго подумал, что Ричард с супругой – как два корабля среди моря – никогда не подходят слишком близко друг к другу. Наклонившись, он понизил голос, чтобы только Ричард мог его услышать:

– Можем мы побеседовать наедине, монсеньор?

Всякий раз, когда люди просили о личной аудиенции, это обычно значило, что им чего-то нужно. С клириками риск был даже больше, эти любили еще и нотациями угостить. Но Ричард искренне уважал епископа Линкольнского, и кроме того, он ему нравился как человек. Поэтому король приказал всем удалиться за пределы слышимости.

– Известно ли тебе, что ты мой прихожанин, милорд король? Ты родился в Оксфорде, который входит в епархию Линкольна, а это значит, что в день Страшного суда мне придется держать ответ за твою душу. Посему я прошу тебя поведать мне о состоянии твоей совести, и тогда я смогу дать тебе полезный совет, следуя велениям духа святого.

Ричарда изумил такой неожиданный поворот.

– Моя совесть чиста, милорд епископ, хотя честно признаюсь, что питаю огромную ненависть к своим врагам, и не могу простить им причиненные мне обиды.

– В Писании сказано: «Когда Господу угодны пути человека, Он и врагов его примиряет с ним»[7]. Мне горько так говорить, но ты впал во грех. Повсеместно говорят, что ты не верен брачному своему ложу.

Ричарда перестала забавлять эта беседа, но он не давал воли чувствам.

– Разве тебе недостаточно других неверных мужей в Англии, чтобы их поучать, милорд епископ?

Гуго улыбнулся:

– Ну, грехи короля привлекают больше внимания, чем грехи его подданных. Значит, ты не отрицаешь своей вины?

Ричарду было трудно злиться на столь доброжелательную укоризну.

– Нет, я не отрицаю. Но мы с женой часто бываем порознь, ведь я веду войну. Ты, милорд епископ, можешь и не понять этого, но тело мужчины требует не только пищи.

– Конечно, зов плоти я понимаю и даже чересчур хорошо!

Ричарда заинтересовала подобная откровенность, ведь до сих пор он полагал, что праведники, вроде Гуго, невосприимчивы к таким искушениям.

– Ты?

– Да, я. Хотя на мне митра епископа, я остаюсь таким же мужчиной, как и все прочие. Особенно в бытность молодым мне приходилось вести жестокую войну против похоти.

– Тут мы с тобой отличаемся, – со смехом заметил Ричард. – Это единственная война, в которой я с радостью и безоговорочно капитулировал.

Гуго опять улыбнулся, но не отвлекся от своей цели.

– Прелюбодеяние – куда более серьезный грех, чем блуд, сир. Каждый раз, изменяя брачным обетам, ты подвергаешь опасности свою бессмертную душу. И это не единственное твое прегрешение. Ты не уважаешь привилегии церкви, особенно в вопросах назначения или выбора епископов. Говорят, ты продвигал кандидатов по дружбе или за плату. А симония – отвратительный грех. Если все это правда, Бог не дарует тебе покоя.

Ричард смотрел на собеседника с теми же чувствами, что часто испытывал и его отец, имея дело с Гуго Линкольнским – возмущение редкостной прямотой епископа смешивалось с восхищением его смелостью.

– Не отрицаю, что я продаю должности, и не раскаиваюсь в этом. Я испытывал и продолжаю испытывать нужду в деньгах: сначала для похода в Святую землю, теперь для защиты собственных владений. Но не стану спорить, что продажа епископского престола – грех посерьезнее, чем пристроить место шерифа. Я подумаю над твоими словами, милорд епископ, и прошу помолиться за меня.

– С радостью, мой король, – ответил Гуго и благословил короля, после чего тот поручил стюарду проводить епископа в его покои в замке.

Ричард остался стоять на помосте, растерянно глядя вслед уходящему Гуго. Вернувшись к Гийену и Моргану, он заметил, что тем очень любопытно узнать, о чем беседовал государь с прелатом.

– Добрый епископ попрекал меня множеством моих грехов. Боюсь, придется мне перестать.

Оба рыцаря удивленно воззрились на короля.

– Грешить? – выпалил Морган с таким недоверием, что Ричард заулыбался:

– Нет, выслушивать церковников.

Они рассмеялись, и Гуго, дошедший уже до двери огромного зала, оглянулся через плечо и улыбнулся, не обеспокоенный легкомыслием молодых людей. Он понимал, что пропалывать сорняки-грехи в королевском саду – непростая задача, но садовник из него всегда был терпеливый.

* * *

Алиенора задумчиво смотрела на сына, пытаясь решить, стоит ли затрагивать вопрос его брака, как настоятельно просила Джоанна. Он только что сообщил матери, что оставляет Шинон, чтобы совершить очередной быстрый переход к недавно возведенной крепости у Понт-де-л, Арш, где на его сторону клонился значительный успех в виде окруженного в замке Водрей французского гарнизона. То была война на истощение, которую он вел против Филиппа, несмотря на заключенное перемирие.

В середине марта Львиное Сердце встретился в Анжере с герцогиней Бретонской в попытке – вероятно, как он понял, бесперспективной – примирить ее с мужем, графом Честерским. Ричард надеялся, что Рэндольф сумеет убедить Констанцию отдать ее сына от первого брака, Артура, на воспитание при его дворе. После этого он собирался держать в Ле-Мане пасхальный двор. А поскольку Ле-Ман располагался всего в пятидесяти милях от Бофор-ан-Валле, где обитали в данный момент Беренгария и Джоанна, Алиенора решилась.

– Ты собираешься праздновать Пасху с Беренгарией?

Уклончивый ответ Ричарда показал, что мать застала его врасплох.

– Я пока не думал про пасхальный двор, матушка. В конце концов, еще только январь.

– Ричард… даже если она больше тебя не радует, ты не можешь рассчитывать на прекращение этого брака. Союз с Наваррой нам слишком важен, его нельзя потерять.

– Я прекрасно об этом осведомлен, – нахмурился он. – Кроме того, Беренгария не сделала ничего, что вызвало бы у меня недовольство.

Алиенора поднялась и присела рядом с сыном на кушетку возле окна.

– Тогда почему ты стал так неохотно проводить с ней время, мой дорогой?

Будь на месте матери кто-то другой, Ричард взорвался бы, используя гнев, ограждая им от вторжений в свои разум и душу. Он ощутил, как горит лицо, ведь ответа у него не было. Он и сам не понимал, почему ему стало неловко находиться рядом с женой, почему само ее присутствие напоминает ему обо всех утратах, понесенных с момента отъезда из Святой земли.

– Я воюю, – кратко ответил он. – И сейчас я могу думать только о том, как защитить свои земли и вернуть то, что французский король отобрал у меня, пока я находился в плену. Позднее, когда империя окажется вне опасности, у меня найдется достаточно времени для жены.

Алиенора нечасто чувствовала себя настолько беспомощной. Сын страдал, и она отдала бы все, чтобы облегчить его боль, но ничего не могла поделать.

– Ты прав, Ричард. Ты должен уделять больше внимания угрозе, исходящей от Франции, – сказала она, решив не растравлять дальше рану.

Король промолчал, лишь едва заметно кивнув в ответ, но она ощутила его облегчение и поспешила отыскать безопасную тему для разговора.

– Я что-то слышала о твоей стычке со священником, Фульком из Нейи.

– Ах, да, – сказал он, и по улыбке сына мать поняла, что сделала правильный выбор. – Он из тех нудных проповедников, что упиваются страшными пророчествами и твердят о карах небесных. Так вот этот Фульк из Нейи утверждает, будто Всевышний благословил его способностью исцелять слепоту, глухоту и безумие. А также настаивает на своем даре изгонять демонов, заставлять проституток и ростовщиков узреть свои заблуждения и, как говорят, он считает, что умеет ходить по воде. Другими словами, это лицемерный напыщенный идиот, от которого любой разумный человек постарается держаться подальше. После предсказания, что Филипп или я встретимся со «страшной смертью», если не прекратим вражду, он объявился в Руане, призывая меня к ответу за грехи.

– Он обвинил тебя в том, что у тебя есть три дочери? – поинтересовалась Алиенора, хотя прекрасно знала обо всем, что произошло между Ричардом и этим самопровозглашенным святым, ведь крылатые выражения ее сына вмиг разлетались повсюду: от Нормандии до Анжу.

– Три бесстыдные дочери, как он заявил. И предупредил, что мне следует как можно скорее выдать их замуж, пока меня не постигла злая доля. Я, конечно, сказал, что он врет и нет у меня никаких дочерей. А он ответил, что мои три дочери – это Гордыня, Алчность и Похоть. Тогда я ответил ему, что выдам Гордыню за рыцарей-тамплиеров, Алчность за монахов-цистерцианцев, а Похоть за прелатов церкви.

Эти остроумные реплики показывали, что Ричард умеет подметить слабые стороны противника и на поле боя, и вне его. Алиенора рассмеялась.

– Легко представить, как это говорит Гарри, – признала она. – Ведь ты похож на него куда сильнее, чем согласен признать.

– Верю тебе на слово, матушка, – ответил Ричард, а затем живо обрисовал посрамленного проповедника, ретировавшегося под смех присутствовавших там баронов и графов.

Беседу прервал слуга, подавший вино и вафли, и к тому времени, как их съели, Ричард пришел в лучшее расположение духа.

– Полагаю, ты слышала, что твоя приятельница, графиня Омальская теперь овдовела, и должно быть довольна, поскольку не любила Вильгельма де Форса.

– Да, я слышала о смерти графа. Внезапная боль в груди, насколько мне известно. И насчет Хавизы ты прав. В его смерти она видит избавление.

– Значит, она не обрадуется, узнав, что я намерен снова выдать ее замуж.

Алиенора не удивилась, поскольку богатые и знатные наследницы являлись ценностью, которую короли использовали для вознаграждения верных вассалов и укрепления военных союзов. Зная, что Хавиза не может сказать «нет», Алиенора испытывала к ней легкое сочувствие, но такова была цена, которую Хавизе приходилось платить за удачу родиться богатой и знатной.

– Кого ты для нее присмотрел, Ричард?

– Достойного человека, – ответил он, хотя причиной выбора Хавизе нового мужа стало не это. – Я намерен отдать ее Балдуину де Бетюну, когда он вернется из Австрии. Я должен ему богатую наследницу, ведь отец обещал фламандцу Денизу де Деоль, а я отдал ее Андре.

– Балдуин – хороший человек, – согласилась Алиенора. – И поскольку он часто бывал при дворе твоего отца, я уверена, что они с Хавизой знакомы. Думаю, от этого ей будет легче.

Ричарда не особенно интересовало мнение Хавизы Омальской о предстоящем замужестве – он смотрел на нее, как на пешку, которую двигал по брачной шахматной доске, как считал нужным.

– Скажи ей, я устрою им роскошную свадьбу и сам за все заплачу. Возможно, это примирит ее с судьбой.

Едва узнав о смерти Леопольда Австрийского, Ричард послал сообщение Алиеноре, зная, что мать обрадуется, подобно ему самому. Однако он не раскрыл ей всего содержания письма архиепископа и, собираясь сделать это сейчас, понимал, что его слова ее не обрадуют.

– На смертном одре Леопольд приказал отослать Вильгельма ко двору венгерского короля, полагая, что тот отдаст мальчика отцу в Саксонии. Но Генрих пронюхал об этом и потребовал, чтобы Вильгельма прислали к нему. Теперь оба – Вильгельм и Отто – у него в заложниках, стали его орудием.

– Ричард, тебе известно, как обращаются с Отто?

– Я изо всех сил старался убедить Генриха взять с собой Отто, когда он вторгался на Сицилию, думал, что мальчику будет лучше находиться при армии, чем прозябать в каком-нибудь забытом Богом немецком замке. Генрих, разумеется, отказался, но друзья из Германии сообщили мне, что после этого он «облегчил» условия заключения Отто.

Для Алиеноры это звучало так же зловеще, как и для Ричарда. Несколько мгновений они молча смотрели друг на друга, расстроенные тем, что так мало могли сделать для сына Тильды.

– Есть еще кое-что, – заговорил Ричард, – и хорошее, и плохое. Хорошее: в декабре императрица Констанция родила сына. Знаю, Джоанну эта новость порадует. Плохое: спустя четыре дня после вступления на трон Сицилии Генрих объявил, что обнаружил заговор против себя, и арестовал вдову Танкреда, ее детей и крупнейших представителей сицилийской знати. Сибиллу и ее дочь он отослал в монастырь в Германии. Адмирал Маргаритис и архиепископ Салерно заточены в замке Трифельс, который станет их могилой.

Алиенора похолодела от внезапной мысли об ужасах, скрытых за стенами замка Трифельс, о том, что судьба этих сицилийских аристократов могла постигнуть и ее сына.

– Помоги им, Боже, – печально промолвила она. – Ибо больше им надеяться не на кого.

* * *

Встреча Ричарда с Констанцией в Анжерском замке прошла теплее, чем он ожидал – обрадованная, что дочь уже на пути из Австрии, герцогиня держалась не так враждебно как обычно. Лицо Констанции всегда служило зеркалом ее души, и отвращение, которое вызывала у нее мысль о примирении с Рэндольфом, было очевидно для всех присутствующих в большом зале. Но она понимала, что заинтересованность Ричарда в присутствии ее сына при королевском дворе могла стать первым шагом к объявлению племянника своим наследником, если королева Беренгария не родит сына. Поэтому она согласилась обсудить его предложение со своими вассалами, и даже пригласить Рэндольфа в Бретань, если бароны дадут на это согласие. Ричард понимал – это лучшее, на что он мог надеяться, и лишь удивлялся, как мог его брат Жоффруа быть так счастлив в браке с этой женщиной, казавшейся колючей, как еж.

Семнадцатого марта он приехал в замок графа Честерского в Сен-Жак-де-Беврон и обнаружил, что граф не менее упрям, чем Констанция. Когда мужчина вступает в брак с женщиной более высокого происхождения, он надеется разделить ее титул, получить право на обладание землями своей жены, а также на доход от них. Но Констанция и ее бароны никогда не признавали Рэндольфа как герцога Бретанского, что служило причиной злой обиды. Ричарду пришлось провести несколько дней, убеждая графа, что если он вернется в Бретань, то сможет в полной мере пользоваться правами герцога jure uxoris, то есть по праву жены.

Заручившись согласием Рэндольфа, Ричард вознамерился двадцать четвертого числа того же месяца встретиться с владетелем Фужера. Рауль де Фужер был одним из самых своенравных бретонских баронов, постоянно бунтующим против анжуйских сюзеренов, но в прошлом году он скончался, и Ричард надеялся, что его брат окажется более сговорчивым. Но сначала он решил урвать денек для себя – сезон соколиной охоты близился к концу, и прежде чем отправиться в Фужер, он с Рэндольфом и его придворными рыцарями выехал испытать своих соколов на охоте за цаплями в камышах вдоль реки Беврон.

Партия охотников получила неожиданное пополнение – в замок явился брат Ричарда Джон. По его словам, он приехал навестить графа Рэндольфа и приятно удивился, застав здесь короля. Но Ричарда не обманули его заверения – он совершенно точно знал, что Джон прослышал о его встрече с Констанцией в Анжере и отчаянно хотел знать, не Артур ли теперь фаворит в гонке за титул наследника престола. Но спрашивать ни о чем не стал и втайне потешался недоумением графа Честерского, оказавшегося ни с того ни сего его «старым добрым другом».

День получился приятным. Белая соколица Ричарда отличилась, свалив огромную цаплю. Как смертоносная молния обрушилась она на превосходящую ее размерами птицу, а соколы Рэндольфа и Андре тоже упали на добычу. Псари спустили борзых, и пока охотники ждали, когда принесут добычу и отзовут соколов, Ричард и Андре сумели заинтриговать остальных рассказом о том, как сарацины используют кожаные колпачки для управления охотничьими птицами. Как только все возвратились в замок, граф Честерский воспользовался возможностью спросить Ричарда, правда ли, что он привез из Святой земли нескольких сарацинских лучников. Граф изумился, когда Ричард утвердительно кивнул, поскольку почитал это за очередной разносимый французами слух. Ричарда рассмешила его растерянность. Он сказал, что речь идет о храбрых воинах, наделенных редким умением. Сарацины стреляют из лука на скаку – это навык, которым не владеет ни один христианин. И в момент этой беседы их компания наткнулась на старика.

Он внезапно появился из-за деревьев. Длинные нечесаные волосы и всклокоченная борода наводили на мысль, что это отшельник, один из затворников, что избегают соприкосновения с другими людьми, живут в уединении, но зависят от милостыни своих соседей, которые часто восторгаются их набожностью, простотой и благочестивым образом жизни. Но старик опирался на дорожный посох, а стало быть, мог совершать паломничество в священную обитель Мон-Сен-Мишель.

Лошади попятились, когда паломник, хромая, подошел ближе – животным не нравился исходящий от него неприятный запах.

– Подай ему, Андре, – приказал Ричард. Когда кузен вскинул бровь, он улыбнулся. – Ты же знаешь, что монархи не носят при себе денег.

Король посмотрел, как Андре развязывает кошель и бросает несколько монет под ноги старику.

– Андре, неужели я не могу позволить себе большую щедрость? – спросил он.

С преувеличенно тяжелым вздохом Андре выудил из сумы еще пару денье. Но отшельник, вместо того, чтобы наклониться за подаянием, подошел к всадникам ближе, пристально всматриваясь в их лица. Он медленно переводил взгляд с одного на другого, пока не остановился на Ричарде.

– Внемли мне, господин! – Голос у старика оказался неожиданно глубоким и звучным. В этот момент он более походил на одного из ветхозаветных пророков, чем на оборванца-отшельника или нищего. – Вспомни про разрушение Содома, избегай того, что против закона. Ибо если не остановишься, по заслугам твоим постигнет тебя кара Господня.

Пораженные лорды молча смотрели на старика, но некоторые тайком осеняли себя крестом. Ричард лишь рассмеялся. Обернувшись в седле, он посмотрел на брата и произнес:

– Должно быть, этот отшельник к тебе обращается, Джонни, ведь твои грехи куда весомее моих.

Джон тоже рассмеялся:

– Надеюсь, что так. Я всегда считал, что если уж что-то делаешь – делай от души.

Андре и его рыцари присоединились к веселью, но граф Честерский, вице-канцлер Ричарда Эсташ и несколько остальных продолжали встревоженно наблюдать за отшельником.

Старик, возмущенный их хохотом, воздел к небесам посох, словно призывая громы небесные на головы этих нераскаянных грешников.

– Не заблуждайтесь, Господь не терпит насмешек!

К тому времени терпение Ричарда кончилось:

– Мы не над Господом смеемся, старик, а над тобой.

Подняв руку, он подал охотникам знак продолжить путь. Отшельник остался стоять посреди дороги, крича вслед всадникам: «Что посеешь, то и пожнешь». Но лорды его уже не слышали.

* * *

Джон всегда чувствовал себя приниженным в присутствии Ричарда, хотя ни за что в этом не признался бы. Брат имел все то, чем не обладал Джон. Но принц понимал – если у него и есть надежда вернуть себе королевскую милость, делать это следует постепенно, маленькими шажками. Один из них и привел Джона к рождественскому двору Ричарда в Ле-Ман. Там он понял, что тут его больше должны заботить призраки минувшего, чем соперничество с братом.

В Ле-Мане он в последний раз видел отца. Когда армии, ведомые Ричардом и королем Франции, приблизились к городу, Гарри отослал Джона в безопасное место. Он хоть возражал для виду, но был рад уехать, поскольку знал, что отец умирает и пора заключать сделку с Ричардом и Филиппом. Убедить себя, что иного выбора нет, Джону оказалось несложно, и он поступил так, как сделал бы всякий разумный человек – покинул тонущий корабль. Поначалу принц был уверен, что принял правильное решение. Ричард пренебрег теми, кто покинул его отца в последние дни, и возвысил оставшихся преданными до конца, как Уилл Маршал и Балдуин де Бетюн. Но для брата он сделал исключение, даровав Джону шесть английских графств и немалый доход в четыре тысячи фунтов в год. Однако Джон быстро понял, что окружающие не уважают его. О, они выказывали должное почтение брату и наследнику короля, но в их глазах принц читал презрение – им казался недостойным уважения сын, предавший умирающего отца. И тогда Генрих стал вторгаться в его сны. Отец никогда не кричал на него, не бранил и не укорял. Гораздо хуже – молчащий призрак смотрел печальными глазами на сына и исчезал всякий раз, как Джон пытался оправдываться, объяснить, почему бежал из Ле-Мана и заключил частный договор с Ричардом и королем Франции.

Поэтому хотя в тот понедельник Страстной недели ему и предоставили место за высоким столом в большом зале, Джон не испытывал радости. Во второй половине дня прибыли Уилл Маршал и его графиня, Изабелла де Клари. И пока Изабелла болтала с женой Андре, Денизой де Деоль, мужчины рассказывали Уиллу о последнем предложении французского короля – урегулировать разногласия путем состязания сильнейших воинов, по пять с каждой стороны. Но после того как Ричард потребовал, чтобы они с Филиппом были в числе соревнующихся, француз полностью потерял интерес к этой идее. Уилл и те, кто не слышал об этом раньше, разразились хохотом. Джон тоже заулыбался, хотя ему осточертело слушать, что Ричарда превозносят, как Роланда, скрещенного с Марсом, языческим богом войны. Зато мысль об унижении Филиппа была приятной. Тем не менее, он все равно испытал облегчение, когда обед закончился и он мог удалиться в свои палаты, подальше от любопытных глаз.

Поскольку ему было скучно, а Урсулу взять с собой в Ле-Ман было невозможно, Джон отправил Дюрана в город на поиски подходящей шлюхи, а потом устроился в кровати с кувшином вина. Но вскоре его неожиданно позвали к брату.

Ричарда он нашел в соларе дворца в обществе Уилла Маршала и Андре де Шовиньи. Они обменивались воспоминаниями об осаде Ле-Мана, смеясь, словно не сражались тогда на разных сторонах. Джон уже знал, что Уилл сбил с коня Ричарда, когда тот бросился в погоню за Генрихом, вынужденным бежать из города, в который ворвались французы. Эта история получила известность, и Уилл был уверен, что погубил себя, публично унизив человека, вовсе не славившегося великодушием. Но к его изумлению, ему была возвращена королевская милость, и он получил в невесты Изабеллу де Клари. Джон не знал, что в тот день Уилл еще и чуть было не взял в плен Андре. Тому удалось вырваться от Уилла, но он сломал руку, и Ричард поддразнивал его, напоминая о похожем инциденте в Святой земле, когда Андре пострадал от смертельно раненного им сарацина. Джон слушал их с застывшей улыбкой – он не понимал, с чего этим людям так нравится вспоминать о том, как их чуть не убили. В этом отношении он больше, чем Ричард, походил на отца. Генриху никогда не нравились войны, и хотя, если доходило до драки, он сражался умело, но в отличие от Ричарда, никогда не упивался этим.

Джон беспокойно ерзал на месте, гадая, вернулся ли уже Дюран с его шлюхой, когда Ричард наконец обратился к нему.

– У меня есть для тебя хорошая новость, Джонни. Я намерен вернуть тебе утраченные владения.

Джон выпрямился, с изумлением и радостью глядя на брата:

– Благодарю тебя, Ричард!

– Твои земли, но не твои замки. Они остаются в моих руках.

Разочарование было огромным, потому как замки олицетворяли силу, но Джон понимал, что лучше его не показывать, и еще раз бурно поблагодарил брата. Андре и Уилл уже пытались оспаривать решение Ричарда, говоря, что захват Джоном Эвре был бесчестным, а в схватке за замок Водрей он выказал себя трусом. Они не могли понять, почему Ричард так снисходителен к Джону, хотя полагали, что тут сыграла роль королева-мать. Обменявшись взглядами, они пришли к молчаливому согласию в том, что ни в личных, ни в политических вопросах чужакам никогда до конца не понять поведения этой анжуйской семьи, мстительной и великодушной, и всегда действующей в династических интересах.

* * *

Арн сел на кушетке, внимательно прислушиваясь. Когда смутный и сдавленный, но уже знакомый ему звук повторился, он отшвырнул одеяло и, дрожа от холода, натянул через голову рубаху. Прошлепав босиком через комнату, он отдернул льняной полог, закрывавший кровать Ричарда, и темнота чуть отступила, разогнанная языками пламени угасающего очага. Как он и предполагал, Ричарда опять мучили ночные кошмары – голова его металась по подушке из стороны в сторону, рот был перекошен, дыхание хриплое. Простыни намокли от пота, а когда Арн осторожно протянул руку и тронул Ричарда за плечо, то испуганно отдернул ее – кожа короля показалась обжигающе-горячей.

* * *

Ричард догадывался, что должен быть в Яффе, потому как было безбожно жарко. Он попытался открыть глаза, но утремерское солнце слепило. Он слышал, как вокруг ходят люди, различал голоса Андре и мастера Ральфа Безаса, его личного врачевателя. Услышав голос матери, он удивился, ведь матушка не сопровождала его в походе на Святую землю. Он сощурился, борясь с ослепляющим сиянием, и попытался рассмотреть, в самом ли деле она тут, и тем самым вызвал в палатах переполох.

– Он очнулся!

Этот голос Ричард тоже узнал – то был мастер Джон из Бридпорта, другой его врач – и встревожился, ведь последний раз он видел мастера Джона в Германии. Господи Иисусе, он что, снова в Трифельсе? Ричард попытался сесть, но его тут же уложили обратно. Он покорился, поняв, что, где бы он не находился, это не Германия. Здесь его мать, Андре, Вильгельм Маршал, его лекари и даже четырнадцатилетний сын Филипп маячил за спинами у прочих. Прежде чем Ричард смог заговорить, на его лоб легла рука:

– Благодарение Господу, лихорадка спала!

К этому моменту Ричард узнал свои покои в Ле-Мане. По мере прояснения сознания к нему возвращались воспоминания. У него внезапно разболелась голова, когда он перешучивался с Андре о том, что Господь наказал его за возвращение земель Джонни. Он вспомнил, как было жарко в ту ночь, как он сбрасывал простыни, стараясь спастись от удушающего жара. После этого – ничего.

– Как долго?..

– Ты заболел в канун понедельника, сир. Сегодня Великий четверг.

Он потерял три дня?

– Это не четырехдневная лихорадка? – неуверенно спросил Ричард: он помнил, что за приступами жара всегда следовал озноб. Оба врача заверили, что это не возвращение малярии, мучавшей его годами. – А что тогда?

– Мы не знаем, монсеньор. – Мастер Ральф медленно покачал головой. – Очень странно, что ты так внезапно и сильно заболел. Ты чувствовал недомогание перед тем, как открылся жар?

Ричард сказал про головную боль и саднившее горло, но лекари оставались в замешательстве. Подошедшая Алиенора поцеловала сына в лоб, чтобы убедиться, что жар в самом деле спал.

Переводя взгляд с одного лица на другое, король видел такую безмерную радость, что понял: они не знали, выживет ли он. Ричард потерял счет, сколько раз доводилось ему сражаться со смертью, но никогда еще ее нападения не были такими внезапными. В прошлом она всегда предупреждала его. Однако он слишком устал, чтобы думать о своей таинственной болезни, его непреодолимо клонило в сон. Ричард вяло пробормотал извинения, затем уснул так резко, что по покоям пробежал холодок страха. Но убедившись, что дыхание и пульс короля ровные, оба врача объявили, что сейчас больной больше всего нуждается в отдыхе. Мастер Ральф отважился дать королеве-матери совет тоже поспать немного, ибо, с Божьей помощью, ее сын скорее всего поправится. Алиенора слишком устала, чтобы спорить. Андре и Уилл вскоре тоже отправились в свои постели. Филипп воспротивился и, закутавшись в плащ, свернулся в кресле и стал караулить отцовский сон.

* * *

Проснувшись, Ричард сразу понял, что на дворе день, поскольку в королевских покоях дворца Ле-Ман имелась такая роскошь, как оконные стекла. Встав с постели, чтобы воспользоваться ночным горшком, он не стал протестовать, когда доктора настоятельно велели ему снова лечь: тело восстанавливалось медленнее, чем мозг, и ноги у него подкашивались. Ричард доедал суп, сидя в кровати, когда в спальню впустили Джона.

– Входи, маленький братец. Жаль развенчивать твои надежды, но я, похоже, не умру.

Джон и глазом не моргнул:

– И я рад этому, мой большой брат. Если бы ты отправился к Господу на страстной неделе, большинство твоих лордов выбрало бы следующим королем малыша Артура, поскольку в глазах многих я все еще порченый товар. Так что буду премного благодарен, если ты на время перестанешь заигрывать со смертью, хотя бы до той поры, когда я сумею восстановить репутацию.

Лекари уставились на Джона, открыв рты. Но его ставка сыграла: Ричарда подобное нахальство позабавило, а не оскорбило. Придвинув к кровати кресло, Джон постарался развлечь брата, так как знал, насколько из него плохой пациент. Сначала он преуспел, но вскоре Ричард ушел в себя, погрузившись в неприятные раздумья – по крайней мере, Джон пришел к такому выводу, глядя на мрачное лицо старшего брата.

К тому времени к Джону присоединились Алиенора, Андре и Уилл. Ричард лежал тихо, но присутствующие сочли это естественным в его состоянии и обрадовались, что король согласился поесть. Королю пришлось вынести краткие посещения епископа Ле-Манского, архиепископа Руанского, графа Честерского, виконта Туарского и еще нескольких знатных лордов и клириков. После этого он снова поспал, а проснувшись, обнаружил, что комнату заполняют тени. Приподнявшись на локтях, он внимательно оглядел их, переводя взгляд с докторов на мать, брата, кузенов Андре и Моргана, затем на Уилла Маршала, капеллана Ансельма, вице-канцлера Эсташа и вновь прибывшего декана собора Сен-Мартен-ле-Гран Уильяма де Сен-Мер-Эглиза.

– Я хочу задать вопрос всем вам. Может ли эта болезнь быть знаком Господним? Предупреждением, что я должен искупить грехи и вести более праведную жизнь?

Джон сразу смекнул, что к чему, и совершенно не обрадовался. Если брат решит «вести более праведную жизнь», он примирится с женой, а последнее, чего хотелось Джону, так это чтобы Ричард проводил на ложе Беренгарии достаточно времени, чтобы зачать сына.

– Ты же не можешь принимать всерьез того чокнутого отшельника, Ричард. Он нес чепуху!

Но трое священнослужителей уже уверяли Ричарда, что Господь и в самом деле может предостерегать его, и оба врача согласились, что странную природу его болезни можно объяснить только божественным наказанием. Следующим заговорил Уилл. Перед его глазами стояла не постель Ричарда, а смертное ложе его брата Хэла. «Бог карает меня за грехи, Уилл», – слышались ему слова. С потемневшими от страха глазами Хэл отчаянно кричал, что уже поздно, что Люцифер уже здесь, с ними, ждет, когда придет время забрать его душу. Спустя почти двенадцать лет у Уилла все еще наворачивались при этих воспоминаниях слезы: он любил своего молодого лорда, хотя Хэл сбился с пути и в последние недели жизни был не лучше разбойника. Уилл помог Хэлу умереть доброй смертью, и сейчас, разволновавшись так, что сдавило горло, повторял его брату те же самые свои слова:

– Господь Всемогущий оказал тебе великую милость, сир: дал время раскаяться и просить Его прощения.

Морган поддержал Уилла, вспомнив о предупреждении более весомом, чем болтовня отшельника – наставлении епископа Линкольнского. Андре и Алиенора не знали, что ответить. Особенно сомневался Андре: он думал, что Джон прав, и отшельник, вероятно, безумен. Но лучше проявить излишнюю осторожность, и Алиеноре казалось естественным, что Господь больше беспокоится о душе короля. И кроме того, Ричарду не обрести сына и наследника, если он не наладит свой развалившийся брак.

Когда она не стала возражать, Джон понял, что его голос не будет услышан. Ричард устроит еще одно показательное покаяние, как уже делал в Мессине, желая стать достойным вести битву против мусульман. И с треклятым своим везением, братец Ричард сделает своей испанской женушке ребенка еще до конца месяца. Жалея, что не может затравить этого отшельника своими собаками лимерской породы и скормить им его внутренности, Джон погрузился в мрачное молчание, на которое никто не обратил внимания.

* * *

Джоанна поняла, что что-то не так. Пока Ричард встречался с Констанцией в Анжере, Морган навестил Мариам в Бофор-ан-Валле. Визит оказался очень коротким, и следующие две с половиной недели тихая и замкнувшаяся в себе Мариам отказывалась отвечать на все вопросы Джоанны. Но Джоанна была настойчива, и когда Мариам после пасхальной мессы в замковой церкви выскользнула в сад, последовала за ней.

Она нашла Мариам на дерновой скамейке у рыбного садка.

– Я знаю, что лезу не в свое дело, – сказала Джоанна раньше, чем та смогла заговорить. – Но я люблю тебя, как сестру, и вижу, что ты страдаешь. Позволь мне помочь.

– Как будто я могу остановить тебя. – Прекрасные золотистые глаза Мариам были наполнены слезами, и как только Джоанна села рядом, она начала облегчать душу. – Морган приезжал сказать, что Ричард пожаловал им с Гийеном щедрые дары, большие поместья в его герцогствах Нормандии и Аквитании. Он был такой радостный, Джоанна, говоря, что теперь мы можем пожениться. Отказывая ему, я едва не разбила свое сердце.

– Но почему? Я знаю, ты его любишь.

– Да, люблю, и не стану обременять его бесплодной женой.

Джоанна взяла Мариам за руку.

– Как часто ты делила постель с Морганом? Пару раз в Святой земле, да еще было несколько коротких свиданий в прошлом году. То, что ты не смогла зачать, ничего не доказывает, Захра.

От этого арабского ласкового слова, прозвища, которым ее называл брат Вильгельм, у Мариам полились слезы.

– Ты забываешь, что за четыре года брака с Бертраном я ни разу не забеременела.

– Но это не значит, что ты не можешь, – настаивала Джоанна, поскольку врачи, осматривавшие ее в Салерно, придерживались революционного мнения, что вина за бездетный брак не всегда лежит на женщине. – Многие жены беременеют после многих лет считавшегося бесплодным брака. Возьми хоть Констанцию. Кто ждал, что она забеременеет на сороковом году?

– Я сказала не всю правду, Джоанна, – призналась она, помолчав несколько секунд. – Да, я боюсь, что не смогу зачать. Но я не могу выйти замуж за Моргана не из-за этого. Наши дети никогда не станут здесь своими. Я видела, как люди смотрят на меня, как шепчутся за спиной. В Пуатье меня называли «сарацинской ведьмой».

Джоанна была разгневана – она и понятия не имела, что Мариам чувствует себя чужой в анжуйских владениях.

– Почему ты мне не говорила? Подлые скоты! Ты лучшая христианка, чем большинство из них!

Негодование Джоанны согрело Мариам, и она обняла подругу.

– Мне все равно, что другие говорят обо мне – жизнь с тобой защищает меня от подозрительности и враждебности, – заявила фрейлина. – Но для моих детей это будет иметь значение. На Сицилии сарацинская кровь – дело привычное, но я не могу просить Моргана бросить его мир ради моего. И даже если бы он захотел, то теперь, когда на сицилийском троне сидит Генрих, это невозможно. Морган никогда не пожелает жить там, где правит Генрих, и я тоже.

Джоанна слишком хорошо знала Мариам, чтобы спорить дальше, но и сдаваться не собиралась. Она стыдилась своего облегчения, испытанного в тот миг, когда Мариам сказала, что возвращение на Сицилию невозможно, ведь потерять Мариам было все равно, что лишиться части самой себя. Но молодая королева слишком любила подругу, чтобы быть эгоистичной, и пока они шли обратно к замку, втайне поклялась найти способ, чтобы Мариам и Морган смогли жить вместе.

Когда они вошли в большой зал, Джоанна направилась к Беренгарии, стоявшей у очага. Взглянув на лицо младшей родственницы, она ускорила шаг:

– Беренгария? Что случилось?

На фоне бледной кожи глаза Беренгарии казались совсем темными. Она держала письмо, выглядевшее так, будто оно было скомкано в кулаке, а потом снова разглажено.

– Это от Ричарда, – сказала испанка. – Он хочет, чтобы я присоединилась к его пасхальному двору в Ле-Мане.

– Милая, это же чудесно! – воскликнула Джоанна, обрадованная тем, что ее упрямый брат обратился наконец к своей заброшенной жене.

– Да, чудесно, – после долгой паузы согласилась Беренгария, как всегда говоря то, чего от нее ждут. Но она совершенно не разделяла восторг Джоанны, ощущая лишь тревогу, замешательство и даже некое дурное предчувствие.

* * *

Спустя два дня, на закате, впереди показались стены Ле-Мана. Беренгария не видела Ричарда с прошлого июля, когда началась и закончилась его молниеносная кампания в Пуату, и в последующие восемь месяцев ей оставалось лишь горевать о своем хвором браке. Ее гордости, и без того потрепанной и разбитой, была нанесена глубокая рана, когда Ричард без нее отпраздновал Рождество в Руане. Отсутствие Беренгарии показало всему христианскому миру, что она не состоялась и как королева, и как жена. Как еще объяснить, почему Ричард не пожелал видеть ее рядом с собой в те самые священные дни церковного календаря? Соли на эту рану подсыпало и то, что в марте Ричард встречался с герцогиней Бретонской, но не навестил жену, хотя Бофор-эн-Валле от Анжера отделяли всего пятнадцать миль. По пути в Ле-Ман Беренгария старалась прогнать прочь обиды, твердя себе, что сейчас главное – показать Ричарду и всему миру, что она умеет себя вести спокойно, благожелательно и снисходительно, как и подобает королеве, и ничем не выказывать своих тревог, гнева и боли. Но с каждой убегающей милей молодая женщина беспокоилась все больше и больше и теряла уверенность, что сумеет сдержать эмоции.

У Старого моста ее поджидал сюрприз – не успели они пересечь мост, как городские ворота открылись и навстречу ей выехал Ричард в сопровождении внушительной свиты баронов и епископов. Она никогда не была формально представлена вассалам короля и потому мало кого из них знала. Поравнявшись с ней, Ричард осадил коня, он выглядел усталым и напряженным. Однако улыбнулся жене, поклонился и поцеловал ей руку, после чего представил Гамелену, епископу Ле-Манскому: добродушному тучному мужчине, который, казалось, был очень рад ее видеть, поскольку твердил о том, какую честь она оказывает их городу своим визитом.

Они вступили в Ле-Ман. Ричард всю дорогу ехал рядом с Беренгарией, рассказывал, что в городе есть и замок, и королевский дворец, показывал древние римские городские стены. Он сделал небольшой крюк, чтобы продемонстрировать жене великолепный собор Св. Юлиана, и рассказал, что здесь погребен его дед, граф Жоффруа Анжуйский, и что здесь крестили его отца. Узкие улицы запрудил народ, собравшийся впервые увидеть супругу Львиного Сердца. Люди горячо приветствовали их с Ричардом, и поездка по городу превратилась в освещенную светом факелов торжественную процессию. Беренгария улыбалась, махала в ответ и думала, как наслаждалась бы таким приемом, случись это всего несколько месяцев назад.

* * *

К матери Ричарда Беренгария всегда испытывала противоречивые чувства. Она не могла одобрить скандального прошлого Алиеноры, но считала, что та идеально играет роль королевы: уверенная в себе, бесстрашная и утонченная. Невестка не стремилась конкурировать со своей величественной свекровью, зная, что наверняка проиграет соревнование, и сожалела, что совместное пятимесячное путешествие на Сицилию не сблизило их друг с другом. Беренгария не сомневалась, что Ричард никогда не вернул бы себе свободу, если бы не яростная решительность матери, и была глубоко благодарна, что в то тяжелое для супруга время Алиенора сражалась бок о бок с ним. Но в прошлом году она начала обижаться на королеву-мать, которая постоянно находилась рядом с Ричардом, оттеснив в тень жену. Поэтому после прибытия во дворе, Беренгария приветствовала Алиенору прохладно и официально, и ощутила неловкость и стыд, когда Алиенора, со своей стороны, повела себя очень любезно.

Первая встреча Беренгарии с младшим братом Ричарда прошла почти так же натянуто. Ее поразило, как мало Джон походил на Ричарда. Молодой человек был хорош собой, но гораздо ниже ростом, с темными волосами, глазами Алиеноры и чувственной дерзкой улыбкой, заставляющей думать, что он представляет невестку голой в постели. Беренгария знала, что добрым христианам надлежит воздерживаться от ненависти, но Джона она ненавидела, ведь он так старался, чтобы ее муж никогда больше не увидел солнца. Она не могла его за это простить и не понимала, как могут Ричард и Алиенора, как позволяют ему красоваться при королевском дворе, как будто его подлого предательства и не существовало. «Они совсем не такие, как мы, малышка». Эти слова сказал Беренгарии брат Санчо в ее последнюю ночь в Памплоне, ласково и печально предупреждая, что выходя замуж, она вступает в семью, совсем не похожую на их собственную.

Знакомство с таким количеством людей сразу приводило в растерянность, и она старалась запоминать имена и лица, понимая, что обидит человека, если не вспомнит его при следующей встрече. Беренгария была признательна Ричарду за то, что тот старался держаться рядом, а когда его отзывали в сторону, поручал Джоанне или Андре присмотреть за ней. Увидев, что к ним приближается Джон, Джоанна поспешила на помощь невестке. Зная, что Беренгария не хочет общаться более необходимого с человеком, которого называет «князем тьмы», Джоанна ловко увела ее к группе, окружавшей епископа Ле-Мана.

Епископ Гамелен тут же прервал беседу, чтобы приветствовать двух королев, гордый тем, что столь высокородные гости остановились в любимом им городе.

– Мы весьма польщены, что вы смогли посетить нас на пасхальной неделе, ваши величества. Это всегда время воссоединения, но особенно в этом году, когда всего пару недель назад мы опасались, что наш король испустит последний вздох. Однако только взгляните на него сейчас! – Сияя, он указал на другой конец зала, где Ричард вел беседу с архиепископом Руанским и епископом Анжерским. – Как обещает Писание, «обратитесь ко Мне, и Я обращусь к вам, говорит Господь Саваоф»[8]. Король чистосердечно раскаялся в своих грехах – и его здоровье поправилось, ибо милость Господа безгранична.

У Беренгарии пересохло во рту.

– Мой супруг был серьезно болен?

– Это правда, мадам. А тебе разве не сообщили?

Беренгария смогла только мотнуть головой в ответ. Джоанна была так же потрясена, но Уильям де Сен-Мер-Эглиз немедля вмешался и объяснил, что все произошло так внезапно, что не было времени вызывать королев, а когда кризис остался позади, король не захотел их беспокоить. На помощь пришла и Изабелла де Клари.

– Мужчины все одинаковы, благослови их Господь, – прощебетала она. – Мой муж в письмах домой изображает военную кампанию увеселительной прогулкой. С чего они взяли, что жены такие нежные цветочки – это для меня тайна, ведь если бы им приходилось терпеть родильные муки, не нашлось бы ни единой семьи, где было бы больше одного ребенка.

Это вызвало смех, а епископ Гамелен продолжил свою историю и рассказал Беренгарии и Джоанне, что король полностью раскаялся в своих грехах перед епископами и попросил отпустить их.

– С тех пор он каждое утро, без единого пропуска, присутствовал на богослужении и раздавал еду бедным и в городе и при дворе. И кроме того, приказал изготовить чаши из золота и серебра на замену тем, что были изъяты из церквей, чтобы заплатить за него выкуп.

Епископ явно был рад принимать участие в столь замечательном событии, и еще некоторое время продолжал в том же духе, восторженно восхваляя короля.

– Разве не был он первым, кто отправился в крестовый поход? Разве не он основал цистерцианское аббатство в Бонпоре и бенедектинский приорат в Гурфайе? Подумайте, каких высот он достигнет теперь, когда дал обет чтить Бога и стать самым справедливым и добродетельным государем!

Беренгария не знала, что Ричард основал два монастыря, и при других обстоятельствах проявила бы к этому большой интерес. Но сейчас, когда она поняла, почему Ричард вызвал ее в Ле-Ман, почти не обратила внимания на эту новость.

* * *

Обед почитался главной трапезой дня, ужин служил лишь дополнением, но поскольку Беренгария и Джоанна прибыли поздно, Ричард устроил обильную трапезу вечером. Столы в большом зале ломились от всевозможных яств, от которых людям приходилось воздерживаться в течение великого поста. Выздоровление короля не было столь стремительным, как всем казалось. Ел он мало, едва касался кушаний на подносе перед ним, только чтобы скрыть отсутствие аппетита, и не замечал, что жена вела себя точно так же. В последние дни Ричард легко уставал, и все, чего он хотел в эту ночь в постели – это спать. Но епископ внимательно за ним наблюдал: примирение с королевой рассматривалось как доказательство, что король отвернулся от прошлых грехов. И еще Ричард знал, что Всевышний тоже за ним смотрит.

После трапезы было дано представление, где выступали трубадуры и отважный юноша, жонглирующий ножами. Вскоре Ричард поднялся и увлек за собой жену. Понимая его намерения, она покраснела, забормотала, что нужно вызвать фрейлин, но Ричард заверил, что поможет ей разоблачиться. Беренгария не сомневалась, что у него большой опыт в раздевании женщин, поскольку не была так наивна, чтобы считать, будто он хранил верность ей в течение их размолвки. Она не стала протестовать, и, сопровождаемые одобрительными возгласами и улыбками, они покинули большой зал.

Когда чета переступила порог опочивальни, подготовленной для Беренгарии, Ричард застыл в изумлении – комната напоминала будуар для новобрачных. Для цветов был еще не сезон, но пол щедро устилало ароматное сено, горел ладан, насыщая воздух благоуханным ароматом, серебряные канделябры разгоняли остатки тени, а на маленьком столике стояли два украшенных драгоценными камнями кубка, большой кувшин с вином и блюдо сушеных фруктов. Ричард не знал, кто все это устроил. Это было не в стиле его матери. Зато в стиле Джоанны, но та просто не могла успеть. Возможно, это сделала супруга Андре, или Изабелла, жена Уилла. А может, таково представление Джонни о шутках. Что ж, по крайней мере, здесь есть вино. Закрыв за ними дверной засов, он подошел к столу и спросил Беренгарию, не желает ли она выпить немного.

– Да, с удовольствием.

Наблюдая, как он тянется за кувшином, она пыталась решить как себя вести. Испанка хорошо понимала, чего от нее ждут – ее с колыбели учили, что жены должны проявлять почтительность и покорность. Разве не говорится в Писании, что мужу надлежит подчиняться, как самому Господу?

– Ричард, епископ сказал, что неделю назад ты был очень болен, – вымолвила она наконец.

Он помедлил, потом принялся разливать в кубки вино.

– Несколько дней у меня была лихорадка, – небрежно бросил король.

Она не знала, что отвечать, пока не услышала собственный голос, звучащий странно холодно и спокойно:

– Но лихорадка достаточно серьезная, чтобы ты даже раскаялся в прошлых грехах. Мне не хотелось бы, чтобы ты раньше времени подвергал свое здоровье опасности, исполняя супружеский долг. Господь поймет, если ты решишь отложить искупление до тех пор, пока полностью не поправишься.

Его рука дрогнула, вино, как кровь, растеклось по снежно-белому льну.

– Искупление? – удивился он. – Зачем ты так говоришь, Беренгария? Почему тебе это приходит в голову?

– Ты и правда не понимаешь, Ричард?

Он не мог поверить, что из всех ночей она выбрала именно эту, чтобы устроить ссору.

– Уверяю тебя, я не считаю, что спать с тобой это искупление, голубка.

Она вздрогнула. Ласковое слово, когда-то столь приятное ее ушам, сейчас казались жестокой насмешкой.

– Я тебе не верю, – сказала она и, судя по тому, как порозовели щеки мужа, поняла, что задела его. – За год после твоего возвращения из Германии ты весьма болезненно дал мне понять, что я не нужна тебе: ни как королева, ни как жена, ни как любовница. Ты не позвал меня с собой в Англию, не пригласил на церемонию возложения короны в Винчестере.

– Христос распятый! Я ведь подавлял мятеж, женщина!

К своему удивлению она поняла, что ее не пугает его ярость. Что ей терять, в конце-то концов?

– Я не так хороша в политике, как твоя мать или сестра, Ричард. Но я не дура, так что прошу обращаться со мной подобающим образом. Если твоя госпожа мать может сопровождать тебя при осаде Ноттингема, то почему не может жена?

Она видела, что у него нет ответа, но успокаиваться не собиралась.

– Затем ты вернулся в Нормандию, но прошло два месяца прежде, чем мы встретились. Два месяца! Ты не приехал ко мне, даже когда умер мой отец.

– Я вел войну! У меня есть серьезные сомнения, что французский король согласился бы на перемирие, чтобы я смог нанести своей жене супружеский визит.

– Но вы с Филиппом заключили перемирие в ноябре. А потом ты провел без меня рождественский двор. Ты унизил меня перед всем христианским миром…

– Я не хотел тебя обидеть, Беренгария!

Разозленный тем, что оказался загнан в угол, он взбесился и внезапно смахнул все со стола яростным взмахом руки. Она вздрогнула, когда кувшин и кубки с грохотом упали на пол, но не отступила.

– Ты знаешь, когда мы последний раз были вместе? Я знаю – восемь месяцев и пять дней назад. Я думала, что что-то изменится, когда ты встречался с герцогиней Бретонской в Анжере. Но ты не приехал ко мне. Анжер всего в пятнадцати милях от Бофор-ан-Валле, но ты не нашел времени. – Беренгария гордилась своим самообладанием, тем, что смогла противостоять мужу сдержанно и без слез. Но сейчас, когда она заговорила о самой большой своей обиде, ее голос звучал уже не так ровно. – А потом ты зовешь меня к пасхальному двору, и как я узнаю, ты это сделал лишь потому, что дал обед Господу искупить грехи. Чтобы призвать к себе жену, тебе нужно было испугаться вечного проклятия!

– Я сыт по горло этой чепухой. Я не буду больше обсуждать это, пока ты столь неразумна и безрассудна, – отрезал Ричард и зашагал к двери.

– Если ты не скажешь, чем я оскорбила тебя, как же я смогу это исправить?

Он остановился, взявшись за дверную ручку: это был крик искренней боли, от которого он не мог отмахнуться, даже несмотря на гнев. Повернувшись к ней, Ричард хрипло сказал:

– Ты ничего не сделала, я клянусь в этом!

Они никогда раньше не слышала таких сильных чувств в его голосе и не сомневалась, что они подлинные.

– Если дело не во мне, то в чем? – Беренгария подошла к мужу и умоляюще посмотрела на него: – Прошу тебя… скажи мне.

Ричард молчал так долго, что она потеряла надежду услышать ответ. Но тут Ричард подошел к ближайшему креслу и тяжело опустился в него.

– Все эта проклятая война, – едва слышно промолвил он. – Она не дает мне покоя ни днем, ни ночью. Люди считают, что я побеждаю, потому что одержал ряд блестящих побед, но они мало что значат в долгосрочной перспективе. У Филиппа по-прежнему остаются крепости, такие, как Жизор, Водрей, Паси, и Нонанкур. В его руках Нормандский Вексен и большая часть Нормандии к востоку от Сены. И впервые французы могут собрать больше ресурсов. Выкуп… Господи Иисусе, он высосал из казны всю кровь. Чтобы продолжать войну, я должен все время повышать налоги, и люди возненавидят меня за это. Но если ничего не сделать, анжуйская империя рухнет, и дело жизни моего отца развеется, как пыль на ветру.

Беренгария не прерывала, пока Ричард врал ей. Она знала, что муж лжет. Ей не составляло труда поверить, что он одержим победой над французским королем, но не в то, что это стало причиной их отдаления. Что могло быть важнее, чем отобрать Иерусалим у мусульман? Она прекрасно знала про то, какой груз он взвалил себе на плечи во время кампании в Святой земле, про непомерные требования к нему, про постоянную борьбу с вероломством французов. Но он не отворачивался от нее тогда. Так почему же это случилось сейчас? У Беренгарии не было ответа, она лишь понимала, что между ними что-то ужасающе разладилось, и не знала, как это исправить. И глядя на изможденное лицо мужа, его заостренные усталостью и недавней схваткой со смертью черты, сомневалась, что у него есть средство, способное помочь.

– Мне жаль, – сказала она, потому как и впрямь о многом сожалела.

Ричард провел рукой по волосам, прижал пальцы к пульсирующим вискам. Когда он начал говорить, Беренгария села на стоявший рядом сундук, юбки ниспадали вниз шелковым каскадом. Она казалась ему очень хрупкой и совсем юной, неяркий свет свечей подчеркивал бледность кожи.

– Говорят, что Пасха – это время начинаний, Беренгуэла. Давай тоже начнем все заново. – Когда она кивнула, Ричард взял ее за руку: – Что скажешь, если мы вместе купим дом? Только для нас.

Идея пришла внезапно, и он понял, что сам Бог ниспослал ее. Лицо жены просияло.

– Я была бы очень рада, Ричард!

Поднявшись на ноги, он помог встать и ей.

– Тогда отправляйтесь с Джоанной на поиски дома, и как только найдете подходящий, я куплю его для нас.

Ее улыбка немного померкла.

– Я думала… думала, что мы станем искать его вместе.

Ну где ему взять время на это? Напомнив себе, что он пообещал начать все заново не только жене, но и Богу, Ричард сказал:

– Ладно, вы найдете дом, и я приеду посмотреть его вместе с тобой. Так годится?

Она внимательно посмотрела на него и снова кивнула:

– Да. Годится.

* * *

Беренгарию физически и душевно измучила эта ссора, и она провалилась в сон почти сразу же после их близости. Но проснувшись пару часов спустя, больше уснуть не смогла. Она лежала тихонько, стараясь не потревожить Ричарда, перебирала в памяти все случившееся этой ночью и пыталась найти объяснение. «Клянусь, ты ничего не сделала!» Ей так хотелось поверить мужу. Однако молодая женщина не могла понять почему, если это правда, он отталкивал ее? Казался таким чужим, таким озабоченным. Нельзя сказать, что им удалось особенно сблизиться за время, проведенное в Святой земле. Воистину, им придется начинать все заново, и потому ей следует сделать усилие, простить причиненную ей боль. По крайней мере, теперь они станут жить как муж и жена, как предназначил Господь. И если будет на то Его милость, она сможет исполнить свой долг королевы и подарит Ричарду сына.

Беренгарию снова стала одолевать дремота. Но в опочивальне похолодало. «Должно быть, очаг погас», – подумала женщина, погружаясь в сон, и, чтобы согреться, скользнула поближе к мужу. Его половина кровати оказалась пустой. Она осталась одна.

Глава VII

Аббатство Фонтевро, Анжу

Август 1195 г.

Сидя на затененной скамеечке в саду аббатства, Алиенора пристально смотрела на мужчину, расположившегося в траве у ее ног. Ричард часто навещал ее с визитами, когда проезжал по делам мимо Фонтевро, но Джон приехал сюда впервые. Она была удивлена и даже обеспокоена, но пока что все шло гладко. Джон, если хотел, умел быть приятным собеседником, и к тому же, проведя весну и лето рядом с Ричардом, хорошо знал о молниеносной череде последних событий, подтверждающих то, что хрупкое перемирие между Ричардом и Филиппом стало уже просто дурным воспоминанием. Сын дипломатично начал с истории, апеллирующей к ее материнской гордости: о рейде, который Ричард и Меркадье предприняли в Берри в начале июля. Тогда они взяли город и замок в Иссудене. Затем Ричард вернулся в Нормандию, оставив Меркадье сеять хаос среди мятежников в Оверни.

Джон был мастер рассказывать с красочными деталями, и в данной его истории французский король представал в таком дурном свете, что вскоре Алиенора уже смеялась. Ричард так мощно насел на гарнизон замка Водрей, что Филипп потерял надежду удержать крепость и скрепя сердце предпочел срыть ее, лишь бы она не досталась анжуйцам. Чтобы выиграть время, он вступил в переговоры с Ричардом о сдаче замка, и две армии ждали наготове, пока короли обменивались послами.

– Но оказалось, что инженеры Филиппа перестарались, подрывая стены замка, и одна из них обрушилась в облаке пыли прямо в разгар переговоров. – Джон ухмыльнулся своим воспоминаниям. – Ричард тут же понял, что случилось, и, пообещав, что «сегодня некоторые седла опустеют», отдал приказ атаковать. Но Филипп уже сбежал. Для него в порядке вещей уклоняться от последствий предпринятых им действий.

Алиенора ничего не сказала, но Джон подметил элегантный изгиб брови.

– Да, полагаю, то же можно сказать и обо мне, – признал он, обезоруживающе улыбаясь. – Конечно, так было, пока я не раскаялся в своем греховном прошлом.

– Конечно, – сухо огласилась она. – Так что случилось дальше?

– Филипп смог перебраться через Сену и оказался в безопасности, но с несколько подмоченной репутацией. Мост, по которому он перебирался с войском, не выдержал веса такого количества лошадей и людей, и все они рухнули в воду. Филипп смог выбраться на берег, но, по словам очевидцев, напоминал мокрую крысу.

Джон снова ухмыльнулся и продолжил:

– Это событие резко улучшило настроение Ричарда, и он вернулся в Водрей, захватил замок и французских солдат, брошенных своим королем. Заявив, что «замок наполовину разрушенный – это замок, наполовину построенный», брат приступил к завершению строительства. Так что коварство не принесло Филиппу никакой пользы, только в реке искупался.

Их прервал слуга, принесший вино и вафли. Джон любил собак и отломил кусочек вафли, чтобы угостить борзую Алиеноры. Стараясь казаться равнодушным и беспечным, на самом деле он волновался, нанося матери этот незваный визит: даже до опрометчивой связи с Филиппом его отношения с ней не были такими непринужденными, как у Ричарда и Джоанны. Причина была ему ясна: он вырос и стал мужчиной за шестнадцать лет, проведенных ею в заточении. Но все равно ревновал и чувствовал обиду за то, что у брата и сестры есть то, чего никогда не будет у него – любовь этой грозной женщины. Бросая борзой кусочки угощения, принц изо всех сил старался развлечь Алиенору придворными сплетнями.

– Поговаривают, что примирение между Констанцией и графом Честерским уже идет ко дну, – весело сообщил он.

А затем с удовольствием поведал, что попытка Филиппа найти другую немецкую невесту ни к чему не привела, поскольку его заточенная королева Ингеборга отбрасывала длинную тень.

– Еще говорят, что я делю ложе с твоей подругой графиней Омальской, Это якобы началось, когда ее недоброй памяти покойный муж, Вильгельм де Форс, находился в Святой земле. Де Форс заслуживал рогов, как никто другой, и я не виню графиню, если она наградила его ими. Но если Хавиза это и сделала, то не со мной.

Джон не возражал, если бы рогоносцем стал и новый муж Хавизы, ведь Балдуин де Бетюн обвинял Джона в том, что он бросил в Шиноне умирающего отца. Принц не стал признаваться матери в этом и сменил тему, сказав, что Ричард и Беренгария купили дом в Торе, к северу от Анжера. Первоначальное отчаяние из-за их воссоединения улеглось: Джон понял, что Ричард никогда не станет заботливым мужем, так как любит войну, а не женщин. Он не станет проводить в постели Беренгарии достаточно времени, чтобы зачать ребенка, да и для Джона была очевидна ее бесплодность, и он горячо благодарил Господа за это.

Джон этого не знал, но Алиенора уже начала разделять его пессимизм насчет шансов Беренгарии подарить Ричарду наследника. Однако королева не собиралась делиться своими подозрениями с кем-либо, и менее всего с младшим сыном, больше всех выигрывающим от бесплодия Беренгарии, и потому не стала комментировать известие о покупке дома в Торе. Вместо этого Алиенора посмотрела на сына спокойным, испытующим взглядом.

– Почему у меня такое чувство, что ты не все мне рассказал, Джон?

Джон моргнул. Иисусе, не ясновидящая ли она? В стремлении положить их разговору удачное начало, он придержал новости, которые непременно испортили бы ее настроение.

– Ты как всегда права, мама. В прошлом месяце до Ричарда дошли вести о германском императоре. Генрих вернулся после покорения Сицилии и уже лезет в дела Франции и Англии. Он послал Ричарду золотую корону, напоминая о клятве верности, и добавил предупреждение, что если ему дороги заложники, ему следует поступать, как велено. Генрих – человек в высшей степени деликатный.

Алиенора прищурилась.

– Как велено, – повторила она, и Джону показалось, что по летнему саду пронесся холодок. – И что же, скажи на милость, велено делать Ричарду?

Джону не понравилось то, как она бросилась на защиту Ричарда: он точно знал, что для него она никогда так не сделает.

– Ничего такого, чего бы Ричард и сам не собирался, – холодно ответил он. – Генрих хочет, чтобы он развернул полномасштабную войну против Филиппа.

– В самом деле?

– Так он сказал. Даже предложил Ричарду помощь, «дабы отомстить за ущерб, нанесенный Филиппом нам обоим». Именно так и сказал. Полагаю, ты можешь догадаться, как поступил Ричард.

Алиенора обозвала Генриха таким словом, что Джон взглянул на мать с восхищенным удивлением – он и не догадывался, что ее запас ругательств так богат.

– Что Ричард собрался делать?

– Уже сделал. Должен признать, он придумал умный план. Ричард отправил в Германию Лоншана, велев выяснить, какую именно помощь собирается предложить Генрих. Поскольку он не может открыто противостоять императору, пока заложники в опасности, это позволяет ему выиграть время, а страх короля Франции будет расти с каждым часом. – Джон злорадно улыбнулся. – Ричард сказал, что скорее солнце взойдет в полночь, чем Генрих действительно двинет войска против французов – он хочет, чтобы эту войну вел за него Ричард. Но Филипп, похоже, знает Генриха не так хорошо. Один из наших шпионов при французском дворе дал знать, что при мысли об англо-германском союзе, направленном против Франции, Филипп запаниковал. Он даже попытался схватить Лоншана, когда тот проезжал через Францию, но безрезультатно. Так что возмутительное вмешательство Генриха можно простить, раз оно не дает французскому королю спать спокойно.

Алиенора не разделяла это мнение. Она уже поняла, что каждое напоминание о прошлой беспомощности бередило еще не затянувшуюся рану Ричарда.

– Генрих чересчур прямолинеен для человека, которого считают таким ловким политиком. К чему требовать того, что и так произойдет? Все знают, что мирная передышка между Ричардом и Филиппом тонка, как паутина, которую унесет прочь любое дуновение.

– На самом деле, в свете известий, полученных из Испании, они могут заключить настоящий мир.

Поняв, что мать еще не слышала, Джон улыбнулся. Ему всегда нравилось приносить важные новости. Сам он не считал их тревожными, но знал, что другие думали иначе, поэтому в нескольких словах сообщил, что калиф Марокко вторгся в Испанию, и зять Алиеноры, король Кастилии, был разбит в битве при Аларкосе. Английские и французские прелаты тут же подняли крик, что не гоже христианским королям воевать друг с другом, когда Испании угрожают сарацины.

– Ричард готов к ним прислушаться, – с легким удивлением продолжил Джон.

А вот Алиенору это вовсе не удивляло – она знала, каким виноватым чувствует себя Ричард из-за того, что война с французами мешает ему исполнить обет возвратиться в Святую землю и вырвать Иерусалим из рук сыновей Саладина.

– Сомневаюсь, что Филиппу есть хоть какое-то дело до судьбы Кастилии, – продолжил Джон, – но он находится под сильным давлением французской церкви и уже попал в немилость к папе из-за скандала с Ингеборгой. А еще Капет не хочет показаться менее озабоченным мусульманской угрозой, чем Ричард. И потому на этой неделе ведутся «мирные переговоры», и я слышал, что епископы ратуют за брак между сыном Филиппа Людовиком, и Энорой, которая так кстати не вышла за сына Леопольда. Посмотрим, сколько продлится такой мир. Братец Ричард не успокоится, пока не вернет все замки, захваченные Филиппом, пока он был в плену, а Филипп… Ну, этот жаждет Нормандию так страстно, как иные мужчины жаждут женщину.

Алиенора согласилась. Любой мир между Ричардом и Филиппом будет в лучшем случае непрочным. Однако брак, способный в один прекрасный день сделать Энору королевой Франции, не так плох, даже Констанция будет довольна. Между тем, королева дала себе слово сегодня же написать дочери в далекую Кастилию. Но бесцеремонное вмешательство Генриха в жизнь ее сына волновало ее даже больше сарацинского вторжения в Испанию.

В тот вечер Алиенора в одиночестве отправилась в храм аббатства и, стоя на коленях перед алтарем, молилась о душах мужа и детей, взятых смертью так рано. Затем она помолилась о том, чтобы Бог наказал германского императора, как тот заслуживает, чтобы он пострадал подобно Леопольду. Она не сомневалась, что ее духовник сочтет подобные молитвы кощунственными, поскольку знала, что сказано в Писании о прощении: «Ибо если вы будете прощать людям согрешения их, то простит и вам Отец ваш Небесный»[9].

Она знала, что ответил Иисус, когда Петр спросил, сколько раз прощать брату, согрешающему против него: «Не говорю тебе: до семи, но до седмижды семидесяти раз»[10]. Но в Писании также сказано: «Как тает воск от огня, так нечестивые да погибнут от лица Божия»[11]. А кто же более нечестив, чем человек, поднявший руку на короля, принявшего крест?

* * *

К удивлению многих, посланники Ричарда и Филиппа договорились о мире, основав его на браке восьмилетнего сына Филиппа и одиннадцатилетней племянницы Ричарда. Поскольку Ричарду надлежало обсудить вопрос с союзником, императором Германии, до 8 ноября было объявлено перемирие, за время которого следовало закончить подготовку договора. Единственным немедленным результатом мира стало возвращение леди Алисы под опеку брата, короля Франции – спустя двадцать шесть лет после того, как ее в возрасте девяти лет отослали ко двору Генриха Английского.

* * *

Филипп часто мечтал быть единственным ребенком, ведь сестры не приносили ему ничего, кроме неприятностей. Мария и Алиса были гораздо старше него и испорчены кровью Алиеноры. В начале царствования Филиппа Мария объединилась с его врагами. Самую младшую сестру Филиппа, Агнессу, в восемь лет отправили в Константинополь, выдав за сына византийского императора. В том же году ее одиннадцатилетний супруг занял трон, был свергнут и убит амбициозным кузеном, который позже заставил Агнессу выйти за него. Хотя Филипп и сочувствовал ее злоключениям, помочь сестре он ничем не мог. Но жестокое обращение с Агнессой впоследствии оказалось для Филиппа источником затруднений, поскольку его бездействие сравнивали с поведением Ричарда, спасшего свою сестру Джоанну на Сицилии, и Филипп был убежден, что Ричард отчаянно старался облегчить бедственное положение Джоанны только ради того, чтобы на его фоне Филипп выглядел бледно.

Но из всех сестер больше всех отягощала его Алиса. Генрих постоянно находил поводы отложить ее брак с Ричардом, что само по себе было неприятно. Но потом пошли слухи, будто промедление старого короля вызвано тем, что он брал Алису к себе на ложе. Филипп так никогда и не узнал, правдива ли эта сплетня. Судя по тому, что он знал, Генрих был любвеобилен, как олень в гоне, но при этом далеко не глуп, а соблазнять французскую принцессу, да к тому же помолвленную с его сыном – сущее безумие. Тем не менее, Филипп нашел прекрасную возможность воспользоваться этими слухами – ему требовался способ настроить Ричарда против отца, как прежде он настроил его братьев. Поэтому Капет постарался, чтобы Ричард услышал сплетни, уверенный, что не даст им с Генрихом помириться, как это частенько случалось в прошлом. Но вместо этого Ричард, став королем, обратил это оружие против самого Филиппа, заявив, что не может взять в жены женщину, прослывшую наложницей его собственного отца.

Спустя четыре года после их стычки в Мессине Филипп все еще злился при этом воспоминании об одном из самых унизительных моментов своей жизни. Его союз с Ричардом всегда выглядел сомнительно – они были слишком разными для искренней дружбы. Но когда Ричард отказался от Алисы, ненависть Филиппа к английскому королю стала всепоглощающей. И хотя он понимал, что это несправедливо, часть этого гнева изливалась на Алису, живое напоминание о том, как эти проклятые анжуйцы унизили и оскорбили французскую корону. Конечно, Капет продолжал настаивать на выдаче сестры. Вот только что ему теперь с ней было делать?

* * *

Стоя перед своим шатром, Филипп высматривал на горизонте облачко пыли – предвестие приближения эскорта сестры. Телохранители, видя озабоченность короля, держались рядом, но вперед не лезли. Епископ Бове не проявил подобной чувствительности и подошел к Филиппу.

– Уже совсем скоро, да? – сказал он. – По-моему, невежливо будет спрашивать напрямик, спала ли она со старым королем.

– Весьма, – сухо ответил Филипп.

Он был признателен кузену за все, что тот сделал, чтобы осложнить Ричарду жизнь в Святой земле и за помощь в избавлении от Ингеборги. Кроме того, король ценил епископа как великолепного воина, который чувствовал себя на своем месте скорее на поле боя, чем перед алтарем. Но юмор Бове по временам доводил его до белого каления.

– Да шучу я, кузен, – примирительно ответил Бове, хотя не удержался и закатил глаза, думая, что Филипп не разглядит хорошей шутки, даже если споткнется об нее на дороге. – Чтобы спрятать все сложности, нет лучше места, чем за стенами женского монастыря. Могу посоветовать парочку обителей, если желаешь.

– Этого не понадобится. Я решил, что брак станет для нее лучшим выходом, чем принятие святых обетов.

– Удачи с поисками жениха для нее. Была твоя сестра наложницей Генриха или нет, она все равно товар порченый, да к тому же немолода.

– Вообще-то, я уже нашел одного. – Филипп позволил себе чуть ухмыльнуться. – Гийом, граф де Понтье.

– Понтье? Как тебе удалось? Она ему в матери годится!

– Она еще и сестра короля Франции. А я обещал дать за ней в приданое графство Э и замок в Арке, что показалось жениху весьма привлекательным.

– Не сомневаюсь. Но я думал, ты дал согласие отказаться от всех претензий на Э и Арк в свете мирного договора с Ричардом.

Филипп пожал плечами:

– Как-то вылетело из головы.

Бове рассмеялся.

– Семья считает меня циничным, но сдается, кузен, даже мне есть чему у тебя поучиться!

Брови Филиппа сдвинулись – он не считал свой поступок циничным, просто поступал, как должно, как лучше для Франции. А если Алиса не сумеет дать Понтье наследника, то тем лучше, тогда земли графа отойдут короне.

Раздался крик, извещающий о приближении всадников.

– Оставайся встречать ее вместе со мной, – приказал собеседнику Филипп. – Когда ее отослали к анжуйскому двору, мне было всего четыре, так что она чужая мне во всем, кроме крови. Надеюсь, мне хотя бы удастся ее узнать.

– В этом я сумею тебе помочь, – ответил Бове, когда показался эскорт. – Там только три женщины. Одна для Алисы слишком стара, другая слишком некрасива. Взгляни на этот скошенный подбородок, на сжатые губы. Ты можешь представить, чтобы Генрих возжелал такую? А вон та милашка в зеленом плаще и есть, надо думать, твоя сестра и моя кузина.

Его правота подтвердилась через пару минут, когда женщинам помогли спешиться. Едва сойдя с дамского седла, Алиса отвесила грациозный поклон.

– Милорд король, – промолвила она.

Однако то, что она сделала потом, Филиппа смутило. Презрев приличия, сестра бросилась обниматься.

– О, братец, как я счастлива снова быть дома!

Он похлопал ее по плечу.

– Я тоже рад, что ты дома, Алиса.

Он представил сестру кузену, она снова присела в поклоне и почтительно приложилась к епископскому кольцу. Наступила неловкая пауза, которую Филипп поспешил прервать, сказав:

– Ты, наверное, голодна. В моем шатре для тебя накрыт стол.

К ним присоединились несколько лордов, и Филипп оказал Матье де Монморанси честь сопроводить Алису и ее спутниц в шатер. Бове поплелся за ними, бормоча, что Понтье счастливее, чем заслуживает, поскольку Алиса казалась покорной и выглядела намного моложе своих тридцати пяти. Филипп тоже подумал, что она ведет себя не по годам – может быть, оттого, что так долго жила, как птичка в позолоченной клетке, вроде как в миру, но не в настоящем.

Обед прошел лучше, чем ожидал Филипп – главным образом благодаря галантности Матье де Монморанси, который окружил Алису вниманием и не давал прерваться беседе. Тем не менее Филипп испытал облегчение, когда с едой покончили, ведь на самом деле им с сестрой почти нечего было сказать друг другу. Ее рассказ о годах, проведенных в роли невесты, заложницы и пешки в королевской игре, определенно не представлял для него интереса.

Когда Филипп неожиданно объявил, что намерен сопроводить Алису в приготовленный для нее шатер, она выглядела разочарованной, однако не возражала, и он подумал, что Бове не ошибся, сочтя ее податливой, и это говорит в ее пользу. Сопровождаемые Матье, Дрюоном де Мелло и парочкой других лордов, они привлекали к себе внимание, ведь всем хотелось взглянуть на сестру короля, женщину одновременно несчастную и с дурной репутацией. После того как Алиса высказала удовольствие по поводу обстановки шатра, Филипп простился с ней, покорно чмокнув в щеку, и сказал, что сестре нужно как следует отдохнуть, ведь утром они выезжают в Мант.

– Мант? – Алиса выглядела изумленной, и Филипп понял, что она ничего не знает о географии Франции. – Это по дороге к Парижу, братец? Мне не терпится снова увидеть Париж, ведь, признаюсь, воспоминания со временем потускнели.

Лучше сразу с этим покончить.

– Что ж, уверен, твой супруг будет счастлив повезти тебя в Париж, сестрица.

– Мой супруг? – Алиса пришла в замешательство, как ребенок, и Филипп в душе поежился.

– Да. Я рад сообщить, что нашел для тебя прекрасную партию. В Манте ты выйдешь замуж за графа Понтье.

– За кого?

– Он тебе понравится, Алиса, – поспешил заверить Филипп. – Он знатен, красив и молод…

Тут Бове фыркнул, но Филипп постарался не обращать на это внимания. Он наклонился к Алисе и снова быстро поцеловал в щеку.

– К сожалению, я не могу остаться с тобой подольше, – извинился он. – Но понимаю, у тебя много вопросов о будущем муже. Наш кузен будет счастлив задержаться и ответить на них.

Бове не находил это таким уж забавным. Прежде чем он или растерянная Алиса успели что-либо возразить, Филипп приложился к ее ручке и, улыбнувшись уголками рта, нырнул под полог шатра. Пусть Бове станет тем, кто скажет его сестре, что ее выдадут за юнца, которому нет и семнадцати.

* * *

Лоншан вернулся в конце октября. Генрих не в восторге от перспективы мира, доложил он. Однако Лоншан в очередной раз доказал Ричарду, что несмотря на свою репутацию человека высокомерного и бестактного, ради блага короля канцлер мог быть настойчивым и дипломатичным. Ему удалось убедить Генриха в естественности их с Ричардом союза против французского короля, но только если император покончит с угрозами и выкажет добрую волю. К большому изумлению Ричарда, Лоншану удалось уговорить Генриха освободить нескольких заложников и простить оставшиеся семнадцать тысяч марок выкупа в качестве компенсации Ричарду за то, что он потерял по вине французского короля за время своего плена. Вместе со своим сияющим от гордости за выполненную миссию канцлером, Ричард готовился встретиться с Филиппом для ратификации мирного договора, в прочности которого оба короля сильно сомневались.

* * *

Утром восьмого ноября Ричард поднялся рано, поскольку встреча должна была начаться в девять. Вскоре после того, как они покинули лагерь, их встретил архиепископ Реймсский, дядя французского короля, объяснивший, что Филипп проводит совет и просит отложить встречу на пару часов. Ричард вернулся в свой лагерь и ждал, но когда день начал склоняться к вечеру, потерял терпение и приказал своим людям седлать коней.

Уже показались шатры французского лагеря, когда им навстречу выехали всадники. Ричард крепко стиснул зубы при виде их предводителя, возможно, единственного человека, которого он ненавидел сильнее, чем французского короля. Епископ Бове осадил своего жеребца и выкрикнул:

– Тебе ни к чему ехать дальше. Мой господин, король Франции, не желает с тобой встречаться и обвиняет тебя в вероломстве и лжи. Ты клялся ему, что будешь здесь в третий час дня, а теперь уже час девятый.

Ричард и его люди слушали, не веря своим ушам. Некоторые начали возражать, напоминая, что их задержал собственный дядя Филиппа, но Ричард поднял руку, призывая к молчанию.

– Скажите Филиппу, что ему незачем устраивать такие нелепые выходки, чтобы сорвать переговоры. Если он желает войны, я ее с радостью ему устрою.

Однако Ричард не повернул назад, а поскакал прямо к епископу, рука которого инстинктивно потянулась к рукояти меча. Долгую минуту Ричард пристально смотрел на противника.

– Настанет день, Бове, когда от тебя отвернется удача. Ты встретишь меня не в подземелье в Германии и не на переговорах о мире, а на поле боя.

Епископ не испугался.

– Жду с нетерпением, – ухмыльнулся он.

Ричард оскалил зубы, отнюдь не в улыбке.

– Тогда ты еще глупее, чем я думал, – сказал он.

Наблюдая вспышку ненависти между этими двумя людьми, остальные уже готовы были кинуться разнимать их. Но Ричард, уверенный, что день расплаты придет, соглашался подождать. Он благодарил Бога, сразившего Леопольда Австрийского, и надеялся, что кара Господня обрушится и на Генриха. Зато с королем Франции и епископом Бове Ричард намеревался расправиться сам.

* * *

Ричард недолго оставался в неведении, почему Филипп прервал переговоры о мире. Двумя днями позже французский король повел шесть сотен рыцарей в устрашающий набег на порт Дьепп, который Ричард отвоевал летом. Филипп и его люди разрушили город и с помощью «греческого огня» сожгли корабли в гавани. Ричард осаждал замок Арк, когда услышал об атаке на Дьепп. Бросив осаду, он пустился в погоню и перехватил французов, проходивших через густой лес. Арьергард Филиппа был уничтожен, но сам французский король опять улизнул.

* * *

Ричард не понимал, почему до сих пор, спустя уже почти двадцать месяцев после того как он обрел свободу, его сон остается таким тревожным и некрепким. Короля продолжали преследовать кошмары, такие яркие, реальные и живые, что он привык полагаться на Арна, спасавшего его от воображаемых ужасов. И когда Ричард проснулся от мягкого прикосновения руки к плечу, то вскочил на постели, ища глазами лицо Арна.

– Что? У меня опять был один из этих проклятых снов?

Юноша поспешно качал головой.

– Нет, сир. Прискакал гонец из гарнизона Иссуденского замка, и настаивает, что должен видеть тебя прямо сейчас.

– Веди, – скомандовал Ричард, испытывая облегчение от того, что этой ночью уже не вернется в замок Трифельс.

После каждого ночного кошмара он надеялся, что тот станет последним, и с течением времени эта надежда крепла. Но увы, рано или поздно, сны всегда возвращались.

Стоял конец ноября, в его опочивальне в замке Водрей было холодно, угли в жаровне почти не давали тепла, плошку с водой для умывания затянула пленка льда. Понимая, что неотложная весть не предвещает возврата ко сну, он со вздохом спустил ноги с кровати, и к тому времени, как в спальню ввели посланца, был почти полностью одет. Ричард вверил замок Иссуден Гийому де Пре и его брату Жану до тех пор, пока не подберет для крепости достойного кастеляна, и теперь узнал одного из рыцарей Гийома.

– Сир, французский король осадил замок Иссуден. Французы напали внезапно и захватили город. Однако замок не пал, по крайней мере, пока. Милорд Гийом велел передать тебе, что он отверг требование Филиппа сдаться, и постарается удержать крепость, пока ты не придешь на помощь.

Глава VIII

Замок Иссуден

Ноябрь 1195 г.

Отец Ричарда славился стремительностью своих кампаний. Французский король слышал, как кто-то сетовал, что Генрих, видимо, умеет летать – так быстро он перемещался из конца в конец своей необъятной империи. Генрих гордился бы молниеносным броском Ричарда к Иссудену, потому что за каждый переход тот преодолевал расстояние, на которое при обычных условиях потребовалось бы не меньше трех дней. Леденящей ноябрьской ночью король выступил в поход с небольшим отрядом отборных рыцарей. Небо застилали тяжелые тучи, а порывистый ветер дул так, что часовые французов наверняка предпочтут попрятаться в тепло, а не мерзнуть на стенах. По крайней мере, Ричард и его люди на это рассчитывали.

Воины Львиного Сердца остановились в маленькой рощице, откуда открывался вид на французский лагерь. До рассвета оставались часы, пригород окутывала темнота, но они могли различить расплывчатые контуры городских стен и возвышающийся над ними замок. Филипп не делил прислугу осадных орудий по сменам, как поступал Ричард, поэтому с наступлением темноты обстрел прекращался. В лагере горели костры, но не видно было никаких признаков жизни, палатки были наглухо застегнуты для защиты от ветра. Картина выглядела обманчиво мирной, ущерб, нанесенный требушетами и мангонелями, маскировала ночь. Они знали, какая картина предстанет их глазам внутри города: трупы, сложенные, как дрова в поленницу, в ожидании погребения, разграбленные лавки, дома, в которых квартируют солдаты Филиппа. Часть горожан наверняка сбежала в замок, другие укрылись в соседнем бенедиктинском аббатстве Нотр-Дам, но большинство оставалось в городе, поскольку до взятия в июле Ричардом Иссуден был французской землей. Но оставшиеся пожалели: солдаты считали грабеж своим правом, и когда подворачивалась возможность, не особенно разбирались, кто на чьей стороне. Кому бы ни хранил Иссуден верность, ему пришлось разделить судьбу любого взятого штурмом города. Но страдания жителей скрывали от глаз каменные стены – не особенно устрашающие, однако представлявшие серьезное препятствие для воинов, обдумывающих в тихом ночном лесу, как завладеть этими укреплениями.

– Это будет непросто, – признал Ричард. – Замок, аббатство Нотр-Дам и еще пара церквей отделены от города внушительными стенами. Главные ворота ведут прямо в город, но есть еще и вторые, в южной стене. Там пройти мы не сможем – с востока и с юга замок окружает русло реки Теоль. Кроме того, даже Филипп догадается держать эти ворота под сильной охраной. Значит, единственный наш шанс – идти через город, а он тоже защищен стенами, хотя и не такими высокими, как замковые.

Рыцари молча обдумывали его слова – у них нет осадных машин, да и их самих немного, чтобы открыто противостоять армии французов.

– Что же, – заговорил Андре. – Полагаю, ты не рассчитываешь, что мы перелетим через стены, как птицы. Как тогда ты намерен совершить этот подвиг?

– Вы помните, как мы взяли Мессину. – Это был не вопрос – большинство из рыцарей, бывших с Ричардом сейчас, прорывались вместе с ним в тот сицилийский город через оставленную без присмотра крепостную калитку. – В Иссудене тоже есть калитка в южной стене, и она не защищена рекой, которая в том месте удаляется от города. Я заметил ее, когда брал Иссуден с Меркадье, хотя тогда она нам не понадобилась. Держу пари, Филипп не озаботился проверкой стен – все, что он понимает в искусстве войны, поместится в скорлупке желудя. Город спит, и, возможно, спят стражники Филиппа. Если сумеем открыть калитку, то окажемся в городе, а французы не успеют понять, что случилось.

Он не мог рассмотреть лиц в темноте, но услышал гул одобрения. Их оружием была хитрость – и еще беспечность французского короля.

– Значит, решено, – продолжил Ричард. – Один из нас поднимется на стену по веревочной лестнице, проберется к калитке и откроет путь остальным.

– Только не ты! – слаженным хором, как по команде, заявили Андре, Морган и Гийен, а другие рыцари засмеялись.

– Я и не говорил, что все сделаю сам, – согласился Ричард, но, улыбнувшись уголком рта, заключил: – Впрочем, согласен, такая мысль могла прийти мне в голову.

Остальные не удивились – эти рыцари знали Ричарда, как никто во всем Божьем мире.

– Это должен быть я, – продолжил Андре, напоминая, что знаком с Иссуденом, поскольку его замок, Шатору, находится всего в двадцати милях отсюда.

Но после небольшого спора выбор остановили на Гийене – он тоже хорошо знал город и, хотя был достаточно крупным, умел передвигаться бесшумно, как кот.

Французы взяли Иссуден так быстро, что им не понадобилось его окружать, а теперь, когда их гарнизон разместился внутри городских стен, они полагались на защиту реки Теоль и бдительность часовых у вторых ворот крепости. Лагерь французов раскинулся к северу, чтобы они могли расположить осадные машины напротив главных ворот замка. Ричард и его рыцари сделали большой круг, объезжая предместья, ведь какой-нибудь сторожевой пес мог запросто погубить все дело. Они укрылись в тени деревьев, откуда открывался вид на калитку, и внимательно наблюдали, как Гийен пробирается через открытое поле. Луны не было, и ему пришлось ориентироваться по шуму реки, доносящемуся слева, и по шпилю, торчащему над городскими стенами, – недалеко от ворот располагалась лечебница Отель-Дье.

Вскоре Гийена поглотила тьма, но каждый мысленно шел вслед за ним, зная, что его задача забросить сделанную из пеньковых веревок и снабженную крюками лестницу так, чтобы она зацепилась за стенную амбразуру. Стена была не так высока, чтобы не позволить это проделать, но может потребоваться не одна попытка, прежде чем крючья зацепятся, а Гийен будет обливаться потом, ожидая в любой момент увидеть на стене встревоженные лица стражников, привлеченных скрежетом, отдававшимся в его собственных ушах. Никто не спрашивал, что им делать, если у Гийена не выйдет. Не имея запасного плана, они были уверены, что Ричард обязательно предложит какой-нибудь, если понадобится, – как всегда.

Прождав, как им показалось, вечность, они увидели, как крепостная калитка приоткрылась – то был условленный знак. Обводя спутников взором, Ричард широко улыбнулся.

– Эти сукины дети французы отдыхают в теплых постельках. Давайте устроим им побудку.

Рыцари во весь опор устремились к уже распахнувшейся во всю ширь дверце.

Когда они нырнули в калитку, Гийен бросился к Моргану, который вел в поводу его жеребца, и запрыгнул в седло. Ричард и Андре знали путь в лабиринте кривых узких улиц и на полном скаку вели людей к лечебнице Отель-Дье, используя в качестве ориентира шпиль церкви Сен-Сир. Разбуженные шумом, на стенах стали появляться сонные стражники. Дверь ближайшего дома открылась, на порог вышел человек с фонарем в руке. Андре потянулся, выхватил у него фонарь и забросил на крышу. Солома вспыхнула. На Ричарда, гнавшего своего жеребца мимо церкви Сен-Сир, напали слева, и он, воспользовавшись щитом как оружием, сбил противника с ног. Еще один, смело, но безрассудно, попробовал ухватить Фовеля за поводья и с криком повалился, сбитый боевым конем. В городе залаяли псы, захлопали открывающиеся ставни. Раздались вопли «пожар» – то была величайшая из опасностей городской жизни. Из лагеря осаждающих доносились приглушенные крики – это в суматохе просыпалась французская армия. Вырванные из сна солдаты, растерянные и без доспехов, валили из домов, не понимая, что происходит. Большинство сразу же разбегалось, отступая перед вооруженными всадниками. Несколько стражников на стенах взялись за арбалеты, но для прицельной стрельбы было еще слишком темно, а в движущуюся мишень попасть трудно. Вокруг воцарился хаос, игравший на руку Ричарду и его людям.

С боевым кличем английского королевского дома они пронеслись через небольшое кладбище. До этих пор крови пролилось мало, и никто из людей Ричарда не был ранен, но все могло измениться, если гарнизон замка не поддержит их. Они увидели суматоху на стенах цитадели и по выкрикам поняли – гарнизон узнал, что вновь прибывшие на их стороне. Впереди спутников короля ждали ворота, соединявшие замок с городом, и к своему облегчению, они увидели, что ворота уже открыты, а решетки в них подняты. Свою первую большую победу Ричард одержал в двадцать один год, ворвавшись в Тайбур на плечах отступающих защитников, но сейчас французы располагались слишком далеко, чтобы повторить трюк. Как только англичане благополучно оказались внутри, ворота за ними тут же закрыли и заперли.

Улицы запрудили солдаты, монахи аббатства и жители города, нашедшие убежище на территории замка. Рядом с конными бежал священник из Сент-Этьена и, задыхаясь, благословлял всадников, въехавших во внутренний двор замка. Они спешились, и сразу же были окружены толпой. Гийом и Жан де Пре вышли вперед, расчищая Ричарду путь.

– Я тут проезжал неподалеку, – сказал собравшимся Ричард, – и вот решил взглянуть, как тут у вас дела.

Эта реплика была встречена смехом, и некоторое время во дворе замка царил такой же хаос, как на улицах города, только здесь звучали выкрики радости избавления – гарнизон верил, что спасен прибытием короля.

Однако торжество разделяли не все. Оруженосец Жана де Пре Алар хмуро наблюдал за всеобщим ликованием, так как не понимал, чему все так рады. Все, что сделал английский король – это разделил с ними риск, но какая в том польза гарнизону? Пожалуй, теперь они еще в большей опасности. Ричард едва ли согласится на сдачу, а если замок возьмут штурмом, у Филиппа будет законное право повесить всех защитников. Встревоженный и сбитый с толку тем, что так шумно приветствуют короля, оказавшегося в той же ловушке, юноша в конце концов раздраженно спросил:

– Но разве теперь присутствие нашего короля не раззадорит короля Франции и не заставит приложить больше усилий?

– Алар! – оборвал его Жан, которому совершенно не понравился тон юнца. – Придержи язык!

Ричарда вопрос не обеспокоил. Улыбнувшись смущенному юноше, он ответил:

– Именно на это я и рассчитываю, парень.

* * *

Филипп спал чутко, и шум разбудил его раньше, чем в шатер торопливо вошел один из его рыцарей с вестью о том, что в городе вспыхнул пожар. Король велел оруженосцу принести одежду и поспешно оделся – ведь если огонь вырвется из-под контроля, это может помешать осаде замка. Когда примчался солдат, сказавший, что в городе вооруженные всадники, Филипп возмутился, решив, что это гарнизон замка посмел совершить вылазку, и поклялся, что осажденные дорого заплатят за такую дерзость. Но его главной заботой оставалось тушение пожара, и он отправил вооруженных людей сражаться с пламенем, велев им сносить прилегающие дома, чтобы остановить распространение огня. К тому времени на горизонте уже появились слабые отблески света, и король позавтракал вином и сыром. Именно тогда день принял еще более неприятный оборот – в шатер заявились несколько человек с невероятной историей, что те вооруженные всадники проникли через крепостную калитку и пробились в замок.

Филипп отнесся к вести скептически, не желая верить, что его часовые проявили такую небрежность. Дальнейшее оказалось еще более неправдоподобным. Один из придворных рыцарей, нырнувший в его шатер, настаивал, что прорвавшихся вел король Англии.

– Это полная чушь. Ричард не смог бы попасть в Иссуден так быстро. Мои шпионы утверждают, что он в двухстах милях отсюда, в Нормандии. Да и в замок не стал бы пробиваться. Даже Ричард не настолько безумен. Иди узнай, горит ли еще пожар, и не носи мне такие нелепые слухи, Иво.

Но Иво, к удивлению Филиппа, стоял на своем.

– Монсеньор, я достаточно часто видел английского короля и знаю, каков он с виду. Уверяю тебя, я видел его в городе, верхом на его буланом коне. А теперь Львиное Сердце в замке.

Филипп так и не поверил, но этот рыцарь верно служил ему в прошлом, и потому он, собрав все свое терпение произнес:

– Я не сомневаюсь, Иво, что ты действительно думаешь, будто видел его. Но ведь было темно и, уверен, началась большая неразбериха…

– Сир! – раздался выкрик снаружи. Оттолкнув остатки завтрака, Филипп пристегнул ножны и вынырнул из-под полога. У шатра собралась толпа, и при виде его люди принялись указывать в сторону города. Филипп вздохнул с облегчением – в небе не было языков пламени. Но потом он заметил то, к чему все старались привлечь его внимание – над башней замка реяло алое знамя с тремя золотыми львами.

Филипп редко ругался, и самым крепким из употребляемых выражений было «копье святого Иакова!». Но сейчас он растерянно выпалил: «Слезы Господни!» и, не веря собственным глазам, смотрел на этот знакомый флаг.

– Ты был прав, Иво. Этот сумасшедший загнал сам себя в ловушку!

Его люди смеялись и хлопали друг друга по плечу, не в силах поверить в такую удачу, ведь король щедро наградит их за поимку своего злейшего врага. А Филипп все не мог отвести глаз от замка. В этом августе Капет отпраздновал тридцатый день своего рождения, но большинство людей говорили, что он выглядит старше своих лет – его старили угрюмость и преждевременная плешь. Но теперь монарх улыбался так радостно, что ненадолго стал похож на беззаботного юнца, каким никогда и не был.

– Я всегда знал, что Ричарда погубит его гордыня, – сказал Филипп своим солдатам. – Бог воистину милостив, раз предает английского короля в мои руки.

* * *

Следующие несколько дней Ричард потратил на проверку обороны замка. Он показал Братьям Пре как, укорачивая петлю на требушете, можно увеличить траекторию полета камня и тем самым поразить цель на большем расстоянии и нанести больший ущерб. Пройдясь по кладовым, он убедился, что запасов провизии более чем достаточно, хотя не думал, что они пригодятся. Король посетил раненых, шутил со стражниками на посту, высмеивал вместе с рыцарями французов и вместе с другими стрелял из арбалета с крепостной стены. Среди знати арбалет считался солдатским оружием, но Ричард был хорош во всем, за что брался, и при помощи арбалетных болтов разил врага так же убийственно, как своим мечом.

В первое воскресенье рождественского поста король поднялся на стены и развлекался, обмениваясь оскорблениями с какими-то французскими рыцарями внизу, желая узнать, почему французский король до сих пор не принял его вызов. Французы в ответ бомбардировали стену камнями, которые сыпались градом во двор, но почти не причиняли вреда. Когда осажденные высмеяли меткость осаждающих, один из арбалетчиков Филиппа послал болт в английского короля, промахнувшись на полфута, и Ричард поглумился над ним, спрашивая, не слепец ли стрелял. Однако его рыцари считали, что это уже слишком опасно, поэтому Морган и Гийен выманили короля со стены, сказав, что Андре хочет с ним поговорить.

Ричард неохотно оставил стены замка ради куда менее интересных стен большого зала. Андре, остривший меч о точильный камень, удивленно поднял взгляд, когда Ричард сел рядом с ним на скамью под окном.

– Угощайся, – сказал он, указывая на миску с жареными каштанами. – Как думаешь, когда французы поймут, что для обреченного у тебя поразительно хорошее настроение?

– Когда станет уже слишком поздно, – Ричард потянулся за каштаном, очистил кожуру и закинул ядро в рот. – Я собираюсь держать рождественский двор в Пуатье. Вы с Денизой, конечно, там будете?

– Дениза заставит меня прийти, – с притворным вздохом сказал Андре. – Возьмем с собой моего старшего. Ему уже пять, достаточно взрослый, чтобы…

Он резко остановился. Ричард тоже поднял голову, поскольку услышал шум. Мгновением позже появился Морган. Торопливо перебежав через зал, валлиец сообщил, что французский лагерь стал похож на разворошенный улей, солдаты носятся во все стороны.

– Смею предположить, они только что обнаружили, что Меркадье решил нанести им визит, – Ричард откинулся на спинку скамьи и захохотал. – Бедный Филипп… Он так привык считать себя котом, а теперь понял, что все это время был мышью.

* * *

Французы оказались в ловушке, запертые между Ричардом и Меркадье, обманутые и уступающие противнику числом. На этот раз поспешного отступления не получится, бежать просто некуда. У них оставалось лишь две возможности, одинаково пагубные для французского короля – дать битву, которую наверняка проиграют, или просить пощады. Филипп всегда был реалистом, и не собирался приносить свою жизнь в жертву гордости. Он предпочел договариваться об условиях капитуляции.

* * *

Пятого декабря английский и французский король встретились один на один на берегу реки Теоль, на виду у обеих армий. Они впервые видели друг друга с тех пор, как Филипп покинул крестовый поход четыре года назад, и глядя на этого человека, Ричард чувствовал закипающий гнев, вспоминая все, что сделал Филипп, мешая ему обрести свободу. Однако он обуздал свой нрав – сейчас не время, да и не место давать ему волю.

– Насколько я понимаю, – холодно начал он, – мы можем следовать двумя путями. Либо мы продолжаем эту заварушку, и я получаю возможность нанести тебе унизительное поражение. Но как бы мне этого ни хотелось, я все-таки думаю, что нам обоим выгоднее договориться о мире.

Губы Филиппа презрительно изогнулись.

– О мире на твоих условиях!

– Да. Победитель диктует условия проигравшему.

Филипп ощутил во рту горький вкус желчи.

– И каковы условия?

Они были тяжкими, как Филипп и ожидал, отражая сложившуюся военную ситуацию, и гораздо более выгодными для Ричарда, чем их прошлогодний договор о перемирии. Ричард возвращал себе все, чего лишился в Нормандии, кроме Нормандского Вексена, который соглашался уступить Филиппу. Он потребовал, чтобы Филипп отдал ему шесть стратегически важных замков в Берри, включая Иссуден, и официально признал, что графы Ангулемский и Периге, а также виконт Броссе принесут ему оммаж как герцогу Аквитанскому. Филипп должен был отказаться от любых претензий на графства Э, Омаль, Эвре, замки Арк и Дринкур и прочих своих завоеваний к северо-востоку от Сены. В свою очередь, Ричард отрекался в пользу Филиппа от прав на шесть важных приграничных замков и передавал французскому королю Овернь.

Несмотря на некоторые уступки со стороны Ричарда, Филиппу непросто было принять условия этого договора. Он терял большую часть захваченного за время пребывания Ричарда в германском плену и оказывался полностью вытесненным из Берри. Капет в гробовом молчании выслушал, что Ричард готов принять переход на другую сторону одного из своих вассалов, Гуго де Горне, но если союзник Филиппа граф Тулузский не пожелает участвовать в мирном соглашении, король Франции не вправе предлагать ему никакой поддержки в войне с Англией. Однако когда Ричард потребовал освобождения графа Лестерского, для Филиппа это оказалось уже слишком.

– Я на такое не соглашусь! – отрезал он.

– У тебя нет выбора, – так же резко ответил Ричард. – Это условие обсуждению не подлежит.

Он поставил своего коня рядом с гнедым Филиппа, скакуном более спокойным, чем норовистый Фовель. Фовель прижал уши, и гнедой испуганно дернулся. Француз зло поглядел на Ричарда, решив, что английский король решил выставить напоказ всем его, Филиппа, неумение обходиться с лошадьми. Но Ричарду не было дела до пугливого коня.

– Ты мстишь Лестеру за то, что он одурачил тебя в Руане, но с этим пора кончать. Твоя ненависть направлена на меня, и если озвученные условия для тебе неприемлемы, мы можем уладить разногласия прямо сейчас, на поле боя, и Господь рассудит, кто прав.

Их воины стояли достаточно близко и слышали, что было сказано. Им оставалось напряженно ждать решения своей судьбы: придется ли им сегодня сражаться или нет. Даже самые отчаянные солдаты старались избегать открытой битвы – события столь редкого, что большинству из них никогда не доводилось участвовать в чем-то подобном. Поэтому, когда короли спешились и дали друг другу формальный поцелуй мира, означающий, что соглашение о мире достигнуто, обе стороны разразились приветствиями. Они радовались, что в этот день, отстоящий от Рождества Спасителя всего на три недели, никто не умрет.

* * *

Алиенору привело в восторг известие, что для своего рождественского двора Ричард выбрал ее любимый город. За годы заточения она столько раз пропустила семейное Рождество, что больше не принимала его как само собой разумеющееся. Город встретил королеву с воодушевлением – Алиенора всегда была популярной среди горожан, гордившихся, что она носила корону двух королевств. В роскошном большом зале дворца она невольно затмила невестку, и некоторые гостьи жалели Беренгарию, зная, что пока жива свекровь, ей не стать настоящей королевой Англии.

После изобильной, насколько позволял рождественский пост, трапезы, Алиенора присоединилась к Ричарду на помосте, и посреди громкой музыки и всеобщего веселья он делился с ней новостями, личными и политическими. Его канцлер привез из Германии известие, что ее внук Генрик и его жена стали гордыми родителями здорового сына.

– Ты теперь дважды прабабушка, – поддразнил ее он и улыбнулся, когда мать ответила, что у него-то теперь тоже появился не какой-нибудь, а внучатый племянник.

– Об этом я как-то не подумал, – признался Ричард. – Сомневаюсь, что мы когда-нибудь увидим сынишку Генрика, зато Рихенца и Жофре привезут своего к рождественскому двору.

– Жофре приезжает? – удивилась Алиенора.

Король объяснил, что Жофре решил рискнуть, раз между Англией и Францией заключено перемирие, а окончательный договор о мире должен быть подписан в январе.

– Я имела в виду, что его испугает не гнев Филиппа, а твой, – ответила королева и снова удивилась, услышав, что сын простил Жофре за переход на сторону французского короля.

– Я отобрал его английские земли в качестве урока, что за неверность нужно платить. Но в этом году я вернул их: король обязан применять как кнут, так и пряник.

Затем Ричард поведал, как ему удалось устроить избрание своего бывшего клерка, мастера Фулька, епископом Даремским, и Алиенора подумала, что сын очень щедр к тем, кто был с ним в Германии.

– Я поразилась, узнав, что Генрих согласился простить часть выкупа и освободить некоторых заложников, – сказала она.

Ричард огляделся, желая убедиться, что может говорить свободно.

– Заслуга принадлежит Лоншану, но подозреваю, что некоторую роль сыграла и печальная судьба Леопольда. Порой я сомневался, не сумасшедший ли Генрих. Но даже безумец должен бояться гнева Господня. И смею предположить, многие немецкие священники нашептывали Генриху об этом на ухо.

Он глотнул вина.

– Кажется, брака между Энорой и сыном Филиппа не будет – эта идея умерла, когда Филипп отказался от предыдущего перемирия. Я говорил тебе, матушка, что послы Филиппа этим летом намекали в его заинтересованности в другой свадьбе: с Джоанной?

– Нет, не говорил!

– Они не делали формального предложения, просто хотели посмотреть, как мы себя поведем.

– Прекрасно представляю, как восприняла это Джоанна, – сказала Алиенора, и Ричард рассмеялся.

– Она поклялась, что скорее выйдет за брата Саладина! После того, как он обошелся с Ингеборгой, Филипп найдет не много мужчин, желающих предложить ему дочерей или сестер. Даже если отца не слишком волнует судьба дочери, он не захочет опозориться, как брат Ингеборги.

– Кстати о браках… – Алиенора со значением взглянула на графиню Омальскую и ее нового мужа. – Хавиза и Балдуин вроде как поладили. По крайней мере, она улыбается. А в обществе де Форса всегда выглядела так, будто съела что-то тухлое.

Ричард устроил Хавизе и Балдуину щедрую свадьбу, но после мало думал об их браке.

– Балдуин кажется вполне довольным, – сказал он, – да ему и не на что жаловаться. И уж точно они счастливее, чем Констанция и Честер.

Алиенора проследила за его взглядом и обнаружила молодого графа Честерского, в одиночестве наблюдавшего за танцующими.

– Не похоже, что он веселится, – согласилась она. – Констанция не с ним?

– Нет. Ее бароны снова выгнали его из Бретани, и Рэндольф ужасно зол.

– Значит, ему не удастся уговорить Констанцию прислать Артура к твоему двору, – с грустью промолвила Алиенора, и Ричард пожал плечами.

Но эти слова привлекли внимание ее младшего сына. Джон перекочевал ближе к помосту, всегда готовый подслушать что-нибудь полезное. Ему не понравилось услышанное, ведь если Артур будет расти при дворе Ричарда, брат вполне может решить, что из мальчика выйдет подходящий наследник.

Ричард дал знак слуге наполнить их кубки. Алиенора шутливо чокнулась с ним со словами:

– Не выпить ли нам за мир с Филиппом? Как долго он, по-твоему, продлится?

– Как раз столько, сколько нужно, – ответил Ричард, и мать так легко и душевно улыбнулась ему, что Джон ощутил укол зависти.

Танцующие кружились в рождественском кароле, а Алиенора потягивала вино и думала, как трудно было уговорить Генриха потанцевать. Она вспоминала рождественские праздники давних лет, когда брак еще служил источником радости для них обоих: четверо из их детей были зачаты во время праздничных увеселений. От воспоминаний становилось и горько, и радостно. Королева обернулась к Ричарду:

– Недавно я услышала примечательную историю о том, что предводитель ассасинов прислал Филиппу письмо, в котором снимает с тебя обвинение в убийстве Конрада Монферратского. Это правда, Ричард?

– Филипп действительно получил такое письмо. – К досаде Джона, Ричард понизил голос так, чтобы слышала лишь Алиенора. – Он продолжал обвинять меня в том убийстве даже после того, как суд Генриха вынес оправдательный приговор. Признаюсь, я злился, ведь это не просто пятно на моей чести, но и оскорбление. Как будто мне требуется нанимать убийц, если нужно от кого-то избавиться!

Прежде чем продолжать, Ричард придвинул свое кресло поближе к креслу матери.

– Лоншан знал, как меня беспокоило, что Филипп продолжал мутить воду, поэтому предложил, чтобы Старец Горы написал Капету о моей непричастности к смерти Конрада.

– Ясно… Признаюсь, я никак не могла понять, почему сарацинский разбойник взял на себя труд оправдывать христианского короля.

– Ты намного проницательнее Филиппа, матушка. Он таким вопросом и не задался. Конечно, Лоншан сочинил такое убедительное письмо, что я и сам почти поверил. – Ричард ухмыльнулся. – Кажется, оно убедило Филиппа, поскольку он прекратил обвинять меня в убийстве. Что заставляет меня думать, что проклятый идиот и правда считал, что я нанял ассасинов убить Конрада. И я знаю, кого следует винить в этом – его кузена. Вероятно, этот ублюдок Бове изложил все Филиппу так, будто меня обнаружили над телом Конрада с окровавленным ножом в руках.

При упоминании про епископа веселье Ричарда утихло. Допив вино, он встал.

– Я еще не танцевал с женой, нужно это исправить.

Король помедлил, прежде чем направиться к ступеням.

– Иногда я думаю, что не заслуживаю прощения грехов, – едва слышно произнес он, – потому что не могу прощать врагов, как того требует Господь. Я никогда не прощу Генриха, Филиппа и Бове, даже если это поставит под угрозу мою бессмертную душу.

Не дожидаясь ответа матери, Ричард спустился с помоста и ушел искать свою королеву. Алиенора осталась сидеть с таким непроницаемым выражением лица, что Джону оставалось лишь гадать о содержании их приватного разговора.

* * *

После рождественской мессы королевской семье и гостям подали дикого кабана, жареного гуся и тушеного каплуна, затем они смотрели представление «Мистерия Адама», которое давали на открытом воздухе перед церковью Нотр-Дам. Мистерия считалась невероятно популярной, так как игралась на французском, а не на латыни, и привлекла огромную аудиторию, с неослабевающим энтузиазмом приветствовавшую артистов, короля и его мать. К моменту возвращения высокопоставленных зрителей во дворец на Пуатье уже опустилась тьма.

Джон чувствовал себя не в своей тарелке, ему казалось, что он тут скорее чужак, которого терпят, чем долгожданный гость. Празднества заканчивались, и люди приветливо общались, ожидая знака короля, чтобы отправиться ко сну. Пока этого не случилось, Джон болтался по залу, подслушивая там и тут.

Его внимание привлек женский смех, и он взглянул на женщин, окруживших молодую жену Уилла Маршала. Судя по их возгласам, Изабелла только что объявила об очередной своей беременности. Это у нее уже четвертый? Или пятый? Казалось, что все свое замужество она ходит непраздной. Не удивительно, что Маршал трясся над ней как старый бык над породистой коровой. Джон перевел взгляд с сияющей Изабеллы на свою невестку. Беренгария улыбалась, и он задумался, чего ей стоит изображать радость за девчонку, подарившую мужу двух сыновей в первые два года брака. Будучи глубоко благодарным за то, что королева Ричарда не так плодовита, как Изабелла, Джон с удивлением ощутил проблеск сочувствия к ней. Он знал, каково это, когда тебя сравнивают и находят оставляющим желать лучшего.

Неподалеку его мать и племянница Рихенца вели оживленную беседу, и Джон подошел поближе. Ему казалось, что никто не обратит на него внимания, но Алиенора его заметила. Джон подивился, не спит ли она с открытыми глазами, чтобы ничего не пропустить.

– Джон, мы как раз говорили об Отто и поразительном предложении короля Шотландии.

Джон слышал об этом. Очевидно отчаявшись дождаться, когда жена родит ему сына, король Вильгельм предложил Ричарду женить Отто на его двухлетней дочери Маргарет, сделав таким образом Отто наследником шотландского трона.

– Так значит, слухи не лгут? – спросил Джон. – Но, помнится, лет десять назад отец предлагал брак между Вильгельмом и Рихенцей, и папа римский не дал разрешения, поскольку они приходятся друг другу слишком близкой родней. Если церковь не разрешила Рихенце выйти за Вильгельма, с чего бы ей позволить Отто жениться на его дочери?

– Другой папа, – лаконично ответила Рихенца, так похожая в этот момент на свою величественную бабку.

Джон выразил надежду, что этот брак состоится, и не просто из вежливости, но потому что в самом деле желал этого. Ему нравился Отто. Заглядывая в будущее, когда корона Ричарда перейдет к нему, принц полагал, что племянник в роли шотландского короля может оказаться весьма полезным.

Джон быстро потерял интерес к восхвалениям его брата, изливаемым Рихенцей, и откланялся. Как обычно, Ричард служил центром внимания, и, бродя в толпе, Джон обнаружил, что брат, Андре и Морган рассказывают Уиллу Маршалу и другим лордам о триумфе при Иссудене. Их повествование то и дело прерывалось хохотом, предметом которого всегда оказывался французский король, и муж Рихенцы явно чувствовал себя неуютно, поскольку Филипп был сюзереном Жофре. Джон уже слышал о том, как Ричард поймал в ловушку французского короля. Ричард никогда не стеснялся трубить о своих победах. Однако принц нашел некоторое развлечение, глядя на застывшую улыбку Жофре и на то, как кузен Морган косится на сарацинскую фрейлину Джоанны, когда думает, что никто его не видит. Джон не понимал, почему Морган все еще упорствует после того, как она отказалась за него выйти. Для него это просто идеальная ситуация – женщина соглашается делить с ним ложе, но не тащит к алтарю.

Он уже хотел отойти, как вдруг Ричард сменил тему, сказав, что теперь у него одним врагом меньше. Эти слова разожгли любопытство Джона, и он остался послушать, как брат рассказывает остальным про приключившуюся этим летом скоропостижную смерть Исаака Комнина.

– Говорят, его отравил агент греческого императора, – поведал король. – Но как бы он ни умер, мир без него стал лучше.

Джон оглянулся, найдя среди женщин дочь Исаака – Анну. Если она и горевала об отце, то умело это скрывала. Анна смеялась чему-то, сказанному Джоанной, и напомнила Джону спелый персик. Ему хотелось проверить, так ли сладка она на вкус, как на вид, но братцу Ричарду это может не понравиться, а Джоанне и подавно.

Ричард все говорил об Исааке, и у Джона появилось рискованное желание напомнить, что Исаак не единственный враг, которого Ричард лишился в этом году. Брат епископа Ковентрийского скончался в темнице Дувра. Робер де Нонан был вассалом Джона, но он считал, что тот сделал глупость, публично отрекшись от Ричарда перед германцами в тот самый день, когда Львиное Сердце обрел свободу.

Нонану следовало понимать, что короли никогда не оставляют неповиновение безнаказанным. Джон все еще сожалел о его смерти, наверняка нелегкой – оставленный один, в темноте, он медленно умирал от голода, ведь на воде и хлебе долго не протянешь. Однако Джон сдержал этот неразумный порыв и не стал говорить о Робере. Ему меньше всего хотелось напоминать Ричарду о своем собственном сомнительном прошлом. Изучающе глядя на брата, он подумал, что печальная смерть Нонана может оказаться скрытым благословением, напоминанием ему, что Ричард теперь не так скор на прощение, как прежде. Де Нонан выяснил это слишком поздно. Бог даст, Джон не повторит его ошибки.

Джон подавил зевок, надеясь, что Ричард вскоре положит конец празднику. Однако брат находился в приподнятом настроении, от души веселился и не был готов пожелать всем спокойной ночи. Увидев, что Алиенора сидит на помосте, король направился к ней. Ведомый болезненным любопытством, Джон вовремя последовал за ним, чтобы уловить слова Ричарда:

– Я хочу кое-что обсудить с тобой, матушка. Не думаю, что из плана сделать Отто наследником короля Шотландии что-нибудь выйдет.

Алиенора удивилась:

– Но мне казалось, что Губерт Вальтер ездил в Йорк для того, чтобы обсудить это с шотландцами?

– Так и есть, но скорее всего это было напрасное путешествие. Мне сообщили, что шотландские бароны категорически против.

– Жаль это слышать, Ричард.

– Мне тоже. Из Отто вышел бы хороший король. Но если он не едет в Шотландию, я подумываю дать ему титул графа Пуатусского. Ты не возражаешь?

Джон затаил дыхание, и на миг решил, что и сердце его остановилось. Он не особенно встревожился, когда узнал, что Ричард хочет привезти ко двору Артура, так как был уверен, что Констанция и ее бароны никогда не согласятся на это. Делать что-то назло другим, не понимая, что вредят сами себе – любимая забава бретонцев. Но даровать Отто титул графа Пуатусского – возможно первый шаг к тому, чтобы сделать его герцогом Аквитанским. И если Ричард на это пойдет, то в будущем вполне может назначить Отто своим наследником. Джон напряженно ожидал ответа матери, но та снова разочаровала его, назвав эту мысль удачной. Принц прикусил язык, чтобы не высказать возражений, и попытался утешиться тем, что Отто находится в сотнях миль отсюда, при дворе императора и, будучи слишком ценным заложником, может пробыть там еще долгие годы.

К этому моменту к ним присоединились Джоанна и Беренгария, а за ними подтянулись Андре и Дениза, Жофре и Рихенца, Уилл Маршал и Изабелла. Догадка Джона подтвердилась, когда Алиенора и Ричард поздравили Изабеллу с беременностью, а Беренгария изобразила вымученную улыбку. Вскоре все снова обсуждали победу Ричарда при Иссудене и договор, к которому он принудил французского короля, и Джон подавил еще один зевок.

– Хороший был день, – признал Ричард. – Но это только начало. Я собираюсь отсечь всех оставшихся союзников Филиппа, одного за другим, пока он не останется в полной изоляции и одиночестве.

Это прозвучало так, словно у Ричарда уже заготовлен план, и Джоанна внезапно почувствовала тревогу. Самыми видными союзниками Филиппа были Балдуин, новый граф Фландрский, и Раймунд, новый граф Тулузский. Хотя она всегда знала, что Раймунд де Сен-Жиль явный враг их семьи, но сейчас поняла, что не хочет видеть, как брат поведет против Раймунда армию. Неужто Ричард и в самом деле намерен выдвинуть претензии их матери на Тулузу, как делали оба мужа Алиеноры? Джоанна не сомневалась, что Ричард одержит победу, если встретится с Раймундом на поле боя. Оставалось надеяться, что до этого не дойдет. Джоанне совсем не хотелось видеть, как беспечных, жизнелюбивых обитателей солнечного юга и их обаятельного и такого противоречивого графа постигнут ужасы войны. Она отвернулась, чтобы никто не заметил ее печали, вновь слыша тягучий медовый голос, шепчущий ей на ухо: «Прощай, моя прекрасная трусиха».

Джон едва не захлопал в ладоши, когда Ричард наконец встал и сказал, что уже поздно. Обхватив стройную талию Беренгарии, король стал прощаться с гостями. Джон подумал, что королевская чета выглядит истинным воплощением супружеской гармонии. Но только ли он один заметил, как мало внимания уделял Ричард своей жене? Глядя на Беренгарию, он подумал: «Нет, здесь я не одинок».

Гости уже потянулись к помосту, когда в конце зала поднялась какая-то суета. Через мгновение в двери ввалились мужчины в заляпанных дорожной грязью плащах и меховых шапках, каких Ричард не видел с тех пор, как покинул Германию. Он сделал шаг им навстречу, но племянница опередила его. Подобрав юбки, Рихенца пронеслась через зал и бросилась в объятия одного из вновь прибывших. Остальные гости выглядели встревоженными, некоторые пораженными. Но еще до того, как юноша снял шапку, явив спутанные темные волосы, покрасневшее от холода лицо и улыбку, осветившую весь зал, Ричард узнал его:

– Боже милостивый, это же Отто!

Отто устремился к помосту вместе с висящей на руке сестрой. Глаза Рихенцы блестели от слез. Когда Отто попытался преклонить колено, Ричард тут же поднял его и заключил в объятия. Тогда юноша попробовал встать на колено перед бабушкой, но Алиенора тоже не позволила, и вместо этого расцеловала его. Поднялась такая суматоха, что лишь через некоторое время Отто смог заверить всех, что император отпустил и его маленького брата, и тот уехал к Генрику в Саксонию.

– Но я отправился прямо к тебе, дядя, – сказал он Ричарду. – Вернулся домой.

Ричард представил Отто Джоанне и Беренгарии, и, оглядевшись, подозвал познакомиться с кузеном своего сына Филиппа. Вздорным анжуйцам редко доводилось наслаждаться такими сентиментальными моментами семейного воссоединения. И ликование усилилось, когда Отто сообщил Беренгарии, что Генрих согласился отпустить и ее брата Фернандо. Когда пришел его черед, Джон поприветствовал племянника улыбкой и объятиями. Но в его ушах продолжали раздаваться сказанные в эйфории слова Отто: «Я отправился прямо к тебе, дядя. Вернулся домой».

Глава IX

Граница Нормандии

Март 1196 г.

Констанция знала, что бароны-бретонцы не обрадуются ее встрече с королем Англии, поскольку категорически возражают против идеи отправить Артура к английскому королевскому двору. Она понимала их страхи, ведь и сама всегда ненавидела семью Жоффруа. Ричарду Констанция не доверяла, как и этой гордой стерве, его мамаше, и не хотела, чтобы Артур запутался в их паутине. И все же… Артуру девять, самое время получить воспитание при дворе знатного сеньора, и ее материнские инстинкты спорили с долгой, длиной в целую жизнь, обидой на Анжуйскую династию.

Если королева не подарит Ричарду сына, согласие Констанции отослать Артура ко двору английского короля сильно увеличит его шансы стать наследником трона. Она хотела, чтобы, став совершеннолетним, Артур управлял Бретанью. Но перед ним открывалась великая дорога, которую не удалось пройти его отцу: стать английским королем и править империей.

Обернувшись в седле, она бросила взгляд на скачущих рядом мужчин: Андре де Витре, его брата Алена де Динан-Витре, Жоффруа де Шатобриана, Гийома де Лоэка, епископа Ваннского. Они понимали, что обязаны повиноваться вызову Ричарда, поскольку подчинялись ему как герцогу Нормандскому. Если она решит передать Ричарду опеку над сыном, они согласятся, хотя им это и не нравится. Как, впрочем, и ей самой. Она старалась избегать даже думать об этом – за исключением дней, когда впадала в опасное искушение, мечтая о короне для сына. Жоффруа хотел бы ее для Артура. В этом она не сомневалась – амбиции жгли ее мужа как пламя. Но Ричард уже забрал у нее под опеку дочь. Под силу ли ей отдать ему сына? А как будет лучше для самого Артура? Для Бретани?

До замка Понторсон оставалось уже меньше мили, когда Констанция заметила облако пыли, предупреждающее о приближении всадников. На болотах часто встречались преступники, и мужчины выпрямились в седлах, проверяя, свободно ли выходят из ножен мечи. Когда конные показались, Констанция почувствовала тревогу при виде такой большой группы вооруженных людей. Но затем узнала того, кто ехал на гнедом жеребце.

– Это мой муж, – сказала она таким тоном, словно была рада видеть графа Честерского не больше, чем любого норманнского или бретонского разбойника. Ее бароны мрачно смотрели, как граф и Констанция холодно обмениваются приветствиями, и выказали явное неудовольствие, когда стало очевидно намерение Честера их сопровождать. Констанция тоже была не в восторге, но подумала, что Рэндольф недолго станет обременять ее своим обществом. Его замок Сен-Жак-де-Беврон располагался всего в десяти милях, и она надеялась, что туда он, скорее всего, и едет.

Рэндольф повел своего жеребца рядом с кобылой Констанции, а его люди поотстали и держались позади ее баронов и их рыцарей. Ни муж, ни жена не пытались завязать беседу, и ехали молча, устремив взгляды вперед, на дорогу. В обществе второго мужа Констанцию чаще обычного посещал насмешливый призрак первого. Она словно воочию слышала вкрадчивый голос Жоффруа, выражавший сочувствие в том, что она соединена со столь порядочным человеком, таким исполненным чувства долга, таким чертовски скучным – то были эпитеты, совершенно неприменимые к самому Жоффруа. В августе исполнялось десять лет с тех пор, как его нет, а она до сих пор тоскует о нем, особенно по ночам. Он по-прежнему приходит к ней в снах, иногда эротичных, а временами невыносимо болезненных – ведь даже теперь ей трудно смириться с тем, что она потеряла его на бессмысленном рыцарском турнире. В этом не было ни справедливости, ни даже какого-нибудь смысла.

Констанция с облегчением выдохнула, когда они приблизились к повороту в сторону замка Сен-Жак-де-Беврон, и Честер сделал знак своим людям. Но тут она поняла, что в его планы входит пригласить ее к себе.

– Хотя я и признательна тебе за гостеприимство, но до темноты остались считанные часы, – возразила она так вежливо, как только могла. – Поэтому лучше мы проедем мимо.

– Я вынужден настоять, – сказал граф.

При этих словах его люди выполнили нечто, напоминающее военный маневр, окружая бретонцев. Те возмутились, некоторые даже принялись извлекать мечи, несмотря на то, что находились в значительном меньшинстве. Констанция приказала им остановиться, и они подчинились, но с такой видимой неохотой, что она поняла – еще немного, и вспыхнет драка. Герцогиня не хотела кровопролития, не хотела, чтобы ее люди гибли зря. Ублажить мужа было меньшим из зол, и она скрепя сердце согласилась побеседовать с ним в замке.

Она все еще была вне себя от его грубого притязания на супружескую власть. Неужто этот никчемный тип не понимает, что тем самым на блюдечке преподносит ее баронам еще один повод для недовольства? Они приблизились к цитадели графа, и Констанция сказала Андре, что скоро они снова отправятся в путь.

– Думаю, что нет, – заявил слышавший их разговор Честер.

Констанция бросила на него взгляд, а потом увидела и людей на стене замка, и нацеленные на бретонцев арбалеты, выглядывающие из каждой бойницы.

Констанция впервые ощутила гнев и тревогу. Она скрыла чувства и лишь переглянулась с Андре, затем гордо вскинула голову и проехала вслед за графом через ворота замка. Ее дамам позволили следовать за ней, но когда за ними попытались проехать бароны, их вернули назад, и только тогда Констанция поняла, что муж решил стать ее тюремщиком.

Ярость Констанции вспыхнула так, что глаза застил красный туман. Зло глядя на графа, она как можно громче произнесла:

– Я всегда исполняла супружеский долг, как ни мало мне это нравилось. Но больше этого не повторится. Если ты вознамеришься настоять на правах супруга, сначала тебе придется связать мне руки и ноги и заткнуть рот.

Честер залился краской, ведь вызов жены услышали все его люди.

– Ты льстишь себе, Констанция. Я скорее возьму в постель барсучиху!

Констанция надменно поджала губы, ярость поддерживала ее, когда ей и придворным фрейлинам помогли сойти с лошадей и сопроводили в опочивальню, расположенную в главной башне замка. Не в спальню Рэндольфа, и в этом она находила пусть маленькое, но утешение. Комната оказалась удобной и хорошо обставленной, вполне подходящей для гостьи такого ранга. Но Констанция была здесь не гостьей. Она стала пленницей Рэндольфа.

Жюветта и Эмма беспомощно хлопотали вокруг госпожи, а она направилась к окну и распахнула ставни. Герцогиня увидела своих людей, столпившихся за воротами замка, смущенных и растерянных таким неожиданным поворотом. Вцепившись в щеколду так, что побелели костяшки пальцев, она сказала сквозь зубы:

– Чтоб им обоим вечно гореть в аду!

– Обоим, миледи? – решилась переспросить Жюветта и поспешно отступила назад, когда Констанция обернулась – девушка увидела, что глаза госпожи горят, как раскаленные угли.

– Да обоим! Моему трусливому мужу и анжуйскому исчадию ада, которому он служит!

* * *

Когда Ричард неожиданно прибыл в аббатство Фонтевро, Алиенора очень обрадовалась при виде едущего с ним рядом графа Лестера. Несмотря на согласие отпустить графа по условиям январского мирного договора в Лувьере, французский король не спешил это сделать даже после выплаты большого выкупа. В конце концов, чтобы убедить Филиппа соблюдать договор, Ричарду пришлось прибегнуть к помощи церкви. Теперь, улыбнувшись Лестеру, целующему ей руку, Алиенора выразила удовлетворение тем, что он, наконец, снова обрел свободу.

– Я тоже счастлив, мадам.

Граф с готовностью улыбнулся в ответ. Но не сказал больше ни слова о своем длительном заключении, и она с уважением отнеслась к этому нежеланию делиться подробностями неприятного опыта. Этому научило Алиенору наблюдение за борьбой сына с его собственными демонами в течение последних двух лет.

Оставив Лестера, Гийена и Моргана развлекать придворных дам Алиеноры, Ричард отвел мать в сторону, чтобы поговорить наедине. Они устроились на оконном сиденье, и Алиенора посмотрела на сына пристальным материнским взглядом. Он казался усталым, и это было неудивительно, ведь после возвращения из Германии он проводил почти все время в седле. Королеве подумалось, что даже будь сын без ума от Беренгарии, то все равно вряд ли смог бы уделить ей много внимания. Муж Алиеноры тоже был неугомонной душой и всегда в движении, но за время его царствования по крайней мере случались периоды мира. Ричарду не так повезло. Вместо того чтобы отмечать усталый вид сына или задавать вопросы о том, хорошо ли он спит и ест, Алиенора предпочла улыбнуться.

– Какой приятный сюрприз, Ричард. Не ожидала увидеть тебя в ближайшую пару недель, до начала твоего пасхального двора.

– Пасхального двора не будет, матушка. В прошлом месяце граф Честерский захватил Констанцию, когда та направлялась на встречу со мной в Нормандии. И бретонцы, ясное дело, уверены, что он сделал это по моему указанию.

– А это так?

– Нет. – Он откинулся на спинку сиденья, вытянув длинные ноги. – Я бы мог взять ее в заложники, если бы думал, что бретонцы согласятся обменять ее на Артура. Но я знаю, что они на это никогда не пойдут. Кроме того, я не отказывался от мысли убедить Констанцию отдать мальчика по собственной воле. Сомневаюсь, что есть на свете хоть одна мать, не желающая для сына короны. И сам я никогда не сделал бы этого так неуклюже. Мирные договоры нарушаются постоянно, но личную неприкосновенность нужно соблюдать.

– Что ты собираешься предпринять, Ричард?

– Ну, первым делом, придется подавить мятеж в зародыше. Некоторые бретонцы, самые обозленные, даже посмели предпринимать рейды в Нормандию. А после опять попытаюсь получить опеку над Артуром, не то бароны Констанции отправят его ко двору французского короля. Даже овца сообразит не искать убежища в волчьем логове, только не эти глупцы. – Он нахмурился и рассерженно покачал головой. – Для Филиппа не придумать лучшего повода соваться в дела Бретани. Если он станет контролировать это герцогство, то сможет разорвать морские пути между Англией и Аквитанией и использовать герцогство как базу для молниеносных атак на Нормандию и Анжу. Будь я проклят, если позволю такому случиться!

Видя тревогу матери, он сразу же постарался ее успокоить, выразив надежду, что демонстрации силы хватит, чтобы образумить бретонских баронов, и до серьезного кровопролития не дойдет. Алиенора ему не поверила, и после того, как сын удалился, отправилась прогуляться в саду в одиночестве, в сопровождении лишь своей борзой.

Она размышляла – настанет ли время, когда ей не придется бояться за сына всякий раз, как он решается вступить на вражескую территорию. О безопасности Гарри она не особенно волновалась. Но Гарри не был так безрассуден, как Ричард. Уж он бы не стал бы бросать вызов всему сарацинскому войску. Алиенора присела на деревянную скамью и со вздохом погладила мягкую шерсть собаки. К своему удивлению, она ощущала тень странного сочувствия к Констанции. Как ни мало нравилась ей эта женщина, ее похищение мужем слишком задело Алиенору. Даже теперь, спустя почти двадцать лет, она помнила собственное отчаяние в день, когда ее пленили, и до сих пор не могла забыть зловещий скрежет ключа, поворачивающегося в двери опочивальни в замке Лош. Не таким ли жестоким показался он и Констанции?

* * *

Кампания Ричарда в Бретани получилась краткой, но кровопролитной. Французские летописцы с благочестивым неодобрением отмечали, что он продолжал сражаться даже в страстную пятницу. Хотя бретонцам было не сравниться с ним на поле брани, опеки над племянником королю добиться не удалось – Андре де Витре успел спрятать Артура. Однако Ричард достиг своей цели – напомнил бретонцам о высокой цене мятежа, и когда он вернулся в Нормандию, бароны прислали переговорщиков для согласований условий мира и освобождения Констанции.

* * *

Несмотря на августовскую жару, в саду дворца в Ле-Мане кипела жизнь. Анна играла с Фернандо в же-де-пом[12], с большим пылом отбивая мяч. Сидя в тени мушмулы, Беренгария с улыбкой наблюдала за братом, в то время как Джоанна наблюдала за ней. Она радовалась, что невестка наслаждается визитом Фернандо, радовалась, что он решил навестить сестру по пути домой, в Наварру, поскольку этот год выдался для Беренгарии не особенно счастливым.

Ее очень расстроило, что Ричард отменил пасхальный двор, эту редкую для нее возможность побыть в роли его королевы на публике, как и известие о том, что муж проливал кровь в один из самых священных дней христианского календаря. И еще больше Беренгарию беспокоила разгорающаяся ссора Ричарда с архиепископом Руанским из-за Андели, острова на Сене, которым владела архиепархия Руана: их противостояние грозило перерасти в глубокий кризис в отношениях короля с церковью.

Андели позволял архиепископу собирать пошлины с проходящих по реке судов. Но расположение острова имело огромное стратегическое значение, и Ричард хотел построить на нем замок. В обмен на Андели он предложил несколько поместий и процветающий портовый город Дьепп, а когда архиепископ Готье продолжил упираться, король просто захватил остров и начал строительство, приведя прелата в бешенство.

Беренгария полагала, что бросать вызов церкви означало бросить вызов Богу, и попыталась убедить в этом мужа во время одного из его редких и кратких визитов. Джоанна невольно стала свидетелем. Ричард был настроен уступить Беренгарии, когда она выговаривала ему за кровопролитие в страстную пятницу, но тут же вскипел, как только жена коснулась темы Андели и разногласий с архиепископом. Они продолжили спор наедине, но холодок между супругами при расставании подсказал Джоанне, что противоречия они не разрешили.

Игра закончилась, потому как было слишком жарко даже для юношеского задора. Теперь Фернандо раскачивал Анну на качелях, и та заливалась смехом, взлетая все выше и выше. Джоанна почти ждала, что подобное поведение оскорбит испанскую сдержанность Беренгарии, но та продолжала со счастливой улыбкой наблюдать, не замечая мелкого нарушения приличий.

– Фернандо говорит, что с ним хорошо обращались при дворе императора, – сказала она Джоанне. – Мне даже кажется, что время в Германии он проводил весело.

Джоанна подумала, что это вполне возможно. Фернандо был молод, красив, обаятелен и, надо полагать, редко спал в одиночестве. Беренгария продолжала говорить о том, что брата удивила новость о женитьбе Санчо. Джоанна и сама подивилась недавнему браку короля Наварры с пятнадцатилетней дочерью Раймунда де Сен-Жиля, поскольку Тулузу и Наварру разделяла долгая вражда. Она собиралась подразнить Беренгарию по поводу приобретения нового родственника в лице Раймунда, когда краем глаза уловила движение и, повернувшись, увидела на дорожке своего валлийского кузена. Мариам с ним не было, и выражение лица Моргана говорило о том, что их встреча прошла не слишком удачно. Джоанна приглашающе кивнула, он поколебался, но затем присоединился к ним, галантно поцеловал ей руку, поклонился Беренгарии и улыбнулся даме Беатрисе. Манеры Моргана оставались безупречными при любых обстоятельствах.

– Ты не смог переубедить Мариам? – сочувственно спросила Джоанна, и он горестно покачал головой.

– Она такая упрямая! – воскликнул он.

А затем пробормотал на валлийском нечто, напоминающее ругательство.

– Я исчерпал все доводы, – признался он. – Она отказывается слушать голос разума. Твое мнение для нее весомо, миледи. Не можешь ли ты заставить ее понять, что отказ не имеет смысла?

– Ох, Морган… Я на твоей стороне, но не люблю лезть не в свое… – Джоанну прервал смех дамы Беатрисы. Беренгария улыбалась, а Морган благородно, но безуспешно пытался сохранить невозмутимое выражение лица.

Джоанна и сама не смогла не улыбнуться.

– Ну ладно, может, иногда и лезу, – призналась она. – Но, Морган, если быть честной, я уже пыталась убедить Мариам принять твое предложение, и безуспешно.

У Моргана опустились руки, ведь Джоанна была его последней надеждой.

– Я уезжаю завтра, – сказал он, в очередной раз поблагодарив дам за гостеприимство. Он отчасти ожидал, что его попросят остаться подольше, но женщины только понимающе кивнули.

– Полагаю, тебе следует вернуться к осаде Омаля, – к его удивлению сказала Джоанна.

– Ты слышала об осаде?

Она кивнула.

– Только то, что французский король прибыл к замку с армией. Полагаю, что Ричард ринется на помощь и Филипп как всегда убежит, будто кролик, преследуемый собаками.

Морган помолчал мгновение, размышляя, что можно им сказать. Наконец решил поведать все как есть – лучше им знать о том, какой тонкой будет тема Омаля в обозримом будущем при общении с Ричардом.

– Вообще-то король уже пытался снять осаду и не справился, – сказал он и едва не улыбнулся, увидев, как дам удивило и ошеломило это известие. И он не мог их винить, так как и сам не помнил, когда Ричард терпел неудачу на войне.

– Подойдя к Омалю, мы увидели, что французы превосходят нас числом и их лагерь хорошо укреплен. Первым побуждением короля было повернуть назад. Но гордость требовала сделать все возможное для окруженного гарнизона, так что он повел войска в атаку, которую французы без труда отбили.

Женщины молчали, переваривая потрясающий поворот событий.

– Наверное, ему трудно было смириться с этим, – наконец произнесла Беренгария, и Моргану показалось, что это эпических размеров преуменьшение.

– Так и есть, миледи. Он намеревается атаковать еще раз, как соберет больше войск. Ожидая подкреплений, он отправился снимать осаду с замка Гайон, которую вел Кадок – капитан наемников Филиппа.

Тут молодой рыцарь заметил, как в дальнем конце сада появилась Мариам, и нахмурился, подумав, что лучше уехать поскорее. Зачем страдать из-за женщины, которой он не нужен?

При виде Моргана Мариам остановилась, и Джоанна попыталась развеять внезапное напряжение, ухватившись за первую попавшуюся тему – недавнюю женитьбу короля Франции на дочери немецкого герцога, Агнессе Меранской. Поскольку папа решительно отказался признавать развод, добытый Филиппом у епископа Бове и прочих сговорчивых французских прелатов, этот новый брак вызвал почти такой же скандал, как и развод с Ингеборгой.

Фернандо и Анна подошли как раз вовремя, чтобы услышать ремарку Джоанны и последовавшее оживленное обсуждение Филиппа, Ингеборги и Агнессы, которую признал королевой только французский двор. Никто не понимал, почему родственники Агнессы согласились на такой союз, зная, что весь христианский мир будет считать ее наложницей Филиппа.

Фернандо сально пошутил о брачной ночи Филиппа и Агнессы и удостоился за это укоризненного взора старшей сестры. Тут подошел слуга и что-то прошептал Джоанне на ухо.

– О, Господи! – удивленно выпалила она. – Только что приехал Меркадье!

Беренгария нахмурилась. Она разделяла взгляды тех, кто считал рутье убийцами низкого происхождения. Ее чрезвычайно беспокоило, что муж допустил такого человека, как Меркадье, в свой ближний круг, так облагодетельствовал наемника. Теперь тот был лордом Бенака – Ричард пожаловал ему земли одного владетеля из Перегора, не оставившего наследника, – и даже женился на дочери сеньора де Леспарра. Но для большей части их мира он навсегда останется покрытым шрамами грубым чужаком, дьявольским отродьем.

Однако они не могли отказаться принять доверенного полководца Ричарда. Беренгария и Джоанна встали, ожидая, пока Меркадье проводят в сад, и задавались вопросами, откуда ему известно, что они в Ле-Мане, и что ему нужно. Морган ничего прояснить не мог – сказал лишь, что в прошлом месяце Ричард послал Меркадье в Берри, разобраться с непокорным лордом. Но не всех неожиданное прибытие Меркадье привело в замешательство. Фернандо был заинтригован: дурная слава рутье достигла и Наварры, а Анна с волнением предвкушала встречу с человеком, которого так часто сравнивали с Антихристом.

Когда Меркадье неторопливо приблизился к ним, Джоанна взяла на себя роль хозяйки, зная, что будет выглядеть в ней более убедительно, чем ее невестка. Они уже встречались в Лизье, и она знала, чего ожидать. Другие женщины пребывали в неведении и с нездоровым любопытством рассматривали багровый сатанинский шрам и жутковатые бесцветные глаза, такие же непроницаемые, как камень.

Меркадье должным образом поклонился – он достаточно долго служил Ричарду, чтобы обтесаться, но Джоанне пришел на ум волк, притворяющийся комнатной собачкой.

– Я прошу простить меня за вторжение, государыни, – сказал он королевам, – но гонец от короля, нашедший меня в Берри, сказал, что сэр Морган у вас в Ле-Мане, и мне поручено привезти его.

– Конечно, – тут же отозвался Морган, польщенный тем, что Ричард желает, чтобы он принял участие во второй атаке на французов. – Мы встретимся с королем в Омале?

– Значит, вы еще не слышали? Король был ранен при осаде замка Гайон.

Женщины ахнули, и их совсем не успокоило то немногое, что мог рассказать им Меркадье: Ричарда ранил в колено арбалетный болт, выпущенный со стен замка капитаном наемников Филиппа, Кадоком. Если начнется заражение, даже маленькая рана быстро станет смертельно опасной, а она, очевидно, была серьезной, если Ричард отозвал Меркадье из его шевоше в Берри.

Пока Джоанна продолжала забрасывать наемника вопросами, на которые тот не мог ответить, потрясенная Беренгария опустилась на ближайшую скамью. Она давно боялась стать вдовой, но раньше не предполагала, что может узнать об этом последней. Но молодая королева не колебалась, когда Джоанна заявила, что поедет с Меркадье и Морганом. Она знала, в чем заключается долг жены. Когда муж в беде, ее место рядом с ним, хочет он того или нет.

* * *

Они въехали во внутренний двор замка Водрей. Алиенора, вышедшая приветствовать их, уже ждала в дверном проеме большого зала. Беренгария не почувствовала удивления, только привычное негодование. Она ничего не сказала, но Джоанна легко прочла все по ее лицу и, наклонившись, зашептала, что Ричард не послал бы за матерью:

– Он терпеть не может, когда над ним хлопочут во время болезни.

Беренгария знала, что это правда. Но это не меняло реалий – Алиенора опять была рядом с Ричардом, а Беренгария оставалась в неведении о его ранении.

– Он будет так рад тебя видеть! – воскликнула Алиенора, и на мгновение Бегенгарии показалось, что слова обращены к ней. Но она увидела, что Алиенора смотрит на Меркадье, и с горечью подумала, что это еще одна прекрасная иллюстрация к ее браку – больной муж призывает к одру болезни головореза-рутье, а не ее, свою королеву.

* * *

Лекарь сказал Ричарду, что ему повезло – арбалетный болт вошел в мышцу, не задев кость, которая могла бы расщепиться. Вот только сам король себя счастливчиком не ощущал. Ричард чувствовал сильную боль, хоть и старался это скрывать. Он до сих пор злился из-за своего поражения при Омале, а теперь, оказавшись прикованным к постели, получил слишком много времени для размышлений. Его очень тревожила судьба и замка, и гарнизона, а собственное бессилие казалось невыносимым и напоминало Ричарду о германском плене. Его не радовало прибытие матери, а все ощупывающие и тыкающие доктора раздражали его сверх всякой меры. Еще больше расстроило короля предательство собственного тела – оно растянулось на полу при первой же попытке покинуть кровать и перенести вес на раненое колено. Но худшее ждало впереди. Этим влажным и жарким августовским вечером он получил весть, что гарнизон Омаля был вынужден сдаться французскому королю.

Ричард не винил капитулировавших солдат – он обвинял себя. Он продиктовал письмо Балдуину де Бетюну – тот имел право знать, что замок его жены потерян. Другого гонца Ричард послал на поиски Меркадье, который пока не откликнулся на призыв. Французскому королю Ричард отправил краткое письмо, где заявлял, что готов заплатить любой выкуп за гарнизон Омаля. После этого он, наконец, провалился в некрепкий тревожный сон.

Проснувшись, Ричард увидел склонившегося над ним лекаря.

– Как ты себя чувствуешь, государь?

– Прекрасно, – сквозь зубы процедил он и подумал о том, что у всех врачей, надо думать, опилки вместо мозгов.

Шелестя шелком юбок, к его постели приблизилась мать:

– У тебя посетители.

– Кто? – осторожно спросил король, будучи расположен к общению не больше затравленного медведя.

– Джоанна и твоя жена.

Он не сказал ничего, да и что тут скажешь? Как эти женщины не понимают: когда мужчина болен, он хочет лишь одного – чтобы его оставили в покое. Но потом Алиенора сказала ему, что прибыл и Меркадье, и это стало первой доброй вестью, полученной после ранения. И хотя он знал, что Беренгарии это совсем не понравится, обсуждение военных действий с Меркадье для него важнее. Поколебавшись один краткий миг, король приказал впустить рутье первым.

* * *

Ги де Туар, один из пленников, захваченных с гарнизоном при штурме замка Омаль, после освобождения поскакал прямиком в Водрей, благодарить короля за внесенный огромный выкуп – три тысячи серебряных марок. Он сидел в большом зале и ждал, когда его проведут в покои Ричарда, и неплохо проводил время, слегка флиртуя с сестрой короля. Джоанна его поощряла – она скучала, а де Туар выглядел вполне привлекательным и так обаятельно улыбался.

Она удивлялась, почему он до сих пор не женат – может быть, оттого, что как младший брат, он находился в тени виконта Эмери, унаследовавшего и титул семьи, и владения. Ей стало жаль, что не Ги стал первенцем – он гораздо приятнее Эмери, и куда больше заслуживает доверия. Старший брат вертелся как флюгер на сильном ветру, а преданность Ги королю Ричарду оставалась непоколебимой.

Беренгарии тоже нравился Ги, и она вышла его приветствовать, как вдруг в дверях возникла какая-то суматоха. Обернувшись посмотреть, что случилось, она ужаснулась, увидев мужа, ковыляющего по залу, грузно опираясь на деревянный костыль. Джоанна уже вскочила со своего места, а Алиенора хоть и не поднялась, но пристально наблюдала за тяжелым продвижением Ричарда, словно сопровождая каждый его неловкий шаг. Молодые женщины были не столь тверды – они бросились к Ричарду, умоляя присесть и напоминая, что ему пока не разрешили вставать.

– Я всю жизнь делал то, что мне не разрешали, – ответил король с натужной улыбкой, которая тут же обратилась в гримасу после неверного шага, когда ногу пронзила боль.

– Сир! – Ги мгновенно сообразил, что происходит, и поспешил упасть перед Ричардом на колени, дав ему повод сесть. Король сел с готовностью, выдавшей, с каким трудом ему удается стоять. – Я пришел поблагодарить тебя, мой король, за выкуп из плена меня и других рыцарей гарнизона. Я тебе очень обязан.

Ричард чуть было не спросил, уж не думал ли Ги, что он бросит их гнить, но вовремя остановился, сообразив, что ударит не по той цели. Вместо этого он подал Ги знак подняться и принял кубок вина, который ему предусмотрительно вложила в руку практичная мать. К Ричарду уже спешили его люди, радуясь, что он опять на ногах, и женщины отступили, видя, что король обращает на них внимания не больше, чем на своего лекаря. До его тридцать девятого дня рождения оставалось меньше месяца, и он ничего не собирался менять на этом этапе своей жизни.

* * *

Ричард изучал планы своего нового замка в Андели, когда пришло нежданное сообщение от архиепископа Руанского. Когда он выругался, прочитав письмо, Алиенора подошла к сыну. Она знала, что в военные дела лучше не вмешиваться, но тут проблема заключалась в политике. Ричард не возразил, когда она потянулась за письмом и прочла сама. Вести были недобрые. Разгневанный архиепископ грозился наложить на Нормандию интердикт, если Ричард не вернет ему Андели.

– Что ты думаешь делать?

– Ничего. Если он настолько безумен, что исполнит угрозу, так тому и быть. Я обращусь к папе. Компенсация, что я предложил за Андели, более чем щедрая. Один Дьепп стоит куда больше всех речных сборов.

Алиенора действовала бы иначе, но ведь это не она собралась строить замок на Андели. Ричард считал, что это изменит баланс сил вдоль всей границы Нормандии, поскольку отрежет французам доступ к Руану и обеспечит базу для нападений на замки Филиппа в Вексене. Он намеревался вернуть Вексен, и в новой крепости, которой уже дал название Шато-Гайар, видел средство для достижения этой цели. Предстоящую вексенскую кампанию он рассматривал как морскую войну вкупе со сражениями на суше и объяснял Алиеноре, что намерен построить флот из кораблей с малой осадкой, которые будут держать под надзором движение судов по Сене.

Алиенора знала, что он проявил себя мастером морских сражений, когда находился в Святой земле, но видела в амбициях и творческой стратегии сына один большой недостаток. Чтобы построить замок, потребуются годы. Однако она ничего не сказала – он и так прекрасно об этом знал, – и вместо этого стала спрашивать Ричарда об его усилиях разорвать союз между графом Фландрским и французским королем. Он надеялся, что новый граф окажется восприимчивее к Англии, чем его покойный отец, однако при осаде Омаля граф присоединился к Филиппу. Но Ричард по-прежнему был уверен, что сработает запрет на торговлю, который он наложил на Фландрию. Напомнив Алиеноре, что производство тканей во Фландрии целиком зависит от поставок английской шерсти, он заявил, что экономическое давление заставит графа Фландрии пасть к его ногам, это лишь вопрос времени.

Алиенора согласилась и выразила одобрение, когда сын сказал, что намерен усилить запрет, включив в него и английское зерно, ведь Фландрия не способна сама себя прокормить, и большие ее города, такие как Ипр, Брюгге, Лилль и Гент, зависят от привозного продовольствия. Отметив, что сын унаследовал от отца способность строить далеко идущие планы, королева сказала:

– Как только граф Фландрский присоединится к тебе, у Филиппа останется только один союзник. Как жаль, что у нас нет подобного оружия и против графа Тулузского, тогда Филипп оказался бы совершенно один.

– Вообще-то у меня и для Тулузы припасен план, – ответил Львиное Сердце.

Это заявление сразу заинтересовало Алиенору, ведь Тулуза, это потерянное наследие ее семьи, вечно не давала ей покоя. Оба ее мужа попытались взять город для нее. Попытались и не смогли. Может, ее воинственному сыну повезет больше. Однако она не представляла, как Ричард сумеет вести войну на два фронта. Но когда мать попыталась выведать планы Ричарда насчет Тулузы, тот лишь с улыбкой пожал плечами и сказал, что не знает пока, полетит ли этот сокол.

* * *

Обычно Джон ездил на встречи с Ричардом с энтузиазмом приговоренного, которого тащат на виселицу. Но по пути в Водрей он пребывал в прекрасном настроении и засмеялся, когда Дюран с насмешкой намекнул, что он нетерпелив, как мужчина, спешащий в дом терпимости.

– Меня забавляет, что у братца Ричарда выдалось воистину неудачное лето. То, что он запамятовал увернуться от болта при Гайоне, было только началом его проблем. Трудно сказать, кто причиняет ему в последнее время больше хлопот: бретонцы или обиженный архиепископ Готье.

Дюран знал, что архиепископ грозился наложить на Нормандию интердикт, но не слышал о новых проблемах с бретонцами. Он насторожил уши, на случай, если найдется, что передать королеве.

– Бретонцы? Я думал, они ведь вроде как договорились о мире с Ричардом, еще весной.

Большего и не потребовалось – Джон обожал делиться сведениями, которые еще не стали общим достоянием.

– Казалось, что так. Они согласились выдать заложников, а Ричард добился освобождения Констанции из лап мужа, при условии, что она согласится в дальнейшем повиноваться его воле. Ее освобождение назначили на праздник Успения Богородицы, но этот день настал и прошел, а ее не освободили и заложников не вернули. Поэтому бретонцы собрались в Сен-Мало-де-Бреньон, принесли присягу Артуру и отказались от клятв верности Ричарду. А потом догадались просить помощи у Филиппа: кинулись из огня да в полымя. Но бретонцам вечно недоставало здравого смысла.

Больше всего в этой радостной болтовне Джона про бретонский мятеж Дюрана заинтересовало то, что из нее следовало наличие у Джона шпиона, либо в лагере Ричарда, либо среди бретонцев. Его королева захочет узнать эту новость.

Джон перечислял прочие неудачи, постигшие Ричарда этим летом: сдача замка Омаль Филиппу, потеря замка Нонанкур, который французы отбили, пока Ричард был прикован к постели.

– Как известно, мой брат худший пациент в мире. А уж как он, должно быть, радовался, когда и Джоанна, и наша матушка, и Беренгария слетелись и хлопотали над ним, как куча наседок над одиноким цыпленком! – Джон опять засмеялся, и Дюран присоединился к нему, думая, что лично он не возражал бы, чтобы Джоанна позаботилась о его здоровье.

– Ты думаешь своей доброй вестью насыпать соли на рану Ричарда? – отшутился он, и Джон с ухмылкой взглянул в его сторону:

– Будем надеяться.

* * *

Первое впечатление, которое вынес Джон от встречи с Ричардом, это что вид у брата неважнецкий. Ричард был бледный после целого месяца без солнца, с синяками под глазами и, похоже, погрузневший. Знаменитая воздержанность их родителя в еде и питье проистекала помимо прочего и от того, что он легко набирал вес. Отец всю жизнь вел борьбу за то, чтобы не растолстеть. Джон унаследовал плотное телосложение Генриха и завидовал Ричарду, чей высокий рост позволял без опасения прибавлять лишние фунты. Теперь он был рад увидеть, что даже Ричард не защищен от последствий продолжительной неподвижности. Или от воздействия хорошо нацеленного арбалетного болта.

– Я удивлен, что ты не в постели, – отметил он, чем вызвал невеселую улыбку старшего брата.

– Если и ты начнешь мне это проповедовать, Джонни, клянусь, я пришибу тебя костылем.

– Ну, тогда я воздержусь. Но где же твои проповедники? Я был уверен, что они так и липнут к тебе.

Несмотря на легкомысленный тон, Джон был раздосадован, что ни мать, ни сестра не вышли в зал его встретить, и обрадовался, когда Ричард сказал ему, что женщин в Водрее больше нет.

– Матушке хватило ума не надоедать, но Джоанна и Беренгуэла… – Ричард горестно покачал головой. – Они так заботились об обычной ране, что едва не заставили меня поверить, будто я на пороге смерти. Я терпел их сколько мог, а после заставил мать убедить их, что я скорее выздоровею, если меня оставят в покое.

Дотянувшись до костыля, Ричард прохромал через зал к помосту, сделав Джону знак следовать за ним.

– Я полагаю, ты слышал, что бретонцы снова бунтуют? – начал он, усевшись в кресло и пристроив раненую ногу на скамеечку.

Джон кивнул:

– Они такие же вздорные и упрямые, как валлийцы. Только кузену Моргану не говори, что я так сказал.

– Я послал Меркадье и Роберта де Тернхема, анжуйского сенешаля, подавить мятеж. И прекратить эти дурацкие попытки вывезти Артура ко двору французского короля. – Ричард бросил на Джона язвительный взгляд. – Хотя, тебя, я думаю, все это очень радует.

– Париж – прекрасный город, – беспечно ответил Джон. – Было бы преступлением лишить юного Артура шанса его повидать.

Нахальство Джона, как обычно, позабавило брата. Однако улыбка принца стерлась при виде юноши, идущего к ним через зал. Он вежливо приветствовал Отто, но сразу же вернул себе внимание Ричарда, сказав:

– У меня есть хорошая новость. Я захватил для тебя замок Гамаш.

– В самом деле? Отлично, Джонни!

Джон не ожидал, что Ричард оценит его успех, и теперь обрадовался явному удовольствию брата. Захват этого замка во французском Вексене стал его первой военной победой, не считая нечестного взятия Эвре. Джон очень ею гордился, и теперь, получив признание брата, возгордился еще сильнее. Кроме того, приятно было получать поздравления от Отто и других рыцарей Ричарда, хотя принц старался беспечно принимать похвалу, не желая показать Ричарду, как важна для него его похвала.

Уже направляясь в отведенную ему спальню, Джон внезапно наткнулся на вошедшего в зал монаха в черном. Джон немного знал этого человека – это был Гильберт, аббат бенедиктинского монастыря святого Бенуа в Кастре – и приостановился, чтобы обменяться приветствиями. И только потом задался вопросом – с какой стати один из людей графа Тулузского нанес визит Ричарду.

* * *

Сентябрьское небо затягивалось облаками, с запада набегали дождевые тучи, и Ги де Туар решил переждать ночь в ближайшем замке, Сен-Жак-де-Беврон. Брат виконта мог рассчитывать на гостеприимство здешних кастелянов, а это лучше, чем подыскивать постоялый двор, как поступают простолюдины. Как и ожидал Ги, и его, и его людей немедленно приняли. Он уже собирался войти в большой зал, но случайно бросил взгляд в сторону сада, где несколько женщин собирали последние цветы лета. Он узнал изящную женщину в синем плаще из легкой ткани и порадовался, что герцогиня Бретонская не заключена в своей комнате. Ги считал, что удерживать женщину против ее воли – оскорбление принципов рыцарской чести. Посмотрев в его сторону, она, должно быть, решила, что для нее прибыло сообщение – Ги знал, что ей позволена переписка с бретонскими баронами. Повинуясь порыву, он шагнул в сторону, открыл калитку и вошел в сад.

Констанция настороженно наблюдала за его приближением, хотя ее фрейлинам наружность посетителя явно показалась внушающей доверие. Поклонившись, Ги поцеловал герцогине руку.

– Ты вряд ли помнишь меня, миледи, но мы встречались в прошлом году, в Анжу. Я Ги де Туар, брат виконта Эмери.

– Я помню тебя, – произнесла она холодным тоном, не располагавшим к дальнейшему общению.

– Я польщен.

Ему удалось соединить галантность и искренность, а улыбка казалась такой обаятельной, что неожиданно для себя Констанция немного оттаяла. Причем настолько, что согласилась, когда он указал на раскинутую на траве скатерть и корзинку с сыром и фруктами, предлагая внести их в дом пока не начался дождь. Сопровождаемый кокетливыми взглядами, которые Жюветта и Эмма бросали в сторону рыцаря из-под ресниц, он последовал за Констанцией к главной башне замка. Там она остановилась, поблагодарила его и жестом приказала Эмме забрать корзинку. Ги опять поклонился и пожелал дамам доброго вечера.

Однако он остановился, сделав пару шагов. А обернувшись, спросил, не могли бы они поговорить наедине. Констанция заколебалась, но любопытство одержало победу. Она отправила женщин в дом и с интересом и некоторой опаской ждала, желая узнать, чего хочет от нее этот рыцарь из Пуату.

Ги действовал необдуманно, однако не жалел об этом, поскольку чувствовал, что у нее есть право знать. Она ведь не только герцогиня, но еще и мать.

– Возможно, ты уже слышала, – сказал он. – Насчет твоего сына.

Констанция замерла:

– Что с ним?

– Говорят, что епископу Ваннскому удалось ускользнуть от Меркадье и королевского сенешаля и благополучно доставить Артура ко двору французского короля.

Констанция даже не замечала, что затаила дыхание.

– Благодарение Богу!

– Сомневаюсь, что Меркадье или сам король разделяют твои чувства, – усмехнулся Ги.

Он полагал, что бретонцы об этом еще пожалеют, но герцогиню, похоже, не интересовало его мнение о короле Франции. Виконт снова поцеловал ей руку, а когда поднял взгляд, то увидел, что она улыбается.

– Благодарю тебя, сир Ги, – сказала она. – Я не забуду твоей любезности.

– Миледи. – Молодой человек поклонился.

Над их головами застучали капли дождя, Констанция скрылась в доме, а Ги ускорил шаг, думая о том, что такую улыбку не просто забыть.

Глава X

Руан, Нормандия

Сентябрь 1196 г.

Алиенора обрадовалась, получив от сына послание, где он просил ее приехать к нему в Руан – ведь это значило, что он проявляет здравый смысл и заботится об исцелении раны. Она с радостью предпримет долгое и утомительное путешествие, если это поможет подольше удерживать его от дел и залечить ногу. Алиенора не ожидала встретить в Руане Беренгарию и Джоанну, поскольку теперь стало очевидно, что Ричард не склонен часто искать общества жены. Их неожиданное присутствие укрепило Алиенору в подозрении, что сын затевает какой-то план, но какая роль отводится в нем им, неизвестно.

Она недолго оставалась в неопределенности. После прекрасного семейного ужина, Ричард сказал, что им нужно переговорить наедине, и, оставив Джоанну и Беренгарию главенствовать в большом зале, удалился с матерью в солар. Ричард до сих пор оберегал поврежденную ногу, но больше не пользовался костылем, и ее тревога по поводу здоровья сына утихла. Не теряя времени, Алиенора перешла к делу.

– Так что ты задумал, Ричард?

Он казался веселым.

– Ты давно меня знаешь, матушка. Как обычно, у меня есть, чем с тобой поделиться. Помнишь, я когда-то сказал, что изыскивал способ покончить с альянсом Филиппа и графа Тулузского?

Она кивнула.

– Ты говорил, что не уверен, полетит ли тот сокол.

– Мне не стоило сомневаться – он взлетел до небес. Раймунд де Сен-Жиль и я намерены совершить дипломатический переворот. После почти сорока лет войны с Тулузой мы заключаем мир.

Алиенора весьма скептически к этому отнеслась – она помнила, как ее муж принудил отца Раймунда, чтобы Тулуза принесла оммаж, и как скоро Раймон от него отрекся.

– Мне кажется, любой мир с Тулузой проживет так же долго, как лед на солнце, – сказала она. – И каковы же условия?

– Ты ведь знаешь, что с тех пор, как несколько лет назад я овладел Керси, эта область сделалась яблоком раздора. Поэтому я согласился вернуть ее графу. А также согласился отречься от наследственных претензий Аквитании на Тулузу.

Алиенора издала такой возглас ужаса, что сыну пришлось подавить улыбку.

– Ричард, разве ты лишился рассудка? Ты столь многое отдашь, и так дешево? Что же мы получаем взамен?

– Ничего особенного, матушка, всего лишь Тулузу для твоего внука… или внучки, если будет на то Божья воля.

Ричарду нечасто случалось видеть, чтобы мать теряла дар речи. Откинувшись на спинку сиденья, он с улыбкой глядел на нее, наслаждался моментом и ждал, когда она овладеет собой и заговорит.

– Значит, брачный союз, Ричард? – Теперь и Алиенора улыбалась.

Улыбка смыла с лица заботы и годы, и он на мгновение увидел перед собой юную женщину, какой она была в те дни, когда весь христианский мир восхищался ее красотой, а их с отцом Ричарда брак был счастливым.

– Раймунд и Джоанна… Это же замечательно!

– Я тоже так думаю, – подтвердил он, довольный собой. – Альянсы легко разрушить, но только не те, что утверждены самой церковью. Старый граф Раймон был гадюкой, почти таким же, как Генрих Гогенштауфен. Раймунд не так коварен и не так амбициозен, как его отец. И предлагая ему такие щедрые условия – и красавицу-жену в придачу, – я даю ему весьма убедительную причину оставаться лояльным.

Чем глубже Алиенора вникала в этот план, тем больше он ей нравился. Ричард получает полезного союзника, еще сильнее изолирует французского короля и разрешает давний семейный спор о Тулузе.

– Это, поистине, благословение, Ричард, и для нас обоих, и для Джоанны. Ее ждет неплохая жизнь в роли супруги Раймунда. Конечно, Тулуза Джоанне понравится, и так прекрасно, что мне не надо отправлять еще одну дочь в изгнание на чужбину. Я уже не надеюсь в этой жизни встретиться с Леонорой, твоей сестрой, но Джоанна сможет навещать нас, когда захочет. И она…

Алиенора осеклась на полуслове, заметив растерянность на лице сына.

– Что такое? Разве Джоанна не рада этому браку?

– Ну… Она пока о нем не знает.

– Почему? У тебя есть причина считать, что она откажется?

– Нет. Дело в том, матушка, что сестра бывает непредсказуемой. И еще… Беренгария не одобряет эту идею. – Поймав удивленный взгляд матери, он пояснил: – Мне стоило обсудить это с ней, ведь она видела Джоанну и Раймунда вместе. А я взял с нее обещание, что она ничего не расскажет Джоанне, пока я сам с ней не поговорю. Но, как я уже говорил, жена этого не одобряет. – Уголки его рта опустились. – Сказать по правде, не помню, когда она в последний раз одобряла то, что я делаю.

– Почему она возражает? Думает, что Джоанне не нравится Раймунд?

– Не совсем. Она говорит, иногда они с графом держались вполне дружественно, иногда были холодны друг с другом. Но ей кажется, что он не годится в мужья Джоанне потому, что не в чести у церкви. Беренгария говорит, что не считает его еретиком, просто он чересчур симпатизирует катарам, излишне «снисходителен к тем, кто сбился с праведного пути», как она выразилась.

– Это Джоанну не обеспокоит, – рассудительно ответила Алиенора, – ведь она выросла на Сицилии. А когда мы с ней говорили о графе, у меня не возникло чувства, что он ей неприятен. По словам Джоанны, Раймунд из тех мужчин, от которых матери оберегают своих дочерей, и не думаю, что она ставила это ему в укор.

– Я рад это слышать, – признался Ричард, и Алиенора поняла, что он не так уверен, как ему хотелось казаться. – Этот брак очень выгоден нашей семье, но я также надеюсь, что он окажется хорош для Джоанны. Значит, ты поможешь мне ее уговорить?

– Да, Ричард, помогу. Но она больше не ребенок, которого можно отослать и выдать замуж за человека, выбранного родителями. Джоанна – королева, взрослая женщина, умеющая самостоятельно мыслить. Если она откажется, мы не вправе заставлять ее, я даже пытаться не стану.

– Поверь мне, матушка, никто и не собирается заставлять Джоанну делать то, чего она не желает! – со смехом ответил Ричард, вспомнив вспышку гнева сестры, когда он поделился с ней планами устроить ее брак с братом Саладина.

Алиенора несколько секунд внимательно смотрела на сына, а потом согласно кивнула.

– Значит, мы пришли к соглашению, что этот брак того стоит. А теперь… Давай поглядим, согласится ли с нами Джоанна.

* * *

В других обстоятельствах Джоанна была бы довольна полученным от Ричарда приглашением в Руан, но это произошло так неожиданно, что вызвало у нее смутные опасения, которые она постаралась скрыть. Что, если Ричард решил расторгнуть свой брак и хочет, чтобы она утешила Беренгарию? Отчасти эти опасения вызывались и недавними событиями на юге. В апреле весь баланс сил там нарушился в связи со скоропостижной смертью короля Альфонсо Арагонского в возрасте тридцати девяти лет, оставившего наследником неопытного восемнадцатилетнего сына. Брат Беренгарии Санчо впутался в войну с королем Кастилии, зятем Ричарда, и, что еще больше тревожило, выказывал признаки недовольства анжуйско-наваррским альянсом. Ричард поведал Джоанне, что Санчо захватил замки, приданое Беренгарии, и что он обратился к папе с просьбой настоять на их возвращении. Джоанна не знала, осознает ли Беренгария свою нарастающую уязвимость, ведь королева, неспособная дать мужу ни наследника, ни полезных союзников, недолго останется королевой.

Прибыв в Руан, Джоанна испытала облегчение, что Ричард не завел речь о прекращении своего брака. На следующий день она заметила, что невестка чем-то взволнована, но решила, что Беренгария, должно быть, в очередной раз поссорилась с Ричардом из-за Андели, поскольку была огорчена угрозой архиепископа Руанского наложить на Нормандию интердикт. Однако плохие предчувствия шевельнулись снова, когда Ричард известил их о приезде матери. Джоанна знала – он не стал бы просить ее предпринимать такое длинное путешествие, если бы на кону не стояло нечто важное. И потому, когда ее пригласили в солар, Джоанна приготовилась к плохим новостям.

Усевшись, она уже не могла больше сдерживаться и нервно выпалила:

– Ричард, ты решил расторгнуть свой брак и отослать Беренгарию?

Брат удивился:

– Вовсе нет. С чего ты это взяла?

Сконфуженная Джоанна пожала плечами:

– Ну, я слышала, что Санчо начал причинять тебе беспокойство.

Истинную проблему – неспособность Беренгарии забеременеть – Джоанна предпочла оставить невысказанной.

– Это так, – Ричард встал, подошел к столу и налил всем вина. – Но нельзя обвинять Беренгуэлу за его сумасбродное поведение в последнее время.

Раздав кубки, он сел и продолжил:

– Я в самом деле хотел поговорить с тобой о браке. Только не моем, а твоем. Я нашел для тебя блестящую партию, ирланда.

Джоанну захлестнули эмоции, дыхание перехватило – волнение так смешалось с тревогой, что одно от другого стало не отделить. Ей хотелось снова выйти замуж – она не любила спать одна и отчаянно хотела детей. Но брак для женщин – рискованная игра, ведь даже королева обязана повиноваться воле мужа. Джоанна не желала отказываться от редкостной свободы, которой наслаждалась шесть лет, с тех пор, как Ричард взломал дверь ее золотой клетки в Палермо. Кроме того, она не жаждала покидать тех, кого любит, ради жизни с незнакомцем в чужой стране. Впрочем, у нее нет выбора, если только она не хочет принять священные обеты. Для женщины есть два пути: либо брак, либо монастырь. Джоанне замужество казалось дорогой более предпочтительной, хотя и чреватой риском. Почувствовав, как вдруг пересохло во рту, она хрипло спросила:

– Кто?

– Это не король, хоть я и обещал тебе короля, – с лукавой улыбкой ответил брат. – Но человек знатный и…

– Ричард! Кто?

– Граф Тулузский.

Ричард внимательно смотрел на сестру – глаза ее широко распахнулись, рот приоткрылся. Но она не произнесла ни слова и выглядела такой растерянной, что он встревожился.

Джоанна отказывалась поверить.

– Раймунд де Сен-Жиль?

– Ну, сестренка, насколько мне известно, существует только один граф Тулузский. – Ричард придвинул свое кресло поближе. – Такой шанс встретишь реже, чем драконий зуб. Джоанна, ты вернешь Тулузу в нашу семью, и одновременно Филипп лишится ценного союзника. Но этот брак и для тебя неплох. Ты уже знаешь Раймунда, провела несколько месяцев в его обществе, так что неожиданности тебя не ждут – немногие невесты могут похвастать этим. Судя по тому, что я слышал, он из тех, с кем легко ужиться: любит музыку, вино и женщин и, кажется, умеет находить выход из любых сложностей. В Тулузе ты будешь чувствовать себя как дома, она очень напоминает Сицилию. Даже погода придется тебе по душе – там теплее, чем в Анжу и Нормандии, а ведь ты часто жаловалась на наши зимы…

Молчание Джоанны заставило Ричарда остановиться, он чувствовал, что сказал слишком много. Ища подмоги, он бросил взгляд на мать. Та взяла руку Джоанны и вздрогнула, обнаружив, что она холодна как лед.

– Я больше всего рада тому, – сказала Алиенора, – что больше не потеряю тебя. Немногим матерям выпадает такое счастье.

Однако ее обеспокоило, что дочь кажется такой растерянной, и крепче сжав ей руку, она добавила:

– Конечно, это решение изменит всю твою жизнь, поэтому его нельзя принимать поспешно. Мы не просим тебя ответить прямо сейчас, у тебя есть время подумать.

Ставка была велика. Ричард не хотел ждать ни секунды. Но он понимал разумность предложения Алиеноры – существовала опасность, что Джоанна в душевном порыве ответит «нет», а после гордость заставит ее стоять на своем.

– Матушка права, – согласился он, хотя и без особого энтузиазма. – Тебе нужно время, чтобы принять решение.

Джоанна переводила взгляд с одного на другого и моргала, словно очнувшись от глубокого сна.

– Нет, – заявила она и поразилась крайнему отчаянию, появившемуся на лицах матери и брата, но не сразу поняла его причину. – Я имела в виду, что не нуждаюсь во времени на раздумья.

Она помедлила, сделав глубокий вздох, потом улыбнулась:

– Я охотно выйду замуж за графа Тулузского.

Больше она ничего сказать не успела: брат сгреб ее в охапку и обнял так крепко, что чуть не треснули ребра.

* * *

Спускаясь по лестнице в большой зал, Джоанна увидела спешащую навстречу невестку. Понимая теперь, чем была так озабочена Беренгария, она приостановилась, только чтобы подтвердить, что: да, она выйдет за графа Тулузского; и нет, она не верит в его принадлежность к еретикам. Джоанна видела, что не убедила Беренгарию, но сейчас у нее не было на это времени, и, извинившись, она поспешила дальше.

Мариам она нашла в опочивальне. Едва бросив взгляд в сторону открывшейся двери и увидев лицо Джоанны, Мариам забыла про лежащую на коленях открытую книгу.

– Что такое? Ты выглядишь… даже не знаю как описать. Я никогда не видела тебя такой!

– Это все потому, что я никогда не чувствовала себя так, как сейчас, – согласилась Джоанна. – До сих пор не верю, что это в самом деле случилось, это кажется таким… невероятным. Я встречалась с Ричардом и матерью в соларе и слушала, как меня всеми силами пытаются убедить, что я просто обязана выйти замуж за Раймунда Сен-Жиля.

– Джоанна! – Мариам вскочила, и Джоанна опять оказалась в горячих объятиях, на этот раз безопасных для ребер. Обнявшись и смеясь как маленькие девочки, они уселись на кровать, и Мариам заявила, что желает знать все-все.

Джоанна с радостью поделилась с ней событиями минувшего часа, надеясь, что высказанное вслух станет казаться реальнее. Ричард и мать в восторге от этой партии и за ее согласие выйти за Раймунда брат еще долго будет у нее в долгу, отметила с озорной улыбкой Джоанна. Раймунд, как выяснилось, согласился жениться сразу, как только услышал об этой идее, не стал даже дожидаться и выяснять, какое приданое предложит Ричард. Тут улыбка будущей невесты сделалась ослепительной. К счастью, приданое Ричард дает очень щедрое – богатое графство Ажанское. Ричард намерен сегодня же послать письмо Раймунду, и свадьбу сыграют сразу как только закончат все приготовления.

– Итак, – заключила она, – к этому дню в следующем месяце я буду графиней Тулузской.

Мариам пыталась припомнить, видела ли она Джоанну такой счастливой. Разве что только, когда та впервые взяла на руки новорожденного сына. Ну и еще в гавани Мессины, когда, глядя на приближающиеся корабли с королевскими львами Англии, поняла, что суровое испытание закончилось, брат ее освободил.

– Заключение брака ради того, чтобы покончить с распрей и построить новый альянс – не такая уж редкость. Джоанна… ты не предполагала, что такое случится с тобой и Раймундом?

Джоанна решительно покачала головой.

– Никогда, ведь наши дома разделяла лютая ненависть. Герцоги Аквитанские заявляли права на Тулузу, Мариам. Я даже вообразить не могла, чтобы Ричард отказался от этих претензий, и особенно после того как узнал, что Раймунд не ровня ему на поле боя. С чего ему было предпочитать завоеванию компромисс? Нет, безумием было терзать себя несбыточными надеждами.

– И все же, это случилось, – подытожила Мариам, и Джоанна кивнула.

– Да… Ричард не перестает меня удивлять. Люди всегда восхваляют его воинскую доблесть, но он проявляет твердую хватку и когда дело доходит до управления государством, и в этом его часто недооценивают. Брат решил предложить Раймунду щедрые условия, чтобы преодолеть это море крови. Я этого не ожидала и, уверена, Раймунд тоже.

Сбросив туфли, Джоанна удобно устроилась на кровати.

– Тем сильнее моя признательность, Мариам. За то, что могу это сделать для нашей семьи. Что мне не придется прощаться с ней навсегда. За то, что этот брак принесет французскому королю много бессонных ночей.

– И?.. – игриво напомнила Мариам.

Джоанна откинулась на подушки, зеленые глаза заблестели.

– Что же я забыла? – рассмеялась она. – Ах да… за то, что заполучу Раймунда де Сен-Жиля в любовники с благословения святой церкви!

* * *

Джоанна, сидевшая на помосте рядом с братом, не отводила глаз от дальнего конца большого зала. Раймунда и его людей уже заметили приближающимися к замку, значит скоро они войдут в эту дверь. Она вдруг забеспокоилась. Прошло ведь целых три года. Все ли между ними осталось по-прежнему? Стоит ли ей доверять своей памяти?

Она удивилась, когда Ричард склонился к ней и сжал руку.

– Тебе не о чем волноваться, ирланда, – мягко произнес он. – Еще не родился мужчина, способный противиться твоим чарам. Даже маленькой девочкой ты заставляла всех нас плясать под твою дудку. А с мужьями куда проще управляться, чем с братьями.

Джоанна улыбнулась, тронутая тем, что он заметил ее волнение, ведь брат не всегда бывал так внимателен, а уж по отношению к своей жене точно. Ее забавляло и то, что Ричард до сих пор думает, будто она согласилась выйти за Раймунда из дочернего и сестринского долга. Когда-нибудь ей предстоит просветить его на этот счет. Со временем.

Снаружи донесся шум, показавший, что Раймунд явился со значительной свитой. Джоанна обрадовалась – ей хотелось, чтобы все увидели, как он силен и влиятелен. Она знала, что некоторые вассалы Ричарда, особенно из нормандцев, не слишком высоко ценили южан, считали их ленивыми, распутными и погрязшими в ереси. С учетом того, как щедро льется вино на свадьбах, тут могли возникнуть проблемы, но Джоанна была уверена, что Ричард не допустит, чтобы эта местечковая вражда вышла из-под контроля.

Раймунда сопровождали тулузские лорды и епископы. Некоторые из его людей привезли с собой жен, и Джоанна узнала сестру Раймунда Аделаизу и его племянника Раймона-Роже. Они изменились за те три года, что Джоанна с ними не виделась – Аделаиза овдовела, а ее сын превратился из мальчика в спокойного подростка одиннадцати лет. Ричард склонился к сестре, расспрашивая о гостях, но Джоанна его не слушала. К помосту шагал сам Раймунд, и выглядел он точно так же, как в день их первой встречи, во дворце Альфонсо в Марселе.

– Милорд король, – почтительно произнес он и преклонил колено, ведь Ричард, а не Филипп был теперь его сюзереном и хозяином Тулузы. Раймунд с присущей южанам галантностью приветствовал мать Ричарда, а потом королеву. Джоанна спокойно ждала, но едва их глаза встретились, все ее сомнения исчезли. Он взял ее за руку, и она снова почувствовала волну, захлестнувшую их тела, лихорадочный жар плоти, как в ту лунную ночь в саду Бордо.

Раймунд коснулся губами ее ладони – жест возлюбленного, который теперь имеет на это право, они улыбнулись друг другу, и Джоанне вспомнились слова, произнесенные им в тот вечер: «В тебя ударяет молния, а ты остаешься жить, чтобы поведать об этом». Слова, сказанные с целью обольстить, но одновременно отражавшие реальность. Ей казалось, что это лучшее определение того сладкого безумия, которое охватывает мужчин и женщин. Оно порицается церковью, но скоро будет одобрено внутри священных уз брака.

* * *

Октябрьский день свадьбы Джоанны начался по-августовски синим небом и необычайно теплым солнцем, напомнившим Беренгарии ее свадьбу на Кипре. Ночью шел сильный дождь, и Беренгария обрадовалась окончанию непогоды, надеясь, что это служит добрым предзнаменованием будущего счастья золовки. Ее привел в ужас отказ епископа Руана от участия в церемонии и огорчило то, что по всей видимости только ее одну беспокоило его отсутствие. Но епископ Эвре, один из викариев архиепископа Готье, с удовольствием его заменил, и когда Джоанна и Раймунд стояли на коленях на крыльце собора Нотр-Дам, Беренгария изо всех сил старалась отогнать дурные мысли.

Ей подумалось, что Джоанна очень красива в изумрудном свадебном платье, ее золотисто-медные волосы, украшенные тонкой сеткой с мелкими жемчужинами, струились по спине так, как носили только королевы и непорочные невесты. На Раймунде была темно-красная туника, подчеркивавшая его смуглость, и когда он склонил голову, его волосы заблестели на солнце как полированное черное дерево. Сотни людей собрались посмотреть, как молодые обмениваются обетами перед тем, как войти в собор на венчальную мессу, но жених и невеста не замечали никого, не сводя друг с друга глаз все время, пока их сочетали узами брака.

Муж, стоявший рядом с Беренгарией, тихонько усмехнулся:

– Похоже, меня надули, голубка. Дорогая сестренка меня облапошила.

Беренгария бросила на него пронзительный взгляд, но Ричард уже вернулся к созерцанию брачующейся пары. Его шутливое замечание показалось ей ударом хлыста, напомнив о непринужденной близости, связывавшей их в Святой земле, обо всем, что она потеряла. Как и Ричард, королева вновь обратила свое внимание к церемонии. В глазах все расплывалось, но она не пыталась скрыть слезы, ведь разве женщинам не дозволяется всплакнуть на свадьбе?

* * *

Джоанна всегда любила свадьбы и другие светские празднества – они давали возможность послушать музыку, насладиться богатым столом, пофлиртовать, потанцевать и понежиться в лучах внимания, которое она неизбежно привлекала. Но сейчас молодая мечтала лишь об одном: чтобы церемония поскорее закончилась и она осталась наедине с новым мужем. Раймунд не делал ожидание проще, нашептывая на ухо, что она прекрасна в свадебном платье, но без него, он уверен, она будет еще прекраснее. Он говорил, что ее волосы сверкают так, будто всю ее охватил пламень, и что он сам горит тоже, однако его огонь пылает ниже пояса, а потом притворился удивленным, когда она рассмеялась. Изо всех сил стараясь не выдать своих чувств под непрерывным надзором множества глаз, Джоанна уже начала сомневаться, что празднество когда-нибудь закончится.

В конце концов, оно, конечно же, завершилось, и шумные гости препроводили жениха и невесту в опочивальню, где те опустились на колени для традиционного благословения. Гарен де Сьере, епископ Эвре, будучи не только прелатом, но и царедворцем, реалистично оценил своих слушателей и ограничился очень краткой молитвой за плодовитый брак и милость Господню к новобрачным. Не стал он и всерьез пытаться убедить их воздержаться от немедленного исполнения супружеских обязанностей и провести первую ночь в размышлениях о священных брачных узах – его опыт подсказывал, что вряд ли кто-то когда-либо следовал этому церковному наставлению.

Когда гостей мужского пола выдворили из опочивальни, женщины помогли Джоанне снять свадебный наряд. Оставшись в одной рубашке, она сидела на стуле, а ее длинные волосы расчесывали, пока они не заблестели в свете свечей, как полированная бронза. Ей вручили склянку с благовониями, затем еще одну, чтобы она освежила цвет губ. Когда она сняла рубашку, прежде чем лечь в постель, ее обсыпали душистой пудрой. Затем посторонние женщины тактично удалились, чтобы невеста могла побыть наедине с матерью.

Алиенора впервые присутствовала на свадебной церемонии дочери. Джоанну и ее старших сестер, Леонору и Тильду, в раннем возрасте отослали к иностранным принцам, а когда с королем Франции брак был расторгнут, Людовик вычеркнул Алиенору из жизни двух их общих дочерей. Присев на кровать, Алиенора поправила рассыпавшиеся по подушке волосы Джоанны. Она по опыту знала, как возбуждали мужчин длинные волосы: женщины распускали их лишь в уединении спальни.

– Ты такая красивая невеста, – с любовью сказала она, – и мне радостно видеть, что такая нетерпеливая. Сдается мне, твой брат не в таком большом долгу перед тобой, как думал поначалу.

Джоанна улыбнулась:

– Когда ты догадалась, матушка?

– В тот момент, когда Раймунд вошел в зал и я увидела, что вы смотрите друг на друга так, будто весь мир перестал существовать. Я счастлива за тебя, дорогая, – Алиенора потянулась, чтобы поцеловать Джоанну. – Вы были любовниками?

Джоанна залилась краской:

– Конечно же, нет, матушка!

– Нет? – В голосе Алиеноры прозвучало удивление. – Что ж, тем слаще будет нынешняя ночь.

Она улыбнулась, вспомнив собственную брачную ночь с отцом Джоанны. Удивительно, как они с Гарри не подожгли постель – столько в них было пыла. Если ее дочь обретет с графом Тулузским и половину того наслаждения, ее можно считать счастливой женщиной.

* * *

Джоанна оставила полог над кроватью чуть приоткрытым, так, чтобы видеть, но не быть видимой. До сих пор она не участвовала в церемонии брачного ложа. Когда ее выдали за Вильгельма, ей было всего одиннадцать, поэтому в их брачную ночь консуммации не предполагалось. Только в пятнадцать муж счел ее достаточно взрослой, и просто однажды явился к ней в опочивальню. Воспоминание вызвало у нее улыбку – это был приятный опыт. Ее ослепляла красота супруга, и она стремилась стать его женой во всех смыслах этого слова. К тому времени Джоанна уже знала о его гареме из рабынь-сарацинок, но убеждала себя, что муж от него откажется, как только станет делить постель с ней. Улыбка погасла – она вспомнила, как огорчилась, узнав что муж не намерен избавляться от наложниц. Большинство жен готовы были терпеть случайные измены мужей. Верности мало кто ждет, только благоразумия. Но даже в пятнадцать Джоанна считала гарем большим грехом, чем измену с любовницей, и куда более серьезным оскорблением для своей гордости.

На лестнице послышался шум, возвещающий о приближении гостей-мужчин, и она поспешно отбросила воспоминания. Гости ввалились в спальню, как толпа захватчиков, многие к тому времени были уже пьяны и веселились, поддразнивая жениха – общепринятый ритуал посвящения. Она сомневалась, что хоть одна невеста или жених были рады оказаться центром такого веселья. Кроме того, могло дойти и до драки – вино горячило головы, а шутки легко переходили границы между непристойностью и оскорблением. Ей рассказывали, что ссоры часто начинались, когда гости переставали ограничиваться шутками про мужественность жениха и начинали скабрезно острить про невесту. Большинство женихов к тому времени тоже пьяны, а многие бывали вспыльчивы и темпераментны, как например мужчины в ее семье. Поэтому Джоанна была очень признательна грозному миротворцу в лице своего брата.

Она огорчилась, увидев, что некоторые притащили с собой фляги с вином, ведь тем труднее будет от них избавиться. По непонятным для нее причинам, гостям казалось забавным растягивать бесчинство в опочивальне до тех пор, пока несчастный жених не потеряет терпение. Время от времени через щель в пологе ей удавалось разглядеть знакомое лицо. Племянник Джоанны, Отто, казалось, больше всего хотел оказаться подальше отсюда – должно быть, неловко представлять свою тетку охваченной плотской похотью. Ее брат Джонни вроде как не принимал активного участия в розыгрышах – неужто он тоже ощущал ответственность за сестру? Такое не в характере Джонни, но Джоанна этого не исключала – он то и дело давал ей поводы вспомнить мальчика, каким был когда-то. Джоанна не могла разобрать всего, о чем говорили гости – казалось, они болтали все сразу, языки от вина заплетались, а речь прерывалась взрывами хохота. Но те шутки, что Джоанна слышала, были довольно пристойными, далекими от бесстыдства и грубости, каких ожидала, и она вдруг поняла, почему – даже будучи пьяными, мужчины боялись оскорбить любимую сестру Львиного Сердца. «Наверное, собственная церемония возведения на ложе Ричарда и Беренгарии могла соперничать по чинности и благопристойности с ритуалами женского монастыря», – подумала она и едва удержалась от смеха.

Увидев наконец Раймунда, Джоанна нахмурилась – он все еще был одет. Похоже, эти мужчины пробудут в опочивальне всю ночь. Кто-то произносил тост «за штурм крепости», кто-то выражал надежду, что Раймунд «посеет свое зерно в благодатную почву». Она уже не старалась разбирать голоса, и потому не поняла, кто же выкрикнул, что им следует выпить за завоевание Сицилии. Она услышала, как зазвенели кубки, и с облегчением выдохнула, когда Раймунд сел рядом, снимая обувь и шоссы – значит, скоро все кончится. Мужчины принялись подшучивать, что он так медленно раздевается, и разразились гоготом после его слов о том, что единственная персона, кого он желает раздеть этой ночью – это жена. Но для Джоанны все изменилось, когда незнакомый голос с усмешкой сказал, что раздеваться и незачем, жених готов молиться на свою невесту, а не овладеть ею.

Большинство мужчин поняли эти слова как обращение к Раймунду прислушаться к призыву епископа о ночи размышлений, а не консуммации, и послышался вялый смех – шутка мало кому показалась смешной. Но Джоанна все поняла, и, взглянув на лица Раймунда, увидела, что понял и он. Эта насмешка была нацелена не в жениха, а в катара. Конечно, это сказал нормандец – как она поняла по акценту – считающий, что Раймунд в душе еретик и станет избегать грехов плоти даже в брачную ночь.

– Ты думаешь, что я женился на самой прекрасной и желанной женщине христианского мира и собираюсь воздерживаться, как монах? С чего бы?

Джоанна гордилась Раймундом, так смело принявшим вызов, но пришла в ярость, что какая-то пьяная норманнская деревенщина смеет тащить свои предрассудки к ней в опочивальню, бросать тень на ее брачную ночь. Джоанна старательно запахнулась в простыню, и, прежде чем гость успел ответить Раймунду, отдернула полог кровати.

Все взгляды сразу же обратились к ней, мужчины подались вперед, надеясь разглядеть хоть полоску кожи. Джоанна не обращала на них внимания.

– Милорд брат, могу ли я перемолвиться с тобой словом?

По спальне пронесся удивленный шепоток – очень уж непривычно, чтобы невеста участвовала в веселье у брачной постели. Даже Раймунд выглядел ошеломленным. И только Ричард воспринял это как должное. С вопросительным выражением на лице он прошагал к кровати, склонился над ней, но когда Джоанна зашептала что-то ему на ухо, вопрос сменила улыбка.

– Сделаю все возможное, – пообещал он, и, обернувшись к разинувшим рты гостям, провозгласил: – Моя сестра чрезвычайно обеспокоена: она боится, что в спальню проникли чужие. – Он помедлил, усиливая эффект драматизма. – Хуже того, она подозревает, что здесь, возможно, французы!

Как он и ожидал, это вызвало взрыв смеха. Оглядев комнату, Ричард воскликнул с притворным ужасом:

– Боже, она права! Что ж, мы этого не допустим. Тут вам Руан, а не Париж. Ну-ка, вы все, марш отсюда!

Им это не понравилось, ведь, казалось, меж графом и нормандским рыцарем вот-вот вспыхнет ссора, а Джоанна с Ричардом, похоже, испортили все веселье. Но когда Ричард схватил за руку Раймунда, и гости поняли, что король и его намеревается выгнать – они снова пришли в восторг. Шутка получится замечательная – утащить жениха назад, в зал, а невеста проспит брачную ночь в одиночестве. Все с хохотом направились к двери.

Глядя на выражение лица сестры, Ричард тоже не мог не рассмеяться. Было ли это встревоженное возмущение, или же возмущенная тревога, но ему подумалось, что если бы взгляды могли убивать, он уже валялся бы на полу. Раймунд упирался, и Ричард многозначительно подмигнул ему. Граф явно понял намек и последовал за королем к двери. Остальные уже толпой спускались по лестнице, Андре поторопил отстающих, попросив расчистить дорогу, а то его вот-вот стошнит. Но дойдя до двери, Ричард вдруг остановился.

– Погодите, а что если они вернутся? Мы-то знаем, французам нельзя доверять. Лучше нам оставить тут стражника. Милорд граф, не побудешь ли ты здесь, чтобы оберегать тело моей сестры от всяческих покушений?

– Уверен, я сумею справиться, монсеньор, – заверил тулузец, и прежде, чем столпившиеся на лестнице гости успели что-либо возразить, Ричард втолкнул Раймунда внутрь, а сам вернулся на лестницу.

Раймунд живо захлопнул дверь и задвинул засов, оборвав все протесты – гости поняли, что попались на удочку.

– Наконец-то одни, – произнес граф, и Джоанна кивнула в ответ, разрываясь между весельем и раздражением.

– Я готова была придушить Ричарда, – сказала она. – На мгновение мне показалось, что он всерьез!

– Это было неважно, любимая. Я бы не позволил увести себя из этой опочивальни, даже если бы мне к горлу приставили нож. – Раймунд оглянулся и указал на позолоченный графин на столе. – Не желаешь немного вина?

Джоанна отказалась, и он подошел к кровати.

– Я так и надеялся, что ты откажешься. А теперь я покажу тебе, как быстро мужчина может избавиться от одежды, когда у него есть важная причина.

Джоанна села в постели, не волнуясь больше о том, что может соскользнуть простыня.

– На этом месте благонравной и скромной молодой женщине следует покраснеть и покорно потупить взор, поскольку ее учили, что не подобает смотреть на мужскую наготу. Увы, не так уж я благонравна, и совсем не скромна, да и покорна только от случая к случаю.

– Я буду иметь это в виду, – ответил он со смехом, приглушенным стягиваемой через голову туникой. Шоссы и сапоги уже валялись на полу, и вскоре за ними последовала льняная рубаха. Джоанна знала, что этим летом муж отпраздновал сороковой день рождения, но его тело сохранило юношескую стройность, и она подумала – либо он очень много двигается, либо принадлежит к тем счастливцам, которым незачем волноваться о весе. Кожа была смуглой и гладкой, не испорченной боевыми ранениями, которыми с гордостью похваляются многие мужчины. Только на внешней стороне правого бедра виднелся тонкий белый шрам. Ей безумно хотелось коснуться его, провести осторожно пальцами, но она забыла про шрам как только брэ скользнули по бедрам вниз.

Джоанна распахнула глаза:

– О Боже!

Он ухмыльнулся, бросив взгляд вниз:

– И я еще не видел тебя обнаженной. Но Люку для вдохновения нужно совсем немного, он всегда готов действовать.

Джоанна удивлено рассмеялась:

– Ты называешь его по имени?

– Почему бы и нет? Самые интимные отношения связывают мужчину и его член. Не только потому, что он постоянно заставляет нас грешить, но и потому, что большинство женщин уверены, что мы только им и думаем. Полное имя Люка – Люцифер, это потому что он пытается ввергнуть меня в ад с тех самых пор, как я был нескладным парнишкой лет тринадцати.

Тут он оказался рядом с ней в постели и оборвал смех женщины, припав к ее устам. Это был не первый их поцелуй: после приезда в Руан у них нашлось несколько возможностей для уединения. Но вскоре Джоанна поняла, что те быстрые поцелуи украдкой не могли и сравниться с этими. Их тела переплелись, ее груди прижимались к его груди, бедром она ощущала его твердеющую плоть.

К тому времени как разомкнулись объятья, оба едва дышали.

– Люк, встречай свою новую госпожу, – промурлыкал граф. – Видишь, он полностью подчиняется, неспособный противиться твоей власти, миледи. Будь к нему милосердна.

Джоанна опять рассмеялась – забавно, что в такой момент он цитирует трубадуров.

– Похоже, замужество за тобой, Раймунд де Сен-Жиль, доставит мне удовольствие, – заметила она.

– Еще бы. – Он стал целовать ее шею, спускаясь ниже, к груди. – Три года – долгий срок ожидания, любимая. Мне сложно будет не прийти слишком быстро к последней черте, но тебе не следует обижаться. Пусть этот первый раз будет мой, зато второй, обещаю, станет только твоим.

Джоанна не была уверена, что понимает, о чем он; ее слишком занимало то, чем занимались его губы и руки, чтобы уделять должное внимание словам. Она без стеснения возвращала ему поцелуи и ласки, ведь теперь они не любовники вне закона, а муж и жена, и вскоре оказалась под ним, обняв супруга так крепко, что на плечах у него оставались отметины ногтей. Джоанна чувствовала только лихорадочный жар и жажду своего тела, и даже не осознавала, что выкрикивает его имя.

Раймунд знал, что она готова принять его, но медлил, продолжая нежную пытку, пока не кончились силы терпеть. Вздрогнув, она охнула при первом его ударе.

– Не шевелись, любимая, подожди… – шепнул он.

Убедившись, что Люк покорен его воле, он начал неторопливые движения, не сводя с нее глаз, поскольку любил наблюдать, как женщина поддается страсти, и сожалел, что столь многие из них отказывает себе в этом удовольствии, считая это грехом, за который им предстоит гореть в аду. По мере того как его толчки становились быстрее и глубже, Джоанна стонала, голова ее металась по подушке из стороны в сторону. Он снова поцеловал ее, припав горячими устами, и когда она содрогнулась под ним, Раймунд перестал сдерживаться, отдавшись исключительно ощущениям своего тела, пока тоже не вскрикнул и не упал на нее.

На несколько мгновений они застыли, никто не хотел нарушать единение. Когда наконец он приподнялся и вышел, она почувствовала себя обездоленной. Облокотившись на локоть, Джоанна протянула руку и нежно провела пальцем по его губам.

– О, Раймунд… – Больше слов у нее не было, да они и не требовались.

Он вложил себе в рот ее палец и нежно пососал.

– Это не похоже на то, что у тебя было с первым мужем?

– Нет… Мне приятно было делить с ним ложе, но такого я никогда не испытывала. Почему с тобой это совсем по-другому?

– Может, потому, что я лучший любовник? – Граф рассмеялся. – Нет, Джоанна, в этом нет большого секрета. Я как-то сказал тебе, что большинство мужчин уделяют мало внимания рассудку женщины. Несмотря на то, что пока бодрствуют, они главным образом думают о женском теле, но на самом деле мало что о нем знают. Некоторым невдомек, что мужчины достигают пика горы быстрее, чем женщины. Просто надо дать женщине чуть больше времени, чтобы она успела взобраться наверх.

Он обнял ее, и Джоанна положила голову ему на плечо.

– С Вильгельмом мне иногда хотелось чего-то большего, но не знала чего. До сегодняшней ночи. – Спустя мгновение она вновь рассмеялась. – Я просто думала о тех качествах, которые хотела бы видеть в своем супруге. Разумеется, он должен быть знатного происхождения. Чтобы он с улыбкой смотрел на мир, и пусть у него даже будет вспыльчивый характер – только бы не таил обид. Чтобы я находила его приятным взору. Чтобы он был христианином – это я считала само собой разумеющимся, пока Ричард не предложил мне в мужья брата Саладина. Но я никогда не думала, что он будет обладать умением взбираться в гору!

Он убрал с ее лба прядь волос и коснулся губами виска.

– Как понимаю, ты хочешь потешить мою мужскую гордость, любимая. И если в мыслях у тебя еще таились сомнения, не тайный ли я катар, они, надеюсь, полностью развеялись.

Глядя ему в лицо, Джоанна с изумлением поняла, что это лишь наполовину шутка. Должно быть, тяжелая ноша – знать, что тебя подозревают в ереси.

– Если у меня и были такие сомнения, этой ночью ты их напрочь рассеял. Как я понимаю, ты виновен только в излишней терпимости, а на Сицилии это не грех.

Джоанна была уверена, что все мужчины хотят спать после занятий любовью – именно так вел себя Вильгельм, и другие женщины это подтверждали. Теперь она с удовольствием увидела, что Раймунд такой склонности не выказывает. Вместо этого, он перекатился через нее, пожелал доброй ночи, встал и принялся рыскать по опочивальне, бормоча, что им наверняка должны были оставить хоть какой-то еды. Обнаружив миску с сушеными фруктами и орехами, он налил еще кубок вина, прихватил полотенце и потащил свою добычу обратно в постель. Передав Джоанне вино, он медленно промокнул ее полотенцем, превращая каждое прикосновение в ласку. Принимая у нее кубок, граф произнес:

– Погоди… Ты обмолвилась, что Ричард предлагал тебя брату Саладина?

Он с большим интересом выслушал ее рассказ об изобретательном плане брата Джоанны вбить клин между султаном и аль-Адилем и в изумлении покачал головой.

– Как ему повезло, что об этом не узнали французы. Вместо того чтобы быть оправданным на суде Генриха, Ричард взошел бы на костер!

Джоанна согласилась, заинтригованная тем, как возвысился Ричард в глазах Раймунда.

– По меньшей мере, это убедило бы немцев в справедливости обвинений наших врагов: что мы ведем свой род от дочери дьявола.

Тогда ей пришлось рассказать ему о Мелюзине, дьявольской графине Анжуйской, и о том, как любили ее братья похвастать своим происхождением от нее, повергая в ужас всех церковников, которые могли это слышать.

– А мой сегодняшний поступок только укрепит темную легенду нашей семьи. – Джоанна бросила на мужа взгляд, полный одновременно озорства и соблазна. – Я спала с Люцифером!

Он так расхохотался, что чуть не расплескал вино из кубка.

– А ночь еще не закончилась, и Люцифер еще вполне может искусить тебя снова, миледи. – Он прильнул к ней, чтобы подарить долгий, пахнущий вином поцелуй. – Как я был прав, поверив в тебя, любимая!

Джоанна больше не улыбалась.

– Это правда, я не смогла дать Вильгельму сына, живого сына. Но если я смогла забеременеть один раз, то смогу и во второй.

– Джоанна…

– Нет, послушай, я должна это сказать. Я знаю, что уже не молода, мне в этом месяце исполнился тридцать один год. Но если бы я боялась, что не смогу забеременеть, то сказала бы тебе об этом до нашей свадьбы. Мое лоно не оживало с тех пор, как мой сын умер, но у меня было не так много шансов забеременеть, как может показаться. Вильгельм завел гарем из сарацинских рабынь и…

В этот раз уже он остановил ее, приложив палец к ее губам.

– Я не это имел в виду, Джоанна. Я не боюсь. Скорее всего, это произошло из-за Вильгельма, а не из-за тебя, ведь ни одна наложниц его гарема не родила ребенка, ведь так? Когда мужчина изливает свое семя столь многим женщинам, а оно нигде не дает ростков, винить нужно семя, а не женщину.

Не сумев снова забеременеть, Джоанна консультировалась с несколькими докторами-женщинами в знаменитой медицинской школе Салерно, и они сказали ей то же самое. Бывает, что все дело в муже. Но никогда еще она не встречала мужчину, думавшего подобным образом, до этого мгновения.

– Да, у Вильгельма не было других детей, – подтвердила она. – Иногда я думала…. Но что ты имел в виду, когда сказал, что поверил в меня?

– Я не мог быть уверен, сама ли ты пожелала этого брака, или Ричард заставил тебя дать согласие. Знаю, тебя поразила та же молния, что и меня, но это не обязательно означало, что ты захочешь за меня замуж. Кроме того, прошло три года, – Раймунд неожиданно улыбнулся, – и воспоминания о моем невероятном обаянии могли померкнуть. Столкнувшись дважды с женами по принуждению, я не хотел того же в третий раз.

Джоанне стало любопытно послушать о его бывших женах.

– Расскажешь мне о них?

– Мой первый брак не был ни выбором моей жены, ни моим. Но Эрмессинда была графиней Мельгейской, а отец вознамерился заполучить Мельгей. Она только что овдовела, а я был намного моложе, мне не исполнилось даже шестнадцати, и я понимал, почему она сопротивлялась. Но в итоге мы стали друзьями, хотя прожила она только четыре года, а когда умерла, Мельгей перешел ко мне. Мой отец всегда получал, что хотел, – сказал Раймунд. Уголок его рта изогнулись в невеселой улыбке.

– А Беатриса Транкавель?

– Поначалу мы хорошо ладили. Я знал, что она «верующая», но считал, что это дело меж ней и Богом. Однако когда я не позволил ей воспитать «верующей» Констанцию, нашу дочь, она на меня обиделась. Кроме того, с годами она становилась все более набожной и исполняла супружеский долг с возрастающей неохотой, боясь рисковать своей бессмертной душой. Поэтому… когда Люку требовалась индульгенция, я искал ее на стороне, и обычно далеко ходить мне не приходилось.

Вспомнив, как резко отчитывала его в саду в Бордо, обвиняя в нарушении брака, Джоанна почувствовала угрызения совести.

– Тебе надо было дать всем знать, что она катарка, Раймунд. Враги использовали твой неудачный брак как дополнительное оружие, объявляли тебя бессердечным за то, что ты отослал ее и впал в разврат, плодя бастардов. Если бы они знали правду…

– Ничего бы не изменилось, Джоанна. Псы всегда лают. Я не хотел направлять ярость церкви на Беатрису – она все-таки мать Констанции. А из-за того, что она Транкавель, ее семья, включая мою сестру и племянника, подверглась бы еще большим подозрениям в глазах людей вроде кардинала Мелиора.

Вспоминая о печальной истории своего брака, он заговорил серьезно и даже мрачно, но вскоре она узнала, что муж не способен долго грустить. Упоминание имени папского легата пробудило в нем игривое настроение, и он хитро улыбнулся Джоанне.

– Только подумай, как обрадуется этот добрый кардинал, прослышав, что ты вышла за одного из приверженцев дьявола, любовь моя. Думаю, нам следует назвать первую дочь Мелюзиной и попросить его стать крестным отцом.

Видя, что его дерзость развеселила жену, а не смутила, он привлек Джоанну к себе, восхищаясь тем, как они подходят друг другу и в постели, и вне ее. Его поцелуй был знаком любви и нежности, но она ответила с пылом, который быстро превратился в страсть.

– Люк шевелится, – пошутил граф. – Ты намерена его разбудить?

Джоанна была не из тех женщин, которые уклоняются от вызова, тем более в случае, когда победу одержать так легко.

– Если я это сделаю, отведешь меня на вершину горы?

Руки Джоанны скользнули по его груди вниз, к паху, и дыхание Раймунда участилось.

– Обещаю, – ответил он и сдержал слово.

* * *

После свадьбы Раймунд увез Джоанну в Тулузу. Город радостно встретил ее, напомнив о залитом светом факелов въезде в Палермо почти двадцать лет назад. Затем они принялись неторопливо объезжать его земли, чтобы представить Джоанну вассалам Раймунда. Раньше она не понимала, насколько обширны его владения, и пришла к выводу, что нет ничего удивительного в том, что правители Аквитании так стремились включить их в свое герцогство.

К середине декабря они находились в Каркассоне и собирались вернуться в Тулузу к своему рождественскому двору. Раймунд был известным покровителем трубадуров и жонглеров и горячо желал, чтобы они прославили красоту и очарование его молодой жены. Он заверял Джоанну, что приедут самые лучшие: Пейре Видаль, Раймон де Мираваль, Гаусельм Файдит и даже Арнаут де Марейль, которого на время изгнали за жалобные песни о любви к сестре Раймунда Аделаизе.

Джоанна с нетерпением ждала возможности главенствовать на собственном приеме – после смерти Вильгельма она была лишена этой привилегии. Однако молодая супруга чувствовала и вину за то, что для нее Рождество будет идеальным, а для Беренгарии таким печальным. Архиепископ Руана исполнил свою угрозу и в ноябре наложил на всю Нормандию интердикт, а затем отправился в Рим, чтобы изложить свои жалобы перед папской курией.

Если он надеялся, что эти решительные действия заставят Ричарда сдаться, ему предстояло пережить разочарование. Ричард немедленно отрядил в Рим Лоншана, епископа Лизье, и Фулька, избранного епископа Даремского, а сам продолжил проводить большую часть времени на Андели, лично контролируя строительство замка Гайар. Алиенора написала, что он демонстративно держит рождественский двор в Нормандии, в своем охотничьем поместье Бур-ле-Руа неподалеку от Байе, намереваясь показать архиепископу, что в его герцогстве воля правителя перевешивает интердикт прелата.

Алиенора не присутствовала там, не желая предпринимать такое долгое путешествие в разгар зимы, и писала, что не знает, будет ли там Беренгария. Джоанна сомневалась в этом, поскольку ее невестка, в отличие от Ричарда, неспособна была бросить вызов архиепископу. У нее болела душа за подругу, разрывавшуюся между любовью к мужу и к Богу. Но даже горестное положение Беренгарии не опечалило ее надолго. Джоанна была так счастлива, что ничто не могло омрачить радость от новой жизни в качестве графини Тулузской.

Наутро им предстояло отправиться в Тулузу, но в этот вечер служили особую заказную мессу за выздоровление епископа Каркассонского. Раймунд не особенно жаждал присутствовать, сказав Джоанне, что скучные, бессвязные проповеди бесполезного старого прелата как нельзя лучше работают на руку катарам.

Но Джоанна считала, что, если они останутся в стороне, это даст врагам Раймунда в церкви новый повод для жалоб и, поскольку он ни в чем не мог отказать жене, с наступлением сумерек они появились в воротах замка. До собора Св. Назария было недалеко, но каждое их появление на публике собирало толпы народа, и поэтому Раймунд был верхом на любимом вороном иноходце, а Джоанна ехала на своем свадебном подарке, тонконогой рыжей кобыле. Юный племянник Раймунда сначала упирался под влиянием, как опасалась Джоанна, своего наставника Бертрана, лорда Сесака, при первой встрече с ней гордо провозгласившего себя катаром. Но в последний момент Раймон-Роже передумал, а Аделаида решила присутствовать вместе с сыном. Таким образом, по узким мощеным улочкам Каркассона к собору направилась целая королевская процессия.

Мессу служил архидиакон Беранже, приходившийся племянником епископу Отону, и Джоанна быстро поняла, что он пользуется у горожан еще меньшей популярностью, чем дядя. Джоанну беспокоила такая открытая враждебность к церкви: несмотря на терпимость к катарам, она все же считала себя доброй католичкой и испытала облегчение, когда Раймунд заверил ее, что Тулуза отличается от Каркассона, где катарская теология глубоко укоренилась в гражданской жизни.

Выйдя из собора, они обнаружили на улице толпу, радостно приветствовавшую своего юного виконта и графа Тулузского с молодой женой. Джоанна наслаждалась короткой поездкой обратно к замку – она обожала такие свидетельства популярности ее мужа. У них с Раймундом еще продолжался медовый месяц, и ей хотелось, чтобы весь мир считал его таким же неотразимым, каким он казался ей.

Когда, проехав барбакан, они оказались во внутреннем дворе, Раймунд снял Джоанну с дамского седла, быстро поцеловал и опустил на землю. Остальные проследовали в замок, но Джоанна поймала мужа за руку и спросила, не прогуляется ли он с ней по саду. Граф с готовностью согласился, радуясь возможности побыть с ней наедине, не так часто выдававшейся паре, большую часть жизни проводившей на публике.

В холодном и чистом воздухе небо над головами выглядело как виноцветное море, по которому дрейфовали звезды. Они сели на скамейку и смотрели на них, получая удовольствие от аскетичной красоты ночи. Джоанна хорошо утеплилась, одев отороченную мехом мантилью и мягкий шерстяной плащ, и Раймунд, заявив, что ему холодно, усадил жену на колени.

– Снова благодарю тебя, любовь моя, что не возражаешь против пребывания моего сына у нас при дворе. В отличие от дочерей, он еще не настолько взрослый, чтобы отсылать его на воспитание. Но тебе он понравится, он хороший парень, только немного робкий.

– Раймунд, я люблю детей, и буду рада, если он станет жить с нами.

Его рука скользнула под ее плащ, лаская бедро, а когда Джоанна повернулась к нему, граф поразился ее красоте в зимнем лунном свете.

– Господи, как ты прекрасна! – прошептал Раймунд, целуя ее.

– В тот день, когда мы сидели здесь, в саду, и впервые по-настоящему разговаривали, я хотела, чтобы ты так поцеловал меня, – призналась она. – Ты помнишь?

– Помню. Я поразился своей сдержанности, в то время как хотел наброситься на тебя, как голодный пес на кость, – поддразнил он и рассмеялся, когда она упрекнула его в излишней романтичности.

Некоторое время они посидели молча, не нуждаясь в словах. Но Джоанна искоса поглядывала на супруга, и наконец он спросил:

– Что случилось, любовь моя? Ты хочешь мне что-то сказать?

Она кивнула.

– Я не хотела говорить тебе, не сейчас, не было уверенности. Но больше я ждать не могу. Раймунд… у нас будет ребенок.

– Уже? – недоверие в его голосе сменилось бурной радостью, Раймунд восторженно целовал жену, смеялся и снова целовал. – Должно быть, это произошло в нашу брачную ночь, и что могло бы стать лучшим свидетельством благословения Господа?

Джоанна тоже рассмеялась.

– Не уверена, что именно в ту ночь, но точно вскоре после нее, – ответила она, объяснив, что последние истечения случились у нее за неделю до свадьбы. – Я запомнила, ведь исчезла тревога, что они начнутся в самое неподходящее время. Когда в ноябре они не пришли, я постаралась умерить свои надежды, зная, что еще слишком рано. Декабрьские должны были начаться две недели назад. Я хотела дождаться третьего месяца, прежде чем сказать тебе. Но сегодня в соборе на меня снизошел такой покой, такая уверенность, будто сама Пресвятая Богородица улыбнулась нам. Когда мы вернемся в Тулузу, я найду повитуху. Но у меня нет сомнений, я ношу твоего ребенка.

– Шестнадцать лет прошло с тех пор, как родилась моя дочь, – тихо сказал он, – шестнадцать лет. Я не лгал, когда отказывался верить, что наш брак будет бесплодным. Но даже не представлял, что это случится так скоро… – он снова скользнул рукой под плащ Джоанны и нежно, почти благоговейно положил ладонь на ее живот: – Когда?

– Посмотрим, что скажет повитуха, но я думаю, малыш родится летом. – Джоанна положила свою руку поверх его ладони, будто они баюкали ребенка, защищая его от опасностей, ожидающих во внешнем мире.

Она была так уверена, что будет мальчик, будто сам Господь шепнул ей об этом на ухо, и решительно отказывалась думать о плохом, и не вспоминать о маленькой гробнице в соборе Монреале. Одарив Раймунда улыбкой, которую он запомнит до конца жизни, она сказала:

– Достаточно скоро, чтобы люди могли сосчитать на пальцах. В июле.

Глава XI

Замок Гайар, Нормандия

Февраль 1197 г.

Новую крепость Ричарда записали в казначейский реестр как Замок Скалы, хотя сам он и все остальные называли замок шутливым именем, данным ему, когда строительство начиналось – замок Гайар, что по-французски значило «дерзкий», или же «наглый». Но Ричард имел в виду куда больше, чем стратегическое размещение речной крепости. Ниже замка он возвел новый городок, Пти-Андели, окруженный стеной, и перекрыл дамбами два потока, сформировав между замком и городом защитное озеро, после чего, по предложению архиепископа Руанского, город переименовали в Гранд-Андели. Андели, остров на Сене, должен был стать местом для укрепленного королевского дворца, а на островке поменьше, называвшемся Бутаван, предстояло возвести форт. В более амбициозных планах предполагался еще двойной частокол, который блокирует движение по реке.

А на обрыве, там, где утес возвышался на три сотни футов над Сеной, вырастут величественные стены замка Гайар – итог всего, что Ричард усвоил за двадцать пять лет непрерывной войны, цитадель, нежно именуемая им «прекрасная дочка», должна стать неприступной, как врата самого рая.

Андре был отлично осведомлен о смелых планах кузена относительно будущего Андели. Он восхищался Ричардом, отваживающимся так высоко воспарять в мечтах, хотя сомневался, будет ли энтузиазм короля так же ярко пылать по мере того как будут идти годы. Он считал, что превращение грандиозного замысла Ричарда в нечто реальное займет по меньшей мере лет десять. Поэтому был поражен, когда в этот ветреный февральский вечер увидел, как много здесь сделано после его прошлого посещения.

Вокруг выросла целая деревня из деревянных домиков и бараков для рабочих, стражников и для хранения припасов, и повсюду Андре наблюдал бурную деятельность. Люди с кирками, долотами и молотами вырубали глубокие рвы в твердом камне. Другие, одевшись потеплее для защиты от зимней стужи, взбирались по строительным лесам на стены. Кузнецы ковали инструменты, плотники следили за распилкой бревен, подсобные рабочие сгибались под тяжестью грузов, вывозили на тачках песок и камни, сновали мальчишки-водоносы, спеша отозваться на окрик: «Воды, парень!». Андре это зрелище напомнило разворошенный муравейник со снующими во все стороны обитателями.

– Мы больше не сможем смешивать строительный раствор, пока не потеплеет, – сказал Ричард так, словно испытывал личную неприязнь к природе, мешающей его планам. – Но пока еще можем копать. Внешний ров должен быть тридцать футов в ширину и двадцать в глубину. Пойдем, я все тебе покажу.

Надеясь, что его не заставят лазать по лесам, Андре бодро пошел вслед за Ричардом через мост во внешний двор. Тот имел треугольную форму, и Андре сразу понял, что он будет весьма эффективен в качестве барбакана. Даже если предположить, что нападающие продвинутся так далеко – что вряд ли, поскольку с трех сторон крепость защищали гладкие меловые скалы, – они окажутся отрезанными от среднего двора вторым глубоким рвом и высокой стеной с двумя круглыми башнями по краям.

После того как они пересекли второй мост, Ричард указал на стену посреди среднего двора, сказав, что здесь разместятся часовня и конюшни. Внутренний двор окружит еще один ров, но самой его надежной защитой станут толстые ребристые стены с круглыми башнями через каждые девяносто футов. Вражеские саперы не смогут подобраться к ним с подкопами, не подставляясь под огонь сверху. Ричард показал Андре, где поставят прямоугольную надвратную башню, и они пересекли еще один мост во внутренний двор.

Андре был поражен, увидев, что уже начались работы над огромным донжоном редкостной цилиндрической формы, с выступом, как нос корабля, и походившим на донжон, который Ричард возвел в Иссудене. Шовиньи восхищался тем, что главная башня встроена прямо внутри стены внутреннего двора, такого ему видеть раньше не доводилось. Такой же восторг вызвало у Андре и другое нововведение Ричарда – длинный пологий цоколь в основании главной башни, от которого будут рикошетить камни и стрелы, выпускаемые с бастиона, они нанесут еще больший урон атакующим и затруднят работу их саперам.

Но это еще не все, горделиво заверил Ричард. Конечно, на окружающих внутренний двор стенах будут выступающие оборонительные галереи, эти временные деревянные сооружения, которые позволят защитникам бросать камни и лить кипяток через отверстия в полу. Но в донжоне эти галереи будут устроены иначе. Он называет их машикулями. Они станут долговременными, из камня, чтобы их не сожгли зажигательными стрелами. А когда Андре, который не слышал о подобном, спросил, как же они будут держаться, Ричард рассказал ему о ложных сводах больше, чем Андре требовалось или хотелось знать.

– Жаль, что ты родился сыном короля, – пошутил он. – Из тебя получился бы прекрасный каменщик!

– Так говорит и мастер Севаль, – улыбнулся Ричард, имея в виду главного приказчика, управляющего затратами на строительство. – По его словам, я напрасно трачу деньги на бригадира каменщиков, поскольку сам мог бы сделать эту работу лучше.

– Знаешь, кузен, ты не просто строитель, ты волшебник. Как, во имя всего святого, тебе удалось выстроить так много и быстро?

– А какой самый мощный стимул?

– Нож у горла?

– Деньги, Андре. Деньги. Когда людям платят за труд, и платят весьма неплохо, тогда они очень стараются. Мастер Севаль утверждает, что в итоге я потратил около одиннадцати тысяч фунтов.

Андре воззрился на него, открыв рот. Совсем недавно Ричард жаловался, что после его коронации потратил семь тысяч фунтов на ремонт своих английских замков – вместе взятых. Ричард устремился к строительным лесам, окружавшим недостроенную стену, и Андре усилием воли заставил себя идти следом, думая про себя, что уже слишком стар, чтобы лазать как горный козел. Но стена, казалось, давала прочную опору: мелкая галька, утрамбованная между опорными стенами из тесаного камня, была покрыта соломой, навозом и парусиной. При взгляде вниз у Андре захватило дух: далеко под ними лежали новые стены Пти-Андели, возвышающаяся над озером дамба соединяла его с Гранд-Андели. За ним Сена, мшисто-зеленая в блеклом свете февральского солнца, величаво катила воды в сторону Узкого моря. Андре попытался представить, как сможет деревянный частокол противостоять сильному течению; попытался и не смог, хотя и не сомневался, что Ричард это сделает, даже если ему придется самому забивать сваи.

– Я могу рассчитывать на твое молчание относительно этой огромной суммы? – опять улыбнулся Ричард. – Ты ведь знаешь, почему я готов так много тратить, Андре?

Андре кивнул.

– Замки строятся для защиты. Но Гайар не таков. Да, он будет очень важен для защиты Руана и границы Нормандии. Но не поэтому ты так влюблен в свою «прекрасную дочь». Ты хочешь атаковать короля Франции, а Гайар использовать в качестве базы для захвата Вексена.

Ричард продолжал улыбаться, но взгляд обратился к югу, за горизонт. Андре уже видел такой блеск в глазах короля – на поле боя.

– Как ты думаешь, хорошо ли будет спать Филипп, зная, что замок Гайар всего в трех конных переходах от Парижа?

* * *

Вскоре небо затянули тяжелые облака и, к большому огорчению Ричарда, пошел холодный и сильный дождь. Он неохотно закончил дневную работу, и, тем временем как строители попрятались под крышу, они с Андре сели на коней и отправились вниз, в Пти-Андели, и дальше, через мост, на остров Андели. К тому времени Андре уже ожидал новых чудес и не удивился, обнаружив, что остров обнесен стеной и что у его венценосного кузена там имеется уютная резиденция.

Андре был рад застать рядом с Ричардом Отто. Присутствие Джона обрадовало его куда меньше, но последний старался вести себя наилучшим образом и приветствовал Андре по-родственному любезно. Вспомнив, что не ел с самого завтрака, Ричард приказал принести еду, и только потом ему пришло в голову поинтересоваться, чего ради Андре проделал весь этот долгий путь из Берри в Нормандию. Увидев, как от вопроса на лицо Андре набежала тень, Ричард отослал всех присутствующих, и они с Андре остались вдвоем на помосте в зале.

– Что случилось, кузен?

Андре сделал глоток вина.

– Я хотел сообщить тебе, что весной, как только откроются альпийские перевалы, намерен уехать в Рим.

Ричард с удивлением смотрел на него.

– В Рим? Почему?

Андре отхлебнул еще и поморщился, хотя они пили отличное красное из Кагора.

– Помнишь, я предупреждал, что у меня будут проблемы с аббатом Деольским? Этот самодовольный индюк вознамерился заделаться корольком в своей мелкой навозной куче.

Андре сыпал цветистыми метафорами, но Ричард сдержался и не стал поддразнивать друга, понимая, что тот серьезно взволнован.

– Да, помню, – ответил он. – Значит, он обвинил тебя в покушении на права его аббатства?

– Если послушать его, так грехов у меня – легион. На самом деле этому напыщенному дураку не нравится, что у Денизы есть муж, готовый защищать ее права. Он дошел до того, что объявляет наш брак незаконным, настаивает на том, что мы связаны запрещенной степенью родства.

Ричард был поражен.

– Это полная чушь! Заключая браки, мы всегда проверяем наличие кровных связей.

– Знаю, – мрачно процедил Андре. – Только это не помешало мерзавцу просить архиепископа Бурже отлучить меня от церкви, а наш брак объявить недействительным. Понятное дело, Дениза расстроена, особенно с учетом того, что она снова беременна. Поэтому я обещал ей, что обращусь к папе.

– Архиепископ Бурже? – Ричард выпрямился, не сводя глаз с кузена. – Боже правый! Если тут вовлечен сам архиепископ, значит, это дело рук Филиппа, они спицы в одном колесе.

Андре длинно и громко выругался. Он разозлился, когда мелкий спор о привилегиях вылился в некрасивую свару, угрожающую его браку, но узнав в свое время, что архиепископ принял сторону аббата, был ошарашен, поскольку в этом не было смысла. Теперь смысл стал очевиден Андре. Обрадованный, что король рассердился не меньше его самого, он с благодарностью согласился на предложение лично написать папе, и следующие четверть часа они провели, проклиная и отправляя в самые жаркие костры ада французского короля и его клевретов.

Как только их гнев поостыл, Ричард вспомнил, что должен поздравить Андре с последней беременностью Денизы и добавил, что у него есть своя хорошая новость.

– Джоанна тоже ждет ребенка. И я нашел хорошую партию для Филиппа – он женится на леди Амелии, наследнице баронства Коньяк.

Андре был рад за Джоанну, и доволен, что Ричард обеспечил будущее Филиппа, поскольку любил юношу.

– Сколько ему сейчас – почти шестнадцать? Конечно, подходящий возраст для брака, – сказал Андре и окинул взглядом зал, где Джон и несколько рыцарей азартно играли в кости.

Его улыбка исчезла. Он с сожалением подумал о том, что единственный сын Ричарда родился вне брака, и скорее всего, наследником станет Джон, ведь королева бесплодна. Дениза спорила с ним из-за этого, возражая, что Беренгария еще может родить. Но сам Андре так не думал, как и не винил кузена в пренебрежении супружеским долгом. Несмотря на то, что Беренгария ему нравилась, спать с ней наверняка было все равно, что с монахиней.

Потом улыбка вернулась – Андре вспомнил о своей супруге, которая с самой их брачной ночи была такой страстной в постели. Тогда ей исполнилось всего шестнадцать, но она успела овдоветь, и Андре был очень признателен Ричарду за то, что тот дал ему в жены такую богатую наследницу. Но Дениза принесла ему куда больше, чем земли. С самого начала она выказала здравый смысл, не сообразующийся с ее юностью – поняла, как выгодно иметь мужа, который в таком фаворе у нового короля, и их брак хорошо начался, хоть Андре и был на двадцать с лишним лет старше. Когда он уходил в Святую землю, Дениза уже была беременна. Она подарила ему троих здоровых сыновей и счастливую семейную жизнь, и он не согласен все это потерять, черт побери. Он обещал жене, что со всем разберется, и если для этого придется проделать долгий путь в Рим и обратиться к ничтожеству на папском троне, то так тому и быть.

Ричард всегда с легкостью понимал Андре, и сейчас увидел, что его мысли опять приняли мрачный оборот. Он уже собрался уверить кузена, что они разберутся с этим безумием, но в этот момент в зал проводили новых гостей. Узнав в одном из них архидьякона Эвре, Ричард нахмурился и поднялся навстречу.

– Это крайне странно. Мастер Може входил в делегацию, которую я послал в Рим с жалобой на проклятый интердикт. Почему он вернулся так скоро?

Не дожидаясь, пока вновь прибывший подойдет, король сам зашагал через зал. Андре предпочел остаться на месте, приканчивая остатки вина. Чтобы поддержать компанию, к нему подошел Отто с парочкой любопытных новостей. На Сицилии, судя по всему, произошел новый мятеж, настолько серьезный, что Генрих поспешил туда, чтобы лично его подавить. Если верить их источнику, архиепископу Кельнскому, Генрих обещал не проявлять снисхождения к мятежникам, дабы ничто не могло задержать его отъезда в Святую землю.

Андре услышал, что, отправляясь в крестовый поход, Генрих планировал повести в Утремер большую германскую армию. Сам Андре надеялся, что этого не случится. Достаточно плохо уже и то, что Ричард не смог исполнить своей клятвы вернуться и взять Иерусалим из-за постоянной угрозы, исходящей от французского короля. Как обидно будет ему наблюдать, как Генрих стремится выполнить то, что он не сумел. Иногда Андре казалось, что Всемогущий испытывает Ричарда так же безжалостно, как многострадального Иова.

Потом Отто попытался развеять мрачное настроение собеседника более радостной новостью. Генриха постигла очередная неудача, сообщил он с быстрой улыбкой, которая напомнила Андре, как юн этот серьезный молодой человек, которому нет еще и двадцати. Андре, без сомнения, слышал, что прошлой весной Генрих оказывал давление на германских князей и епископов, требуя согласиться с передачей императорской короны по наследству. Но на втором сейме в Эрфурте, в прошлом октябре, архиепископ Кельнский собрал оппозицию, и они настояли на том, чтобы корона по-прежнему переходила по праву избрания. Как же Генрих, должно быть, возненавидел архиепископа Адольфа! Но архиепископ его не боится, и потому…

Отто внезапно прервался, поскольку на помост возвратился Ричард, и они с Андре без слов поняли: что-то стряслось. Король был бледен, а когда поднял голову, на ресницах у него блеснули слезы.

– Лоншан мертв. Он неожиданно заболел, когда они доехали до Пуатье, и в ту же неделю умер…

Андре и Отто выразили свои соболезнования, а когда весть разнеслась, к помосту стали подходить и другие придворные с таким же намерением. Всем было неловко, поскольку канцлер оставался противоречивой личностью. Понимая это, Ричард сказал почти с укоризной:

– Здесь мало кто станет его оплакивать.

Поскольку это было правдой, никто не знал, что ответить. Наконец Отто сумел подобрать подходящие слова:

– Но ты станешь горевать о нем, дядя, а для него только это имело значение.

Ричард помолчал, вспоминая о замке Трифельс, о маленькой сгорбленной фигуре, стоящей на коленях возле его лежанки, об этом человеке, меньше всего подходившем на роль спасителя.

– Да, – промолвил он наконец. – Да, я буду…

* * *

Ричард почтил память своего друга и канцлера тем способом, который лучше всех оценил бы сам Лоншан: устроил так, чтобы архидьякон Илиийский Роберт, брат Гийома, был избран аббатом влиятельного монастыря Св. Марии в Йорке.

Спутники Лоншана, епископ Лизье и избранный епископ Даремский, продолжили путешествие в Рим, где папа Целестин выслушал как их аргументы, так и те, что представил архиепископ Руана. Папа принял решение в пользу Ричарда – снял интердикт и посоветовал архиепископу принять предложение короля обменять порт Дьепп и другие владения на Андели, на что прелат нехотя согласился.

* * *

Люди Балдуина де Бетюна радовались, что их лорд решил присоединиться к английскому королю в атаке на принадлежащий епископу Бове замок Милли-сюр-Терен, поскольку пропустили апрельский набег на Понтье. Тогда Ричард сжег порт Сен-Валери и захватил пять английских кораблей в гавани. Он конфисковал груз и повесил капитанов – в назидание тем, кто пренебрегает его запретом на торговлю с Францией и Фландрией. Ему достались также и святые реликвии, и повозки, груженые награбленным. Потому-то воины Балдуина сожалели, что не участвовали в том рейде – Ричард славился тем, что щедро делился добычей со своими солдатами. Они понимали, что атака на Милли-сюр-Терен не увенчается такой добычей, но все же рады были нажиться за счет епископа. Однако, когда 19 мая они добрались до осажденного замка, их ждало разочарование – Ричард уже взял эту крепость.

* * *

Балдуин сидел в королевском шатре и с интересом слушал рассказ Ричарда о падении Милли-сюр-Терен, поскольку героем дня стал его старый друг Уилл Маршал.

– Когда мы поставили лестницы, наверх сразу стало взбираться множество рыцарей. На одной людей скопилось слишком много и несколько ступенек сломалось, многие падали в ров. – Ричард помедлил, ожидая, пока Балдуину нальют вина, потом продолжал. – Один из фламандских рыцарей, сэр Ги де ла Брюйер, застрял посередине и не мог ни сойти вниз, ни подняться выше. Он не задержался бы надолго в этом мире, если бы Уилл не бросился ему на помощь.

– Так поступил бы любой, – запротестовал Уилл. Его скромность могла выглядеть трогательно, не будь она такой неубедительной – все знали, что Уилл очень гордится проявленной в бою доблестью.

Ричард не обратил внимания на эту реплику.

– Уилл прыгнул в ров и выбрался на другой стороне, потом с мечом в руках, взобрался на лестницу, используя уцелевшие перекладины. Достойное было зрелище, – добавил он, улыбнувшись Маршалу. – Освободив сэра Ги, он встал в одиночку на стене и защищался так яростно, что вскоре враги отступили. В этот момент на укрепления поднялся кастелян замка, сэр Вильгельм де Монсо. Когда он бросился в атаку, Уилл ударил врага с такой силой, что разрубил мечом шлем, рассек кольчужный капюшон и проломил голову. Неудивительно, что после такого никто больше не пожелал атаковать Уилла.

– Отлично, Уилл! – сказал Балдуин, лукаво поглядывая на Маршала.

– История еще не окончена, Балдуин. Поскольку Уилл… как бы это сказать… не так уж и юн, он, вполне объяснимо, притомился после таких хлопот. Кастелян свалился к его ногам, без сознания, но еще подающий признаки жизни. Поэтому, чтобы тот наверняка остался на месте, Уилл присел на него и стал дожидаться остальных. Устроился с таким комфортом, что я удивлен, как он не задремал.

Ричард поднял кубок с вином в шутливом салюте, а шатер огласился восторженными выкриками: «За Маршала!» Бросив растроганный взгляд на Уилла, король с шутливым укором продолжил:

– Однако человеку твоего положения, с проверенным годами боевым опытом, негоже так напрягаться. Тебе, Уилл, следовало бы оставить это молодым рыцарям, которым еще нужно заслужить репутацию – твоя-то слава в доказательствах уже не нуждается.

Уилл на шутки не обижался – не многие в пятьдесят способны на подвиги, подобные тем, что он совершил в этот день.

– Что ж, сир, могу сказать то же и о тебе. Я слышал, что твоим рыцарям пришлось тебя сдерживать, чтобы ты не бросился первым в пролом.

Ричард рассмеялся, признавая победу Маршала в этом обмене любезностями, а когда Уилл предложил ему кастеляна, за которого могли дать большой выкуп, король покачал головой.

– Нет, ты полностью заслужил это право. Назначаю тебя его господином и тюремщиком.

Уилл улыбнулся в ответ, наслаждаясь своим триумфом, тем более потому что знал – впереди их осталось немного, ведь годы, в конце концов, всегда побеждают.

– Мы взяли множество пленных, – сказал он Балдуину, – добычи хватит на всех.

Уилл смолк, потому что в лагере поднялся вдруг шум. Присутствующие насторожились, но тут же расслабились, заслышав радостные выкрики.

– Должно быть, Меркадье возвратился, – предположил Ричард и пояснил Балдуину, что рутье был в отъезде, в дальнем рейде. Они начали обсуждать выкуп, но отодвинулся полог, и в шатре появился Джон.

Отбросив формальности, Джон направился прямо к брату, лицо раскраснелось от возбуждения, зеленые глаза светились, как у кота.

– Ричард, ты вот-вот заранее получишь подарок ко дню рождения, может быть, самый лучший из всех! Хотел бы я его подарить, но это дело рук Меркадье. По крайней мере, я был тому свидетелем.

К тому времени весь шатер гудел от любопытства и высказываемых догадок. Но прежде, чем Джон успел закончить эффектную сцену, вошел Меркадье. Никогда нельзя было точно сказать, что он улыбается – угол его рта искажал уродливый шрам. Но сейчас ошибиться в выражении лица Меркадье было невозможно. Его обычные презрительная настороженность и едва приметная ухмылка совершенно исчезли, сменившись свирепым ликованием. Несколько воинов, следовавших за ним, втолкнули в шатер пленника и заставили опуститься на колени.

Ричард узнал этого человека еще до того, как тот поднял голову – другого объяснения нечестивому ликованию Джона и Меркадье просто не было. Перед ним стоял епископ Бове, бледный как мел, с черным синяком на лбу. Виски усыпали капельки пота, лицо было заляпано грязью, в бороде запутались комки засохшей крови. Но француз пытался храбриться.

– Должен ли я напомнить тебе, что я князь церкви? – сказал он.

Больше он ничего не сказал, поскольку Ричард расхохотался.

– Вот так теперь облачаются священники, чтобы служить мессу? – съязвил король, ткнув в сторону кольчуги епископа и его пустых ножен.

Бове стиснул зубы и выпятил подбородок.

– Я рукоположенный епископ, и святой отец в Риме не потерпит плохого обращения со мной.

Ричард продолжал веселиться.

– Не сомневаюсь, что святой отец в Риме предоставит тебе защиту, как и мне, когда меня держали в плену в Германии.

Бове попытался подняться, но люди Меркадье ему помешали.

– Руки прочь от меня, безродные мужланы! – взревел он, но они, не обращая внимания, заставили пленного снова упасть на колени.

Теперь на его щеках, как в горячке, проступили лихорадочные красные пятна.

– Назови свой выкуп, – выдавил он. Голос прозвучал хрипло, а взгляд выдавал отчаяние. – Назови, и я заплачу.

Не обращая внимания на слова Бове, Ричард оглянулся на остальных – все широко улыбались, наслаждаясь моментом почти так же, как и король. Он пожал руку Меркадье, сказав просто:

– Спасибо, мой друг.

На минуту Меркадье приоткрыл забрало, выказав истинное человеческое чувство – настоящее удовольствие. Обменявшись улыбками с Джоном, Ричард снова повернулся к Бове.

– Помнишь, что ты сказал мне той ночью, в Трифельсе? Я помню. Ты говорил о том, как много радости доставляет тебе видеть меня «холодным, голодным, грязным и закованным, как обыкновенный преступник». Разве ты забыл?

Бове провел языком по пересохшим губам и с трудом сглотнул:

– Ты не посмеешь! Только попробуй причинить мне вред, и погубишь свою бессмертную душу!

Послышался ропот возмущения его наглостью – для Бове не находилось защитников даже среди самых набожных. Но Ричард лишь улыбался, и от этой улыбки холод пробирал Бове до костей.

– Обещаю тебе вот что, – сказал он. – Я окажу тебе столько милосердия, сколько ты проявил бы ко мне, окажись я в темнице Парижа.

* * *

Архиепископ Кентерберийский совершил обязательный тур по замку Гайар, доставив Ричарду удовольствие наблюдать, какой восторг у гостей вызывает построенная им в Андели твердыня. Особенно у людей вроде Губерта Вальтера и Андре, тех, кто мог понять и оценить, какое смертоносное оружие нацелено теперь в самое сердце владений французского короля. Ричард сомневался в том, что сам Филипп успел это понять. Но он непременно поймет, и совсем скоро.

Потом они возвратились в новый дворец на острове Андели. Довольный тем, как продвигаются работы, Ричард затем обсудил с Губертом множество дел. В июне на дипломатическом фронте произошло драматическое событие. Король заключил мир с бретонцами, согласившись возвратить земли, реквизированные в прошлом году, во время последнего мятежа, помиловал бретонских баронов и предложил щедрые условия, чтобы привлечь на свою сторону могущественную семью де Витре, также заставил графа Честера отпустить Констанцию. В свою очередь, Констанция и ее лорды разорвали альянс с Филиппом и снова принесли оммаж Ричарду. Артур все еще оставался при французском королевском дворе, но Констанция принесла клятву от его имени, и Бретань опять вошла в состав Анжуйской империи – по крайней мере, на текущий момент. Ричард был достаточно реалистичен, чтобы понимать, как иллюзорны в этом мире все мирные соглашения.

Помимо присяги, принятой от Констанции и бретонских баронов, Ричард также получил ее от рыцарей и лордов Шампани и Фландрии, вернул нескольких нормандских баронов, переметнувшихся к Филиппу, пока он был в Германии, и вступил в тайные переговоры с одним из сильнейших вассалов Филиппа, Рено де Даммартеном, графом Булонским. Самым многообещающим из всего, как он сказал Губерту, были донесения лазутчиков при фламандском дворе: неослабевающее давление Ричарда на торговлю Фландрии наконец-то принесло плоды. Ему доложили, что Балдуин, молодой граф Фламандский, примет условия Англии, и потому Ричард отправил на встречу с ним Уилла Маршала, чтобы предложить полное восстановление привилегий для фламандских купцов и «дар» в пять тысяч серебряных марок для самого графа Балдуина.

– Итак, – с мрачной улыбкой заключил Ричард, – ты видишь, как вокруг шеи Филиппа затягивается петля.

Искренний восторг и похвалы Губерта порадовали Ричарда – король мало кого уважал так, как епископа. Но у него имелись куда менее приятные новости, которыми он не спешил делиться, но попросил пока Губерта ввести его в курс текущих дел в Англии. Однако когда слуги начали устанавливать в зале столы для вечерней трапезы, Ричард понял, что больше тянуть нельзя.

– Я кое-что слышал от своего друга, архиепископа Кельнского, – неожиданно сказал он. – Тебе, Губерт, не понравится то, что я сейчас расскажу. Ни одному порядочному человеку не может такое нравиться. Генрих пролил столько сицилийской крови, что можно утопить в ней все королевство. Он схватил зятя Танкреда, графа Ачеррского, протащил за лошадью через город, а потом повесил вниз головой. Тот умирал два дня. Других Генрих выбрасывал в море или сдирал с них живьем кожу. А потом расправился с теми, кого заключил в замок Трифельс после своей коронации. Адмирала Маргаритиса и его брата, архиепископа Салернского, он ослепил, а графов Марсико и Каринолу предал смерти.

– Это очень несправедливо, – нахмурился Губерт. – Они не принимали участия в мятеже, поскольку были пленниками уже на протяжении почти трех лет.

– Ты еще не услышал худшего. Он приказал ослепить и кастрировать младшего сына Танкреда, в результате чего мальчишка, которому исполнилось всего-то семь, скончался.

Губерт медленно покачал головой и перекрестился:

– Воистину, дьявол шествует среди нас.

Ричард задумчиво воззрился в кубок с вином.

– Во время германского плена мне временами казалось, что Генрих безумен. Но его жестокие действия не запугали сицилийцев и не заставили подчиниться, а напротив, вызвали новый заговор, случившийся этой весной. Генрих должен был быть убит из засады во время охоты, но его вовремя предупредили, и он бежал в Мессину. Повстанцев разбили в открытом сражении, Катанию взяли штурмом. Потом император жестоко отомстил заговорщикам, и многих из них подверг самым страшным мучениям. Самую чудовищную судьбу он уготовал Джордану Лапену, графу Бувино, которого умертвили, гвоздями прибив ему к голове корону.

Некоторых их этих людей Губерт встречал на Сицилии, и, хотя не считал их друзьями, но все же такого они не заслуживали.

– Человек, способный изобрести столь варварское наказание, наслаждается, причиняя боль. Судя по всему этому, тебе повезло, Ричард.

– История все еще не закончена, Губерт. Адольф утверждает, что и Констанция была вовлечена в заговор.

Архиепископ изумленно разинул рот.

– Благословенная Матерь Божья! Неужто?

Ричард пожал плечами.

– По словам Адольфа, она сильно рассорилась с Генрихом после того как он учинил расправу над графом Ачеррским и многими остальными, а потом изуродовав сына Танкреда. Мало кого из женщин подобное не ужаснуло бы. И по крайней мере один из убитых приходился Констанции родственником. Адольф даже утверждает, что папа знал о заговоре и одобрил его, во всяком случае, своим молчанием. Правда ли Констанция в нем замешана, или нет, но Генрих явно в это поверил. Он заставил ее присутствовать при казни Жордана Лапена, который тоже доводился ей родственником, и смотреть, как ему приколачивают корону.

– Боже! – Губерта, церковника светского, опытного политика и закаленного в боях солдата, трудно было удивить фактами, подтверждающим склонность людей к насилию. Но его потрясло услышанное о жизни на некогда мирном острове Сицилия.

– Известно ли об этом леди Джоанне? Я помню, как тепло она относилась к императрице.

– Я ей пока не сказал. Ее ребенок должен появиться на свет в этом месяце, и я решил, что лучше пока подождать, ведь она будет переживать за Констанцию. У Генриха теперь есть наследник, и для того, чтобы предъявлять права на сицилийский трон, Констанция ему уже не нужна. Он может править и через Фридриха, которому еще нет и трех лет.

Ричард снова погрузился в тягостное молчание – он думал о том, как огорчится сестра, узнав об опасности, угрожающей Констанции, о Танкреде и его несчастном ребенке, вспоминал, как самодовольно ухмылялся Генрих, когда Ричард преклонял перед ним колени, принося присягу немецкому императору в большом зале, в Майнце.

– Вот чего я не могу понять, – с горечью произнес он, – так это почему Церковь не предпринимает ничего, чтобы обуздать этого человека. Он участвовал в убийстве епископа Льежского. Он почти три года держал архиепископа Салернского в заточении в Трифельсе. Епископ Катании был одним из тех, кого он приказал ослепить. Почему же церковь не защищает своих?

У Губерта не было ответа, по крайней мере такого, какой приличествовал главе английской церкви. Целестин чересчур труслив, чтобы открыто бросить вызов немецкому императору, он не забыл, как отец Генриха ввел войска в Рим и отправил папу в изгнание, во Францию. Но Губерт считал, что прелату не подобает непочтительно отзываться о святом отце, хотя стоило бы. Напомнив себе, что его первейший долг сейчас – быть с церковью, а не с королем Англии, он попытался для приличия вступиться за престарелого папу.

– Он самым серьезным образом возражал против этих бесчинств. Но он пожилой человек, ему за девяносто…

– Жаль, что папы не уходят в отставку, – язвительно ответил Ричард. – Пока я был в Германии, архиепископ Кельна именно так и сделал, объявив, что он слишком стар и слаб для исполнения своего долга, и освободил дорогу своему племяннику Адольфу, занявшему его место. Но папа цепляется за свою власть, как ракушка за дно корабля. Нам же остается только надеяться, что скоро Всемогущий сам призовет к себе этого бесхребетного старика.

Ричарду подумалось, что трусливому Целестину покажется проще вынести приговор против Андре и Денизы, чем отказать одному из собственных архиепископов.

– Однако в деле против архиепископа Руанского папа принял решение в твою пользу, – мягко возразил Губерт. Эта беседа о папской власти напомнила ему о предстоящей неприятной обязанности, и он неохотно попросил короля о встрече наедине.

* * *

– Ты ведь не всерьез? – Ричард недоверчиво уставился на архиепископа. – Ты защищаешь этого предательского, мерзкого пса из преисподней? Если Бове – благочестивый сын церкви, тогда я скоро достигну святости.

– Я не защищаю его, – торопливо произнес Губерт. – Я только говорю, что мы не можем игнорировать факт, что он является прелатом святой церкви, нравится нам это или нет. У меня есть письмо от Пьетро из Капуи, папского легата. Он отправился к французскому двору и выражает возмущение тем, что ты удерживаешь в заключении епископа, к тому же угрожает наложить на Нормандию интердикт.

– Ты просишь, чтобы я отпустил его? Не стану этого делать даже под залог собственной души.

– Нет, я не прошу, Ричард. Но удерживать Бове означает вызвать напряжение между Англией и папой. Ты должен держать это в уме.

– А у меня ведь так много причин для благодарности папе! Своей свободой я обязан матери и моим вассалам. Папе я не должен ничего!

Ричард был так зол, что Губерт не стал больше спорить, понимая, что это ни к чему не приведет. Но его молчание не охладило гнев короля. Лицо Ричарда раскраснелось, губы упрямо сжимались, он смотрел на старого товарища, как на врага.

– Бове в ответе за то время, что я провел в Трифельсе, в кандалах. Он побуждал Генриха мучить меня, чтобы сломить мой дух. Он приходил издеваться над моими страданиями, наслаждался, перечисляя все, чего я не должен был больше испытывать, говорил, что мне никогда не увидеть солнца, не почувствовать капель дождя на лице, никогда больше не быть с женщиной, не скакать на лошади, не услышать музыки, что я сгнию один, во тьме…

Ричард остановился, оборвав фразу на полуслове. В самом ли деле Бове так издевался над ним? Или это пришло из кошмарных снов, что до сих пор терзают его по ночам? Эти сны так тревожили Ричарда именно из-за своей полной и беспощадной реальности. Но никогда прежде они не представали перед ним в свете дня, как сейчас, и Ричарда потрясло то, как расплывалась грань между прошлым и настоящим. Отвернувшись от Губерта, он подошел к окну, распахнул его и стал молча вглядываться в темный силуэт, четко очерченный на фоне подсвеченного красным неба: то был замок, возводимый одной его волей, где каждый камень – подтверждение власти, которой он еще обладал, власти над другими людьми, над превратностями войны и над своей судьбой.

Губерт, потрясенный силой чувства в голосе Ричарда, проклинающего Бове, больше не мог говорить. Когда король отошел от окна, его гнев еще тлел, но уже не в полную силу.

– Бове клеветал на меня по всему христианскому миру. В Шпейере я попался в паутину его лжи, а когда смог вырваться, он постарался сделать все, чтобы я умер во французском застенке. Я никогда не прощу его. Никогда.

– Я об этом и не прошу – тихо ответил Губерт. – Просто я слышал, что ты согласился взять выкуп за мессира Гийома де Мелло и других взятых в плен рыцарей, но не за Бове. Ты отказался от предложенных за него десяти тысяч марок. Это правда?

– Да, верно. Я никогда его не отпущу.

– Понимаю, – ответил Губерт. – Я только прошу тебя облегчить условия его заключения. Пока с ним обращаются так сурово, будут продолжаться споры о его плене. Я прошу не ради него – ради паллия, который он вправе носить.

Ричарда не тронул этот призыв.

– Меркадье не врывался в церковь, не утаскивал священника от алтаря, Губерт. Бове был взят на поле боя, когда вел вооруженный отряд чтобы снять осаду с Милли-сюр-Теран. Он не настоящий священник, а безбожник, и благочестия у него – как у дикого кабана.

– С этим я спорить не стану, – слабо улыбнулся Губерт в ответ. – Но прошу хотя бы поразмыслить над тем, что я тебе сказал.

Они опять помолчали. Когда Ричард, наконец, согласился внять просьбе, Губерт подозревал, что это не более, чем простая вежливость. Но все же он удовлетворился этим, ощущая, что выполнил неприятный долг, возложенный на него папским легатом.

Когда вдруг раздался стук в дверь, оба с облегчением вздохнули, потому как хотели прекратить этот неприятный разговор. Повинуясь приказу Ричарда, в солар вошел его оруженосец. Губерт не видел Арна несколько лет, и был удивлен тем, как тот изменился – парню исполнилось восемнадцать, подростковая неуклюжесть осталась позади. Арн приветствовал архиепископа с достоинством, выработавшимся за годы службы у короля, потом улыбнулся Ричарду.

– Мне кажется, ты захочешь услышать вести от милорда маршала, сир.

* * *

Едва вступив в большой зал, Ричард без слов понял, что фламандская миссия Уилла завершилась успехом – в человеке рядом с Уиллом он узнал Симона де Хаверета, маршала графа Фландрского.

– Сначала Тулуза, а теперь Фландрия, – с торжеством произнес он, посмотрев на Губерта. – Филипп только что лишился последнего союзника.

Глава XII

Замок Бокер, Тулуза

Июль 1197 г.

Раймунд стоял во внутреннем дворе, глядя на окно башни, в которой его жена рожала сейчас их ребенка. Солнце село уже несколько часов назад, и стены замка заливал белый свет луны, но изнурительная дневная жара до сих пор преобладала над подступающей прохладой ночи, и окно было открыто в надежде на хотя бы маленький ветерок. Несколько раз Раймунд слышал крики Джоанны, приглушенные возгласы боли, заставляющие его вздрагивать и беспомощно вышагивать по двору. Его раздражала беспомощность, злило, что он изгнан из комнаты жены и так мало знает о деторождении. Схватки начались этим утром, больше двенадцати часов назад. Должна ли она уже родить? Или это естественно – ждать так долго? Женщины надежно оберегают секреты родильной палаты, единственной державы, где желания мужчин не стоят ничего, а правят женские инстинкты и интуиция.

Раймунд давно для себя решил, что у женщин много общего с катарами – и тем и другим приходится жить в мире, который им никогда не нравился, но закон и обычаи вынуждают их притворяться покорными и молчать. Он полагал, что даже Джоанну встревожили бы такие мысли, потому как с детских лет его разум не меньше Люка норовил сбить его с праведного пути. Любознательный, эксцентричный и непочтительный ум не давал Раймунду следовать проторенной церковью и обществом дорогой, постоянно сворачивая на запретную территорию, приводя к сложностям с отцом, наставниками, исповедниками. Так продолжалось до тех пор, пока граф не научился сдерживать если уж не мысли, то язык. Поэтому хранящих единственное свое убежище женщин Раймунд не винил – до сегодняшнего вечера, когда его изгнали во двор, а Джоанна тем временем старалась принести в мир новую жизнь и не лишиться собственной. О родах он знал одно – что это очень опасно.

Граф мерил шагами двор, все ближе подходя к двери. Всего несколько шагов вверх по лестнице, и, хотя ему запрещено входить, вдруг выйдет одна из его сестер или Мариам и сообщит ему, что все идет так, как должно. Но вдруг они скажут, что это не так? Возможно, роды чересчур затянулись? Что если Джоанна слабеет? Если она истекает кровью?

* * *

– Матушка!

– Я здесь, дорогая, здесь, – Алиенора взяла полотенце и вытерла испарину со лба дочери.

Ей было привычно находиться рядом с роженицей – после своих десяти детей она за прошедшие годы присутствовала на родах многих подруг. Но помогая рождению своего внука Вильгельма во время изгнания Тильды, она обнаружила, что наблюдать за муками дочери почти так же трудно, как испытывать их самой. В эту летнюю ночь в замке Бокер Алиенора страдала от боли вместе с Джоанной.

Эскивия, моложе, чем обычные повитухи, но исполненная уверенности, которая так успокаивает рожениц, опустилась на колени перед родильным стулом и полила руки тимьяновым маслом, чтобы проверить раскрытие шейки матки.

– Уже совсем скоро, миледи.

Аделаиза принесла чашу вина с добавлением коры кассии и уговорила Джоанну сделать пару глотков.

– Это обязательно будет мальчик, – заверила она невестку. – Ведь только мужчины так медлят, чтобы потом выйти с большим триумфом. Девочки скромнее своих братьев даже в материнском чреве.

Джоанна насквозь промокла от пота, вокруг глаз залегли темные круги, а губы потрескались и кровоточили. Но она с трудом улыбнулась в ответ, уверенная, что ее дитя – сын. Но почему это так затянулось? Боэмунд родился быстрее… или нет? Она так устала, что даже воспоминания путались.

Дверь открылась, и все глаза обратились на Мариам, которая выходила к Раймунду с очередной миссией милосердия.

– У тебя дела лучше, чем у твоего мужа, – она нагнулась, чтобы убрать волосы со лба Джоанны. – Этот мужчина скачет, как загнанный на дерево кот. Просил передать тебе вот это. – Разжав руку, она показала Джоанне коралловое кольцо. – Говорит, что слышал, будто коралл облегчает родовые боли, и слуги перерыли все сундуки в замках, пока не нашли его.

Кольцо не налезало Джоанне даже на большой палец, но она крепко зажала его в кулаке – не потому, что верила в магическую силу коралла, а потому, что оно принадлежало Раймунду.

– Дама Эскивия, меня подкараулил мастер Понс, – продолжила Мариам, – и настоял, чтобы я передала тебе его совет. – Женщины захихикали – никто и помыслить не мог, чтобы довериться мужчине-лекарю, а не акушерке. – Он сказал, что безопасности ради следует пустить Джоанне кровь сейчас, пока ночь, и долго мне объяснял, что у всех женщин натура меланхолическая, в отличие от мужчин, которые бывают еще холериками, сангвиниками и флегматиками. Я уж боялась, что прежде чем вырваться из его лап, мне придется выслушать всю историю кровопусканий!

– Если женщины, в самом деле, меланхоличны по своей природе, то винить в этом нужно мужчин, – язвительно ответила Алиенора. Она не собиралась смотреть, как дочери пускают кровь, поскольку считала, что женщины и без того теряют много крови при родах. Но ей было не о чем беспокоиться – Эскивия с ней в этом полностью согласилась и пренебрежительно заявила, что мастер Понс разбирается в деторождении примерно так, как она в искусстве алхимии.

Джоанна снова вскрикнула, и про лекаря сразу забыли. Теперь схватки повторялись гораздо чаще, и женщины под руководством повитухи стали массировать роженице живот с подогретым тимьяновым маслом, кормить с ложечки медом для поддержания сил и закрыли окно, когда ее начала бить дрожь. Эскивия исследовала ее лоно, заверила, что ребенок в правильном положении, и уговаривала Джоанну потерпеть, пока она не увидит малыша.

– Хватит тужиться, миледи! – триумфально объявила она. – Я вижу головку.

У Джоанны уже не было сил кричать, и когда показались плечи ребенка, она изогнулась от боли. Кольцо Раймунда она сжимала так сильно, что когда ее сын появился на свет, коралл глубоко врезался в ладонь. Кожа у ребенка была сморщенной, измазанной слизью и кровью. Эскивия немедленно определила пол:

– Мальчик!

Но вместо радости Джоанну вдруг охватил страх – она помнила, каким уязвимым был Боэмунд с момента своего первого вздоха – маленький, слабый, ко всему безразличный, он словно знал, что не принадлежит этому миру, и Бог скоро призовет его домой. Глаза Джоанны обожгли слезы, она обессиленно потянулась, чтобы взять младенца на руки, прежде чем увидит на лице Эскивии беспокойство, как когда-то на лицах повитух на Сицилии. Но младенец громко и пронзительно закричал, словно протестуя против унижений, которым подвергся, и его сильный голос развеял материнские страхи.

Женщины ворковали, восхищаясь ребенком, Эскивия очистила ему рот, перевязала обрезанную пуповину и принялась вытирать с маленького тельца слизь. Слезы матери после родов никому не казались странными, но только Мариам поняла их причину – она присутствовала при родах умирающего ребенка Джоанны.

– Он прекрасен, Джоанна, – сказала она и взяла ее руку в свою. – Он само совершенство, от макушки до пят, клянусь.

Алиенора приняла младенца у повитухи и осторожно передала матери. Джоанна взяла на руки сына, погладила его удивительно густые темные волосы – совсем как отцовские. Потом она будет вспоминать этот миг как счастливейший в своей жизни.

* * *

Когда Джоанна проснулась, в комнату сквозь раскрытые окна лились лучи утреннего солнца, младенец спал в колыбельке под бдительным присмотром кормилицы, а муж дремал в кресле возле ее кровати. Едва она шевельнулась, он тут же открыл глаза и склонился для нежного поцелуя. Он оставался с ней до поздней ночи, но Джоанна заметила, что он поменял одежду, пока она спала, а порез на подбородке указывал, что и поспешно побрился прежде, чем возвратиться. Джоанна никогда не стыдилась признавать тщеславие одним из своих постоянных грехов, и теперь, проведя рукой по спутанным волосам, сказала:

– Я, должно быть, ужасно выгляжу, Раймунд.

– Ты выглядишь, как мать моего сына, – сказал он и повернулся к кормилице, но Жилета предугадала его желание и уже несла младенца к кровати. Джоанна приподнялась, и Раймунд подложил ей под спину подушки, чтобы она могла взять сына. С припухшими глазками и красным пятном на лбу, которое, по словам Эскивии, должно скоро побледнеть, он казался Джоанне самым красивым ребенком на свете.

– У него такие синие глаза, – восхитилась она, – в точности как твои, Раймунд.

– Будем надеяться, что в остальном бедняжка не будет похож на меня. – Он протянул руку и улыбнулся, когда малыш ухватил палец своим крошечным кулачком. – Ты этого еще не знаешь, маленький Раймунд, но этот мир тебе понравится даже больше, чем уютный живот твоей невероятно красивой мамы. Она тебя избалует, а твой благонамеренный глупый отец непременно будет читать нотации о долге и дисциплине, но не сможет отказать тебе ни в чем. И однажды ты станешь графом Тулузы, земли, где течет молоко и мед, даже более благословенной, чем Эдем, поскольку у нас тут нет говорящих змеев.

– Маленький Раймунд, – тихо повторила Джоанна, улыбаясь своим мужчинам. – Полагаю, нам повезло, что это не дочь, мы же не выбрали имя для девочки.

– Выбрали, любимая. Разве ты не помнишь? Мелюзина.

– Мне становится очевидным, дорогой, что лучше доверить выбор имен мне. Как ты собираешься назвать нашего следующего сына, Люцифером?

– Нет, это имя уже занято, – ухмыльнулся Раймунд, и Джоанна притворилась, что осуждает его, но долго не выдержала.

– Я буду скучать по Люку, – прошептала она. Следующие сорок дней, пока она снова не будет воцерковлена, супругам предстояло воздерживаться от близости.

Раймунд понимал, почему женщины должны избегать плотского общения некоторое время после родов, учитывая, насколько изнурительны и опасны они для женского тела. Одна из бывших возлюбленных как-то сказала ему, что каждая пятая женщина умирает при родах, и он не мог забыть эту леденящую душу цифру, хотя и не знал, насколько она правдива. Но сам обычай воцерковления Раймунд считал идиотским и оскорбительным. Если верить священникам, новоиспеченная мать не может входить в церковь, пока не пройдет ритуал очищения, иначе она осквернит святое место своей женской кровью. Когда он усомнился, ему объяснили, что женщины пребывают во грехе из-за пролитой во время рождения крови, из-за мужского семени, давшего росток в их утробе, и из-за плотского удовольствия, полученного при зачатии.

Раймунд видел в этой логике множество слабых мест. Церковь учит, что кровь Христова ведет к спасению. Так почему же кровь женщины считается нечистой? И если мужское семя оскверняет женщину, почему ей не требуется проходить через ритуал воцерковления каждый раз после того, как она разделит ложе с мужем? Зачем наказывать за то, что она привела еще одну христианскую душу в этот мир? И почему мужское семя не оскверняет мужчину, а только принявшую его женщину? Попытки обсуждать эти вопросы не добавили ему любви местных епископов, обвинивших его в насмешках над Господом. Раймунд привел их в ярость, неосторожно заявив, что они говорят точь-в-точь как катары, считающие любые плотские связи грехом. Его отец тоже разгневался: старый граф полагал, что такие неортодоксальные взгляды следует держать при себе. Но поскольку в юности ему приходилось следовать этому отцовскому совету слишком часто, то достигнув зрелости, Раймунд наслаждался тем, что открыто высказывал свое мнение, и если оно злило напыщенных глупцов, тем лучше.

Теперь его протест против воцерковления приобрел личный характер, поскольку Джоанне не позволят присутствовать при крещении сына. Младенцев крестили как можно быстрее, чтобы их души могли быть спасены при внезапной болезни и смерти.

– Я подумал, – сказал он, – что если крестить маленького Раймунда в замковой часовне, ты тоже сможешь присутствовать.

Предложение застало Джоанну врасплох. Она уже знала, что ее новый муж преуспел в подобных провокациях, и порой признавалась самой себе, что это бесшабашное обаяние ее и привлекало. Но решила, что станет оберегать его от опрометчивых поступков, и потому сдержанно ответила:

– Это очень мило с твоей стороны, Раймунд, но потом мне придется сидеть на хлебе и воде в наказание за то, что я вошла в дом Господень раньше, чем очистилась. Конечно, мне бы хотелось сбросить набранный во время беременности вес, но такая диета мне не по душе, и поэтому я просто поручу тебе дать мне полный отчет о церемонии.

Раймунд показал, что понимает ее не хуже, чем она его, заметив лукаво:

– Если собираешься держать меня подальше от такой соблазнительной дороги в преисподнюю, тебе придется посвятить этому всю жизнь, любовь моя.

Джоанна рассмеялась, нисколько не сомневаясь, что у нее получится. В это июльское утро первого дня жизни их сына она ощущала спокойную уверенность в том, что нет ничего невозможного, и их будущее будет так же благословенно, как и настоящее.

* * *

О планах мужа Беренгария, как обычно, узнала в последний момент, когда он уже возвращался в Руан из кампании в Берри. То было краткое сообщение, где Ричард предлагал ей встретить его в Ле-Мане. Одолев пятьдесят миль и проведя два дня в пути, молодая королева добралась из Бофор-ан-Валле до маленького прибрежного городка. Дело было неделю спустя после праздника Успения Пресвятой Девы. Она обнаружила, что могла бы и не спешить, поскольку Ричард еще не приехал. Прошло еще три дня, прежде чем ликование на городских улицах возвестило о прибытии государя. У Беренгарии не было времени переодеться в нарядное платье и нашлась всего пара минут на то, чтобы посмотреться в зеркало, но она решила, что будет ждать Ричарда во дворе замка и окажет ему и его людям достойный прием.

Короля сопровождали конвой из придворных рыцарей, Вильгельм Маршал со своими рыцарями и Меркадье с отрядом рутье, поэтому нужно было отдать распоряжения, чтобы разместить большинство из них в замке. Следующие несколько часов выдались для Беренгарии беспокойными – следовало оказать должное гостеприимство и позаботиться об ужине для знатных соратников Ричарда. Ее беспокоило, что в их число включили и Меркадье. Несмотря на то, что теперь тот стал лордом Бейнаком, Беренгария была убеждена, что наемник давно продал душу дьяволу, но понимала, что лучше не спорить.

Трапеза проходила весело, поскольку ее придворные рыцари жаждали услышать известия о войне Ричарда в Берри, а Львиное Сердце был всегда рад похвастаться своими военными подвигами. Краткая вылазка на юг получилась весьма успешной – он отнял у французского короля грозную крепость Вьерзон и еще девять замков, и рассказ об этом преобладал над прочими застольными разговорами. Только когда слуги принялись собирать остатки еды, чтобы отдать беднякам, и гости разбились на небольшие группы, Беренгария, наконец, смогла поговорить с мужем.

После того, как они обменялись любезностями, которые казались ей неуместными между женой и мужем, Ричард вежливо поинтересовался ремонтом их дома в Торе. Беренгария заверила, что все идет замечательно, хотя и потеряла интерес к этой затее, когда поняла, что они никогда не будут жить там вместе.

– Хорошо. Ты должна мне как-нибудь все показать, – уклончиво сказал он. – Думаю, ты знаешь про сына Джоанны? – Беренгария кивнула и улыбнулась, и Ричард вопросительно взглянул на нее: – Удивлен, что ты не поехала в Бокер вместе с матерью к родам Джоанны.

В его голосе прозвучала не укоризна, скорее удивление – таким тоном мужчины нередко говорят о непостижимых поступках женщин. Но Беренгария вспыхнула и больше не встречалась с ним взглядом.

– Я… я была нездорова, – солгала она.

Она ужасно стыдилась того, что не присутствовала при рождении ребенка Джоанны. И дело не в том, что испанка завидовала Джоанне или считала ее недостойной удачи и благополучия. Она любила Джоанну и желала ей счастья, но не хотела ехать в Тулузу в компании женщины, узурпировавшей ее законное место, а потом от необходимости наблюдать, как Джоанна подарит своему новому мужу сына или дочь, чего сама Беренгария не сумела. Однако теперь она не могла простить себе этой слабости и старалась хоть как-нибудь оправдаться. Ожидая, что разговор выйдет очень неловким, молодая женщина предложила Ричарду побеседовать наедине.

Она чувствовала, что Ричард постоянно насторожен, и когда он предложил ей руку, чтобы сопроводить в большой зал, ощутила напряжение его крепких мышц. И все-таки к тому, что произошло, когда они вошли в сад, Беренгария оказалась не готова. Августовское солнце поднялось высоко, жар бил в лицо, напоминая ей об Утремере, который теперь казался ей частью жизни какой-то другой женщины. Здесь их никто не мог слышать, и она указала на тенистую решетчатую беседку, предлагая присесть.

Вместо того чтобы идти за ней, Ричард остановился. Глаза сузились и потемнели, как штормовое небо, и сама поза – руки скрещены на груди, ноги широко расставлены – выглядела вызывающе.

– Если ты собралась попрекать меня жестоким обращением с «божьим человеком», Беренгария, не трать понапрасну сил. Я не намерен освобождать Бове.

Она растерянно смотрела на мужа. До сих пор он никогда на нее не злился, никогда не называл полным именем и никогда не смотрел, как сейчас – как на чужого, неприятного ему человека.

– Я и не собиралась этого делать, Ричард, – сказала она, стараясь говорить как можно увереннее. – С какой стати мне просить за него?

– Он епископ, – бросил Ричард, обращая слова в оружие.

Она так яростно затрясла головой, что старательно уложенная вуаль сбилась.

– Я не стала бы этого делать, – повторила она. – Он фальшивый священник и нечестивый человек, который пытался тебя уничтожить.

Сама того не зная, она повторила доводы Ричарда в споре с Губертом Вальтером, и его подозрения отступили.

– Хорошо, что ты поняла, – наконец сказал он. – Я был не уверен, ведь ты часто принимаешь сторону церкви.

Она подумала, что это несправедливо, но сейчас не хотела бросать ему вызов. Склонив голову, чтобы не встречаться с ним взглядом, она сказала:

– Узнав, что Бове у тебя в плену, я ощутила радость, Ричард. – Подозревая, что он все еще не верит, она продолжила: – Я видела в Утремере, как он на каждом шагу старался тебе навредить, даже если это означало уступить Святую землю неверным. Потом Бове опорочил твое доброе имя, беспочвенно обвинив в преступлениях и пытался заключить тебя во французское подземелье. Уверена, что Господь накажет его по заслугам, когда он, в свой черед, предстанет перед небесным престолом. Но я рада, что за свои злые дела он заплатит и здесь, на земле.

Ричард больше не сомневался в искренности жены – хитрить она не умела и была искренней даже во вред себе. Он сам удивился тому, как обрадовало его это проявление верности, на миг увидев ту самую преданную жену, с которой расстался в Утремере. Думая, что давно они не были в таком согласии, он взял ее за руку и увлек на скамью, в беседку.

– Ну, голубка, если не собираешься упрекать меня в отсутствии набожности, то о чем тогда хотела ты поговорить?

Королева вздрогнула от возмущения – ему следовало бы извиниться за такое несправедливое обвинение. Но она поняла, что перемена в тоне голоса Ричарда и его «голубка» – это и есть способ загладить вину, самое большее, на что стоило рассчитывать. Ей безумно хотелось оставить сейчас все как есть – для чего рисковать этим редким моментом согласия между ними? Но знала, что ей следует все сказать.

– Я хотела сказать тебе, что сожалею, Ричард.

– Сожалеешь? О чем, Беренгуэла?

– О том, что сделал мой брат – захватил мои замки, мое приданое. – Подняв глаза, она увидела его изумление. – Должно быть, я узнала про это последней. Тебе надо было мне сказать.

– Я не видел в этом смысла, ведь ты бы только расстроилась.

Всматриваясь в лицо Ричарда, она поняла, что верит ему. Он действительно старался ее защитить. Означает ли это, что он не так равнодушен к ней, как это зачастую кажется? Что он не намерен воспользоваться потерей замков из ее приданого и альянса с Наваррой как поводом для расторжения брака? Впрочем, причина у него и так есть. Она его подвела – за шесть лет брака не подарила ему наследника. А то, что большую часть этого времени они провели порознь, что их разлука за последние три года чаще всего происходила по воле Ричарда – это в глазах их мира не имело значения.

Она опустила голову, но краем глаза продолжала наблюдать за мужем. Как мало она знает этого человека. Как плохо понимает его. Возможно ли, что он на самом деле не винит ее за бесплодность? Но этот вопрос Беренгария не смела задать. Она по своей природе не питала склонности к иронии, но в этом случае ирония была понятна даже ей. Подлая выходка брата подорвала ее позицию как королевы Ричарда, однако Санчо действовал из любви к ней, возмущенный тем, что король английский пренебрегает его сестрой. Но Ричард, источник ее страданий, не упрекал жену, как сделали бы многие на его месте. Только означает ли это, что у него нет намерения избавиться от нее? Как бы ни прискорбно было ее существование «супруги от случая к случаю», расторгать брак ей не хотелось. Какой позор, если ее, не исполнившую первый долг королевы, отошлют обратно в Наварру! Нет, лучше терпеть боль здесь, чем унижение там. И быть может, Всевышний сжалится над обездоленной своей дочерью и откликнется на ее молитвы, столь же искренние, сколь и скромные.

Она заметила, что Ричард за ней наблюдает.

– Это все, что ты мне хотела сказать, Беренгуэла? – спросил он, и в его голосе ей послышалась нотка облегчения. – Не беспокойся об утраченных замках. Мы с Санчо с этим разберемся.

Она ответила благодарной улыбкой, и оба обернулись на звук шагов по дорожке, усыпанной гравием. К ним спешил один из рыцарей короля в сопровождении человека, в котором они безошибочно распознали гонца.

– Сир, срочное сообщение для тебя!

Беренгария заметила, как напрягся Ричард, и ощутила укол сожаления и сочувствия – как тяжело, должно быть, вечно ждать плохих новостей. Ричард встал и забрал письмо из рук опустившегося на колено посланника.

– Это от графа Фландрского, – сказал он, проверяя сохранность печати.

Беренгария, стоявшая рядом, услышала, как он пробормотал: «Ну, что там еще?» Беспокойство мужа передалось и ей. Она с волнением наблюдала, как Ричард изучает содержание письма, надеясь, что его новый союз с графом Фландрии еще не распался. Но король торжествующе воскликнул:

– Благослови бог Балдуина!

Беренгария не сразу поняла, что его так обрадовало – он поднял ее на ноги и стиснул в обьятии так, что даже приподнял в воздух. Смеясь – она давно не слышала его смеха, – он похлопал по плечу рыцаря и, велев гонцу распрямиться, сказал, что за такую весть он заслуживает герцогства.

Наконец, шумная радость Ричарда немного утихла и он смог поделиться хорошей новостью. Филипп попытался воспользоваться отсутствием Ричарда в Берри, чтобы наказать Балдуина за поступок, выглядевший в глазах французского монарха изменой. Когда он с большой армией подошел к осажденному Балдуином Аррасу, граф отступил. Филипп преследовал его до тех пор, пока не сообразил, что из охотника превратился в добычу. Фландрский граф ловко обвел его вокруг пальца – сжигая мосты за французской армией и отрезая ее от снабжения. Фуражные партии французов, вынужденных выживать на подножном корме, попадали в устроенные фламандцами засады – тамошнюю местность они знали куда лучше захватчиков. Когда потом Балдуин сжег и мосты перед вражеской армией, Филипп, неспособный ни отступить, ни продвигаться вперед, вынужден был наконец признать, что попал в ловушку.

Ричард хохотал так, что время от времени вынужден был останавливаться.

– Потом Филипп попытался выкрутиться, предлагая Балдуину все, что тот пожелает, если граф снова перейдет на сторону Франции. Балдуин отказался, ответив, что предпочтет сохранить верность мне, и согласился лишь на проведение в сентябре очередных мирных переговоров. У Филиппа теперь нет выбора, только уползать в Париж дуться, зализывая раны. Лучше не придумаешь, голубка!

Он казался безмерно счастливым, словно сбросил груз минувших лет, прочитав письмо фламандского графа, и Беренгария, полагавшая, что в ее саду не осталось больше ростков надежды, вдруг подумала, что все может еще измениться, если Ричард сумеет избавиться от угрозы со стороны французского короля.

* * *

В сентябре Ричард и граф Балдуин встретились с Филиппом, но не договорились ни о чем, кроме нового перемирия, которое должно было продлиться год, начиная со дня святого Илария в январе. Ни один из королей не ожидал, что этот мир простоит долго, поскольку их жестокое противостояние могло закончиться только победой одного и поражением другого. И пока Ричард держал в Руане рождественский двор того года, многие полагали, что его шансы на победу куда предпочтительнее, чем у короля Франции.

* * *

Для Беренгарии это Рождество было лучшим со времен тех, которые они отмечали в Святой земле, и королева надеялась, что оно навсегда сотрет из памяти прошлогоднее одинокое Рождество в Бофор-ан-Валле, когда она не хотела присоединяться к Ричарду, пока Нормандия находится под интердиктом, переживала страх, что архиепископ мог отлучить его самого за неповиновение, и скучала по Джоанне сильнее, чем могла себе представить.

Джоанна все еще отсутствовала и праздновала Рождество в Тулузе, с мужем и младенцем-сыном, но вся остальная семья Ричарда собралась в Руане, как и его вассалы, лорды и служители церкви. Беренгария наслаждалась редкой возможностью публично играть роль королевы. Даже присутствие Алиеноры не могло омрачить ее радости, как и известный ей факт, что большинство гостей станет с осуждением коситься на ее тонкую талию.

В тот понедельник, за три дня до Рождества, большой зал замка украшали вечнозеленые ветви, в очаге горело рождественское полено и в сыром вечернем воздухе слышалась музыка. Даже неизменный холодный дождь не мог омрачить торжества. Ричард находился в прекрасном расположении духа, а поскольку настроение короля как правило задает тон всем, кругом царили смех и веселье. Запыхавшись от последнего танца, Беренгария была рада возможности поговорить с Морганом, который этим вечером вернулся из поездки в Тулузу.

– Скажи, – с улыбкой обратилась она к нему, – моя золовка в самом деле так счастлива, как говорит в письме?

Морган улыбнулся в ответ:

– Еще счастливей, миледи. А почему нет? Муж с готовностью исполняет каждую ее прихоть, а малыш Раймундет растет таким здоровым и крепким, как только может желать самая опасливая мать.

– В самом деле, ее благословил Бог, но не более, чем она того заслуживает. – Потом Беренгария поколебалась, желая проявить сочувствие, но не задеть. – Ты поговорил с леди Мариам…

Он медленно покачал головой:

– Не все мы в этой жизни обретаем счастье, миледи.

– Да, – согласилась она. – Не все.

Она обернулась к приближавшемуся епископу Лизье, и Морган воспользовался возможностью ускользнуть. И почти сразу же наткнулся на Гийена, который тепло приветствовал друга, а потом вскинул брови в немом вопросе.

Моргану было легче довериться товарищу, чем королеве, и он повел Гийена к ближайшему оконному сиденью.

– У нас состоялся искренний разговор, – сказал он, – тот, что должен был произойти несколько месяцев назад. По крайней мере теперь я знаю, почему она отказывается за меня выйти. Все дело в детях. Мариам сомневается, что сможет родить, поскольку не имела детей с первым мужем. Я сказал ей, что это всегда в руках Бога, но она, кроме того, уверена, что ее детей не ждет радушный прием в анжуйских владениях. Ей кажется, что полукровки могут обрести признание лишь на Сицилии.

Обдумав услышанное, Гийен заключил, что согласен с Мариам.

– Ты ни за что туда не уедешь, Морган.

– Я знаю, – мрачно ответил валлиец. – Я скорее предпочту в качестве сюзерена Люцифера, нежели Генриха Гогенштауфена. Но не уверен, что я пошел бы на такой шаг, даже если бы Сицилией до сих пор правил Танкред. Мои родители стары, и если бы я обосновался на Сицилии, то скорее всего, больше никогда не увидел бы их. Кроме того, сомневаюсь, что Мариам дала бы оторвать себя от Джоанны, и я…

Морган помолчал, потом невесело улыбнулся.

– Ты же знаешь, я был оруженосцем брата Ричарда, Жоффруа, а потом его придворным рыцарем. После этого служил старому королю до самой его смерти. Я совсем не знал Ричарда, и вражда между ним и его отцом и братьями вселяла в меня тревогу. Кажется, это так давно было. До Утремера. До…

– До Германии, – добавил Гийен, и Морган согласно кивнул.

Взгляды обоих обратились через весь зал к помосту, с которого Ричард руководил двором.

– У меня сначала тоже были сомнения относительно него, – признался Гийен. – Я ведь был в числе придворных рыцарей его брата Хэла, молодого короля. Естественно, мы были верны памяти наших лордов, да простит Господь грехи им обоим. Но теперь я даже представить не могу, чтобы служить кому-то, кроме нашего государя.

– Как и я, – согласился Морган, и на минуту они замолчали, вспоминая пережитое вместе с Ричардом на пути из Святой земли, все, что соединило их неразрывной связью.

А потом в зал вошел посланец архиепископа Кельнского.

* * *

Ричард помедлил, прежде чем развернуть письмо. Обменявшись взглядами с матерью, он понял, что она думает то же самое: сейчас они прочтут, как Генрих покарал Констанцию за участие в заговоре против него. Кроме того, Ричард страшился узнать, что Генрих отправился в Святую землю. Он предпочел бы, чтобы Иерусалим оставался под властью сарацин, лишь бы не был отдан германскому императору. И если это был грех, то не из тех, в каких король мог бы от души раскаяться.

Алиенора напряженно смотрела, как он сломал печать и приступил к чтению. Внезапно он затаил дыхание, и она задышала чаще. Когда Ричард поднял взгляд от письма, он выглядел таким ошеломленным, что мать прикрыла глаза. Господи, помилуй Констанцию. Гарри так ее и не простил, но никогда не обращался с ней настолько плохо, как мог бы и, по мнению их мира, имел на это полное право. Но что известно о милосердии Генриху фон Гогенштауфену?

Ричард встал и поднял руку, призывая зал к тишине:

– Император Генрих мертв!

Повисла удивленная тишина, затем зал огласился гомоном.

* * *

Волнение не унималось даже на следующий день. К королевскому двору продолжали прибывать гости, узнавали поразительную новость о смерти германского императора и спешили в зал, чтобы спросить у самого короля, правда ли это. Ричард уже потерял счет, сколько раз приходилось ему подтверждать новость, а затем делиться дошедшими до него крохами сведений о внезапной кончине Генриха в возрасте тридцати двух лет.

Джон в это Рождество пребывал в замечательном настроении, поскольку Ричард пожелал получить от брата клятву соблюдать заключенный графом Фландрским договор, и Джон толковал этот факт как подтверждение того, что его снова всерьез рассматривают как наследника. Кроме того, он наслаждался волнением, произведенным вестью о смерти Генриха – интриги привлекали его, как акулу манит попавшая в воду кровь. Выхватив у проходившего мимо слуги кубок с вином, он с поклоном передал его Ричарду.

– Ты до сих пор не устал повторять одну и ту же историю?

Ричард выпил и улыбнулся.

– Я никак не мог утомиться, говоря: «Генрих мертв». Моим ушам редко доводилось слышать музыку слаще, чем эти два слова.

– Тебе стоит приготовиться опять повторить их, дядя, – вмешался Отто, и Джон подумал, что если кто и способен пьянеть от хороших вестей, так это их племянник.

Ричард взглянул туда, куда указывал Отто, и даже привстал от удивления, поскольку не ожидал, что Андре и Дениза посетят в этом году его рождественский двор. Паломничество Андре в Рим не принесло определенности – папа Целестин, как всегда, увернулся: принял поданное Андре обвинение епископа Бурже в тирании, но окончательное решение отложил. Ричард понимал, как горестно бездействие папы для кузена и его жены. Но по крайней мере сейчас оба сияли от нежданной радости. Андре, с трудом сдерживаясь, формально приветствовал короля, как подобает на людях.

– Скажи мне, что это правда, даже если ты лжешь! – потребовал он. – Подари мне пару мгновений счастья!

– Незачем лгать, – рассмеялся Ричард. – Генрих скончался двадцать восьмого сентября в Мессине, готовясь отправиться в Святую землю.

Предвкушая следующие вопросы, он продолжал:

– Кажется, он умер от лихорадки, или вроде того. Адольф написал, что говорили о малярии, для Сицилии это обычное дело. Но он также пишет, что были разговоры о яде, ведь все случилось так быстро, и еще потому, что большая половина христианского мира готова вознести благодарственный молебен за то, что этот сукин сын испустил последний вздох. Мне все равно, от чего он умер, но надеюсь, что это было мучительно и больно.

Спустя мгновение Ричард снова рассмеялся:

– Похоже, папа Целестин обнаружил, что с покойниками сражаться проще – он запретил проводить христианское погребение Генриха до тех пор, пока не возвращен мой выкуп. Я сомневаюсь, что увижу хоть пфенниг, но сочту долг сполна выплаченным, если Генриха действительно оставят гнить или зароют в неосвященной земле.

– А что же с императрицей? – поинтересовалась Дениза, которой Андре рассказал об опасности, грозившей Констанции.

– Можно смело предположить, что слез она не льет, – с улыбкой ответил Ричард. – Как и то, что не теряет понапрасну времени. Генрих назначил Маркварда фон Аннвейлера регентом своего сына, но Констанции это не требуется. Едва умер Генрих, она взяла под контроль управление, собрала сицилийцев и выслала из королевства всех немцев.

Он не стал продолжать, поскольку все опять повторилось: новые гости в состоянии явного изумления. На этот раз прибыли родственники: его племянница Рихенца и ее муж, граф Першский. Предоставив Жоффре идти степенным шагом, Рихенца чуть ли не бегом пронеслась через зал к помосту.

– Дядюшка, это правда? Изверг мертв? О, как милосерден Господь!

Ричард заверил Рихенцу, что это подлинно благая весть, а не сплетня. Она радостно обняла брата, и они с Отто пожалели, что отец не дожил до этого дня. Но Рихенца оставалась внучкой Алиеноры, и ей никогда не были чужды политические соображения.

– И что теперь будет? Изберет ли Германия сына Генриха на место отца?

– Сомневаюсь. Констанции совершенно не интересна корона империи, она хочет лишь, чтобы Фридрих стал королем Сицилии. Поскольку имперская корона по наследству не передается, недостатка в кандидатах не будет.

– Архиепископ, кажется, одобряет идею сделать твоего дядю следующим императором, – сказал Джон. Рихенца издала неуместный для двора восторженный писк, но Ричард покачал головой:

– Как бы я ни желал, чтобы Генрих из ада наблюдал, как на мою голову возлагают его корону, у меня нет желания становиться следующим императором Священной Римской империи. Тебе, Джонни, это отлично известно.

– Мне известно, что ты всегда так говоришь, – согласился Джон, – но, хоть убей, не пойму, чего ради отказываться от короны?

– У меня уже есть одна, мне вполне достаточно оставаться королем Англии, герцогом Нормандии и Аквитании и графом Анжуйским. Я хотел бы лишь одного – встретиться с Филиппом на поле боя, чтобы после я смог исполнить обет и вернуть Иерусалим христианскому миру. Эта священная клятва дана мною не только перед Всевышним, но и перед моим племянником Генрихом, и для меня нет ничего важнее.

Ричард бросил на брата еще один взгляд, на сей раз саркастичный.

– И когда я смогу это сделать, ты будешь сопровождать меня, Джонни. Думаю, пребывание в Святой земле сотворит чудо с твоим душевным здоровьем.

Принц кисло улыбнулся в ответ – энтузиазма отправиться в крестовый поход у него было не больше, чем у их отца. Он обрадовался, когда Рихенца отвлекла внимание от него, спросив, кого же тогда германцы выберут императором.

– Расскажи ей о своих соображениях, дядя, – попросил Отто, и Ричарду пришлось согласиться.

Он считал, что их старший брат Генрик станет прекрасным выбором. Рихенца согласилась, и они с Отто опять обнялись. Слушая их краем уха, Джон наблюдал за племянником и думал – как жаль, что Отто не старший брат Генрика, ведь если бы имперскую корону предложили ему, он больше не был бы претендентом на английский трон. Ричард в присутствии Джона говорил, что Генрик уехал в Святую землю раньше отца, и многое будет зависеть от того, что предпримет единственный оставшийся в живых брат Генриха, Филипп. По мнению архиепископа, он объявит, что поддержит своего юного племянника Фридриха, однако, все знакомы с пророчеством из Писания: «Горе тебе, о земля, когда царь твой отрок»[13], – и Филипп скорее всего не устоит перед соблазном взойти на престол.

Джон изучающе смотрел на племянника и удивлялся, как может Отто так радоваться за брата и не хотеть короны для себя. Но, кто бы ни оказался в конце концов на германском троне, самому Джону следует оставаться в фаворе у Ричарда.

– Мы с прошлой ночи пьем за смерть Генриха, но нам надлежит пить за легендарную удачу моего лорда брата, – произнес он громким голосом. – Для него это был золотой год: сначала пленение епископа Бове, потом унижение французского короля графом Фландрии, а теперь и кончина германского императора.

– Это не удача, – неожиданно возразила Беренгария. – Такова Божья воля. Эти люди посмели заключить в тюрьму короля, принявшего крест. И смотрите, что с ними стало. Герцог Австрийский умер воистину ужасной смертью. Епископ Бове утратил свободу. А теперь сражен и император Германии. «Велик день Господень и весьма страшен, и кто выдержит его?»[14]

Ричард не мог не подумать, что «день Господень» задержался с приходом. Однако он наступил, и Ричард надеялся, что французский король не получит больше ни минуты покоя. Леопольд Австрийский. Бове. Генрих. Как же Филиппу не бояться, что он станет следующим, на кого падет гнев Божий?

* * *

Спустя четыре дня после Рождества Беренгария исполнила обет, данный ею Всевышнему в благодарность за Божий суд над германским императором. Повозки нагрузили шерстяными одеялами, мешками зерна и муки, дровами и свечами, рулонами ткани и кувшинами с медом. Сама Беренгария и ее эскорт направились в монастырь Саль-о-Пуль, расположенный к юго-западу, недалеко от города. Только у одной из ее фрейлин хватило смелости вызваться сопровождать королеву, поскольку им предстояло посетить лепрозорий, больницу для знатных женщин, пораженных самой страшной из всех болезней – проказой.

У ворот Беренгарию встретила аббатиса с несколькими монахинями, которые горячо поблагодарили ее за щедрость. Конечно, королева не вошла внутрь, не общалась с несчастными обитательницами монастыря. Прокаженных строго изолировали – их болезнь считалась очень заразной, некоторые даже боялись, что она может передаваться через дыхание одним воздухом. Беренгария могла только восхищаться смелостью этих монахинь и решила добавить их к списку тех, за кого возносила молитвы Всевышнему.

Пообещав аббатисе, что скоро вернется снова, королева отправидась в город, где потребовала, чтобы рыцари сопроводили ее к собору. Там она поставила свечи за своих родителей, нянюшку, и за тех бесстрашных монахинь, а также за души всех содержащихся в лепрозории. После этого она помолилась за скончавшегося прошлой весной епископа Пуатусского. Уже ходили слухи, что у его гробницы совершаются чудеса, и Беренгария надеялась, что он, в конце концов, будет канонизирован, и смиренно вспоминала о том, что с этим святым человеком ее связывали дружеские отношения. Закончила женщина молитвой за отца своего мужа. Сегодня была годовщина смерти архиепископа-мученика Томаса Кентерберийского, и она всегда в этот день молилась за душу Генриха, чувствуя, что ему теперь наверняка очень нужны молитвы.

Когда она вернулась в замок, то едва переступив порог большого зала, сразу поняла – что-то стряслось. От рождественского веселья не осталось и следа. Разговоров почти не было слышно, царило подавленное молчание. Несколько человек, находившихся в зале, казались растерянными, а слуги, снующие между ними, выполняя свою работу, старались не привлекать внимания. Не было видно ни Ричарда, ни его матери, ни большинства высокородных гостей. Стараясь справиться с растущей тревогой, Беренгария оглянулась, ища знакомые лица, и, увидев вошедшую в зал графиню Омальскую, немедля направилась к ней.

– Такая трагедия, – произнесла графиня прежде, чем Беренгария успела сказать хоть слово. – Я как раз была с королевой. Она безутешна, и не только из-за его смерти, но и из-за горя, которое это принесет его матери. А король… его словно ранили в грудь арбалетной стрелой. Он…

– Ты о чем? – перебила ее Беренгария, охваченная худшим из страхов – страхом перед неизвестностью. – Скажи, что случилось?

– Ты не знаешь? Король получил письмо от архиепископа Тирского. Погиб племянник Ричарда Генрих, граф Шампанский.

Беренгария прижала ладонь ко рту. Она нежно любила Генриха, который был словно ниспослан богом женщинам во время их пребывания в Святой земле. Красивый, умный, мужественный, всегда с улыбкой на устах и к тому же абсолютно преданный ее мужу, Генрих являлся одним из немногих французских баронов, отказавшихся обращать внимание на коварство епископа Бове и герцога Бургундского. Внезапно задрожав, Беренгария позволила Хавизе усадить ее. Генриху исполнился всего тридцать один год. Как вышло так, что столь энергичная, радостная жизнь погасла, словно пламя свечи?

– Что… что случилось? Убит сарацинами?

– Нет, произошел несчастный случай, странное происшествие, совершенно непредсказуемое. Он погиб, упав с балкона дворца в Акре. Видимо, балкон внезапно обрушился.

– Боже…

Теперь, когда прошло первоначальное потрясение, Беренгария подумала и про других. О молодой жене Генриха Изабелле, королеве Иерусалимской. Об их маленькой дочери. О христианах Утремера, наверняка потрясенных гибелью Генриха. Граф не желал брака с вдовой Конрада Монферратского, ведь это означало вечное изгнание из его любимой Шампани. Но он согласился, поскольку в этом нуждалось его королевство. И Бог наградил Генриха, даровав ему любовь к новой жене. Горло Беренгарии сжалось при воспоминании о том, как счастливы были Генрих и Изабелла. Пять лет… Это все время, что они пробыли вместе. Почему Господь допускает такое? Она понимала, что не ее дело понимать волю Всевышнего, но ее так трудно было принять, так трудно.

– Джоанна будет убита горем. Она любила Генриха. Все мы его любили…

И больше всех – ее муж. Генрих был ему скорее братом, чем племянником – всего на восемь лет младше, товарищ по оружию в трудные и опасные месяцы, проведенные в Святой земле. Смахнув слезы, Беренгария попыталась отстраниться от своего горя. Она сможет оплакать Генриха позже. Теперь важнее горе Ричарда.

– Где мой муж? В опочивальне? – Хавиза покачала головой, и плечи Беренгарии поникли. Конечно. К кому же ему еще обратиться, кроме матери? – Он у королевы Алиеноры?

Хавиза опять покачала головой.

– Мы не знаем, где он, миледи. Он был очень расстроен – я его никогда таким не видела. Государь выбежал из зала так, словно по пятам за ним гнались все гончие ада, и уже несколько часов его никто не видел. Насколько нам известно, его нет в замке.

– Он ушел один? – Беренгария на миг прикрыла глаза. Ах, Ричард… – Но ведь кто-то же должен знать, где он. Он взял лошадь? А людей послали на поиски? Королева, конечно, распорядилась?

– Королева пока не знает. Она слегла, и мы думаем, лучше пока ей не говорить. В конце концов, его скоро отыщут. Да, Руан большой город, но король не может остаться в нем незамеченным…

В тот момент безопасность Ричарда беспокоила Беренгарию куда больше, чем скорбь свекрови. Она успокаивала себя тем, что Ричард, как никто другой, способен позаботиться о себе. Но Руан полон французских шпионов. И если его узнают… Может, Ричард пошел в таверну? Она никогда не видела его пьяным, но ведь большая часть жизни мужа оставалась скрытой от нее.

– Значит, ты говоришь, что король ушел уже несколько часов назад, и никто его не разыскивает?

– Нет, я этого не говорила, – возразила Хавиза, которой не понравился обвинительный тон Беренгарии. – Искать его пошел кузен, Андре де Шовиньи. Он сказал, что, кажется, знает, куда удалился король. Но больше ничего не добавил, а умчался прочь.

Беренгария облегченно вздохнула. Услышав от Хавизы ужасную весть, она сожалела, что не была рядом. Но она опять обманывала себя. Ее присутствие не имело значения, ведь Ричард не обратился бы за утешением к ней.

– Прошу, дай мне знать, если что-то услышишь, – сказала она Хавизе и как лунатик побрела в свою спальню, где с непривычной резкостью оборвала беседу фрейлин и приказала им удалиться. Свернувшись калачиком на кровати, Беренгария рыдала о Генрихе, о его несчастной вдове, об оставшейся без отца дочери и об осажденном Иерусалиме. А еще она плакала о себе, о своем потерянном муже и о неисповедимых путях Господа, которые непостижимы для смертных.

* * *

Лодка Андре причалила к пристани острова Андели после наступления темноты. Его догадка немедленно подтвердилась – Андре сказали, что король, действительно, прибыл сюда несколько часов назад. Он потребовал лошадь, отказался от сопровождения и поскакал к мосту Пти-Андели. Андре сделал то же самое. Он не трудился искать Ричарда в городе, но повернул коня в сторону юго-восточного склона, единственного пути к замку Гайар.

Рабочие уже разошлись по домам, но из тени тут же материализовались стражники, и в ответ на вопрос Андре указали на привязанного жеребца. Им хотелось знать, что происходит, но Андре не стал отвечать на расспросы, отдал поводья ближайшему стражнику и взял фонарь.

Даже при таком свете идти там было опасно. Луна в небе была полная, но она пряталась за облаками. Средний двор укутывали глубокая тень и жуткая тишина. «Как в призрачном замке», – с тревогой думал Андре. Держа перед собой фонарь, чтобы осветить путь, он перешел во внутренний двор и там обнаружил кузена.

Ричард сидел на земле, прислонившись спиной к стене башни. Он, казалось, не удивился при виде Андре, как будто для них обоих обычное дело бродить по территории замка после заката. Поставив фонарь на ближайшую тачку, Андре опустился на землю рядом с Ричардом.

– Просто безумие идти сюда без света, – наконец произнес он, и Ричард, как ему показалось, пожал плечами.

– Когда я сюда пришел, еще не стемнело.

– Я тоже не подумал об этом, – сознался Андре. – Но я не забыл вот это. – Он отцепил от пояса флягу с вином и протянул Ричарду. Тот отпил и вернул флягу обратно. Они передавали ее друг другу, пока она не опустела, а потом Андре отшвырнул ее в темноту, за мерцающий круг света от фонаря.

Луна, наконец, пробилась сквозь облака, высветив профиль Ричарда. Его глаза покраснели и налились кровью, но уголок рта поднимался, словно в улыбке.

– Мне следовало знать, что только ты сможешь найти меня здесь, – сказал он.

– Должно быть, в следующей жизни я стану собакой-ищейкой. – Андре пожалел, что не прихватил еще флягу вина. Эта ночь как нельзя больше годилась для того, чтобы напиться до беспамятства и забыть обо всем. – Скажи, что не винишь себя.

– Не виню.

Но после долгой паузы Ричард продолжил:

– Только мне никогда не узнать, не сложилось бы все иначе, если бы я смог вернуться, как обещал ему. Я надеюсь, он понимал, почему я не смог.

– Ну конечно понимал. Может, в нашем роду и найдется парочка дураков, только Генрих был не из них.

Ричард вдруг встал.

– А знаешь, кого я виню в его смерти, Андре? Того ворона, то презренное дьявольское отродье, ту бесхребетную гадюку, что сидит на французском троне. Если бы не он, я смог бы вернуться в Утремер. Учитывая, что Саладин покойник, и нет французов, мешающих нам на каждом шагу, мы с Генрихом взяли бы Иерусалим.

– Да, – ответил Андре. – Думаю, ты взял бы его, кузен.

Рыцарь понимал, однако, что эта его уверенность слабо утешает короля. Глядя, как Ричард идет по двору, чертыхаясь всякий раз, как споткнется о брошенный камень, Андре думал, как скверно ненавидеть кого-то так сильно, как Ричард ненавидит французского короля. Но еще хуже так роптать на Бога.

Глава XIII

Ле-Ман, Анжу

Март 1198 г.

Джоанна помедлила в дверях солара, наслаждаясь открывшейся взгляду идиллической картиной. Ее мать сидела на скамье под окном рядом со своей внучкой Рихенцей. Вниманием Беренгарии завладела Анна, предпочитавшая поместье Джоанны собственному. Изабелла, жена Уилла Маршала, болтала с Денизой, Хавизой и Лореттой де Браоз, новой женой графа Лестерского – лорды Ричарда по обыкновению приезжали к рождественскому двору с женами. Но бывали исключения. Джоанна задавалась вопросом, помнит ли Джонни хотя бы как выглядит его жена? Он так редко виделся с ней за восемь лет после свадьбы. Граф Честер был, ясное дело, один, поскольку свести их вместе в одной палате можно было лишь под угрозой меча. Золовка Джоанны Эла, графиня Солсберийская, отсутствовала по малолетству – ей исполнилось всего одиннадцать.

Джоанна перевела взгляд на супруга Элы, своего сводного брата Вильгельма Лонгспе. Два года назад Ричард устроил этот блестящий брак, принесший молодому человеку графский титул, но до приезда в Ле-Ман Джоанна ни разу не встречалась с Вильгельмом. Хотя он был выше, чем их отец, Джоанна подумала, что так, должно быть, выглядел Генрих в двадцать один – подобно другому их сводному брату Жоффу, да и самому Ричарду, бастард унаследовал рыжую масть Анжуйцев. Взгляд Джоанны сместился к племяннику и другому брату. Отто тоже отличался высоким ростом и крепким сложением. Замечает ли Джонни, что родичи по сравнению с ним кажутся великанами? Большинство мужчин собрались вокруг Ричарда, но Джон сидел в стороне, потягивал вино из позолоченного кубка, и наблюдал, как остальные беседуют и смеются. «Он похож на зрителя, а не на участника представления», – подумалось Джоанне. Она склонялась к мысли, что Джон заслуженно стал изгоем – даже ей едва ли удастся простить когда-нибудь его предательство. Однако она не могла до конца подавить шепот жалости, воспоминание о маленьком мальчике, который когда-то давным-давно жил вместе с ней в аббатстве Фонтевро.

Раздавшийся взрыв хохота вернул ее внимание к кружку мужчин. Раймунд как раз сказал что-то, остальные нашли это очень забавным, и она улыбнулась, довольная тем, что муж с братом так хорошо ладят. Она впервые была в разлуке с Раймундетом и скучала по нему сильнее, чем могла представить. Но девятимесячный ребенок слишком мал для поездки в три с половиной сотни миль. Несмотря на сильную, ощущавшуюся почти физически тоску по Раймундету, она все же была очень рада присутствовать при пасхальном дворе Ричарда, и сейчас, оглядывая солар, думала о своем счастье. Сестры и дочери королей обычно вступают в брак с чужеземными принцами, и это означает вечное изгнание с родины и из семьи. Такой была бы и доля Джоанны, если бы Вильгельм неожиданно не скончался, дав ей возможность вернуться домой и обрести то, чего не нашла на Сицилии: страсть, любовь, материнство.

Подняв взгляд, Алиенора заметила стоящую в дверях дочь, улыбнулась и поманила к себе. Рихенца любезно уступила тете место, и Джоанна, сев рядом с матерью, поцеловала ее в щеку. Алиеноре шел семьдесят четвертый год, но дух ее оставался таким же пылким, как в юности, даже если вмещающее его тело вело битву, обреченную на поражение. Джоанне казалось, что мать не изменилась за девять месяцев, прошедших с их последней встречи, и это стало для нее большим облегчением, ведь она понимала, что оставшиеся матери дни утекают неумолимо, как песок в часах.

На самом деле ее больше встревожил вид брата. Она не видела Ричарда семнадцать месяцев, и теперь ей казалось, что бремя королевской власти тяжелее отпечаталось на нем. Он не сбросил веса, который набрал, пока выздоравливал от раны в колено, и полнота, хотя и не столь заметная благодаря высокому росту, несколько старила его. Кроме того, он выглядел очень усталым, как будто давно не спал, и как только Рихенца ушла, Джоанна, понизив голос, сказала:

– Ричард не слишком хорошо выглядит, матушка. Может, он нездоров?

– Он постоянно в делах, Джоанна, – так же тихо ответила Алиенора. – И редко когда проводит пару ночей под одной крышей. Загоняет себя безжалостно, как и Гарри, требуя от своего тела такого, на что плоть и кровь не всегда способны. Но Гарри хотя бы не всегда воевал, в его царствование случались периоды мира. А вот Ричард живет в осаде с тех самых пор, как вернул себе свободу.

– Трудно даже сказать, матушка, кого из этого дьявольского отродья я ненавижу больше – Генриха или Филиппа. Раймунд говорит, это выбор между двумя гадюками, и, я полагаю, он прав.

– Я бы выбрала Генриха, – ответила Алиенора, и ее глаза сверкнули ледяным изумрудным блеском, – ведь если бы не его предательство, Филипп никогда бы не смог угрожать Нормандии. Ричард вернул себе почти все, что потерял за время плена, но от этого не становится легче. Четыре года непрерывной войны измотают кого угодно, даже Ричарда.

Их прервал слуга, принесший вино. Глядя на мать, Джоанна думала, что материнство длится от колыбели и до могилы, и страх за взрослого сына терзает не меньше, чем тревога за малыша.

Прошлой ночью, едва прибыв, они узнали вести о смерти. Престарелому папе настала наконец пора пережить свой собственный судный день. Новый святой отец Иннокентий III был почти на пятьдесят лет моложе, куда смелее и значительно энергичнее, заставив Анжуйцев задуматься, не сложился бы плен Ричарда совсем иначе, сиди уже тогда на папском престоле Иннокентий. Но вторая смерть стала потерей для их семьи. Мария, графиня Шампанская, дочь Алиеноры от французского короля, скончалась одиннадцатого марта в возрасте пятидесяти трех лет. Ее сестра Алиса, графиня Блуасская, умерла годом раньше, но смерть Марии стала большим горем для анжуйского двора – она была близка с Ричардом, который посвятил ей стихотворный плач, сочиненный во время германской неволи. Джоанна надеялась когда-нибудь познакомиться с Марией и знала, что мать тоже ждала встречи с дочерью, которой не видела после развода с Людовиком.

– Мне так жаль, матушка.

Джоанна больше ничего не сказала, но Алиенора ее поняла.

– Мария тяжело переживала смерть Генриха, как и я скорблю по ней. Ты ведь знаешь, моя дорогая, как больно терять детей. Не ожидала я пережить шестерых из них. Но я так благодарна, что у меня остаетесь и ты, и Ричард, и Леонора… – Она помедлила, надолго остановив взгляд на своем младшем, прежде чем добавить: —…и Джон.

И пусть Джон был назван как бы нехотя, Джоанна не сомневалась: если Ричард умрет, не оставив законного наследника – что казалось все более вероятным, – мать станет сражаться за то, чтобы корона досталась Джону. Она знала, что мать предпочтет Джона Артуру, который до сих пор пребывал при французском дворе, но сомневалась относительно другого внука. Отто во многом напоминал Ричарда – отважный в бою, иногда безрассудный, порывистый, разделяющий любовь Ричарда к трубадурам, музыке и поэзии. Но Джоанна видела, что ему недостает политической проницательности, которую Ричард унаследовал от отца. Джонни был хитрее Отто. Зато куда меньше заслуживал доверия, не заботясь ни о чести, ни о морали. Какой из этих изъянов серьезнее в короле? Джоанна уже собиралась заговорить об этом с Алиенорой, когда в солар вошел слуга и зашептал что-то на ухо Ричарду.

– К нам скоро прибудет неожиданный гость, – объявил король, отвечая на любопытство гостей загадочной улыбкой и пожимая плечами. Он поднялся на ноги, и остальные сделали то же самое, видя, что государь намерен вернуться в большой зал.

Джоанна тоже встала, но прежде чем успела последовать за Алиенорой, ее перехватила невестка. Опустившись на оконное сиденье, Беренгария тихо сказала:

– Я должна попросить прощения за то, что не была с тобой во время родов.

Джоанна прекрасно понимала, почему Беренгария не присутствовала при рождении Раймундета и, чтобы не вынуждать младшую подругу давать объяснения, которые спасут ее гордость, но заставят чувствовать себя виноватой, она быстро сказала:

– Тут не о чем говорить, и извинения не нужны. Ты мне дорога как сестра, Беренгария. Разве ты до сих пор не знаешь?

– Да, и ты дорога мне не меньше, – ответила Беренгария, безмерно благодарная Джоанне за то, что та не затаила обиды. – И я обещаю тебе, Джоанна… я буду присутствовать на родах твоего второго ребенка.

Джоанна улыбнулась.

– В таком случае, дорогая сестричка, советую тебе не планировать других дел на август.

Темные глаза Беренгарии округлились.

– Так скоро? – воскликнула она, и тут же, испугавшись, что Джоанна может неправильно понять ее слова, поспешила обнять золовку, расцеловала в обе щеки: – Я так за тебя рада!

Этот возглас привлек внимание. Видя, что все на них смотрят, Джоанна бросила на мужа вопросительный взгляд, и когда Раймунд кивнул, сказала:

– Мы пока не собирались об этом объявлять, но я больше не вижу причин таиться. Мы воистину благословлены Господом, ибо он опять даровал нам дитя.

Реакцию не составляло труда предвидеть. Мать расцеловала Джоанну, Ричард стиснул ее в объятьях так, что перехватило дух. Ее согревала искренняя радость, с какой была принята весть, а Раймунду пришлось защищаться от шуток остальных мужчин, поскольку двое детей за два года брака – прекрасная возможность для вульгарных острот, от которых мало кто смог удержаться. Раймунд принимал их доброжелательно – отрицал, что использовал любовное зелье и настаивал, что вопреки слухам, они с женой проводили в постели не все время.

Несмотря на то, что ни Джоанну, ни Раймунда, казалось, не смущали эти поддразнивания, Беренгарии не нравились грубые шутки. Она попыталась продолжать разговор, чтобы уйти от неловкой темы, и поинтересовалась, выбрали ли они имя для будущего ребенка.

– Я предоставляю это Джоанне, – беспечно ответил Раймунд. – Придется, поскольку сам я в таких вопросах не сведущ. Я только прошу, чтобы она не называла ни одного из наших сыновей Вильгельмом, ведь называть сына в честь бывшего мужа – дурной тон.

– Как и в честь бывшей жены, – парировала Джоанна. – Поэтому мы не назовем дочерей ни Эрмессиндой, ни Беатрисой. – Потом она ехидно улыбнулась. – Я, кроме того, исключила бы имена бывших любовниц, но боюсь, тогда не останется ни одного женского имени.

Остроумную реплику гости приветствовали взрывом смеха, а кое-кто из мужчин поглядывал на Раймунда с нескрываемым уважением, ведь длинный список любовниц – свидетельство мужской силы, тем более если речь о нем заводит жена. Беренгария не могла и помыслить о том, чтобы прилюдно шутить о любовницах Ричарда, как, впрочем, и наедине. Но поймав взгляд, которым обменялись Джоанна и Раймунд – одновременно и нежный, и жаркий, – она ощутила, как тают остатки ее опасений. Молодая королева до сих пор не понимала, как Джоанна могла быть так счастлива с человеком, находящим удовольствие в глумлении над святой церковью, но больше не сомневалась, что это так. И подумала, что хотя Ричард временами и делает ее несчастной, ее судьба была бы куда горше, будь она замужем за графом Тулузским.

* * *

Весть, что Ричард ждет важного гостя, распространилась по залу, и к тому времени как шум во дворе возвестил о прибытии сей персоны, было высказано множество предположений о том, кто это может быть. Все ахнули, когда гость вошел в двери. Это был мужчина лет тридцати с небольшим, загорелый как берберский пират, беспутно-обаятельный, с уверенной улыбкой человека, привыкшего ставить по-крупному и выигрывать.

– Граф Булонский!

Объявлять его не было необходимости, поскольку Рено де Даммартена многие знали в лицо. Он был столь же противоречивой фигурой, как и Раймунд де Сен-Жиль, хотя и по совершенно иным причинам. Рено был другом детства французского короля, смелым и талантливым военачальником, выгодно женившимся на одной из кузин Филиппа де Дре. В юности отец наказывал ему служить анжуйскому государю, и Рено проявил удивительную верность Генриху, оставаясь с ним до самой смерти в Шиноне. Однако вскоре после этого граф вернул благорасположение Филиппа и поговаривали, что случившееся потом произошло по указке короля Франции или, как минимум, при его участии. Рено бросил жену из рода де Дре и похитил одну из богатейших наследниц Франции, Иду де Лоррен, дважды овдовевшую графиню Булонскую, внучку короля Стефана и кузину графа Фландрского. Благодаря этому насильственному браку Рено стал одним из самых могущественных вассалов Филиппа, и потому его появление при дворе Ричарда произвело сенсацию.

Мужчины, вдохновленные появлением столь знатного перебежчика, оказали ему горячий прием. Более того, Уилл Маршал, Морган, Балдуин де Бетюн и несколько прочих рыцарей приветствовали его как брата по оружию. Тех, кто провел последние дни с Генрихом, объединяло чувство товарищества, не уступающее содружеству братьев по оружию.

Женщины повели себя иначе, поскольку многие из них были богатыми наследницами в своем собственном праве. После развода с королем Франции Алиенора дважды едва избежала засады, устроенной лордами, желавшими завладеть Аквитанией, принудив ее к замужеству. Во время заточения на Сицилии Джоанна боялась, что ее постигнет такая же судьба. Денизе, Хавизе и Изабелле Маршал не требовалось богатое воображение, чтобы представить себя на месте Иды де Лоррен, если бы им повезло меньше. Беренгарии внушал отвращение и поступок Рено и он сам, но она уже знала, что королева не вправе поддаваться эмоциям, и вместе с Алиенорой и Джоанной поприветствовала нового ценного союзника Ричарда.

Рено стал почетным гостем за ужином, за которым последовали развлечения. Он ценил красоту и открыто восхищался Джоанной, чем Раймунд не менее открыто забавлялся, так как не сомневался, что его жена способна управиться с Рено де Даммартеном. Джоанна любила флиртовать, и замужество не изменило этого, но она не собиралась предаваться этому приятному занятию с человеком, считавшим жену собственностью, для приобретения которой все средства хороши. Рено был далеко не глуп и вскоре понял, что под безупречной любезностью графини Тулузской таится насмешка, и это сделало ее еще более желанной: он любил преодолевать трудности. Однако с его стороны это была только забава. Рено гордился своим безрассудством, но не был настолько безумен, чтобы всерьез пытаться соблазнить сестру своего нового сюзерена, английского короля.

Остаток вечера он провел, обсуждая с Ричардом тактику боя, впечатляя своим бахвальством молодых лордов вроде Отто и Уильяма Лонгспе и обмениваясь воспоминаниями с товарищами, разделившими с ним бдение у смертного одра Генриха. Разговор неизбежно свернул к чуду Ричарда: даже его врагов восхищало то, что Львиное Сердце сумел построить такой внушительный и мудреный замок всего за два года.

Вскоре Ричард обнаружил, что Рено неплохо осведомлен о замке Гайар, поскольку французы пристально наблюдали за его строительством. Даммартен даже слышал о «кровавом» красном дожде, неожиданно накрывшем крепость.

– Большинство людей увидели бы в нем знак грядущих бед, – сказал он. – Как ты удержал работников от ужаса, сир?

– Сказал, что это не дурное предзнаменование, а наоборот, предвестник победы, означающий кровь наших врагов. Не в обиду будет сказано, – иронично сказал Ричард, – но я предсказал, что это будет французская кровь.

– Никаких обид, – так же иронично ответил Рено. – Конечно, французский король счел это знаком гнева Господня против Анжуйцев. Он просто в бешенстве из-за твоего нового замка, милорд. Разгневан тем, что ты посмел построить его на границе с французским Вексеном. Считает это преднамеренной провокацией.

– Надеюсь, что так, – беспечно сказал Ричард, и Рено ухмыльнулся.

– Не сомневаюсь, что Филипп провел из-за него несколько бессонных ночей. Он часто разглагольствует о нем, проклиная тебя и обещая разрушить замок. Клянется, что возьмет его, даже если стены будут сделаны из железа.

Ричард откинулся на спинку кресла, встретился взглядом с Андре и тихо сказал:

– Он облегчает нам задачу. Все равно что бить острогой рыбу в садке.

Король знаком попросил тишины, поскольку хотел, чтобы никто в зале не пропустил мимо ушей того, что он собирается сказать. Чем больше людей услышат, тем вернее его слова дойдут до французского короля.

– Граф Рено только что сказал мне, – громко объявил Ричард, – будто французский король похваляется, что возьмет замок Гайар, даже если его стены будут сделаны из железа. Ну а я могу удержать его, даже будь его стены сделаны из масла.

* * *

Едва вернувшись в Пуатье, Отто получил срочный вызов от дяди. Он тут же выехал, и холодным апрельским вечером достиг нового поместья Ричарда на острове Андели. К своему удивлению, рядом с Ричардом в большом зале он увидел епископа Линкольнского – Отто знал, что Гуго д’Авалон не в почете у короля. В прошлом декабре Ричард потребовал, чтобы английские бароны предоставили ему три сотни рыцарей для службы в Нормандии. Отказался один только Гуго, настаивая, что церковь Линкольна не обязана военным служением королю вне пределов Англии, и Отто знал, что неповиновение прелата привело Ричарда в ярость. Однако сейчас они сидели рядом в совершенном согласии. Отто хотелось бы знать, как эти два волевых человека разрешили свои разногласия, но пришлось ждать до вечера, прежде чем его любопытство было удовлетворено.

Она стояли возле распахнутого окна солара и смотрели на «прекрасную дочку» Ричарда. Моросил легкий дождь, и бастионы замка Гайар укутывал призрачный серый туман. Крепость казалась Отто твердыней, плывущей по небу сквозь облака – величественная заколдованная крепость, которая никогда не падет перед тем скорпионом, сидящим на французском троне. Оглянувшись на дядю, Отто понял, что Ричард думает о том же.

В ответ на вопрос племянника о присутствии Гуго Ричард восхищенно качнул головой:

– Этот человек отличается от всех, кого я до сих пор встречал. Он ничего не боится, даже гнева короля-анжуйца. Когда он прибыл в замок, я собирался на мессу в королевскую часовню, вместе с епископами Даремским и Илийским. У меня не было настроения приглашать д’Авалона, и когда он приблизился и попросил поцелуя мира, я прошел мимо. Но он настаивал и заявил, что это моя обязанность, ведь он проделал такой долгий путь, чтобы посетить меня. Я ответил, что он не заслуживает моего поцелуя. И ты представляешь, что он тогда сделал? Вцепился в мой плащ и начал меня трясти со словами, что поцелуй принадлежит ему по праву, и отказ не принимается. Так он получил свое лобзание и мое прощение, ибо смелость заслуживает награды.

Отто улыбался – он тоже уважал смелость.

– Зачем ты послал за мной, дядя? Французский хорек снова мутит воду?

– На этот раз дело не во французском хорьке, а в твоей родине. Пару недель назад меня разыскал граф Эмичо Лейнингенский – ты наверняка захочешь поговорить с ним позже. Некоторые князья убедили Филиппа Швабского предъявить права на германский трон, и в прошлом месяце, в Эрфурте, избрали его королем Германии.

Отто не знал Филиппа, поскольку с пяти лет жил в Англии и Нормандии. Он не сомневался, что Генрих горит в аду вместе с двумя своими братьями – оба были убиты, причем одного прикончил муж изнасилованной им женщины. Но как говорили Отто, Филипп, самый младший, не разделял пристрастия старших братьев к жестокости и их пренебрежения к закону – единственный принц Гогенштауфен, чьи руки и совесть не были запятнаны кровью. Но это не означало, что Отто хотел бы видеть его новым императором, поскольку ратовал за своего старшего брата.

– Мне жаль это слышать, дядя. Но ведь архиепископ Кельнский и князья Рейнские продолжат поддерживать Генрика? – сказал Отто и встревожился, когда Ричард снова покачал головой:

– Генрик пока еще в Святой земле, а они считают, что медлить до его возвращения в Германию нельзя. Им немедленно нужен кандидат, чтобы противопоставить его Филиппу, и, похоже, выбор пал на тебя, мой мальчик.

– На меня?

В голосе Отто звучало такое неверие, что Ричард заулыбался.

– А почему бы и нет? Твой отец был герцогом Саксонским, брат благодаря браку получил Палатинат, и у тебя есть щедрый покровитель в лице английского короля, готовый потратить сколько потребуется, чтобы обеспечить твое избрание. На твоей стороне происхождение, поддержка, и я прослежу, чтобы у тебя были деньги.

Ричард рассмеялся, чрезвычайно довольный неожиданным поворотом дел.

– Уголок Генриха в аду стал немного погорячее. А представь себе только ужас Филиппа, когда он услышит, что мой племянник воссядет на Римский трон! Наш союз гарантирует, что ему никогда больше не будет легко дышать.

Но Отто хранил молчание, и Ричард вопросительно посмотрел на него:

– Ты ведь хочешь стать императором?

Отто колебался. Ему нравилось быть графом Пуатусским. Он любил Пуатье с его прекрасным вином, красивыми женщинами и мягким климатом. Он любил своего дядю, обращавшегося с ним как с сыном. Он считал французский родным языком, а владения анжуйской династии – своим домом. Германия уже стала для Отто чужой страной, и даже немецкий язык звучал для его ушей чуждо. Но кто откажется от имперской короны?

– Если такова Божья воля, дядя, то я, разумеется, согласен.

* * *

Шестого июня в Кельне Отто был избран королем римлян, а двенадцатого июля коронован в Аахене, а тем временем его соперник в борьбе за германский трон поспешно вступил в союз с королем Франции против Ричарда, Отто, архиепископа Кельнского и Балдуина, графа Фландрского.

* * *

Шестого сентября графы Фландрский и Булонский вторглись в Артуа и осадили Сент-Омер. Филипп обещал жителям снять осаду до конца месяца, но вскоре оказался связанным войной на два фронта, а Ричард создал ему столько проблем в Нормандии, что в итоге тринадцатого октября город сдался Балдуину и Рено.

* * *

В начале сентября Филипп совершил набег на Нормандию, в Нормандский Вексен, и сжег восемнадцать городов. В распоряжении у Ричарда было всего шестьдесят человек и он, держа французскую армию под наблюдением, поспешил послать за подмогой. Как только к нему присоединились две сотни рыцарей и Меркадье с его бандой рутье, Львиное Сердце тут же предпринял атаку. Мародерствующие французы были захвачены врасплох и с большими потерями бежали в сторону замка Филиппа в Верноне. Люди Ричарда взяли в плен тридцать рыцарей, сорок воинов и тридцать коней, а также нанесли очередной удар по репутации французского короля. Но война продолжалась и стала еще ожесточеннее – оба короля приказывали ослеплять пленных, и каждый обвинял другого в злодействе, усиливая жажду возмездия. Оказавшиеся посреди этой бури ненависти понимали одно – Нормандия становится кровавым полем боя, где властвует смерть, а не короли Англии или Франции.

* * *

Гийен де л, Этанг занимался делами своего сюзерена: принял участие в дипломатической миссии, отправленной Ричардом в Германию, а потом был послан в Руан. После этого Ричард дал ему время на отдых в своем поместье. Гийен присоединился к нему в замке на границе Дангу только двадцать восьмого сентября, через день после молниеносной атаки Ричарда на замки Филиппа в Бури и Курселе, которые он захватил еще до заката.

Гийен нашел короля в прекрасном настроении, как, по его мнению, и должно было быть после таких побед. Но узнал от Моргана, что Ричард также получил хорошую весть из Тулузы – его сестра родила здорового ребенка, девочку, которую назвали в честь матери.

Джоанну любили рыцари ее брата, и Гийен обрадовался новости.

– Рождение ребенка – всегда огромное счастье, – сказал он, и на миг и его, и Моргана, посетила одна и та же печальная мысль: искреннее сожаление, что королева, супруга Ричарда, не благословлена Богом подобно Джоанне.

– Мне жаль, что я не участвовал в захвате Курселя, – продолжил рыцарь. – Я пропустил и вернонскую схватку, так что давно не имел шанса проломить кому-нибудь голову. Слишком мирная жизнь становится скучной, – пожаловался Гийен, лишь наполовину в шутку. Но просиял, когда Морган заверил его, что скоро отправят патруль.

– Я вызываюсь участвовать! Кто его поведет?

– Ты еще спрашиваешь, – улыбнулся Морган в ответ.

* * *

Ричард скакал на новом ломбардском жеребце, серебристо-сером боевом коне по кличке Ардженто. Конь имел такой буйный нрав, что остальные предпочитали держаться от него на расстоянии. Отряд не успел еще далеко продвинуться, когда на горизонте показалось облачко пыли. Ричард послал на разведку Меркадье и местного рыцаря Анри де Корни. Вскоре они возвратились с неожиданной новостью.

– Французский король покинул Мант, сир, и с большим войском идет маршем на север. Я могу сказать о трех сотнях рыцарей, не считая пехотинцев и местного ополчения.

Ричард был поражен, ведь самым логичным было предположение, что Филипп собирался противостоять его армии у Данга, но король Франции избегал битв, как люди шарахаются от прокаженных.

– Полагаю, он рассчитывает застать нас врасплох.

Меркадье Ричард велел возвращаться в Дангу и расставить своих людей вдоль берега реки Эпт, прочим предстояло последовать за французами. Они укрылись в лесу и стали ждать.

Полдень выдался жарким, и хотя до октября оставалось всего четыре дня, в воздухе не чувствовалось дыхания осени. Дожди не шли уже много недель, и дорога, по которой должен пройти Филипп, высохла и растрескалась, так что задолго до того как показалась армия, на пути появились клубящиеся волны желтой пыли. Не было ни ветерка, и флаги французов вяло свисали. При виде Филиппа на темно-коричневом мерине, известном покорным нравом, люди Ричарда захихикали – в их мире не понимали нелюбви к лошадям. Враги упорно продвигались вперед, страдая от жары, потея в тяжелой броне и не подозревая, что за ними следят.

Ричард ожидал, что они пойдут вброд через Эпт, поскольку его армия стояла на другом берегу реки. Но когда армия продолжила двигаться к северу, ему пришлось заново оценивать ситуацию. Если французы не собираются встретиться с его армией у Дангу, то куда же они направляются? Некоторое время он обдумывал этот вопрос, и ответ пришел в голову так внезапно, что король рассмеялся.

– Они движутся на Курсель, – сказал он своим рыцарям. – Филипп не предполагал, что мы сможем взять его так быстро, и идет, чтобы снять осаду.

Смысл в этом был, поскольку французы шли на север по прямой, как полет стрелы, линии на Курсель. Поняв, что у Филиппа на уме, Ричард немедленно пересмотрел свои планы.

– Нам предоставляется отличная возможность, – сказал он. – Если напасть на марше, враги, скорее всего, впадут в панику и побегут. – И с издевкой добавил: – Как Филипп обычно и делает.

Воины Ричарда с радостью согласились, и после того как король отослал в Дангу рыцаря с приказом для Меркадье снова присоединиться к ним, они продолжили наблюдать из укрытия, прячась в обрамлявшем дорогу лесу.

Все были в приподнятом настроении, охваченные азартом охоты, ведь добыча находилась уже почти в руках. Азарт Ричарда передался и его боевому коню, и тот переступал ногами, готовый к скачке.

– Скоро, скоро, малыш, – Ричард ласково погладил шею коня. – Там будет много других жеребцов, ты найдешь, с кем подраться. Да и для меня найдется король, который уже созрел и готов упасть с ветки.

Он замечтался о том, как изменится их мир с захватом Филиппа. Французская угроза будет растоптана в прах, как и знамя с геральдической лилией, а страна – насухо выжата для уплаты выкупа за их короля – выкупа таких размеров, что рядом с ним запросы Генриха покажутся сущей мелочью. Это если французы захотят выкупать Филиппа. А захотят ли? Он опозорил себя, бежав из Святой земли, и еще раз под Фретвалем, и в Верноне, выставил себя дураком в Иссудене. Черт возьми, да французы скорее раскошелятся, чтобы скинуть Филиппа с трона! Ричард опять рассмеялся, а за ним и его люди – они никогда не бывали счастливее, чем в бешеной скачке с ним рядом.

Но по мере того как таял дневной свет, таяла и уверенность Ричарда. Французы сейчас не так далеко от Курселя. Там они узнают, что замок в руках у Ричарда, и поймут, что оказались в опасности. Он хотел захватить их врасплох, значит, нужно действовать стремительно. Если ждать подкреплений, ловушка может уже и не захлопнуться.

Сделав знак остановиться, он подождал, пока люди подтянутся, чтобы слушать его слова.

– Они удерут, – сказал он, – если немедленно не начать действовать. Если хотим атаковать их на марше, когда они уязвимы, то ждать больше нельзя.

Он увидел, как они смущены, а рвение начинает сменяться тревогой, ведь французы намного превосходили их числом.

– Думаю, лучше нам подождать Меркадье и его людей, – возразил Жан де Пре.

Этот рыцарь так много сражался бок о бок с Ричардом, что заслужил право высказать свое мнение. Его брат Гийом тоже считал, что нужно поостеречься, равно как и Морган, и некоторые другие.

Ричард выслушал всех.

– Конечно, лучше было бы нам иметь больше людей, – согласился он, когда последний договорил. – Но время против нас. Станет ли кто-то из вас отрицать, что нам следует помешать им подойти к Курселю?

Хотя никто не ответил, Ричард знал, что молчание не означает, что он победил опасения соратников.

– Да, их больше, – продолжал он. – Но это ведь французы.

Это вызвало смех, и король увидел, как хмурые взгляды сменяются улыбками. Ричард натянул поводья Ардженто, заметив, что тот косится на других боевых коней, а потом поднялся на стременах, чтобы все могли его слышать.

– Я обещаю, победа будет за нами. Почему? Потому, что у нас есть преимущество неожиданности. Потому, что мы сражаемся с Филиппом Капетом. И еще, – тут он широко улыбнулся, – потому что у нас есть я.

И, как часто бывало в подобных случаях, его нахальная отвага оказалась заразной. Теперь уже все смеялись, а когда он сказал, что спустя годы люди станут слагать легенды об этой кампании, ему верили.

* * *

Французская армия уже провела на марше много часов, и теперь сильно растянулась. Отставших было множество. Когда рыцари Ричарда внезапно набросились на них из леса с копьями наперевес, в рядах французов началось смятение. Некоторые рыцари пытались сплотить солдат, но в полной неразберихе их приказы оставались без внимания. Местные ополченцы сдались первыми – они не имели военного опыта и закалки и никогда прежде не сталкивались с конными рыцарями. Всадники Ричарда мчались стремя к стремени, сметая на пути все, как волна, и марш превратился в хаос.

Ричард издал новый боевой клич, объявляющий, что он обязан своей властью лишь Богу, и вскоре девиз «Dieu et mon droit!»[15] взвился над гомоном, подавив слабые ответные выкрики «Montjoie Saint Denis!»[16]. Впереди него рыцарь на гнедом коне пытался обуздать панику и вопил: «Назад! Ко мне!», пытаясь собрать людей для контратаки. Ричард дал волю Ардженто, и жеребец, заметив гнедого, заржал с первобытной яростью. Рыцарь, мишень Ричарда, обернулся на звук и, увидев несущегося на него короля, схватил копье. Но его лошадь отшатнулась при виде Ардженто, сбив прицел. Острие лишь скользнуло по щиту Ричарда, а сам рыцарь откинулся на луку седла под мощным ударом Ричарда. Ардженто снова заржал, бросился на гнедого, и когда тот встал на дыбы, у всадника не осталось шансов удержаться в седле. Он хлопнулся наземь с силой, достаточной, чтобы оглушить. Когда спустя мгновение рыцарь открыл глаза, его конь умчался. Перед ним, приставив к его горлу копье, стоял английский король.

– Сдаешься?

Ричард предпочитал стальной шлем с наносником, который не закрывал обзор и позволял врагам узнать, кто перед ними. На французском рыцаре был новомодный большой шлем, скрывавший лицо, и только когда тот поднял забрало, Ричард понял, что только что сшиб с коня товарища по крестовым походам.

Когда они прибыли в Святую землю, Матье де Монморанси было всего шестнадцать, но он повзрослел, дерясь с сарацинами, а Ричард его полюбил. Горячий юнец, которого он запомнил, теперь превратился в мужчину двадцати четырех лет, и больше не был союзником. Но в нем по-прежнему жил тот боевой дух – пленник смог весело улыбнуться и произнес:

– Раз уж я вынужден сдаться, то рад, что уступаю тебе, милорд: не стыдно быть сбитым с коня самим Львиным Сердцем.

Он поднялся на ноги, но пошатнулся – голова продолжала кружиться. Потом извлек из ножен меч и протянул Ричарду.

– Достаточно ли моего слова?

– Я не задумываясь приму слово от Монморанси, – заверил Ричард, отклоняя предложенный меч.

Минуту оба молча изучали друг друга, вспоминая время, когда Матье сражался за Бога, а не за французского короля. Копье Ричарда было все еще цело, и он отсалютовал молодому французу, зная, что может отпустить его, доверившись слову чести. А затем Ричард вернулся к битве, которая уже начинала более походить на разгром.

* * *

Последние шансы французов избежать поражения растаяли, когда Филипп предпочел бежать, а не объединить своих воинов вокруг себя. Когда он помчался к ближайшему своему пристанищу, замку в Жизоре, самые лучшие и храбрейшие остались, чтобы кровью купить королю время для бегства. Большая часть французов бросилась вслед за Филиппом, но часть его рыцарей образовала арьергард, чтобы защищать своего короля, жертвуя свободой и жизнью, потому что он был их сюзерен, и они не могли поступить иначе. Более сотни из них были взяты в плен Ричардом и его людьми, а когда на поле боя прибыл наконец Меркадье, его добычей стали еще тридцать храбрецов. Были захвачены и пехотинцы, и как позже сообщит Ричард епископу Дарема, еще и две сотни боевых коней, большинство в броне. В очередной раз Ричард бросил вызов судьбе и вышел победителем. Но победу омрачало то, что не удалось поймать французского короля.

Ричард и его люди преследовали французов чуть ли не до ворот Жизора. Он не захватил с собой осадных машин, поэтому не мог осадить замок, и удирающие французские воины знали, что, достигнув Жизора, окажутся в безопасности. Потеря этой огромной крепости была тяжелым ударом для Ричарда – во время его германского плена кастелян замка предательски сдал его Филиппу. Имя этого человека он привык использовать как ругательство, и до сих пор при виде высоких зубчатых стен Жизора его сердце сжималось. Ардженто был взмылен, они оба – и конь, и Ричард – забрызганы кровью, но не своей. Для Ричарда это был славный день полной и несомненной победы. Он сшиб с коней еще пару рыцарей, потом копье разломилось, и он переключился на меч, так свирепо прорубая дорогу через отчаянно защищавшихся французских рыцарей, что многие разбегались, увидев приближающегося Ардженто. Но едва показался Жизор, надежда догнать Филиппа умерла.

Ричард натянул поводья, дальнейшая гонка была уже бесполезна. Он опоздал, и этот жалкий молокосос от него улизнул! Вскоре к королю присоединилось еще несколько рыцарей, за ними и Меркадье. Все ликовали, боевой дух взлетел до небес от того, что они победили, получат богатый выкуп и, что самое главное, остались живы и смогут насладиться своим триумфом. Видя настроение Ричарда, они старались развеселить его такими злыми насмешками над королем Франции, что вскоре гнев Ричарда стал утихать, сменяясь неподдельным недоумением.

– Представить себе не могу, чтобы я бросил армию, покинул своих людей на произвол судьбы, спасая собственную шкуру. У Филиппа не просто нет чести, он лишен и стыда. Он должен… о Боже!

На мосту через реку Эпт столпились люди и лошади, на деревянном сооружении скапливались все новые и новые прибывающие беглецы, и мост уже начинал зловеще трещать, прогибаясь под весом такого множества солдат. На глазах у оцепеневших Ричарда и его рыцарей несколько пролетов не выдержали, и мост рухнул. Раздался громкий всплеск, потом послышались крики. Некоторым французам удавалось подгрести к берегу, другие цеплялись за сломанные сваи или лихорадочно хватались за плывущих лошадей.

Но многие сразу пошли ко дну под весом доспехов. Ричард уже видел раньше, как рушится мост, когда их с Филиппом армии пересекали Рону. Тогда он быстро организовал спасательные работы, и в реке утонули только двое. Однако понятно, что в этот сентябрьский день французам, тонущим перед спасительным замком, далеко не так повезло.

Те из них, кто еще не успел подняться на мост, охотно сдавались рыцарям Ричарда – ведь плен все же выглядел меньшим из зол. На противоположный берег выбирались промокшие, дрожащие люди, некоторых рвало тухлой водой, другие едва дышали. Один выкарабкался на мелководье, цепляясь за лошадиный хвост, но тут же потерял равновесие и был унесен течением. Утопленников не было видно, доспехи тянули ко дну как якорь. Река выиграла последнюю битву этого дня.

Ричард уже повернул вспять Ардженто, когда Меркадье окликнуло его.

– Смотри, милорд! – Он указывал куда-то на другой берег, но Ричард видел только, как едва не утонувшим солдатам помогают добираться до замка. Он часто шутил, что зрение Меркадье заставит любого сокола устыдиться, и теперь наемник опять доказал это, указывая в ту сторону: – Вон тот, в окружении суетливых священников – это французский король!

Ричард прищурился, прикрывая глаза от блеска воды и солнца.

– Божьи пятки! Да, Меркадье, сдается, ты прав!

Меркадье и не сомневался.

– Я увидел, как люди бросались в реку и плыли его спасать, и я подумал – что это за утопленник, такой важный, что из-за него другие рискуют жизнью. Как только его выловили, я сразу узнал эту плешь.

Ричард все еще злился, что Филипп от него удрал. Но пока он всматривался через реку в своего замызганного, промокшего насквозь соперника, в уголках его рта начала проступать улыбка.

– По-моему, купаться в Эпте ему не особенно понравилось. Он всегда вел себя так, словно умеет ходить по воде. Должно быть, это огромное разочарование – в конце концов обнаружить, что ты простой смертный.

Но истинные чувства Ричард выказал Моргану, когда подал своим людям сигнал уходить.

– Если бы под небом Господним существовала справедливость, мерзавец бы утонул.

* * *

В День всех душ Констанция д’Отвиль праздновала свой сорок четвертый день рождения, но знала, что он станет последним. Императрица умирала. Она была больна уже несколько месяцев, и даже доктора знаменитой медицинской школы Салерно не могли дать ей ни надежды на выздоровление, ни облегчить боль. Сначала было очень горько, ведь ей досталось всего чуть более года свободы, всего год правления на Сицилии. Год, чтобы избавить королевство от немцев, чтобы побыть рядом с сыном – привилегия, которой лишил ее Генрих, отдавший Фридриха вскоре после рождения под опеку графини Сполето. Один год, месяц и двадцать семь дней, чтобы побыть королевой, матерью и, благодарение Богу, вдовой. Мало времени. Совсем мало.

Она приняла это, как встречала все переломы в жизни – не дрогнув, без жалости к себе и без паники. Главное – ее сын, которому оставалось чуть меньше месяца до четвертого дня рождения. Она изгнала Маркварда фон Аннвейлера, которого Генрих сделал герцогом Равенны и Романьи. В мае она короновала Фридриха как короля Сицилии, предоставив Отто и брату Генриха Филиппу соперничать за имперскую корону. И Констанция обратилась к единственному человеку, которого считала достаточно могущественным, чтобы защитить ее сына – к новому папе Иннокентию III. В своей последней воле и завещании она назвала Иннокентия опекуном Фридриха, пока тот не достигнет совершеннолетия. Теперь, в свои, как она знала, последние часы, Констанция могла лишь молиться, чтобы этой меры оказалось достаточно и ее сын был в безопасности под защитой церкви, и чтобы он не слишком быстро забыл свою мать.

* * *

Джон не посетил рождественский двор брата в Домфроне, поскольку теперь, лишившись соперника в лице Отто, не чувствовал особой необходимости угождать Ричарду. Но вызовом матери пренебречь не смог. Едва его сопроводили в ее личные апартаменты в аббатстве Фонтевро, Джон сразу почуял неладное. Он был один, и хотя в очаге пылал огонь, комната показалась ему очень холодной.

– Ты все же пришел. Я не была уверена.

– Конечно, я пришел. Ведь ты посылала за мной, разве нет? – Улыбка Джона угасла. – Так что случилось? Почему ты на меня так смотришь?

– А ты как будто не знаешь! – Алиенора неподвижно стояла у очага, пока Джон не пересек комнату. Но как только он оказался в пределах досягаемости, она сделала два быстрых шага навстречу и ударила его по губам. – Ты дурак! Ты полный дурак!

Джон ахнул, и когда мать подняла руку, словно хотела ударить снова, схватил ее за запястье.

– Господи, матушка, что с тобой? За что ты на меня разгневалась?

– В самом деле, за что? Для тебя предательство естественно, как дыхание. А я, глупая, думала, что ты мог измениться! – Алиенора выдернула свое запястье и принялась вышагивать по комнате. – Больше четырех лет без промахов, четыре года верности. Ты доказал Ричарду, что не так никчемен, как он думал раньше, что ты способен не только устраивать интриги и заговоры. И все напрасно. Во имя Бога, зачем? Какой демон тобой овладел, почему ты все это отбросил?

– Я не знаю, о чем ты толкуешь. Что же я, по-твоему, сделал?

– О, довольно. Мы знаем. Филипп предал тебя – не правда ли, как забавно? Он прислал Ричарду сообщение, что ты опять строишь против него козни и предлагал альянс с французской короной.

– Ричард в это поверил? И ты поверила? – Джон растерялся. – Я не удивлен, что Ричард так легко готов заподозрить во мне самое худшее. Но ты, матушка… Видит Бог, от тебя я ожидал большего!

– Филипп утверждает, что у него есть письмо, написанное твоей рукой и подтверждающее твое участие в этой интриге.

– О, Бога ради! Да какое же еще доказательство моей невиновности требуется? Неужели ты думаешь, что я так глуп, что будучи каким-то образом вовлечен в измену, стал бы выдавать себя собственноручным письмом?

Алиенора ощутила первый укол сомнения.

– Твое оправдание звучит очень правдоподобно. Но ведь ты все и всегда отрицаешь, Джон.

– Вы с Ричардом поверили этому безумному обвинению лишь потому, что хотели поверить, матушка. Ты сама сказала – я потратил годы, чтобы вернуть расположение Ричарда. Думаешь, мне нравилось быть у него на побегушках, терпеть насмешки его друзей, зная, что он предпочел бы Артура, не будь бретонцы так глупы? Или думаешь, что я променял бы эти четыре года на такую фальшивую монету, как слово Филиппа? Господи, матушка! Ну что бы я выиграл, затеяв интригу с Филиппом? Мы оба знаем, что ему никогда не победить Ричарда на поле боя!

Алиенора никогда не видела Джона таким разгневанным, слишком злым, чтобы хитрить и изворачиваться. Это не была защита с расчетом смягчить королеву. И столь хладнокровная и беспощадная честность убедила Алиенору больше, чем любое возмущенное заверение в преданности. Да и сама аморальность аргументов Джона выглядела весьма убедительно.

– Где сейчас Ричард? До сих пор в Домфроне?

Алиенора больше не сомневалась. Ничто не могло лучше подтвердить невиновность Джона, чем то, что он готов найти Ричарда. Когда Джон бывал виноват, последнее, чего ему хотелось – это предстать перед обвинителями, столкнуться с теми, кого он предал.

Алиенора испытала невообразимое облегчение. За ее готовностью поверить в виновность Джона крылось воспоминание о длинном списке его измен и клятвопреступлений, но отчасти это был страх, что она ошиблась в нем и он не такой прагматик, как ей казалось. Если он в самом деле что-то затевал против них вместе с Филиппом, значит у него безнадежно не в порядке с головой, и о наследовании короны не стоит заводить даже речи. Но Алиенора отталкивала от себя подобные заключения, поскольку они означали конец всем ее надеждам на продолжение анжуйской династии, мечтам, что поддерживали ее даже в худшие времена. Руководили они и ее супругом.

Алиенора резко опустилась в мягкое кресло.

– Слава Богу, – сказала она просто, но с чувством, достаточным, чтобы смягчить нанесенную Джону обиду.

– Ну конечно, я принимаю твои извинения, матушка, – сухо ответил он.

Праведное возмущение было глубоко чуждо его характеру, чересчур ироничному, чтобы испытывать высоконравственное негодование. Теперь, когда принц уже не боялся ответственности за грех, в котором на самом деле не виноват, Джон начинал видеть в своем положении нечто извращенно-забавное.

– «Не будь слишком строг и не выставляй себя слишком мудрым»[17], – он процитировал Екклесиаста и ухмыльнулся. – Но что я могу поделать? В конце концов, часто ли мне удавалось раскрыть душу под твоим взыскательным оком… и после этого остаться в живых?

Алиенора не могла не улыбнуться в ответ.

– Что за колдовство ты используешь, чтобы выдать свои пороки за добродетель? – Она кивнула в сторону стола. – Принеси мне перо и пергамент. Тебе понадобится лично встретиться с Ричардом и заверить его, что ты невиновен – на этот раз. Но если он будет знать, что я тебе верю, это поможет.

После его ухода она откинулась на спинку кресла и потерла виски – голова пульсировала от боли. Беренгария никогда не родит Ричарду сына. А он никогда не захочет избавиться он нее. Поэтому Джон – это все, что у них остается.

Глава XIV

Замок Шинон, Турень

Март 1199 г.

В воздухе ощущался холод, предвестие зимы, так долго медлившей с приходом. Устав звать слуг, Ричард потерял терпение, сам прошагал к очагу и щипцами разворошил огонь, вернув его к жизни. Потом, вернувшись на место, он продолжил рассказ о январской встрече с королем Франции, которую устроил новый папский легат, Пьетро ди Капуа.

– Я взял лодку, чтобы подняться по реке от замка Гайар, но Филипп отказался присоединиться ко мне на борту. Видимо, после купания в Эпте он с подозрением относится к рекам, так что он остался в седле, и мы перекрикивались через реку. Напрасная трата времени и слов.

– Но вы ведь договорились о перемирии на пять лет, – напомнила Алиенора.

Король устало покачал головой.

– Нам известна цена этого перемирия – фальшивая монета, не стоит и медного фартинга. Но новый папа твердо нацелился на заключение мира, и потому его легат выдвинул новое предложение: чтобы сын Филиппа взял в жены мою племянницу.

– Сестру Артура?

– Нет, одну из дочерей Леоноры. Я им ответил, что рассмотрю эти новые условия только по возвращении из Лимузена.

Он уже говорил Алиеноре о своей предстоящей кампании. Граф Ангулемский и его сводный брат, виконт Лиможский снова снюхались с королем Франции, и Ричард намеревался проучить их, чтобы они усвоили, как высока цена за подобное предательство. Алиенора всю жизнь имела дело с мятежными баронами юга, и знала, что такие уроки живут в памяти не дольше изморози, и была уверена, что Ричарду это тоже известно. Но короли делают, что должны.

– Я слышала, папский легат вызвал у тебя гнев?

– Довел, клянусь Богом. Этот недоумок посмел требовать, чтобы я отпустил на свободу Бове, настаивал, что тот под защитой церкви.

– А правда, что ты грозился его кастрировать, Ричард?

– Это он так сказал? Впрочем, мне кажется, что если кастрировать некоторых служителей церкви, обществу это пойдет на пользу – по крайней мере, размножаться не будут. На самом деле я не грозился сделать из него каплуна, просто напомнил, что от моего справедливого гнева его хранит только звание легата. Но он стремглав бросился обратно в Париж, так быстро, будто боялся за свои жалкие гениталии.

Сарказм Ричарда не мог скрыть глубины его гнева, и он перешел к обличению папства.

– Церковь ничего не сделала для меня, пока я был в плену в Германии, а мою страну опустошали французский король и Джонни. Однако теперь сердца у них обливаются кровью за это дьявольское отродье Бове. Нет, он больше никогда не увидит солнечного света, по крайней мере, пока я дышу.

Алиенора испытывала противоречивые чувства относительно судьбы епископа Бове. Как королева она понимала, что его продолжающееся заточение усугубляет конфликт с новым папой, а это плохо, но как мать не имела ни капли жалости к плененному прелату. Однако держала свое мнение при себе, поскольку знала, что принято оно не будет: даже явись сам архангел Гавриил просить об освобождении Бове, Ричард не внял бы ему. Вместо этого она ухватилась за упоминание младшего брата.

– Кстати, о Джоне… Он нашел тебя, как обещал?

– Нашел, на следующий день после Богоявления, и клялся всем самым святым – что в случае Джонни где-то ниже пояса – что не строил козней против меня. Вот это новость – он хоть раз и вправду оказался не виноват в том, в чем его обвиняют. Со своей обычной склонностью к жестам братец отправил к французскому двору двоих рыцарей, чтобы формально снять обвинение, но никто не пожелал принять его вызов.

Ричард прервался, чтобы налить им вина.

– Ты знаешь, где он сейчас? – спросил он, глядя на мать с сардонической усмешкой. – Навещает нашего племянника в Бретани.

Алиенора вскинула брови:

– С какой стати?

– Он напомнил мне, что никогда не встречался с Артуром, и теперь, когда мальчик вернулся из Парижа, решил, что настало время присмотреться к нему. Зная Джонни, осмелюсь сказать, что кроме того, он развлекается, изображая лису в курятнике. Подумай сама, как Констанция и ее бретонцы отреагируют на его неожиданное прибытие? Наверняка, решат, что он задумал недоброе, но что именно? Могу поклясться, никто из них не заснет спокойно, пока Джонни не уедет.

– Джонни неплохо умеет прогонять сон, – холодно ответила Алиенора. – Ричард… Недавно я получила тревожащее послание от епископа Ажанского. Он пишет, что граф Тулузский не слишком успешно справляется кое с кем из своих мятежных вассалов и склонен быть чересчур снисходительным, и Джоанна подталкивает его к более жестким мерам. Раймунд был в отъезде, когда взбунтовался владетель Сан-Феликса, и Джоанна, вместо того чтобы дождаться возвращения мужа, предпочла сама повести войско и взять в осаду замок Ле-Кассе.

Алиенора говорила с таким неодобрением, что Ричард поспешил поднести к губам кубок с вином, чтобы спрятать улыбку.

– Что ни говори о нашей девчонке, но храбрости ей не занимать.

– Да, храбрости через край. Только встала с постели после рождения дочери, и уже подвергает себя подобной опасности. Мятежники подкупили нескольких рыцарей Раймунда, и те подожгли ее осадный лагерь. Джоанна едва уцелела.

Ричард нахмурился:

– Надеюсь, Сен-Жиль проследил, чтобы эти подлые псы заплатили за предательство кровью.

– Епископ не рассказал, как повел себя Раймунд. Но сомневаюсь, чтобы граф сильно обрадовался тому, что Джоанна подверглась такому риску. Но что он мог сделать?

– Скажу так, у меня никогда не хватало сил удержать Джоанну в узде, так что не думаю, что и у Раймунда получится. Она, если на то пошло, вся в тебя. Но я согласен, нам нужно поговорить с ней. Как только я разделаюсь с этими иудами в Лиможе, приглашу Джоанну и Раймунда ко двору. Быть может, втроем мы сможем убедить ее, что осада замков – это не женское развлечение.

Алиенора надеялась на это. Брат мог бы гордиться упрямой смелостью сестры, но многие ли мужья станут такое терпеть? Браки, даже самые крепкие, гораздо более хрупки, чем большинство людей себе это представляют, и если ей удастся уберечь дочь от повторения собственных ошибок, то надо постараться это сделать.

– Не слишком задерживайся в Лимузине, Ричард.

– Твои слова да Богу в уши, матушка, – улыбнулся он.

* * *

Шалю-Шаброль угнездился на вершине невысокого холма над рекой Тардуар, которую правильнее было бы называть ручьем, а городок вокруг замка – деревней. Один из тех замков, которые виконт Эмар поставил для охраны дороги Лимож-Перигор, выглядел не особо внушительно – маленькая крепость с круглой каменной башней и десятком домов, обнесенных двойным рвом. Замок был поручен виконтом сеньору Монбрена Пейре Брену, и схваченный бродячий торговец уверял, что за стенами укрылось не более сорока человек. Люди Ричарда не ожидали тут серьезного сопротивления. Это была всего лишь первая цель из многих – Ричард пригрозил сровнять с землей все крепости виконта, чтобы у Эмара не осталось ничего, кроме обгорелых руин, пепла, обломков и сожалений. Виконт уже в пятый раз поднимал мятеж, и Ричард твердо решил, что этот раз станет последним.

* * *

Тот мартовский день выдался необычно теплым даже для Лимузена, и арбалетчики Ричарда, стрелявшие по стенам Шалю, сняли плащи. Стрелки прикрывали саперов, которые уже три дня вели подкоп под стены замка. Морган не думал, что осада затянется. Защитники уже выразили согласие сдаться при условии, что им сохранят жизнь, конечности и оружие, но Ричард отклонил предложение.

Вспомнив об этом, Морган покачал головой, думая, что этим глупцам следовало бы знать – Ричард всегда требует от мятежников безоговорочной сдачи, и только тогда может проявить к ним милость. Так произошло с Дарумом в Святой земле, с Тикхиллом, Нотингемом, Лошем и дюжинами других замков, которые он отобрал у вассалов и кастелянов французского короля. Морган попытался, но так и не смог вспомнить случай, когда Ричард не потребовал бы капитуляции без всяких условий, хотя осад было столько, что не сосчитать. Пять лет непрерывной войны, жестокой и не утихающей. Взглянув на ястреба, реющего высоко над головой, он думал о том, что будет с ним, если Англия и Франция когда-нибудь договорятся о мире, если Ричарду станет не нужен его меч.

Морган решил, что мог бы тогда поселиться в своем поместье в Нормандии, жениться, нарожать детей. В конце концов, в феврале ему исполнилось тридцать пять, и он потерял надежду переубедить Мариам. Он вдруг понял, что за последние недели все чаще задумывается о семье. И почему бы нет? От валлийской родни он оказался оторван, и вполне естественно стремление обзавестись собственной семьей. Вот только насколько вероятно, что голубь мира когда-нибудь спустится на этот берег Узкого моря? Но все-таки это может случиться, ведь сейчас французский король испытывает жесткое давление с двух сторон – и на поле боя, и на поприще дипломатии. Пусть у Филиппа немало изъянов, но он совсем не дурак. Он должен понять, что для него настает время зализывать раны, особенно сейчас, когда папа грозит наложить на Францию интердикт за отказ и дальше притеснять злополучную Ингеборгу.

Командный шатер Ричарда был уже совсем рядом, и Морган ускорил шаг. Но застал только Арна, старательно втирающего гусиный жир в пару кожаных сапог Ричарда.

– Ты только что разминулся с королем, милорд, – с робкой улыбкой произнес он. – Поужинав, государь взял арбалет и пошел смотреть, как идут дела у саперов.

Морган нахмурился, увидев брошенную поверх сундука кольчугу Ричарда.

– Он хотя бы щит взял?

Арн понурил голову, словно безрассудство короля было в чем-то и на его совести.

– Я напоминал ему про доспехи, милорд, но…

– Но с таким же успехом ты мог бы приказать солнцу не вставать на востоке. – Морган невесело усмехнулся.

– Он надел шлем. – Арн отставил сапоги и бросил на валлийца испытующий взгляд.

Парень не мог похвастать знатным происхождением – сирота, почти без образования и без будущего. Ему предстояло прожить жизнь и умереть в маленькой австрийской деревне, ни разу не уехав от дома дальше, чем на двадцать миль. Но Бог судил иначе – отправил Арна в Святую землю, отдал в услужение к великому королю. Морган родился лордом, в его жилах бежала королевская кровь. Однако Арна объединило с Ричардом, Морганом и Гийеном нечто, чего не доводилось пережить никому из обитателей христианского мира: они побывали в аду у Генриха фон Гогенштауфена и проложили дорогу обратно. Арн по сей день носил шрамы – на шее, на лице и в собственной памяти, и это давало ему право без робости разговаривать с кузеном короля.

– Король сказал мне, что в Шиноне ты получил от брата письмо, где сказано, что твои родители умерли. Мои соболезнования, милорд.

Даже две недели спустя Морган все еще отказывался в это поверить. Он понимал, что упорствовать нет смысла – отец дожил до поистине преклонного возраста в восемьдесят зим, и мать Бог благословил долгим веком. Это должно было утешать, и он надеялся, что со временем так и будет. Бог благоволил к ним обоим и, кроме того, оказал великую милость: уберег от разлуки и горя, неизбежных для тех, кто имел смелость любить. Ранульф скончался во сне, а спустя неделю больная жена отправилась вслед за ним к вечному блаженству – Морган был уверен, что в чистилище их души пробудут недолго, если вообще туда попадут.

– Спасибо, Арн. Сначала я горевал, что меня рядом с ними не было, и я не мог проводить их. Они скончались на Крещенской неделе, а я и не знал. Так что еще два месяца я думал, что они дышат, улыбаются, возносят молитвы и чувствуют на лицах тепло солнца Уэльса – что бы ни болтали досужие языки, солнце иногда светит и в наших краях. Разве стали они для меня не такими живыми в те два месяца, когда я не знал? Мы живы в воспоминаниях, парень, в наших деяниях и молитвах, и, прежде всего, в тех, кого любим.

Арн не был уверен, что понял, но пробормотал обязательное «упокой их Господь» и пообещал добавить имена Ранульфа Фиц-Роя и Рианнон ферх Родри к списку тех, за кого он молится каждую ночь – Арн знал, что в молитвах есть сила, даже таких немудреных, как его.

– Ну ладно, Арн, – улыбнулся Морган, решив отринуть печаль. – Давай-ка поищем нашего заблудшего короля. Тащить с собой для него доспехи нет никакого смысла, но мы хоть сможем напомнить ему, что даже львы промокают под дождем.

* * *

День, последняя пятница марта, уже угасал, и небо над горизонтом пламенело, как угли в угасающем очаге. Однако Ричарду еще хватало дневного света, чтобы определить слабые места замка Шалю. Его саперы, действуя под прикрытием дощатого щита на колесах, усердно трудились, подкапывая стены замка. Углубившись достаточно, они укрепят пещеру бревнами, потом заполнят топливом и подожгут. Когда бревна прогорят, стена обрушится вместе с ними. Но это требовало времени, которое Ричард не хотел тратить. Чем скорее он захватит Шалю, тем раньше его армия сможет двинуться к цитаделям Эмара в Нонтроне и Монтагю. Поэтому они с Меркадье разведывали защиту замка, чтобы оценить, возможно ли взять Шалю приступом.

Один из сержантов Ричарда держал большой прямоугольный щит, и Ричард с Меркадье, укрывшись за ним, обсуждали, где замок уязвимее для атаки. Вскоре к ним присоединился Вильгельм де Браоз. Он владел баронетством в Брамбере и обширными землями в Уэльсе, где приобрел среди валлийцев репутацию человека без чести. Но при своей беспощадности был умелым военачальником и справно служил Ричарду в роли шерифа Херефордшира и королевского судьи, создав непроницаемый рубеж для вечно беспокойных валлийцев.

– У тебя мало шансов им воспользоваться, сир, – сказал де Браоз, бросив взгляд на арбалет Ричарда. – Наши стрелки уже почти целый день не подпускают к стенам защитников крепости – всех, кроме одного сумасшедшего возле надвратной башни.

Ричард поднял бровь.

– Почему ты зовешь его сумасшедшим, Уилл?

– Посмотри сам, монсеньор.

Лорд Марки вытянул руку, и король напрягал глаза, пока не рассмотрел на стене одинокого человека. Ричард разразился смехом – вражеский арбалетчик использовал вместо щита огромную сковородку и с удивительной ловкостью отражал с ее помощью летящие в его сторону болты. Де Браоза и Меркадье не удивила такая реакция государя – они знали, что безумная смелость обязательно привлечет его внимание. Но слова «рыцарская отвага» звучали для этих двоих так же чуждо, как наречия далекого Катая. В размахивающем сковородкой малом они видели не более чем досадную помеху, с которой рано или поздно следует покончить.

Когда арбалетчик отразил импровизированным щитом очередную стрелу, Ричард приветствовал его шутливым салютом. Он все еще смеялся, когда стрелок прицелился, потому запоздал спрятаться за щит. Болт ударил его в левое плечо, чуть повыше ключицы. Удар был так силен, что король пошатнулся, но устоял на ногах, ухватившись за край щита. Он еще не чувствовал боли, но перенес достаточно много ранений, и знал, что она не заставит себя ждать. Первой мыслью было облегчение, что смеркается быстро и никто из воинов не заметил, как его ранили. Рядом с ним были лишь Меркадье и Браоз, и только они видели, что случилось. И хотя их смятение было очевидно даже при угасающем свете, Ричард знал – они опытные бойцы и не станут шуметь, не позволят остальным узнать, что в короля попали.

– Идемте со мной, – тихо скомандовал он и вовремя спохватился дать распоряжение сержанту: – Одо, оставь пока здесь мой щит.

Ричард порадовался, что голос звучал естественно, словно с ним все в порядке, а также что не отправился осматривать защиту замка верхом – он понимал, что не смог бы взобраться в седло без помощи. Меркадье и де Браоз двинулись рядом с ним, своими телами закрывая короля от любопытных глаз. Ему удавалось держать ровный шаг, но к тому времени, как они достигли его шатра, ноги стали подкашиваться, а рука начала неметь.

Арн отсутствовал, внутри шатра было темно. У де Браоза был при себе фонарь и от его свечи он зажег масляную лампу. Ричард рухнул на кровать, и его спутники закрыли полог шатра. Меркадье уже извлек кинжал. Наклонившись, он принялся осторожно разрезать тунику Ричарда в месте, откуда торчал болт. Несколько ловких движений, и вскоре за ней последовала льняная рубаха. Меркадье выпрямился, помедлил, чтобы перевести дыхание. Ему и раньше случалось извлекать из ран стрелы и болты, но только когда не было иного выбора, ведь такое дело лучше оставить хирургам. Тем временем Ричард дотянулся до древка и дернул.

– Нет, погоди! – выкрикнул Меркадье, но опоздал. Раздался треск, и деревянное древко переломилось в руке государя.

В следующее мгновение все умолкли. Ричард никогда не отрицал, что необдуманные действия – это один из худших его недостатков. Но никогда король так сильно не сожалел, что подчинился порыву – без всякой необходимости он только что осложнил извлечение наконечника болта.

Поднялся полог шатра, вошли Арн и Морган, а вслед за ними Ги де Туар.

– Сир, я видел твой щит, – сказал Арн. – Позволь принести… О, mein Gott![18]

Сдавленные восклицания Ги и Моргана так же быстро затихли при виде обломка древка в руке Ричарда.

– У тебя всегда наготове хирург для твоих людей, Меркадье, – наконец сказал он. – Лучше тебе его позвать.

* * *

Когда армия Ричарда подошла к Шалю-Шабролю, лишь немногие из жителей деревни укрылись в замке, зная, что тот долго не продержится. Остальные бежали в лес, прихватив скот и свои жалкие пожитки, сколько могли унести. Дом священника был мал, всего из двух комнат, и меблирован скудно. Зато имел стены из камня, окна со ставнями и очаг, что делало домик просто роскошным в сравнении с соседскими. Хотя при осадах Ричард обычно предпочитал свой шатер, временами он занимал ближайший дом, поэтому теперь его соратники надеялись, что среди солдат не пойдут разговоры.

Когда все собрались в тесном пространстве, вооружившись множеством факелов, в комнатке быстро сделалось душно. Арн суетился, добывая вино, воду, одеяла, полотенца и свечи, и Морган ощутил укол зависти – парень хоть был при деле. А все, что оставалось другим, это дожидаться прибытия хирурга из отряда Меркадье. Ричард откинулся на постель, прикрыв плечи плащом. Лицо короля не выдавало ни его мыслей, ни боли, которую он наверняка уже чувствовал. Вильгельм де Браоз и Ги де Туар стояли, прислонившись к стене, а Гийен оседлал шаткое кресло. Пока только он один был допущен к этой опасной тайне, но Морган понимал – остальным тоже придется сказать.

Не в силах больше терпеть молчание и неопределенность, Морган прошагал к столу и до краев наполнил кубок вином из кувшина. «Практичный народ – эти валлийцы», – подумал Ричард, принимая чашу. Он осушил ее несколькими большими глотками. Вино – плохая поддержка, но все же лучше, чем ничего. Правда, есть еще гнев, но тут и он помогал не сильно, поскольку большей частью был направлен на него самого, на его проклятую бессмысленную беспечность. Присутствовала и некоторая боязнь, физический страх сурового испытания, которое ждет впереди. Ричард ненавидел признаваться, что испытывает страх, даже перед самим собой, и потому искал облегчения, проклиная отсутствующего хирурга Меркадье и требуя объяснений, почему требуется так много времени, чтобы найти этого малого.

– Должно быть, удрал и напивается до беспамятства с парой лагерных шлюх!

В этот момент дверь отворилась, и Меркадье ввел хирурга. На первый взгляд, доверия тот не вызывал – нарядный и чисто выбритый, он больше походил на процветающего торговца, чем на человека на службе у пользующегося дурной славой капитана наемников, но был так бледен, что зеленовато-серым цветом лица сам смахивал на больного. Верхнюю губу хирурга покрывали капельки пота, и он не отрывал взгляда от собственных ног. Морган на миг испугался, что лекарь и в самом деле во хмелю. Но присмотревшись, понял – нет, он не пьян, только напуган.

– Это мастер Гюйон. – Поскольку хирург продолжал молчать, Меркадье бросил на него пронзительный взгляд, одновременно и испепеляющий, и ледяной. А потом рявкнул: – Хочешь, чтобы король счел тебя немым?

Морган понял, что хирург боится Меркадье не меньше, чем короля. Он пожалел бы этого человека, если бы на кону сейчас не стояла жизнь Ричарда.

На подкашивающихся ногах мастер Гюйон вышел вперед и опустился перед Ричардом на колени.

– Можно мне осмотреть твою рану, милорд? – смиренно спросил он.

– Вряд ли ты сможешь извлечь болт, если не осмотришь рану, – огрызнулся Ричард. Манеры этого типа не внушали доверия. Но это все, что у них сейчас есть, ведь они не могли позволить себе просить виконта Лиможского прислать одного из своих врачей.

Мастер Гюйон поставил на стол сундучок с инструментами. Они были обычными для его ремесла – лекари пренебрежительно называли хирургов ремесленниками. Можно подумать, хоть один из этих напыщенных индюков не поджал бы хвост, столкнувшись с такой проблемой. Он бросил взгляд на содержимое сундучка: стамеска, зонд, клещи, большой нож, пила, зажимы, лезвия, крюки, молоток, стержни для прижигания, пинцеты, плоскогубцы, иглы и нитки, лопатка для извлечения обломков кости, трепан для высверливания отверстий в черепе.

Гюйону не было нужды гадать, какой из инструментов использовать. Он уже это знал: клещи, чтобы извлечь болт, а если не удастся – нож, чтобы его вырезать. Но ему требовалась пара минут, чтобы успокоить нервы. Хирург никогда не страдал от недостатка уверенности в своих навыках, но сейчас чувствовал себя как на первой операции.

– Мне понадобится как можно больше света, – сказал он, и юноша метнулся вперед, чтобы подержать над кроватью масляную лампу.

Первый взгляд Гюйона на рану подтвердил его худшие опасения. Древко было сломано близко к входному отверстию, щипцами не захватить. И рана уже начинала синеть – плохой знак. Но и это еще не все. Король разделся до пояса, и Гюйон видел, что за годы, прошедшие после ранения в колено, он набрал вес, а этот избыток плоти еще усложнит хирургу поиск и извлечение наконечника болта. С такой раной можно справиться тремя способами, и два из них Гюйон исключил сразу. Хирурги часто пытаются протолкнуть стрелу наружу сквозь тело, но даже если бы древко осталось цело, с такой раной как у короля, это было бы невозможно. Многие предпочитают подождать несколько дней, пока ткань вокруг раны не начнет гнить, что сделает извлечение легче. Гюйон был не согласен с подобным методом, зная по своему опыту, что такая задержка часто приводит к нагноению раны, а когда это случается, пациент почти наверняка умирает.

– Боюсь, сир, придется мне его вырезать.

– Я и не ждал, что ты извлечешь наконечник при помощи заклинания. – Ричард быстро пришел к заключению, что этот тип труслив и несведущ. – Принеси мне еще вина, Морган. Я уже наделал довольно ошибок, и не собираюсь добавить к ним наблюдение за операцией, будучи совершенно трезвым.

Ричард подготовился к тому, что, как он знал, станет весьма неприятным опытом, осушив еще кувшин.

– Арн, ты не мог бы найти для меня то, что можно зажать в зубах?

С того момента, как войдя в шатер понял, что Ричард ранен, Арн обнаружил, что не в состоянии говорить. Горло туго сжимало, он не мог произнести ни слова и молча протянул Ричарду пару кожаных перчаток.

В этот миг время как будто переломилось, и на один ужасный момент Арн перенесся на венский рынок, в тот черный декабрьский день, когда его выдали такие же богато украшенные перчатки, которые мог носить лишь король. Он подавил желание перекреститься, на лбу выступил пот. Как он мог быть так глуп? Разве есть предзнаменование хуже перчаток? Он выхватил их обратно с криком:

– Погоди, сир! Кусок дерева будет лучше…

Их глаза встретились, и Арн подавил рыдание. Он был уверен, что Ричард прочел его мысли – голос зазвучал мягче, он даже смог слабо улыбнуться:

– Не надо дерева. Сегодня мои дела идут так, парень, что я, скорее всего, сломаю зуб.

Гюйон дорого заплатил бы, чтобы самому осушить тот кувшин с вином. Снова подходя к постели, он чувствовал, как спину сверлит взгляд Меркадье.

– Мне нужно больше света. Не мог бы ты лечь ровно, государь? – Он колебался, не зная, как сказать то, что должен, и не нанести оскорбления. – Мне кажется, будет лучше, если при операции использовать путы.

В ответ на это Гюйон получил от короля взгляд резкий, словно удар ножом.

– Думаешь, это моя первая рана в бою? Меня не понадобится держать, – сказал Ричард таким ровным и угрожающим тоном, что хирург не рискнул дальше спорить.

Морган, Гийен и Ги принесли факелы и подняли над кроватью, отчего стало больше не столько света, сколько тепла, и появились зловещие тени, прибавившие Гюйону тревоги. Он предпочел бы провести операцию в собственной хирургической палатке и при дневном свете, а лучше – вообще не проводить. Гюйон безмолвно вознес молитву о том, чтобы Господь благословил его труды успехом, и взялся за нож.

Когда он принялся расширять рану, Ричард вздрогнул и вцепился зубами в перчатку, но не уклонялся от острого лезвия скальпеля, как обычно делали пациенты Гюйона. Из раны потекла кровь, и хирург потянулся за полотенцем. Пот уже начинал жечь глаза. Здесь многое может пойти не так. Если он перережет артерию, король тут же истечет кровью. Венозное кровотечение может оказаться не столь быстрым или опасным, но его будет трудно остановить.

– Держи лампу ближе, – сказал он Арну, поскольку ее мерцающий огонек был все-таки безопаснее коптящего факела. Лекарь взял зонд, вытер большую часть крови, закрывавшую обзор. Гюйон не ждал, что рыцари поймут, что он им говорит, просто имел привычку комментировать вслух свои операции, усвоенную еще с дней учения.

– Похоже, стрела пробила ключицу и вошла в мышцу перед лопаткой.

Он знал латинские названия этих костей – clavicle и scapula, – но, как и большинство хирургов, черпал знания не в аудиториях, его практические навыки и знания были получены на поле боя и в хирургической палатке, а потому предпочитал использовать термины, которыми воспользовались бы его пациенты.

Опять переключившись на нож, он расширил разрез. Его удивляло, что Ричарду до сих пор удавалось держаться спокойно. Челюсти сжимались очень крепко, и Гюйон подумал, что им придется потом выковыривать эту перчатку из зубов раненого, жилы на шее натянулись веревками, тело дергалось, когда нож вонзался в плоть. Но держался король очень мужественно – большинство пациентов дико корчились бы, даже будучи привязанными.

Теперь Гюйон увидел то, что осталось от древка, и полез за щипцами. Если его получится захватить, быть может, удастся вывести наконечник наверх и наружу. Но надежда жила недолго – его усилий не хватило. Все шло, как он и боялся – стальной наконечник глубоко застрял в мышцах, стиснутый между лопаткой и грудной клеткой.

– Сир, – в отчаянии произнес он, – наконечник не сдвинуть с места. Мне придется его вырезать, что причинит тебе ужасную боль.

Ричард уже насквозь промок от пота, грудь тяжело вздымалась при каждом вдохе. Речь, заглушаемая перчаткой, искажалась, но Гюйон понял. Он прикрыл глаза, перекрестился, бросил взгляд на Меркадье и Вильгельма де Браоза – только у них в руках не было факелов.

– Будьте готовы удерживать короля, если понадобится, – сказал он им, и прежде чем Ричард успел возразить, потянулся за скальпелем. «Святой Искупитель, Агнец Божий, смилуйся над твоим слугой, направь мою руку».

То, что за этим последовало, мерещилось Гюйону до конца его дней. Он будет с колотящимся сердцем вскакивать по ночам, вспоминая жар факелов, кровь, собственные дрожащие руки и панику, растущую по мере того, как он безуспешно пытался извлечь железное острие, уверенный, что если Ричард умрет, он заплатит за это жизнью. Меркадье об этом позаботится. Но тем не менее, капитан и тот, другой лорд, выполняли команды хирурга и удерживали короля, когда тело, в конце концов, отказалось подчиняться воле последнего и попыталось вырваться из-под острого лезвия. К счастью, скоро он от боли лишился сознания – единственное благодеяние, оказанное судьбой в эту ночь им обоим, и королю, и хирургу.

Наконец, с нечеловеческими усилиями Гюйон вырезал достаточно плоти, чтобы открылся наконечник – смертоносный кусок железа длиной с ладонь. Установив зажимы, он еще раз произнес про себя молитву, а потом дернул изо всех сил. Наконечник с брызгами крови вырвался на свободу, а Гюйон отшатнулся назад и вынужден был ухватиться за стол для поддержки. Юнец по имени Арн побледнел, и его вырвало, да и светловолосый рыцарь, которого называли Ги, выглядел так, словно вот-вот последует его примеру. Гюйон знал, что один из присутствующих кузен короля, и собрал все силы, чтобы отразить обвинения. Но тот сказал только: «Ты сделал, что мог», – и Гюйон почувствовал такую признательность, что готов был обнять этого человека.

Меркадье склонился над кроватью, пальцы его нашли пульс на шее короля.

– Еще жив, – сказал он, и Гюйон услышал предупреждение в этих коротких словах. Собравшись с силами, он взял один из кувшинов с вином и вылил на рану. Когда он попросил принести горшки с мазями и травяными бальзамами, Арн вытер рукавом рот и поспешил за ними. Все пристально наблюдали, как Гюйон смешивает в воде буквицу и окопник, объясняя, что эти вот травы, сарацинский корень и чистец, способствуют заживлению. Когда получилась густая паста, он нанес ее на тонкую ткань, и кузен короля помог поднять безвольное тело Ричарда, чтобы лекарь смог закрепить компресс. Гюйон ждал, что спросят, почему он не зашил рану, но все молчали, и он понял, почему. Эти рыцари видели много боевых ран, и потому знали, что предпочитают оставлять глубокие колотые раны открытыми, чтобы гной мог выходить.

К тому времени как все было кончено, хирург дрожал от усталости.

– Король должен проспать всю ночь, – устало произнес он. – Я принесу постель и расположусь в соседней комнате.

– Я отправлю с тобой человека принести все, что понадобится.

Гюйон пробормотал слова благодарности, хотя понимал, что предложенный Меркадье помощник является, на самом деле, его охранником. Но он так устал, что когда Морган спросил, поправится ли король после ранения, не смог собраться с силами и солгать.

– Я не знаю, милорд, – сказал лекарь. – Видит Бог, я не знаю.

Глава XV

Шалю-Шаброль, Лимузен

Март 1199 г.

Ричард проснулся в мире боли. Болело все тело, а плечо просто горело огнем. Не успел он открыть глаза, как кто-то вскрикнул и постель тут же окружили люди: Арн, Морган, Гийен. Вид у них был такой несчастный, что он едва не поверил, что эта убогая незнакомая комнатушка находится в доме вдовы пивовара в Эртпурхе, но вскоре к нему вернулись воспоминания о вчерашней неумелой операции.

Соратники не спрашивали, как король себя чувствует, это и так было очевидно. Вместо этого они постарались сделать то немногое, что могло бы улучшить его положение. Объяснив, что хирург счел за благо оставить его в окровавленной постели священника, соратники сообщили Ричарду, что принесли из шатра его собственную кровать и могут помочь ему перебраться в нее, если он желает. Посмотрев на влажные, грязные простыни, король пожелал, но вскоре обнаружил, что тело его не слушается, и такая простая задача, как смена постели, оказалась не легче зимнего перехода через Альпы. Потратив на нее все силы, он чувствовал себя слабым, как новорожденный ягненок. Вот кто он теперь: не лев, а ягненок, отданный на милость пастухов.

Он признавал, что его пастухи не лишены заботливости. Они кружили вокруг кровати, подавая то кубок вина, то ночной горшок, пока Арн сворачивал соломенный матрас священника. Ричард хотел предупредить, чтобы парень соблюдал осмотрительность – никто не должен видеть эти пятна крови, но понял, что в этом нет необходимости. Все прекрасно понимали, как важно держать в секрете рану короля от его солдат, защитников замка, от французов. Ричард чувствовал легкую тошноту, но жажда победила, и он выпил несколько глотков вина. Тут отворилась дверь и в покои ворвался мясник – такова была первая раздраженная мысль Ричарда при виде хирурга.

Мастер Гюйон сразу схватил ночной горшок. Хотя хирурги, в отличие от прочих лекарей, не считали урину жизненно важным диагностическим инструментом, он полагал, что по моче пациента всегда можно узнать что-нибудь полезное. Собираясь с духом, чтобы снять повязку и взглянуть на рану, он щупал у больного пульс, искал признаки лихорадки и болтал невпопад. Когда он наконец решился и проверил рану, то ощутил, как от облегчения подогнулись колени: заражения не было. Хирург понимал, как мало это значит: ему приходилось видеть, как в одних случаях нагноение происходит буквально за несколько часов, а в других – через неделю. Но каждый день, пока рана Ричарда не выказывает признаков гниения, отдаляет короля и самого лекаря от пропасти. Понимая, что его присутствие неприятно Ричарду, мастер Гюйон забился в угол и занялся изучением образца урины, оставаясь в таком напряжении, что когда в комнату влетел, хлопнув дверью, Меркадье, подскочил и едва не пролил содержимое горшка.

Ричард никогда не видел наемника таким изможденным.

– Клянусь богом, ты выглядишь хуже, чем я, – пошутил он, но Меркадье, похоже, так хотел спать, что потерял чувство юмора и просто буркнул что-то. Его глаза обшарили комнату и пугающе остановились на мгновение на мастере Гюйоне, затем он взял стул и поставил рядом с кроватью.

– Обещаю, – заявил рутье, – что я возьму этот замок для тебя, и когда сделаю это, то повешу в нем каждого сукиного сына.

Ричард поразился не столько клятве, сколько обнаженным эмоциям, бурлившим под яростью Меркадье, ведь этот человек никогда открыто не показывал своих чувств, многие считали его вовсе лишенным оных. Ричард попытался было сесть – это была большая ошибка. Откинувшись обратно на подушку, он задохнулся от нахлынувшей боли, жгущей сильнее, чем адское пламя. Когда появилось ощущение, что пламя не сожжет его прямо сейчас, Ричард ответил:

– Когда будешь вешать гарнизон, то может, найдешь местечко и для мастера Гюйона?

Бесцветные глаза Меркадье сверкнули.

– Скажи только одно слово, милорд.

Морган взглянул на врача, который внезапно стал выглядеть так, будто ему самому срочно понадобилась медицинская помощь. Придвинувшись к нему, Морган тихонько сказал.

– Не бойся, король просто шутит.

Кадык Гюйона судорожно дернулся, он с трудом сглотнул.

– Зато Меркадье нет, – прошептал он, и, перехватив взгляд наемника в их сторону, Морган подумал, что врач, похоже не ошибается.

– Этот глупец искромсал тебе все плечо, милорд. – В голосе Меркадье слышалась такая угроза, что лекарь вздрогнул. – Кабанчика ко дню святого Мартина и то забивают нежнее.

Ричарда вновь затошнило от боли, и он был склонен согласиться с суровой оценкой Меркадье.

– Ты прав… Но если повесим этого дурака за то, что он искромсал мое плечо, то придется вешать и другого, пытавшегося самостоятельно вынуть болт.

Гюйон обмяк от облегчения, но Морган про себя решил, что будет приглядывать за доктором, чтобы не сбежал при первой же возможности. Даже второсортный хирург лучше, чем никакого, поскольку все понимали, что жизнь короля все еще висит на волоске.

Меркадье поднялся.

– Шалю будет твоим, милорд. Да сгорю я в вечном пламени ада, если подведу тебя.

В обычных обстоятельствах Ричард бы парировал, что Меркадье предстоит гореть в вечном адском пламени вне зависимости от того, что он сделает с Шалю. Но сейчас у него не было сил, и он лишь кивнул и молчал, пока рутье не подошел к двери.

– Меркадье, погоди. – Тот остановился, положив руку на дверную ручку. – Будешь вешать гарнизон, не вешай того арбалетчика.

Морган подумал, что нечасто ему приходилось слышать такие леденящие душу приказы. Очевидно, Меркадье ощутил то же самое: он улыбнулся.

* * *

Не существовало единого мнения, когда начинается новый год. Кто-то предлагал отсчитывать его с Рождества Христа-младенца. Вильгельм Завоеватель, первый норманнский король Англии, выбрал первое января, день своей коронации. Другие признавали двадцать пятое марта, Благовещение, как день нового начала, а меньшинство настаивало на Пасхе. Но для маленькой группы избранных, знавших об опасности, грозившей Ричарду, отсчет начался с пятницы двадцать шестого марта, той ночи, когда ему сделали операцию, поскольку его судьба должна была определиться в ближайшие дни.

В воскресенье вечером мастер Гюйон болтался у дома священника, вглядываясь в лица проходивших мимо. Наконец увидев того, кого искал, он бросился наперерез кузену короля:

– Милорд, могу я перемолвиться с тобой парой слов?

Морган и Ги де Туар подождали его. Морган видел короля всего час назад, но знал, как быстро может загноиться рана и, нахмурившись, огляделся, чтобы удостовериться, что никто их не услышит.

– Что случилось, мастер Гюйон? Ему не стало хуже?

– Нет… Кажется, он чувствует себя лучше, и в этом-то и беда. Я могу давать ему травяные настои, смешанные с вином. Могу менять повязки и молиться о выздоровлении. Но и он должен участвовать. Сегодня я застал его сидящим в кровати и обсуждающим дела со своим гасконским сенешалем Жоффруа де ла Селлом. Король отдавал приказы напасть на замки виконта в Нонтроне и Монтагю. Он отмахнулся от моих возражений и не позволил осмотреть рану, повелев вернуться после того, как закончит разговор с сенешалем.

Это негодование вызвало у Ги и Моргана улыбку – они прекрасно знали, как дурно вел себя Ричард, когда болел или бывал ранен.

– Если тебя это утешит, мастер Гюйон, в пренебрежении короля нет ничего личного. Сколько я его помню, он всегда был сущим наказанием для лекарей.

– Я слышал об этом, – сухо ответил хирург, – но если он не будет лежать, отдыхать и следовать моим советам, то подвергнет свою жизнь еще большей опасности. Я пытался достучаться до него, но без толку. И сделал только хуже, разозлив его словами о том, что он должен слушать меня. Он разразился бранью и сказал, что не признает слова «должен». Сказал, что если пожелает, его отнесут на осаду на носилках, как было в Акре, и даже велит Меркадье привести ему пару шлюх, чтобы скоротать вечер!

Гюйон не знал, получит ли помощь от этих двоих, но уж точно не думал быть высмеянным, а они широко ухмылялись.

– Вы не поняли? Если он возьмет в постель женщину, это его убьет!

Страх в его голосе отрезвил их.

– Мы смеялись, – объяснил Морган, – потому что знаем, что король не сделает такой глупости. В гневе он часто говорит всякое, беснуется и грозится страшными карами, но никогда не исполняет угроз. Его господин отец был таким же.

Ги видел, что хирург не успокоился, и из сочувствия к его положению поведал анекдот из собственного прошлого.

– Когда мне было лет семнадцать, меня ранили на турнире. Рассекли ногу до кости во время общей схватки. Ты, должно быть, помнишь, каковы парни в этом возрасте, все время проводят в похотливых мечтах о голых женщинах. Но пока нога не зажила, я сгодился бы в монахи, так осторожны были мои мысли. А рана короля намного серьезнее моей. Он будет слушать больное плечо, а не член.

– И даже не прикажет тащить его посмотреть на осаду замка, – заверил хирурга Морган. – Он хочет держать ранение в секрете, хотя бы пока не начнет поправляться. Когда силы к нему вернутся, возможно, он станет настаивать на этом, но к тому времени Меркадье уже возьмет замок.

– Благодарю, милорды, что успокоили меня. Король… сложный пациент, – сказал Гюйон, и они рассмеялись в открытую, оценив его талант к преуменьшениям. – Однако боюсь, он еще гневается на меня, и буду весьма благодарен, если вы сопроводите меня к нему. – Хирург ощутил трепет облегчения, когда рыцари согласились удовлетворить его просьбу.

Гюйон обрадовался и тому, что Ричард был со своим милостником и доверенным лицом, аббатом монастыря в Ле-Пен, решив, что тот при необходимости может стать его союзником.

– Монсеньор, – начал доктор, надеясь, что его страх не слишком заметен: Ричард не уважал робких и боязливых, – как ты себя чувствуешь?

Он уже задавал сегодня этот вопрос и получил в ответ едкое «исполнен благодати». Прямота Ричарда застала врасплох всех:

– Утром казалось, что мне гораздо лучше, но в последние пару часов становится хуже. Мастер Гюйон, я должен задать вопрос. И не лги мне. Смогу ли я в полной мере владеть рукой?

– Я… сир, я очень на это надеюсь. Но понадобится время и терпение, что для тебя не так-то легко.

Ричард изучающе смотрел на него, пытаясь понять, говорит ли хирург правду или надежда нужна ему, чтобы приглушить сомнения.

– Я никогда не считал терпение за добродетель, – признал король. – Полагаю, пришла пора изменить мнение.

«И заодно отрастить ангельские крылышки», – скептически подумал Гюйон, считая внезапную любовь короля к терпению и сдержанности заслуживающей мало доверия.

– Мне нужно сменить повязку, сир, – отважился он, не зная, насколько можно доверять покладистости Ричарда. – Я добавлю в припарку мед, он очень эффективен для исцеления ран.

– Делай, что нужно. – Львиное Сердце перевел взгляд на остальных. – Пока мастер Гюйон заботится о моей ране, расскажите, как продвигается осада.

Они с радостью принялись описывать яростную бомбардировку замка, организованную Меркадье, пока Гюйон бережно снимал повязку. Отек усилился, но этого следовало ожидать. Но, открыв рану, врач судорожно вдохнул. На коже явственно проступила красная линия, кровавой границей обведя пораженную область. Быстрый взгляд подсказал ему, что Морган, Ги, аббат и Арн не поняли значения этого зрелища. Однако Ричард понял и застыл, сжав руку в кулак.

– Gangraena, – промолвил он едва слышно.

Хирургу показалось, что время остановилось. Он мог думать лишь о том, что это латинское слово слишком красиво для такой ужасной болезни. Встретившись глазами с королем, он уже не мог отвести взгляд. Другие, наконец, тоже поняли, что случилось нечто очень скверное, но ни Ричард, ни Гюйон не слышали их взволнованных вопросов. Они видели лишь красную полосу, зловещую, как Каинова печать.

– Это не обязательно означает… – Гюйон затих, дав своим словам умереть вместе с его надеждами.

– Говори! – Ричард пытался сидеть, не обращая внимания на боль, которую эти попытки вызывали. – Я знаю, что ты лечил много людей, чьи раны загноились. Кто-то из них выжил?

Врач похоронил всех своих пациентов с гангреной, не считая одного. Единственный выживший спасся из-за того, что пораженную руку вовремя ампутировали. Он не мог внушать ложную надежду. Король приказал ему говорить только правду.

Жуткое молчание Гюйона ответило на вопрос Ричарда, и этот невысказанный ответ потряс его до глубины души. Он надолго замолчал, но когда наконец заговорил, в его речи слышались отзвуки знакомой бравады:

– Ну, значит, я стану первым.

* * *

На следующее утро Арна внезапно разбудил звук, от которого кровь застыла в жилах – громкий стон короля. Арн тотчас же вскочил на ноги и с отчаянной молитвой метнулся к кровати. Милостивый Боже, пусть это будет лишь дурной сон! Такой крик у Ричарда могли вызвать только воспоминания об Эртпурхе и Трифельсе. Но что, если это не сон?

Ричард дрожал, судорожно глотая воздух перекошенным ртом. Когда над постелью склонился Арн, король схватил его руку и выдохнул:

– Божья кровь, я никогда, никогда не испытывал такой боли…

И Арн разрыдался.

* * *

К тому времени, как Ричард разрешил позвать хирурга, он уже вернул самообладание и спокойствие – государь не мог допустить, чтобы мир видел то, что открылось Арну. Вместе с мастером Гюйоном к королю допустили только Моргана, Меркадье и аббата Мило, и на их лицах Ричард видел страх, вызванный этим срочным приглашением.

– Я проснулся от дикой боли, – как ни в чем не бывало произнес он, словно речь шла о чьих-то чужих страданиях. – И подозреваю, что свершилось то, чего мы боялись.

Тяжелым шагом хирург подошел к постели и принялся разматывать повязку. Никто не произносил ни слова. И хотя он был готов, увидев отекшую, побелевшую плоть, Гюйон ощутил, что сердце его упало в пятки. Едва наложив на тело свою печать, гангрена продвигалась с дьявольской скоростью, и кожа Ричарда стала красной, как мясо. Совсем скоро она примет темно-бронзовый цвет, а после, когда тело начнет гнить изнутри, почернеет. Хирург услышал собственное бормотание:

– Я… Мне так жаль, милорд… Я так сожалею…

Аббат преклонил колени и начал молиться. Морган тяжело опустился на сундук. Арн снова заплакал, на этот раз молча. Рука Меркадье скользнула к рукояти меча, и Гюйон похолодел. Но наемник неожиданно развернулся, схватил стул и ударил о стену, и бил снова и снова, пока стул не развалился в щепки.

Ричард не обращал внимания ни на одного из них. Он знал, что увидит хирург, ничем иным и не объяснить такую внезапную и сильную боль. Но знать – совсем не то же самое, что увидеть самому, заглянуть в собственную разверстую могилу. Наверное, он всегда понимал, что до старости не доживет. «Взявшие меч, мечом погибнут», – говорило Писание. И король это принял – есть куда худшие способы умереть. Но Ричард не ожидал, что это случится здесь, при осаде забытого Богом мятежного замка, так далеко от священных сражений за Святую землю.

За свою жизнь он совершил много такого, чем мог гордиться, отважных подвигов, смелых до безумия, но и славных, его героизм восхищал друзей и приводил в бешенство врагов. Однако он с полным правом мог гордиться тем, что сейчас смог остаться хладнокровным и бесстрастно произнести:

– Никто не должен знать, что я умираю. Мой брат в Бретани. Если бретонцы раньше него узнают о моем смертельном ранении, наша мать потеряет двоих сыновей.

Он умолк, ибо внутри дракон снова пошевелился, и прикрыл глаза, пока не отступила боль. Вот все, что он мог сделать. Жаль, что тот арбалетчик не взял более точный прицел.

– Сколько у меня времени? – Он не удивился, что мастер Гюйон не ответил.

Надо известить Уилла Маршала. Губерта Вальтера. Королевских сенешалей в Анжу, Пуату и Нормандии, кастелянов Шинона и Гайара.

– Отправьте человека за моей матерью.

Алиенора находилась в Фонтевро. Успеет ли она приехать вовремя?

– Вызовите кузена, – продолжил Ричард. – И еще мне нужен писарь, которому я могу доверять.

Аббат Мило всегда был готов предложить и духовную и светскую помощь – прагматичный и знающий служитель церкви, такой же, как Губерт Вальтер и мастер Фульк, пользовавшиеся огромным расположением Ричарда. Не подвел он и сейчас, сумев сориентироваться в этой страшной новой реальности быстрее, чем Морган, и даже чем Меркадье.

– Я лично напишу для тебя письма, милорд король. И в течение часа гонцы будут отправлены к твоей леди матери, к графу Мортенскому и к твоему кузену. И, полагаю, к лорду Андре в Шатору? – Голос звучал совершенно спокойно, но священник старался не смотреть в сторону постели. – Желаешь, чтобы мы вызвали и твою королеву?

– Нет… Нам нельзя вызывать подозрений до тех пор, пока брат не покинет бретонский двор. Я не показывался уже два дня, а половина этой деревни шпионит для виконта или французов. Внезапное прибытие моей королевы привлечет слишком много внимания и вызовет слишком много догадок, ведь она никогда не навещала меня в осадном лагере.

В словах Ричарда была правда, и он надеялся, что это принесет Беренгуэле некоторое утешение. Он не был ей хорошим мужем, однако теперь уже ничего не исправить. Все его уходящие силы уйдут на то, чтобы задержать смерть, увидеть, что Джонни признан его наследником. Обида жены не могла сравниться с риском для королевства, и Ричард не хотел ее слез. Смерть – наверняка достаточное искупление за прошлые супружеские грехи.

Как, впрочем, и боль. К тому времени, как сделает последний вздох, он, вероятно, искупит и все собственные грехи, и те, что принадлежали отцу, а может быть, даже грехи Хэла и Жоффруа. Ричард знал, что ему придется в одиночку сражаться с этим драконом, и потому произнес:

– Теперь оставьте меня. Все, кроме Арна.

Они подчинились, двигаясь как во сне. Мастеру Гюйону он позволил вернуться позже. Им – Ричарду и хирургу Меркадье – предстояло вдвоем постараться, чтобы двадцать шестое марта стало счастливейшим днем в жизни Джонни. Не слишком ли смело надеяться, что этому неучу-лекарю известны травы, способные притупить боль, но не ясность рассудка? Король уже знал ответ. Если бы желания могли превращаться в коней, все нищие ездили бы верхом.

* * *

Небо окрасилось в цвет сапфира, любимого камня Алиеноры, а маленькие облачка казались нежными, как ручное кружево. Она сидела на скамье под окном, наслаждаясь теплом апрельского солнца. В последнее время королева сильнее ощущала холод, и всерьез подумывала принять предложение Джоанны провести следующую зиму в Тулузе.

Алиенора сказала об этом своей компаньонке, и аббатиса озорно улыбнулась.

– Не возьмешь ли меня с собой, хотя бы на конных носилках, мадам? Мне так хотелось бы повидать Тулузу.

Алиенора тоже ответила улыбкой, поскольку с первых дней в аббатстве Фонтевро прониклась к Ализе симпатией.

– Я хочу кое-что обсудить с тобой. Одна из моих внучек поступает в Фонтевро послушницей.

Аббатиса уже знала об этом – женские монастыри радовались приходу знатных молодых женщин, и Алиса Блуасская была богатой добычей.

– Я буду счастлива за ней присмотреть, мадам, – пообещала она, – и мы сделаем небольшое исключение из правил, чтобы она могла иногда тебя навещать.

Прежде чем Алиенора успела ответить, в дверях появилась дама Амария.

– Мадам, только что прибыл гонец от короля. Он заявляет, что должен немедленно говорить с тобой.

– Тогда пришли его ко мне, – приказала Алиенора.

Вскоре в комнату провели придворного рыцаря Ричарда, одного из тех, кого она хорошо знала и любила. Но при первом же взгляде на лицо посланника ее улыбка исчезла.

– Мадам, твой сын… – он опустился перед ней на колено, дрожащей рукой протянул королеве письмо. – Он тяжело ранен и… и просит тебя приехать к нему под Шалю.

Женщины заахали в ужасе, но Алиенора не испытывала удивления, только жутковатое чувство, что ей уже доводилось переживать такой момент. Как будто она всегда знала, что настанет день, когда ей придется вот так стоять и слушать, и кто-то скажет, что ее сын умирает. Она проглотила подступивший к горлу комок, и аббатиса с Амарией бросились ее поддержать, но Алиенора стряхнула их руки.

– Надежда… – она судорожно сглотнула. – Надежда есть?

Рыцарь не знал, что более жестоко – внушать ложные надежды или окончательно похоронить их.

– Он… он очень плох, миледи.

Алиенора на мгновение прикрыла глаза, потом подняла голову, расправила плечи, казавшиеся слишком хрупкими для столь тяжелой ноши.

– Я буду готова выехать через час.

* * *

Андре не верилось, что Ричард умирает. Несмотря на серьезность известия, он отказывался его принимать. Все сто миль дороги между Шатору и Шалю он почти не думал ни о чем другом, только убеждал себя, что кузен поправится, как это бывало раньше. Но вера в силы Ричарда не мешала Андре действовать как можно быстрее. Меняя лошадей, он сумел проделать весь путь всего за два с половиной дня – королевские гонцы позавидовали бы такой скорости, – и достиг Шалю в первую пятницу апреля, перед закатом.

После прибытия в осадный лагерь спокойствие, разлитое в воздухе, придало ему мужества – ведь если бы король и вправду умирал, кругом царили бы паника и суета. Но солдаты занимались своими делами, словно ничего не случилось. Требушеты били по стенам замка, поднимая облака пыли и щебня с каждым ударом, несколько людей Меркадье возводили виселицы. Андре спросил о Ричарде, ему сообщили, что король квартирует в деревне, и вскоре он уже шел сквозь клубы пыли за сержантом. Ричард никогда не заботился о формальностях и гордился тем, что с ним может поговорить любой из солдат. Но теперь перед дверью маленького каменного дома стояли стражники, и Андре сказали, что для входа требуется разрешение.

Один из стражников скрылся в доме. Андре ждал, чувствуя, как по спине стекает холодный и липкий пот. Когда дверь снова открылась, он оказался лицом к лицу с кузеном Ричарда. Морган выглядел таким удрученным, что слова были излишни. Он схватил Андре за руку, втащил внутрь, и когда их глаза встретились, медленно покачал головой.

Андре остановился у двери спальни, внезапно ему стало страшно двигаться дальше, он с ужасом осознал, что увидит за этой дверью. В нос сразу же ударила вонь, чересчур хорошо знакомая – так поле битвы воняет разлагающейся плотью, гниющими ранами и приближением смерти. Комнату освещали тусклые масляные лампы. В уголке сгорбился Арн, он глядел на Шовиньи, с которым давно был знаком, и не узнавал его. Гийен де л, Этанг поднялся навстречу Андре. То же сделал и аббат Ле-Пен.

– Он уснул, слава Богу, – тихо произнес он. – Это единственная его возможность облегчить боль.

Андре занял место аббата возле кровати. За те несколько недель, что они не виделись, Ричард, казалось, на десять лет постарел. Боль оставила глубокие борозды возле рта, а ввалившиеся щеки свидетельствовали, что после ранения он сильно потерял в весе. Лицо стало таким бескровным, что Андре казалось, будто перед ним скульптура из мрамора, лишенная жизни и цвета. Но тело ужасным образом свидетельствовало о человеческой смертности: кожа на груди опухла, покрылась язвами и начинала чернеть. Повязка на плече сочилась мерзко пахнущим гноем. Андре не знал, как долго он сидел вот так, глядя как часто поднимается и опускается грудная клетка, и словно дышал вместе с Ричардом. Наконец, ресницы короля дрогнули.

– Андре… – с уст человека, когда-то способного перекричать ветер, сорвался еле слышный шепот, и Шовиньи наклонился ниже, чтобы уловить каждое слово. – Одолжение…

– Все, что хочешь… – у Андре вырвался хрип, и ему пришло повторить: – Все, что хочешь…

– Не говори мне «Я ведь тебя предупреждал», кузен…

Горло у Андре сжалось, он не мог отвечать и только кивнул.

– Я послал за матерью, надеюсь, она поспешит… – Ричард бросил взгляд на кувшин с вином у кровати, и Андре трясущимися руками наполнил кубок и поднес к губам короля. – Мы пытались сохранить это в тайне… дать Джонни время бежать…

Глаза Ричарда горели лихорадочным блеском, вокруг них залегли синяки, но Андре казалось, что родич в ясном сознании. Слова, однако, звучали невнятно, Ричард делал длинные паузы, чтобы перевести дыхание.

– Ты знаешь, где… где этот чертов дурак? Бретань…

– Этот чертов дурак… – эхом повторил Андре, не вполне понимая, о чем идет речь.

– Если бретонские бароны узнают первыми, у Джонни получится… самое краткое царствование в истории…

– Милорд король? – рядом с Андре появился аббат. – Полагаю, твоя госпожа мать скоро прибудет. Ты уверен, что не хочешь, чтобы мы послали за твоей королевой?

– Слишком поздно…

Видимо, аббат понимал, что это правда, поскольку спорить не стал.

– Ты не хочешь передать ей какое-либо сообщение, сир?

Ресницы Ричарда опустились, скрывая глаза.

– Что я… сожалею… – Он опять попросил вина, Андре поспешил помочь. Аббат отступил от кровати, и следующие слова Ричарда достигли только ушей Андре. – Женщины… вечно думают, что мужчины должны за что-нибудь перед ними извиняться…

Андре снова кивнул и, с трудом сохраняя спокойный тон, ответил:

– Это верно. Раскаяние, как и милосердие, покрывает много грехов.

Некоторое время оба молчали. Шовиньи видел, как всякий раз, когда боль усиливалась, Ричард прикрывал глаза, вздрагивал и до крови прикусывал нижнюю губу, изо всех сил стараясь не издать ни крика, ни стона. Андре, как никогда в жизни, было тяжко смотреть на его страдания, но он твердо решил оставаться с Ричардом до последнего вздоха.

– Фовель… Он твой, кузен. Не позволяй… не дай Джонни его присвоить…

– Нет… – Андре уже понял, чего от него ждал Ричард, что хотел успеть, пока жизнь покидала его с каждым ударом сердца. – Значит, свое королевство ты Джону доверяешь, а своего коня – нет?

Тень улыбки мелькнула в уголке рта Ричарда.

– Королевства появляются и исчезают… а такие кони, как Фовель, неповторимы… – Он поморщился, отвернувшись, словно оглядывал тени, теснящиеся за кругом тусклого света ламп. – Андре… Ардженто и мой меч отдай…

– Твоему сыну?

– Да… Филиппу…

Он так мало мог оставить этому мальчику. Вот если бы сын был рожден в браке… Ричард никогда не испытывал боли, подобной страданиям от гангрены, но в этом для него было и некое милосердие – боль не позволяла королю много думать о том, что ждало впереди Анжуйскую империю. Если у руля встанет Джонни, то много ли пройдет времени, прежде чем корабль налетит на скалы? Но Артур сразу же возьмет курс на Филиппа. Джонни, по крайней мере, не станет марионеткой французского короля… Это уже хоть что-то.

* * *

Его грубо втолкнули через порог. Он был напуган, но вел себя дерзко, с отвагой, которую придает лишь отчаяние. Комната полнилась ненавистью, он едва мог дышать, и сам воздух, казалось, жег. Люди Меркадье вытолкнули его вперед, один из них не упустил шанса пнуть. Его заставили упасть на колени. Бросив быстрый взгляд через плечо, он не увидел ничего, кроме враждебных лиц, даже тот, на котором было выцветшее одеяние белых монахов, глядел с укором. Подняв голову, пленник вызывающе посмотрел на человека в постели. Немалый подвиг – сразить короля, особенно такого. Разве имеет значение, что он понятия не имел, что целится в Львиное Сердце?

Ричард обернулся к стоящему, сказал что-то, слишком тихо, чтобы расслышать, потом дождался, пока поправят подушки у него за спиной, чтобы он мог смотреть в лицо пленного. Смерть не просто присутствовала в этой комнате, она присела на край кровати. Но когда король заговорил, его пристальный взгляд контрастировал с угасающим шепотом.

– Твое имя?

– Пейре Базиль из Пуйяда.

– Рыцарь?

– Да, – гордо ответил пленник, не добавив больше ни слова: он поклялся, что не станет просить сохранить ему жизнь. Это бессмысленно, и лишь покроет позором и его самого, и его семью.

Ричард долго рассматривал его. Пленнику показалось, что прошло несколько веков.

– Думаешь… твоя жизнь… кончена? Ошибаешься… Я… я не держу на тебя зла. Ты свободен… ты можешь идти, Пейре Базиль…

Все были потрясены не меньше самого арбалетчика, тут же послышались возмущенные возгласы. Только Андре не удивил этот акт поразительного милосердия Ричарда. Зрители последнего акта жизни его кузена вели себя именно так, как ожидал актер. Он видел одобрение на лицах Моргана, Ги и аббата – приверженцы рыцарского кодекса чести, как и церковники, проповедуют божественную добродетель прощения. Но Вильгельм де Браоз, Гийен и сенешаль Ричарда явно не радовались помилованию, а Меркадье так просто кипел от возмущения.

Пейре Базиль, возможно, пожалел впоследствии, что ничего не сказал в эту минуту, но потрясение и растерянность лишили его дара речи, а прежде чем он успел собраться с силами, стражники подняли его и вытолкали за дверь. Андре немедленно дал знак остальным уходить, он знал, что Ричарду не нужны споры по поводу его решения. «Еще одна загадка для грядущих веков», – подумал он, глядя на умирающего. – Люди долго будут гадать, как бы поступил Львиное Сердце, если бы поправился после ранения. Умер бы тогда Пейре Базиль или остался жив? Андре в самом деле не знал ответа, ведь Ричард способен был проявлять и огромное великодушие, и полнейшую беспощадность.

Когда все вышли, Арн прикрыл поплотнее дверь. Андре изумило и даже тронуло противоречивое выражение на лице оруженосца – гордость, что его король пощадил жизнь собственного убийцы, как короли, о которых поют трубадуры. Но читалось и разочарование тем, что этот человек избежит земной кары за столь великое преступление.

Склонившись над кроватью, Андре тихо сказал:

– Отлично, кузен. Ты с блеском подтвердил репутацию Львиного Сердца и одновременно совершил поступок, который тебе обязательно зачтется перед Всевышним.

Ричард никак не дал знать, что услышал: не открыл глаза и не заговорил. Но Андре показалось, что он видит тень улыбки.

* * *

Алиенора страшно боялась опоздать. Конные носилки перемещались чересчур медленно, и потому, несмотря на возраст, она скакала на быстрой кобыле. Но хотя она напрягала все свои силы и сверх того, от рассвета и до заката преодолеть удавалось не более двадцати пяти миль. Пять с половиной дней потребовались на бесконечные сто сорок миль между аббатством Фонтевро и Шалю. Хуже всего были ночи. Она спала лишь урывками, и в сновидениях сын подвергался огромной опасности – иногда в германских застенках, иногда в осадном лагере под Шалю, а она ничем не могла помочь.

Поздним утром шестого апреля путники достигли Шалю. Как только Алиеноре помогли сойти с лошади, навстречу ей поспешили аббат Ле-Пен и родич-валлиец. Они тепло приветствовали королеву, сказав, что сын будет очень рад ее видеть. Понимая, что оба играют на публику – для солдат, не знающих, насколько серьезно ранение Ричарда, и даже для французских шпионов, – она улыбнулась и ответила, что проезжала мимо, направляясь на юг, в Тулузу, к дочери. Только убедившись, что их никто не услышит, Алиенора отважилась спросить:

– Он еще жив?

И когда они закивали, но ничего не ответили, королева поняла, что осталось недолго.

Алиенора не удивилась, застав здесь Андре – он был вместо брата, которого Ричарду хотелось бы иметь. Но Меркадье ее поразил – пока он наклонялся к ее руке, она заметила в ледяных глазах наемника слезы. Когда Морган потянулся к засову на двери, она поняла, как страшно ей переступать через этот порог.

В комнате было душно и сумеречно, окна закрыты ставнями от любопытных глаз. Андре подвинул для нее кресло к постели, и Алиенора опустилась в него, не ведая, сможет ли встать.

Ричард открыл глаза, когда она взяла его за руку. Он был уверен, что мать успеет, ведь она никогда не подводила его, никогда.

– Мне так жаль, матушка.

Он сожалел о многом. О том, что не примирился с отцом. Что не смог освободить Священный город от сарацин. О том, что Филипп – сын не Беренгуэлы. Что французский король не утонул в Эпте. Что он, Ричард, не потрудился надеть кольчугу. И о том, что теперь мать вынуждена смотреть на его смерть.

Она прижала его руку к своей щеке:

– Ты исповедался, Ричард?

– Да… Так много грехов… потребовалось полдня…

Он умирал как и жил, и от этого тем, кто его любил, было еще тяжелее. Но потом она вспомнила, что говорили ей об ужасных последних часах отца Ричарда. Узнав, что Джон его предал, Генрих отвернулся к стене и больше не говорил. Только когда лихорадочный жар усилился, вскрикнул: «Горе поверженному королю!» – трагическая эпитафия жизни, бывшей некогда такой яркой. Нет, пусть лучше Ричард смеется над смертью, чем умирает, как отец. Его тело уничтожает боль, но хотя бы ему не суждено пережить агонию духа, подобно Гарри. Этого она бы не вынесла.

Дыхание Ричарда сделалось частым, грудь тяжело вздымалась. Говорить было трудно, но он еще не все сказал.

– Я составил завещание… Три четверти моей казны Джонни… остальное… чтобы накормить бедных… Я хочу… хочу, чтобы драгоценности короны перешли к Отто…

Алиенора кивнула и сжала его ладонь, давая знать, что поняла.

– Матушка… – Ричард изо всех сил старался говорить ясно и отчетливо. – Я хочу быть похороненным в Фонтевро, в ногах у отца…

– Я уверена, он простил тебя, Ричард.

Ему было сомнительно, что отец так скор на милость.

– Мои нормандцы… преданные и верные… Похорони мое сердце с ними, в Руане… А вероломным, коварным псам из Пуату… я оставляю мои кишки, все, чего они заслуживают…

– Все будет сделано, как ты хочешь… – голос Алиеноры прервался потому, что его дыхание изменилось, перешло в клокочущий звук, который часто называют предсмертным хрипом.

– Сделай… все, что сможешь, для Джонни, матушка…

Алиенора снова кивнула. Не доверяя своему голосу, она протянула руку и погладила сына по голове. От раны исходил тошнотворный запах, но ее это не отталкивало. Казалось, она не сможет этого вынести – ловить каждый хриплый вдох, слушать, как сердце бьется все тише и останавливается. Но она справится. Она его не оставит. Она будет рядом до последней минуты, а потом станет горевать о нем до собственного смертного часа. Эта рана не заживет никогда.

Время потеряло свое значение. Возможно, прошли часы, но она отказывалась от еды и питья, которые ей предлагали. Долго ли еще Бог будет так его мучить? Она наклонилась, поцеловала его лоб.

– Теперь ты можешь больше не воевать, дорогой. Течение твое совершено.

Какое-то время Ричард не отвечал, и она не знала, слышит ли он, но потом он произнес:

– Я… победил?

– Да, Ричард, ты победил. Ты сохранил веру. – Она не помнила остальную часть этого стиха из Писания[19]. Потом она сама удивится, как могла оставаться такой сдержанной и спокойной. Но это был последний дар, который ей суждено было ему принести. – Иди к Богу, мой возлюбленный сын.

После этого Ричард затих. Вдалеке слышался звон церковных колоколов. Где-то сзывали к вечерне, служили мессу, и жизнь продолжалась. Андре не думал, что им нужны какие-то слова прощания. Но оказавшись возле кровати, он вдруг испугался, что ждал слишком долго.

– Ричард! – Андре не дышал, пока король не открыл глаза. – Послушай, – хрипло произнес он. – Ты не будешь забыт. Еще сотню лет после этого дня воины будут слагать легенды о Львином Сердце, сидя вокруг бивачных костров.

Уголок рта Ричарда дрогнул.

– Всего… сотню лет? – прошептал он, и сквозь пелену обжигающих слез Андре и Алиенора увидели его последнюю улыбку.

* * *

Ричард умер в семь часов шестого апреля, во вторник страстной недели, его мать находилась рядом с ним. Ему был сорок один год, и он правил менее десяти лет. Похоронили Ричарда в аббатстве Фонтевро у ног его отца, как он и просил.

* * *

Помилование Ричарда, данное им арбалетчику, не было соблюдено. Как только король умер, Меркадье приказал заживо содрать с Пейре Базиля кожу.

Глава XVI

Бофор-ан-Валле, Анжу

Апрель 1199 г.

Епископ Гуго Линкольнский был одним из немногих, осведомленных о серьезном ранении Ричарда при осаде Шалю – он встречался с аббатисой Фонтевро, и та сказала, что король едва ли выживет. Печальная весть о смерти Ричарда застала его в Анжере, и прелат тут же направился в Фонтевро, к месту погребения. Однако епископ сделал крюк от дороги к замку Бофор-ан-Валле, поскольку не забыл о вдове Ричарда.

* * *

Беренгария поспешно вышла навстречу ему во двор замка.

– Как я рада видеть тебя, милорд епископ!

Глядя на ее сияющую улыбку, он ощутил внезапную боль, понимая, что его слова произведут бурю, которая до неузнаваемости изменит ее мир. Но тянуть с этим смысла не было, и он предложил ей сразу пойти в часовню.

Это не вызвало у Беренгарии подозрений – ей казалось естественным, что клирик в первую очередь думает о молитве. Он отправил клерка и слугу в дом, а сам отправился вместе с королевой в часовню. Придворные дамы и капеллан Беренгарии сопровождали ее, поскольку даже имея дело с таким благочестивым мужчиной, как епископ Гуго, приличия следовало соблюдать.

* * *

– Государыня… Тебе надлежит собраться с силами, ибо я принес скорбную весть.

Глаза Беренгарии округлились.

– Ричард?..

Он печально кивнул:

– Король был ранен при осаде Шалю. Рана загноилась, и лекари ничего не смогли сделать.

Она пошатнулась и, отвернувшись, оперлась на алтарь, как будто не могла устоять. Однако когда к ней поспешили капеллан и фрейлины, Беренгария вытянула руку, отстраняя их. Епископ Гуго молча покачал головой, давая им знак оставаться на месте. Он видел, как дрожь сотрясает ее хрупкое тело, но ждал, когда она обратится к нему. Лицо женщины было в слезах, но голосом она овладела.

– У него… он успел исповедаться?

– О да, миледи. Об этом можно не волноваться. Он исповедался аббату Ле-Пену, получил отпущение грехов и скончался в Божией благодати. И даже простил арбалетчика, который ранил его.

Она на мгновение прикрыла глаза, но сквозь ресницы продолжали течь слезы.

– А королева знает?

Он с печалью отметил, что Беренгария говорит «королева», как будто королева была только одна. Понимая, что это причинит ей еще большую боль, он ответил:

– Знает. Она была рядом с ним, когда он скончался.

– Понятно, – промолвила она. – Значит, он послал за ней.

«Но не за мной». Несказанные слова, казалось, повисли в воздухе между ними. Епископ взял ее за руку и мягко проводил к скамье у стены, жестом остановив остальных.

– Я знаю, почему он не послал за тобой, миледи. Случившееся пытались как можно дольше сохранять в тайне. Брат Ричарда был в Бретани, и ему хотели послать весть до того, как бретонцам станет известно, что король при смерти.

Она опустила взгляд на свои сжатые руки, на тускло поблескивающее обручальное кольцо.

– А если бы я вдруг приехала к нему во время осады, это привлекло бы внимание.

И опять лишь про себя произнесла остальное: «Это потому, что мы с Ричардом так мало времени проводили вместе. А вот визит его матери выглядел бы вполне естественно».

– Да, миледи, именно так, – ответил он, поскольку считал, что правда всегда милосерднее лжи.

Пусть лучше она стыдится, зная, что проблемы ее брака известны половине христианского мира, чем уверится, что умирая, муж совсем не думал он ней. Прелат поколебался, но, вспомнив, что она видела умирающих от подобных ран при осаде Акры, добавил:

– И он наверняка не хотел, чтобы ты видела его в таком состоянии, мадам.

Ее губы дрожали, и епископ, взяв ее руки в свои, заговорил о целительной силе милосердия Божьего, уверяя, что они с Ричардом опять будут вместе, и напомнил об утешении в молитве. При этих словах Беренгария подняла голову:

– Долго ли моему супругу придется страдать в Чистилище, милорд епископ?

– На это я не могу дать ответ, миледи.

– Но наши земные молитвы сокращают срок?

Епископ кивнул, она судорожно вздохнула и опять прикрыла глаза. Но когда он предложил отслужить мессу для ее домочадцев, Беренгарии удалось улыбнуться.

– Спасибо, милорд епископ. Я бы этого очень хотела.

Затем вспомнив о долге хозяйки, она предложила ему гостеприимство Бофора.

– Я с удовольствием отужинаю, миледи, но не могу остаться на ночь. После мессы мне снова нужно в дорогу. Я спешу в Фонтевро, проследить за похоронами короля в воскресенье. Для меня будет честью сопровождать тебя.

Беренгария помолчала, потом медленно покачала головой.

– Нет, милорд епископ. Это похороны сына королевы, а не моего мужа.

Он не стал попрекать ее за это ожесточение, как поступило бы большинство священников, и она утешалась тем, что епископ понял. Гуго покинул ее несколькими часами позже, и с его отъездом Беренгария ощутила, что лишилась последнего друга. Стоя во дворе замка, испанка смотрела, как он проехал через ворота и вскоре скрылся из вида. Лишь тогда она возвратилась в часовню, отстранив капеллана, который пытался ее сопроводить, из глаз опять потекли слезы, и она их больше не сдерживала. День угасал, и маленькая часовня наполнялась тенями, в воздухе слабо пахло воском горящих свечей и ладаном. Пройдя по нефу, Беренгария опустилась на колени у алтаря и стала молиться за душу своего мужа.

* * *

Уилл Маршал и Губерт Вальтер разбирали спор нормандских баронов в замке Водрей, когда прибыло срочное сообщение из Шалю. Послание Ричарда потрясло Уилла – из него следовало, что шансы на выздоровление невелики. Ричард приказывал ему отправляться в Руан и взять контроль над замком и предупреждал, чтобы Уилл хранил в тайне весть о его ранении. Уилл доверился только архиепископу, который также был потрясен, и они немедленно отправились в Руан.

Следующие три дня оказались трудными. Смерть короля всегда вызывает проблему, особенно когда вопрос наследования смутен. Но, кроме того, оба они хорошо знали и глубоко уважали Ричарда, поэтому их горе было личным в той же мере, как и политическим. Однако Уилл не оставлял надежды, ведь Ричард часто бросал вызов судьбе, и хотелось верить, что он и на этот раз сможет справиться. За эту надежду Уилл цеплялся до кануна Вербного воскресенья. Когда он уже был готов отойти ко сну, с юга прискакал новый посланник. Опустившись на ближайший сундук, Уилл бессильно смотрел на письмо, словно ждал, что эти пронзительно-жестокие слова исчезнут и знакомый мир не сделается таким чужим и страшным. Потребовалось некоторое время, прежде чем он смог заставить себя подняться и приказал седлать коня. Испуганному оруженосцу Маршал сказал, что несмотря на позднее время, ему нужно ехать к архиепископу Кентерберийскому в аббатство Нотр-Дам-дю-Пре.

* * *

Они сидели молча, глядя, как мерцают угли в угасающем очаге. Губерт Вальтер послал за вином, но они к нему так и не прикоснулись. Губерт всегда гордился своей прагматичностью. Однако сейчас он не мог справиться с чувствами, хотя воспринял катастрофу скорее как князь церкви, чем как друг человека, почившего в канун Великого вторника.

– Возможно, это прозвучит глупо, – сказал примас, – но я столько раз наблюдал, как Ричард играет в кости со смертью, что даже сосчитать не берусь. Со временем я даже поверил, что он никогда не проиграет в этой игре.

Уилл заморгал из-за того, что глаза начало щипать.

– Я думаю, что все мы….

– И чем нам теперь утешиться? Я сильно опасаюсь, что Анжуйская империя ненадолго переживет своего властелина.

Уиллу подумалось, что риск поддаться отчаянию слишком велик. Но имея жену, шестерых детей и обширные владения рода де Клари, которые следует защищать, он не мог позволить себе такой роскоши.

– Мы должны действовать быстро, милорд архиепископ. Как только французы узнают о смерти нашего короля, они набросятся на нас, как ястреб на подраненную цаплю.

Губерт стиснул губы, подумав о радости, которую весть из Шалю доставит Филиппу Капету.

– Все было бы проще, если бы мы поближе узнали Артура, если бы в свое время его мать позволила нам растить его при дворе Ричарда. Говорят, он неглупый парень и смелый, хоть и совсем юн. Если люди встанут за него…

– Мне кажется, это неправильный путь, – напрямую возразил Уилл, потому как слишком многое было поставлено на кон, чтобы говорить обиняками. – Артур окружен коварными советниками, и, по отзывам, уже проявляет гордость и упрямство. Если мы его коронуем, кто реально станет править вместо него? Я боюсь, что король Франции.

– А ты предпочел бы Джона? Мы не знаем, каким человеком может стать Артур, но нам чересчур хорошо известно, каков принц.

– Я согласен, – признал Уилл. – Но брат ближе по крови, чем племянник. Кроме того, Джон – человек взрослый. И наш король назвал его своим наследником.

– А что ему оставалось? При отсутствии собственного сына… – Губерт смолк, не договорив.

Глубоко скорбя о Ричарде, он злился на него за беспечность, за то, что король не позаботился о преемственности. Ему следовало избавиться от своей королевы сразу, как только стало очевидно ее бесплодие, или уж договориться с бретонцами.

– Я не хочу видеть королем Джона.

– Мало кто хочет. Но Джон – это все, что у нас теперь есть.

Архиепископ собрался было что-то возразить, но раздумал. Он понимал, что многие согласятся с Маршалом и сочтут Джона меньшим из зол, а междоусобица – беда еще похуже, чем выбор в пользу Джона. Но прелат оставался при убеждении, что это большая ошибка.

– Пусть так и будет, – мрачно заключил Губерт. – Но могу уверить, когда-нибудь ты пожалеешь об этом как ни о чем другом в своей жизни.

* * *

Мариам не одобряла решения Джоанны обратиться к Ричарду. Ее выбор был понятен – у кого же искать военной поддержки, как не у Львиного Сердца? В нелогичности Джоанну не упрекнешь. Но Раймунд не желал, чтобы она это делала, и Мариам считала, что Джоанна должна предоставить решение мужу. До сих пор Раймунд казался более добродушным, чем большинство мужей, но наверняка и он не лишен мужской гордости, а мужская гордость – вещь такая хрупкая, что на нее даже дышать следует осторожно. По крайней мере, так Мариам считала.

Бросив взгляд на Джоанну, она вздохнула. Лучше бы ей удалось при помощи лести и уговоров добиться согласия Раймунда. Джоанна его убедила бы, будь у нее терпение. Но терпением Джоанны не заполнишь и наперстка. По крайней мере, это она доказала, когда повела атаку на замок мятежников в Ле-Кассе, вместо того чтобы дождаться возвращения Раймунда. Узнав об этом, он пришел в ярость, и Мариам его не винила. Они с женой, конечно же, помирились – скорее всего, в постели. Поняла ли Джоанна, как ей повезло быть замужем за мужчиной, который еще и ее любовник? Мариам снова вздохнула, зная, что и ей бы так повезло с Морганом, будь судьба благосклоннее.

– Миледи? – сэр Роже да Лорак, капитан придворных рыцарей Джоанны, осадил коня рядом с обеими женщинами. – Впереди ручей. Я предложил бы остановиться и напоить лошадей, если ты не против.

– Конечно, сэр Роже, – улыбнулась Джоанна.

Роже состоял у нее на службе с недавних пор. Его предложил Раймунд, и Джоанна была вынуждена признать, что муж сделал достойный выбор. Она была уверена, что Роже готов отдать жизнь, защищая ее, но кроме того, рыцарь проявлял необычайную проницательность. Разумеется, он заметил, как легко она сейчас устает, и нашел повод для остановки, чтобы дать ей передохнуть и при этом не задеть гордость. Джоанну расстраивало, что в последнюю пару недель она чувствовала себя такой обессиленной, и она была признательна Роже за тактичность – не самая распространенная добродетель для солдата.

Роже помог дамам спешиться. Джоанна последовала за ним к рощице в стороне от дороги, и как только на траве раскинули одеяло, уселась в тени старого дуба, прислонив ноющую спину к могучему стволу дерева. Мариам присоединилась к ней и предложила открыть корзинку с провизией. Джоанна поспешила покачать головой – ее мутило, как будто она плыла по морю, а не ехала в дамском седле на любимой кобыле. Хорошо, что до Пуатье оставалось всего пять миль. Роже уже отправил вперед рыцаря с приказом подготовить дворец к их приезду, и она надеялась, что прием не слишком затянется, так хотелось ей лечь в постель.

– Джоанна… – Мариам колебалась, поскольку Джоанна отвергала все ее предыдущие попытки обсудить миссию поиска Ричарда. Но она устала пребывать в неизвестности. – Куда после Пуатье?

– В аббатство Фонтевро, разумеется. Если кто-то знает, где проливает кровь Ричард, то это, скорее всего, моя мать.

Мариам показалось, что она заметила слабый отблеск улыбки, и это поощрило ее продолжать.

– Ты и Раймунд… Вы мирно расстались?

– Да… Мы были недовольны друг другом, но больше не ссорились. В конце концов, он согласился, чтобы я попросила помощи Ричарда, сказав, что это хоть и ненамного, но лучше, чем если бы я возглавила новый поход против его мятежных лордов.

На этот раз она улыбнулась открыто, и Мариам, набравшись храбрости, твердо сказала:

– Тебе повезло, что у него есть чувство юмора.

– Я знаю, – согласилась Джоанна. Как жаль, что гордость не позволяет ей лечь на подушку и одеяло – веки отяжелели, как камень. Помолчав немного, она добавила: – Мне не в чем обвинять Раймунда. Он всегда меня предупреждал, что любовник, а не боец.

Мариам привстала, растерянно глядя на подругу.

– Ты хочешь сказать, как… Вильгельм?

Глаза Джоанны широко распахнулись.

– О Боже, конечно нет!

Они никогда не обсуждали этот роковой изъян в человеке, который был добрым братом для Мариам и любящим мужем для Джоанны. Это было слишком опасно. Джоанна понимала, что если рискнет озвучить свои сомнения, то выпустит на свет демонов, способных нарушить мир ее брака. Вильгельм проводил агрессивную внешнюю политику, отправлял военные силы в Египет, Северную Африку, Грецию и Испанию, однако никогда не принимал личного участия в этих кампаниях. В их мире королю полагалось лично вести в бой свою армию, но Вильгельм отправлял людей на смерть, прохлаждаясь в безопасности и уюте дворца в Палермо. Джоанна не любила Вильгельма, но любви и не ждут в королевских союзах. Но она понимала, что была бы несчастна с мужчиной, которого не могла уважать, и потому постаралась держать эту дверь закрытой и запертой покрепче.

Мариам была рада услышать от Джоанны заверения, что она не приравнивает недостаточный боевой пыл Раймунда к трусости Вильгельма. Даже теперь эта тема оставалось слишком болезненной для обсуждения, и потому Мариам просто сказала:

– Я очень рада, что ты это понимаешь.

– Конечно же, Мариам. Может, Раймунд и не такой полководец, как Ричард – да и много ли найдется таких, как мой брат? Но он ведет своих людей в бой и вместе с ними рискует жизнью. Нет, проблема в том, что Раймунд смотрит на войну как на последнее средство, даже когда это не так.

Боль в спине усиливалась, и прежде чем продолжить, Джоанна сменила позу.

– У меня есть соображения на этот счет, Мариам. Мне кажется, у Ричарда больше общего с Раймундом, чем я думала поначалу. Им присуща общая слабость, если это так можно назвать – чрезмерная уверенность в себе. Разница только в выборе оружия. Ричард уверен, что с мечом в руках он непобедим. А Раймунд точно так же уверен, что способен уговорить кого угодно и убедить принять его точку зрения, если у него есть хоть шанс.

– Я не смотрела на это так. Но вполне возможно, что ты права.

– Я уверена, что права. И я буду последней женщиной в христианском мире, которая станет отрицать могучую силу обаяния Раймунда. Но обаяние не работает должным образом с князьями церкви или разозленными предателями-вассалами, а я не в силах объяснить это Раймунду. Сказать по правде, у них с Ричардом есть еще одно общее свойство, которому я вовсе не рада. Им обоим неинтересна травля медведя, зато оба обожают дразнить врагов. Раймунд шутит, что мой долг как жены – уберечь его от пути в ад, и не так уж он ошибается. Наша жизнь стала бы куда более мирной, если бы мне удалось убедить его, что не стоит высмеивать публично церковников, даже если они того заслуживают, и что не все мятежники достойны снисхождения.

– И поэтому ты бросилась искать Ричарда?

Джоанна кивнула.

– Раз уж муж не прислушивается ко мне, то, быть может, послушает Ричарда. Ему несложно пренебречь моим мнением о мятежниках. Но если Ричард скажет, что правителя должны не только уважать, но и бояться, он, возможно, и согласится. Я не ожидаю, что Раймунд станет украшать дороги Тулузы гниющими головами преступников и предателей-лордов. Он просто должен понять, что случаются времена, когда снисходительность лишь поощряет дальнейшее неповиновение.

Узнав, что Джоанна все же вырвала у мужа согласие, Мариам почувствовала облегчение. Теперь, когда они наконец опять могли говорить свободно, она воспользовалась этой возможностью.

– Джоанна, когда мы доберемся до Пуатье, тебе стоит показаться лекарю. Я вижу, что ты захворала.

– Я не больна, Мариам, – Джоанна помедлила и неохотно призналась: – Я жду ребенка.

Мариам смотрела на нее с удивлением.

– Почему ты мне не сказала?

– Даже Раймунд еще не знает. Когда мы покидали Тулузу, я сама не была уверена. В марте у меня не пришли истечения, но один пропуск не так много значит. Но две недели назад должно было начаться апрельские месячные. В последние несколько дней я начала чувствовать тошноту. Но признаюсь, что во время прежних беременностей я не чувствовала себя такой измученной.

Мариам знала, что все чувства написаны у нее на лице, и теперь могла только надеяться, что не слишком открыто выказала свои тревоги. В Джоанне она тоже ощущала некоторую неуверенность. Не многие женщины обрадуются третьей беременности за три года. Мариам не сомневалась, что именно поэтому Джоанна так обессилена – ее тело не имело времени восстановиться. Что же, теперь, будучи осведомлена, Мариам постарается облегчить для госпожи эту беременность, и не важно, нравится ли Джоанне, когда вокруг нее суетятся, или же нет.

– Я думаю, в Пуату нам следует взять во дворце конные носилки. Ехать в них тебе будет удобнее, чем верхом на Джинджер.

Мариам обрадовалась, что Джоанна не возражала, но и была этим удивлена. Это подтверждало ее подозрения, что Джоанна совсем нехорошо себя чувствует.

Позволив своим рыцарям спешиться, размяться и, если нужно, прогуляться в кусты для облегчения, Роже оставил нескольких наблюдателей. Сейчас один из них выкрикнул:

– Приближаются всадники!

Предупреждение вызвало бурную деятельность – дороги не всегда безопасны даже для путников с сильным эскортом, как у Джоанны. Она позволила Мариам помочь ей подняться, сожалея, что отдых получился таким коротким. Но люди уже расслабились, узнав в переднем верховом своего, сэра Алана де Мюре: того самого рыцаря, которого Роже посылал в Пуатье.

Джоанна сразу узнала всадника рядом с Аланом.

– Это Морис де Бларон, – сказала она Мариам. – Несколько лет назад он сопровождал Констанцию как епископ Нанта, когда она приезжала на встречу с Ричардом в Кане. Я слышала, что недавно его избрали епископом Пуатье, но не ждала, что он вот так поскачет навстречу, чтобы меня приветствовать.

Повернувшись, чтобы Мариам могла отряхнуть ее юбки, Джоанна улыбнулась через плечо.

– Надо мне не забыть сказать Раймунду, что не все священники враждебны к графу Тулузскому.

Мариам, тронутая тем, как Джоанна гордится мужем, улыбнулась в ответ. Просто редкостная наивность, ведь епископ наверняка приветствует сестру Львиного Сердца, а не супругу Раймунда. Женщины вместе с Роже наблюдали за приближением всадников, и вскоре улыбка Джоанны исчезла – и епископ, и его окружение были мрачны, как будто возглавляли похоронный кортеж, а Алан сгорбился в седле, словно на его плечи легли все тяготы мира.

Джоанна неосознанно отступила на шаг, ощущая приближающуюся к ней волну скорби, готовую поглотить ее мир. Она сразу же догадалась, что за горе они ей несут. Матери уже семьдесят пять, и редко выпадал день, когда Джоанна не благодарила Всевышнего за то, что позволил Алиеноре дожить до такого почтенного возраста. Но она всегда помнила, что по этому счету рано или поздно придется платить. Джоанна часто думала о неизбежности этой потери, в надежде, что так легче будет ее принять, когда придет время. А теперь поняла, что ошибалась.

– Моя мать… – она не смогла выговорить последнее слово, и оставила его висеть в воздухе подобно эху далекого грома.

Алан уже спешился и опустился на колено перед Джоанной. Она увидела, как по его обращенному вверх лицу через дорожную пыль ручейками сбегают слезы. Но рыцарь молчал, и разбить ее сердце пришлось епископу.

Далеко не молодой человек, он страдал от боли в суставах и потому не мог спешиться без сторонней помощи.

– Миледи графиня, нелегко сообщать тебе такую весть. Король… Он умер.

За спиной Джоанны послышались стенания, но она не слышала ничего.

– Нет, – отрезала она. – Не может этого быть.

– Мне очень жаль, миледи. Пути Всемогущего Господа не всегда возможно понять. Но даже величайшие потери с Божьей помощью можно вынести. Для меня честью будет молиться вместе с тобой и отслужить завтра поминальную мессу за государя. Если ты откроешь сердце Божьему исцелению, он не откажет тебе в своей милости.

Джоанна не слушала.

– Нет. Только не Ричард. Я тебе не верю.

Она продолжила бы отрицать эту невероятную ложь. Но тут произошло нечто странное. Земля ушла у нее из-под ног, горизонт наклонился, и весь мир вдруг стал расплываться. Мариам и Роже успели подхватить госпожу прежде, чем она успела упасть, но к тому времени Джоанна уже провалилась во тьму.

* * *

Аббатиса Матильда помедлила в дверях опочивальни Алиеноры, стараясь не побеспокоить лежащую в постели женщину.

– Как она? – тихо спросила Матильда, когда Мариам поспешно поднялась ей навстречу.

– Спит.

– Мне сказали, она потеряла сознание в церкви.

Мариам кивнула, думая, что Джоанна чудом не упала в обморок еще раньше. Она согласилась остаться в Пуатье только на одну ночь, прежде чем скакать в Фонтевро, но ей сообщили, что вскоре после состоявшихся в Вербное воскресенье похорон Ричарда ее мать отбыла из монастыря. Тогда Джоанна настояла на том, чтобы немедля отправиться в церковь, где несколько часов на коленях молилась за душу брата, пока, наконец, ее тело не отказало. Сейчас она спала, но, похоже и во сне не обрела покоя – время от времени бедняжка плакала и вертела головой, словно ища выход из реальности, где боль слишком сильна, чтобы ее выносить.

Аббатиса вскоре ушла, сказав, что заглянет позже. Следующей посетительницей стала приоресса Ализа. Она пододвинула себе кресло и присоединилась к Мариам у постели.

– Вид у нее не слишком здоровый, – прошептала она. – Может послать за лекарем?

Мариам чуть помедлила прежде, чем покачать головой.

– Я думаю, ей просто нужно поспать.

Они старались не повышать голос, но ресницы Джоанны дрогнули. Опухшие, как щелки, глаза смотрели с такой тоской, что взгляд Мариам затуманили слезы.

Приоресса взяла руку Джоанны.

– Если хочешь, я могу рассказать тебе, что происходило. После того как принц Джон благополучно выбрался из Бретани, его первым порывом было скакать в Шинон и взять контроль над королевской казной. Юный герцог Бретонский и его мать предпочли поехать в Анжер, где герцога тепло приняли и на Пасху провозгласили графом Анжуйским. Потом графу Джону с трудом удалось спастись – его чудом не схватили в Ле-Мане. Горожане вели себя так враждебно, что он отбыл с рассветом, всего за час до того, как пришли бретонцы и захватили город, где к ним присоединился король Франции. К тому времени принц Джон уже мчался в Руан, намереваясь стать герцогом Нормандским до того как отплывет в Англию. Мне сказали, что Нормандия и Англия скорее всего поддержат его притязания, в то время как Анжу, Мэн и Турень склоняются к Артуру…

– Что с моей матерью? – перебила Джоанна. Горе было еще слишком свежо, и она пока не готова принимать этот мир без Ричарда. И не была уверена, что когда-нибудь примет.

Взгляд Ализы оживился.

– Она была великолепна, миледи. Они с Меркадье ввели в Анжу армию и разорили окрестности Анжера, чтобы наказать жителей за измену и предупредить остальных о том, как велика цена предательства. – Ализа покраснела, услышав собственные слова, ведь монахиням полагается осуждать насилие. Но как не почтить то, что сделала эта старая скорбящая королева? – Потом твоя госпожа мать собрала лордов Пуатье, чтобы навести порядок в своем герцогстве, выдать хартии, подтвердить привилегии и свободы, признать общины: сделать все, что возможно, для поддержки принца Джона.

– Тебе известно где она сейчас?

– Как говорят, в Пуатье.

– Значит, нам завтра же нужно отправиться в Пуатье, – объявила Джоанна.

Она заметила, как Мариам с настоятельницей обменялись тревожными взглядами, но не приняла их в расчет.

* * *

Конные носилки так раскачивались, что Мариам начинала ощущать тошноту. Как только Джоанне удается спать? Но это доказывает, насколько она измучена. Ее бледность тревожила, кожа выглядела восковой, как церковные свечи, дыхание было частое и неглубокое. Сначала Мариам решила, что Джоанна просто обессилена горем, но постепенно начала понимать, что бедняжка еще и больна. Теперь стало ясно, что эта беременность окажется куда тяжелее предыдущих. Но Джоанна твердо решила разыскать мать, и когда они, прибыв в Пуатье, узнали, что Алиенора отбыла в Ньор, настояла на том, чтобы они отправились вслед за ней.

Когда до Ньора оставалось несколько миль, Джоанна выслала Роже де Лорака вперед, предупредить об их приезде, а сама вместе с Мариам молилась, чтобы Алиенора еще оставалась в замке. Эту внушительную крепость начал строить отец Джоанны, а Ричард закончил, и при виде ее каменных башен Джоанна смахнула слезы, вспоминая, как гордился брат делом собственных рук. Когда конные носилки остановились во внутреннем дворе, Мариам, не дожидаясь, когда принесут скамью, отдернула завесу и выпрыгнула наружу. Роже поспешил к ним, потом в дверях большого зала появилась Алиенора, за ней – ее внучка Рихенца. Мариам обернулась с криком:

– Джоанна, твоя мать здесь!

Никто до сих пор не принес скамью, но Роже быстро подошел и помог королеве взойти на носилки. При виде матери Джоанна начала всхлипывать. Алиенора задернула за собой полог, обняла дочь, прижала ее к себе, и они обе заплакали.

Глава XVII

Аббатство Фонтевро, Анжу

Июнь 1199 г.

Раймунда предупредили, что Джоанна больна. Хотя в письме она не сообщала подробностей, он понял, что нездоровье не позволило ей сопровождать мать в поездке, и Алиенора отправила ее назад в Фонтевро, на поправку. Но Раймунда так потряс ее вид, что он до сих пор не мог прийти в себя. Граф въехал на территорию аббатства, но жена не выбежала его встречать, как сделала бы в обычном состоянии, а ждала в гостевом зале Алиеноры, опираясь на руку Мариам, словно нуждалась в поддержке. Ее обычно светлая кожа казалась бледной, почти прозрачной, а обняв Джоанну, он ощутил, что она стала хрупкой и невесомой, как паутинка, дым или туман утра.

– Я так сожалею о смерти твоего брата, любимая…

– Я до сих пор не могу поверить, – призналась она. Голос казался таким же болезненным, как и ее облик, и Раймунд крепче обнял жену. Она на мгновение припала к нему, но тут же вздрогнула и судорожно выдохнула:

– Отведи меня в опочивальню, Раймунд! Скорее!

Ее настойчивость была столь же убедительной, сколь и внезапной, и, подхватив ее на руки, он последовал за Мариам через зал к лестнице. Мариам позволила войти даме Беатрисе, но не допустила Анну и остальных фрейлин. Не успел Раймунд поставить Джоанну на ноги, как она согнулась от боли, и ее вырвало с такой силой, что тело содрогалось в конвульсиях. Мариам и Беатриса опустились рядом с ней на колени, шепча беззвучные утешения. У Раймунда хватило ума отойти в сторону – он понимал, что ничем не может помочь жене. Когда, оглянувшись через плечо, Мариам попросила его подождать внизу, в зале, он возражать не стал, зная, что Джоанне никогда не хотелось, чтобы он видел ее больной.

Анна сразу же набросилась на него с вопросами, ни на один из которых Раймунд не мог ответить. Опустившись на оконное сиденье, он гадал, не беременна ли жена снова. Во время последней беременности она ужасно страдала от тошноты, но не аблюдалось ничего похожего на то, чему он только что стал свидетелем. Может, супруга съела что-нибудь?

– Милорд граф.

Перед Раймундом стояла молодая женщина в облачении монахини, но он все же заметил голубые глаза с длинными ресницами и личико в форме сердечка. Он частенько шутил, что даже на смертном одре не останется слеп к женской красоте. Когда она представилась как приоресса Ализа, Раймунд тут же поднялся и приветствовал ее так галантно, будто перед ним стояла дама королевского двора.

Но когда Ализа опустилась на сиденье напротив, он принялся задавать вопросы не менее настойчиво, чем его пыталась допрашивать Анна. Как давно больна его жена? Как ее лечат? Почему королева Беренгария не здесь, рядом с ней? И когда ее мать вернется в аббатство?

Аббатису возмутила бы такая настойчивость, но Ализа была более покладиста.

– Она у нас уже больше месяца, милорд, и к сожалению должна сообщить, что болезнь продолжается в течение всего этого времени. Мы любим Джоанну, и поверь, она ни в чем не нуждалась. Королева Беренгария находилась рядом с твоей женой, пока не отбыла на свадьбу, а мать твоей леди…

– Что за свадьба? – поняв, как грубо это звучит, Раймунд попытался смягчить свои слова улыбкой.

– Бланка, младшая сестра королевы Беренгарии, выходит за Тибальта, графа Шампанского. Свадьбу играют в Шартрезе. Я надеюсь, участие в подготовке свадебных празднеств хоть немного облегчит горе королевы. Госпожа поехала в Пуатье, чтобы встретить Бланку и сопроводить в Шартрез. Но ты ведь знаешь, как королева предана твоей супруге, и я уверена, что в конце лета она сюда возвратится. Ты еще спрашивал про королеву Алиенору. Завершив объезд своего герцогства, она немедля отправилась в Фонтевро, справиться о здоровье леди Джоанны. Однако не смогла остаться надолго, поскольку в июле должна ехать в Тур, чтобы принести оммаж французскому королю за свои владения в Пуату. Оттуда ее путь лежит в Руан на встречу с королем Джоном, но она обещала твоей супруге, что вернется задолго до родов.

Раймунда поразило мимолетное упоминание о том, что Алиенора приносит оммаж королю Франции, ведь женщины не имели на это права, а его теща ненавидела Филиппа Капета. Но все это было тут же забыто, едва он услышал случайно оброненное слово «роды». Настоятельница считала, что ему должно быть известно о беременности жены. И с чего ей думать иначе? От необходимости отвечать Раймунда избавило появление Мариам. Окинув зал взглядом, она поспешила к нему.

* * *

Джоанну уложили в постель. Испачканную подстилку с пола убрали, но слабый запах еще оставался. Раймунд заметил, что в комнате имеются пустой таз, ночной горшок под кроватью, ведра с водой, кувшины, флаконы с травяными настойками, а на столе лежит стопка полотенец и одеял. Все это больше походило на лечебницу при монастыре, чем на элегантную опочивальню Алиеноры Аквитанской. Когда Мариам и Беатриса удалились, оставив его наедине с женой, он придвинул к кровати кресло.

– Почему ты не сказала, что ждешь ребенка?

Он понимал, что вопреки всем стараниям в его голосе прозвучал укор.

– Покидая Тулузу, я об этом еще не знала, – ответила Джоанна. – Я не была уверена, пока в апреле не пропустила второе истечение, и не началась тошнота. Я хотела тебе написать, но решила подождать и сообщить лично, ведь я знала, как будешь ты беспокоиться.

Господь распятый, ну как же тут не обеспокоиться? Три беременности за три года. Он наклонился к жене, взял ее руку в свои и поразился, какой холодной она оказалась.

– Я знаю, ты сильнее большинства женщин страдала от утренней тошноты. Но не так же. Что говорит повитуха? Ты приглашала хоть одну?

– Конечно. Говорят, это лучшая повитуха в Сомюре, очень опытная. Она говорит, что такая сильная и частая тошнота, как моя, не обычна. И слава Богу, поскольку пройдя через такое, ни одна женщина не захотела бы рожать снова. – Джоанне удалось изобразить слабенькую улыбку. – Но она сказала, что за долгие годы встречалась с подобным дважды, и уверяет, что у обеих женщин тошнота прекратилась после пятого месяца. Так что… мне придется считать дни до августа, – заключила она, заставив себя улыбнуться еще раз.

Это был редкий случай, когда Раймунд не нашел, что сказать – ведь поделившись с ней страхами, он лишь сделает тяжелее ее ношу. Зачем Господь сделал деторождение таким трудным и опасным для женщин? Граф никогда этого не понимал. В прошлом году, во время тяжелых родов их дочери, Раймунд поделился сомнениями с духовником Джоанны Жосленом, и в ответ получил напоминание, что это наказание за грех Евы. Священник процитировал слова Бога из Писания: «Умножу скорбь твою в беременности твоей; в болезни будешь рождать детей». Раймунду захотелось его ударить.

– Почему твои руки так холодны, любимая? Совсем как лед.

Джоанна не знала. Ее постоянный озноб был одним из загадочных симптомов в дополнение к невыносимой тошноте, такой ужасной и изнурительной, как худшие приступы морской болезни во время их путешествия в Святую землю. Также у нее постоянно кружилась голова, она все забывала, часто задыхалась; несмотря на постоянную усталость, плохо спала, а иногда сердце у нее колотилось так быстро, что казалось, вот-вот выскочит из груди. Тем не менее она не придавала особого значения этим симптомам, поскольку они были незначительны по сравнению с постоянной рвотой и неспособностью переваривать пищу. Она держалась на воде и паре кусочков хлеба, а иногда не могла справиться даже с ними.

Раймунд склонился над женой, и когда поцеловал ее лоб, она ощутила, что в животе заурчало. От него, как от большинства мужчин, пахло потом, вином и лошадьми, и Джоанне нравилось вдыхать этот запах, он возбуждал сильнее, чем корица, фиги или кедровые орехи, которые, как считается, порождают желание. Однако сейчас она с трудом сдерживала тошноту.

– Раймунд… ты не мог бы дать мне попить?

К ее огромному облегчению, когда он отошел от кровати, тошнота отступила – ей не хотелось, чтобы ее рвало у него на глазах, как больную собаку. Он спросил, не желает ли Джоанна вина, и она поспешно попросила воды – от одного запаха вина у нее подкатывало к горлу.

Раймунд поднес чашу к ее губам и смотрел, как она сделала несколько мелких глотков. Изначально граф намеревался забрать ее домой в Тулузу сразу же, как только Джоанна окрепнет, но теперь с болью понял, что она не в состоянии проделать дорогу в три сотни миль. Даже после того как приступ тошноты отступил, Раймунд был не уверен, что ей это по силам – такой слабой она казалась. Ей придется рожать их ребенка здесь, в Фонтевро.

А потом Джоанна доказала мужу, что не разучилась читать его мысли.

– Раймунд, ты не можешь оставаться со мной до родов. Это произойдет только в ноябре. Подумай, какое преимущество получат мятежные лорды вроде негодяя Сент-Феликса, если тебя так долго не будет в Тулузе.

– Я имею дело с несколькими недовольными вассалами, Джоанна, не с всеобщим восстанием.

– Сколько, по-твоему, понадобится времени, чтобы вспыхнул мятеж, если своим отсутствием ты дашь недовольным такую возможность? И как насчет наших детей? Подумай, каково это для Джоанны и Раймундета, если мы оба на долгие месяцы исчезнем из их жизни? Да, о них по-прежнему будут хорошо заботиться, но они этого не поймут, особенно Раймундет.

Раймунд понимал, что она права. Джоанны нет дома два с половиной месяца, а их сын не перестает спрашивать, где мама.

– Ладно, Джоанна, что ты хочешь, чтобы я сделал?

За долгие бессонные ночи у нее было много времени это обдумать. Она определенно не хотела, чтобы он был с ней, пока не пройдут тошнота и рвота. Ей и так тяжело от того, что Мариам видит ее в столь бедственном и беспомощном положении, а присутствия Раймунда при этих ужасных, бесконечно подступающих спазмах, после которых она слаба, как новорожденный котенок, ей просто не вынести.

– Я хочу, чтобы ты уехал домой, в Тулузу, заботился о наших детях и поддерживал мир. А ко мне можешь приехать в августе, когда я… – она чуть было не сказала «опять смогу есть», но ее замутило при одном воспоминании о еде, и она поспешно поправилась: – когда я снова стану похожей на саму себя.

Раймунд не стал возражать, признавая правоту Джоанны: он не может оставлять Тулузу надолго и ждать родов здесь. Но и придерживайся граф другого мнения, не стал бы упираться, ведь жене меньше всего сейчас нужны новые тревоги и заботы. Их тулузская повитуха, дама Эскивия, как-то заставила его посмеяться, язвительно заявив, что женщинам во время беременности и родов пользы от мужей, как рыбе от крыльев.

– Мы сделаем, как ты хочешь, любимая – как всегда. Мне надо было это сообразить, еще когда я увидел, как послушны твои собаки. Женщина, способная вышколить упрямых сицилийских псов, легко подчинит своей воле и мужа. – И заслужив улыбку, он почувствовал себя так, словно получил дар.

Тогда он вспомнил про собственный подарок, вышел на лестницу и позвал оруженосца. Джоанна воспользовалась его кратким отсутствием, чтобы прикрыть глаза и сделать пару глубоких вдохов – иногда это помогало избавиться от тошноты. Раздался стук, и Раймунд чуть приоткрыл дверь, чтобы взять небольшой холщовый мешочек. Вернувшись к кровати, он вложил его в руку Джоанны.

Внутри оказалась маленькая и изящная резная коробочка из слоновой кости.

– Какая красивая!

Интересно, что там внутри, что-то маленькое. Быть может, кольцо? Он любил дарить ей драгоценности. Но когда Джоанна подняла крышку, из глаз хлынули слезы. Она сразу поняла, что это – два локона, аккуратно связанных лентой. Черный, как смоль, шелковый завиток принадлежит Раймундету, а тот, что поменьше, каштановый и пушистый – с головы дочери. Прижимая к губам локон сына, Джоанна хрипло сказала:

– Немногие мужчины догадались бы это сделать. В тебе есть сентиментальность, Раймунд де Сен-Жиль, но со мной твой секрет в безопасности.

– Надеюсь. Если пойдет слух, я стану посмешищем, – ответил он с таким забавным испугом, что она опять улыбнулась. Возвращая в коробочку завиток волос Раймундета, Джоанна увидела третью ленту, завязанную на клочке рыжих и жестких на ощупь волос. Она вопросительно посмотрела на мужа, и Раймунд улыбнулся.

– Когда я объяснил Раймундету, зачем хочу отстричь у него прядь волос, он потребовал, чтобы я добавил тебе в подарок еще и клочок шерсти Ахмера.

Джоанна рассмеялась – впервые за много недель, и тут же опять ощутила подступающую тошноту. Раймунд поспешно подхватил таз, стоявший возле кровати, и Джоанне пришлось вынести унижение – муж поддерживал ее, пока ее рвало. Когда все закончилось, он принес ей воды, чтобы прополоскать рот, и когда женщина попросила позвать Мариам и Беатрису, мудро не стал возражать. Едва Раймунд покинул опочивальню, пойдя за фрейлинами, она бессильно откинулась на подушку. Во рту до сих пор было противно, простыня намокла – Джоанна немного разлила воду. Слезы опять навернулись ей на глаза, но на этот раз это были слезы стыда, отчаяния и полного бессилия.

* * *

Мариам и Беатриса умыли Джоанну и поменяли постель. Джоанна очень радовалась присутствию Беатрисы – эта немолодая женщина стала для нее поддержкой еще со времени путешествия на Сицилию невестой-ребенком более двадцати лет назад. Но ее далеко не так обрадовало, что Раймунд привел Анну и Алисию – обе были в таком смятении, что в конце концов Беатрисе пришлось сделать им выговор и напомнить – или они будут помогать госпоже, или она отошлет их обратно в Тулузу с графом Раймундом. И Мариам, и Беатриса с облегчением узнали, что Джоанне удалось убедить мужа уехать – от присутствия Раймунда нет никакого толка, во всяком случае, пока Джоанну не перестанет тошнить день и ночь.

Джоанна немного поспала и к вечеру почувствовала себя достаточно хорошо, чтобы провести часок с супругом. Разговор отнимал чересчур много сил, но она слушала, а он рассказывал о проказах сына и его новых словах. Джоанна пропустила целые месяцы жизни своих детей, это время уже не вернуть. Однако сейчас она слишком больна, чтобы об этом задумываться. Ее мир сократился до стен опочивальни, а когда Джоанна спала, то большую часть времени прислушивалась к своему телу. Это было даже хуже страданий, испытанных на корабле.

Едва Раймунд нежно поцеловал жену и удалился, она прикрыла глаза, желая, чтобы поскорее пришел сон, ее единственное облегчение. Но сон ускользал. Вместо этого опять начался приступ тошноты – уже в двадцатый раз за день. К счастью, после ухода Раймунда, в спальню вернулись Мариам и Беатриса, и спасли Джоанну от того, чтобы перепачкать рвотой и себя, и постель. Она расплакалась, сжимая руку Беатрисы так крепко, что ногти глубоко впились в ладонь фрейлины.

– Я не могу больше этого вынести… не могу. Боже милостивый, чем я заслужила такое? Прошу, прекрати это, пожалуйста…

Беатриса не до конца понимала, с кем разговаривает Джоанна, с ней или с богом. Она делала все, что могла, баюкая госпожу так же, как в те времена, когда Джоанна была маленькой девочкой, и гладила ее по волосам, хотя глаза у нее жгло от слез. Когда наконец Джоанна провалилась в сон, Беатриса осторожно встала с кровати и потянула Мариам в дальний угол комнаты.

– Я должна знать, – сказала она, и ее голос, хотя и тихий, внушал страх. – Акушерка на самом деле сказала, что тошнота Джоанны уменьшится после пятого месяца? – Ее не удовлетворил кивок Мариам, так как та все время отводила глаза. – Что ты скрываешь от меня?

Мариам колебалась, но ей очень нужно было кому-то довериться.

– Повитуха и в самом деле сказала нам, что встречала два таких случая, как у Джоанны, и что обоим тем женщинам через пять месяцев стало лучше, а потом они родили здоровых детей. Но еще она сказала мне по секрету, что солгала. Лишь одна из двух женщин родила живого ребенка. А другая продолжала слабеть даже после того, как она опять смогла есть. И на шестом месяце умерла.

* * *

Раймунд натянул поводья и обернулся на стены аббатства. Его люди недоуменно переглянулись, но он их господин, и если пожелал остановиться посреди дороги – это его дело. Раймунд сам не знал, отчего вдруг почувствовал непреодолимое желание еще раз увидеть остающийся позади Фонтевро. Его отъезд в Тулузу смягчит тревогу Джоанны о детях и его беспокойных вассалах, а пребывание в Фонтевро – нет. И хотя Раймунду неприятно было в этом признаться, он испытывал некоторое облегчение от того, что больше не станет беспомощно наблюдать за страданиями жены. Фрейлины Джоанны ясно, хоть и без слов, дали ему понять – они не хотят, чтобы он путался под ногами, а в женских делах мужчины мало что смыслят.

Он побеседовал наедине с повитухой Джоанны и приободрился – она была совершенно уверена, что рвота скоро пройдет. Раймунд не видел причин сомневаться – он никогда не слышал, чтобы женщина всю беременность страдала от тошноты по утрам. А когда он прощался с Джоанной, она была в лучшем расположении духа и поделилась с ним уверенностью, что носит сына. Повитуха устроила испытание, которое, по ее словам, полностью достоверно – добавила несколько капель крови Джоанны в миску с ключевой водой. Плывущие по поверхности капли предвещают дочь, но в этом случае они пошли на дно – верный признак, что будет сын. Не дожидаясь просьбы, Раймунд сам предложил назвать сына в честь брата Джоанны и увозил в Тулузу воспоминание о ее благодарной улыбке. Он не сомневался – жена заморочит голову сыну приукрашенными историями о его знаменитом тезке, но племяннику нет нужды соответствовать стандартам Львиного Сердца, как это произошло бы с сыном. Раймунд вовсе не против, даже если жена превратит корону Ричарда в нимб, а его бессмысленную смерть – в святое мученичество. Пусть, если это принесет ей утешение.

Раймунд заметил, что недоумение его людей усиливается, и дал команду ехать. В следующий приезд в Фонтевро он захватит с собой даму Эскивию – повитуху, которая помогала родиться их детям. Джоанна доверится ей куда больше, чем этой чужой из Сомюра. И еще Раймунд намеревался кое-что обсудить с Эскивией наедине, и пожалуй, не расскажет об этом супруге.

Церковь учит, что предотвращать зачатие – смертный грех, но у Раймунда понятие о грехе более гибкое, чем у Джоанны, а ее жизнь и здоровье он ценит больше, чем поучения самодовольных святош, ничего не знающих о наслаждениях плоти. Здравый смысл говорил, что три беременности за три года дорого обойдутся телу женщины. Нельзя допускать, чтобы Джоанна вот так рожала младенца за младенцем. Но воздержание годно лишь для монахов, и даже они иногда не в силах сдержать обеты. Тут Раймунд вспомнил разговор с одной из прежних любовниц – она говорила, что женщина может избежать беременности, выпив вина, смешанного с листьями ивы. А еще она утверждала, что есть колдовские зелья и амулеты, которые не дают семени пустить корни в чреве.

Раймунд не сомневался, что даме Эскивии эти средства известны. Она добрая и практичная женщина и наверняка согласится, что Джоанне нужен промежуток между беременностями для восстановления сил. И в конце концов, кому лучше повитухи известно обо всех опасностях родов? А если Джоанна не узнает, что они сделали, то не будет повинна в грехе. У него-то грехов без счета, что изменится, если прибавить еще один? Между угрозой жизни его жены и риском провести в Чистилище больше времени для него выбор не представлял сложности.

* * *

За время своего брака с Генрихом Алиенора провела в Туре не так много времени, предпочитая замки в Шиноне и Анжере. Крепость Тура не славилась ни укреплениями, ни комфортом и состояла из большого зала длиной более девяноста футов, жилых комнат над ним и прилегающей прямоугольной башни в юго-восточном углу двора. Но в этот душный летний вечер в середине июля замок стал сценой впечатляющей исторической церемонии. Алиенора намеревалась принести оммаж королю Франции за свои владения в Пуату.

Зал был набит вассалами Филиппа, но лишь у Матье де Монморанси хватило любезности – или смелости – выразить ей соболезнования о смерти сына. Бартелеми де Вандом, архиепископ Турский, восседал рядом с Филиппом на помосте, но не смотрел на Алиенору и, кажется, наслаждался почестями. Тур был частью Анжуйской империи, однако само архиепископство Тура подчинялось французскому королю, и архиепископ вертелся как человек, зажатый между двух голодных волков.

На помосте сидели также внук Алиеноры Артур и его мать, сопровождаемые бретонскими лордами, которых Ричард имел обыкновение называть «обычными подозреваемыми» – они всегда были готовы забросить сети в мутную воду. Взгляд Алиеноры на минуту остановился на мальчике. Ему всего двенадцать, он будет выше отца, когда вырастет. Сказать по правде, она не видела в нем особого сходства с Жоффруа – Артуру достались темные глаза Констанции и ее высокомерие. Было бы все иначе, и вырос бы Артур другим, если бы воспитывался при дворе ее сына, как хотел Ричард? Мальчик бойкий, Ричарду бы это понравилось. Взгляд Алиеноры скользнул по бывшей невестке. Констанция никогда не старалась скрывать враждебность. Даже теперь она не понимала, что ради личных обид пожертвовала блестящими возможностями Артура. Алиенора могла ей рассказать, как горек вкус мести, но она и сама скоро это узнает.

А вот присутствие среди бретонцев Гийома де Роша, анжуйского барона, некогда безоговорочно преданного Ричарду, ее встревожило. Он ведь должен быть связан клятвой с ее сыном, не с Артуром. Алиенора решила, что поговорит с ним прежде, чем покидать Тур. Но теперь пришло время для другого.

Она вышла из толпы и направилась к помосту. Зал затих. Привычно, когда муж или сыновья наследницы приносили оммаж от ее имени, но сейчас, бросая вызов традициям, Алиенора приносила оммаж сама. Она не сомневалась, что многие из вассалов Филиппа возмущены и изумлены тем, что женщина независимо от мужчины пользуется этим правом. При французском дворе это объясняют ее отчаянным стремлением сохранить свои земли. Никто не поверил бы, что она способна поставить свое герцогство превыше интересов Ричарда. А вот с Джоном дело иное.

Подойдя к помосту, Алиенора опустилась на колени перед французским королем, протянув руки, которые Филипп должен был взять в свои

– Миледи королева, желаешь ли ты стать моим вассалом? – голос Капета не выражал ничего, как и глаза. Алиенора впервые встречалась с ним лицом к лицу. Внешность у короля была не царственная – он не сумел бы усмирить всех одним взглядом, лишь войдя в зал, как это делал Ричард. Но он дышит Божьим воздухом и намерен разрушить Анжуйскую империю, а Ричард теперь спит в мраморном гробу, в аббатстве Фонтевро. Алиенора опять ощутила боль и изо всех сил постаралась справиться с ней. Весь остаток жизни она будет оплакивать сына, но не сейчас, не здесь.

– Желаю, милорд король, – спокойно произнесла она, не выдавая чувств, подобно ему. Когда он поднял ее на ноги, чтобы скрепить церемонию поцелуем, ее не удивило, что губы, коснувшиеся ее губ, холодны как лед.

За оммажем должна следовать присяга на верность, и она опять преклонила колено, когда священник вынес маленький реликварий. На какой же святыне предстоит ей поклясться? Не все они одинаково заслуживали доверия – Алиенора очень сомневалась, что соломинка из яслей Младенца Христа или гвоздь из распятия сохранились бы столько столетий. Впрочем, это было неважно.

– Я клянусь своей верой, – произнесла она, – хранить верность королю Филиппу, не причинять ему вреда и всецело блюсти свой оммаж ему против всех, с чистой совестью и без обмана.

Лишь тогда Филипп улыбнулся.

Алиенора опять поднялась на ноги. Теперь оставалась только церемония утверждения, когда французский король формально «вернет» ей на хранение ее собственные владения. Вассалам-мужчинам обычно вручали при этом и материальные символы: скипетр или копье. Так что же Филипп даст ей, своей первой даме-вассалу? Скорее всего, перчатку. И потом все закончится. Как вассал, Алиенора будет обязана Филиппу повиновением, военной поддержкой и мудрым советом, а он, как ее сюзерен, будет обязан ее защищать.

Улыбка, которой Алиенора ему ответила, казалась такой искренней и довольной, что брови Филиппа сдвинулись, а его собственная усмешка исчезла. Он был насторожен и недоверчив – как и следовало ожидать. Теперь, когда он признал ее законной наследницей ее герцогства, претензии Артура, как наследника Ричарда, на Пуату, становились бессмысленными. И еще, принося оммаж французскому королю, она лишила его законных оснований на вмешательство в дела Аквитании и Пуату. Как сюзерен он обязан будет защищать ее права, даже против Артура.

Филипп наверняка это понимал. Но Алиенора знала – он не мог лишить себя зрелища, как гордая мать Ричарда покоряется ему. Король видел в этом не только лестное признание своей власти, но и унижение Джона, доказательство, что тот не уверен в своей способности защитить ее герцогские права. Чего Филипп не знал, так это, что Алиенора намеревалась издать хартию, в которой признает Джона своим «полноправным преемником» и передаст ему этот оммаж и все, чем обязаны ей ее собственные вассалы. Потом Джон сам принесет ей оммаж, и объявит Алиенору «своей госпожой и хозяйкой всех земель и владений». И поскольку она лично принесла клятву французскому королю, Филипп не сможет напрямую потребовать подчинения Джона. Она, а не Джон, будет ответственна перед французским судом в случае какого-либо недовольства Филиппа.

Джон, довольный этой идеей, называл ее ловким ходом. Но Алиенора знала, что это средство не защитит их надолго от опасности, исходящей от французского короля. Она умрет, и ее герцогство опять окажется уязвимым. Но королева старалась нанести полное поражение Артуру и Констанции, и дать Джону время обезопасить и упрочить свою власть, и этого должно быть достаточно.

Филипп внимательно наблюдал за ней. Он не владел мастерством легко покорять людей, как Гарри и Ричард. Он не побеждал даже с мечом в руках. Однако в этих тускло-голубых глазах королева угадывала безжалостный и холодный ум. В отличие от мужчин из ее семьи он умел быть терпеливым и умел дожидаться того, чего хочет. Филипп никогда не сравнился бы с Ричардом на поле боя, да и на поприще дипломатии Ричард его превосходил. Но сможет ли Джон устоять против такого решительного и беспринципного противника? Впрочем, Джон тоже умен, хитер и коварен. Он не ягненок, готовый к закланию, это будет война волков.

* * *

Мариам сидела в садовой беседке, единственном месте, где могла укрыться от чужих глаз. За все свои тридцать три года она никогда не испытывала ни такого страха, ни подобной беспомощности. Вот если бы хоть поговорить с мужем и матерью Джоанны! Но Раймунд в трех сотнях миль отсюда, а королева в Нормандии, занята помощью младшему сыну.

Тыльной стороной ладони Мариам утерла влажные щеки. Слезами тут не помочь. Да и вообще – когда слезы могли изменить то, что суждено? Услышав шаги на садовой дорожке, Мариам отодвинулась вглубь беседки, надеясь остаться незамеченной. Но потом она услышала свое имя, ее окликал голос, который она только что призывала в мечтах. Вскочив на ноги, она выбралась на дорожку.

– Морган? – она не могла поверить. – Я думала, после смерти Ричарда ты вернулся домой, в Уэльс.

Он уже подошел к ней и взял ее руку в свои.

– Я ездил в Уэльс, – сказал он.

Ему хотелось повидать брата и сестру, навестить могилы родителей. Но пробыл там всего пару недель, поскольку в Уэльсе у него больше не осталось корней. Любопытство стало золотым ключом, открывшим Моргану мир с бесконечными горизонтами, заоблачными перспективами и необыкновенными чужестранными землями. Платой за такую свободу стала утрата родины.

– Я вернулся проверить свои поместья в Нормандии, – сказал он, умолчав о реальной причине – Морган просто не знал, куда теперь деться. После смерти Ричарда он стал кораблем без руля и был уверен только в одном – что не хочет искать убежище в гавани Джона. Он даже подумывал присягнуть Артуру, ведь это сын Жоффруа. Но Артур – пешка в руках французского короля, служить ему – значит подчиниться Филиппу Капету, а это еще противнее, чем служить Джону.

– Высадившись в Барфлере, я узнал, что Джоанна больна, и отправился прямиком в Фонтевро. Я ее пока не видел, дама Беатриса сказала, что она спит. Насколько тяжело она больна, Мариам?

– Она побывала в аду, Морган. Я не знаю, как выразиться иначе. Джоанну всегда тошнило по утрам чуть больше, чем других женщин, но такого не было никогда. Бедняжка не могла не то что есть, но подчас даже воды попить. Тошнота никогда не проходила. Она реагировала на запахи, которые никто больше не чувствовал, запахи, которые раньше ее не беспокоили. Мы не могли пользоваться духами или мылом, когда купали ее, а свечи должны быть только восковые, а не сальные. Бывали дни, когда ее рвало по тридцать раз. Она потеряла в весе так сильно, что нам пришлось ушивать платья, а не увеличивать, как обычно мы делаем во время беременности. Тошнота началась на шестой неделе, и ничего ее не облегчало – ни имбирь, ни травяные сборы, ни молитвы святой Маргарите, которая защищает беременных. Не помогла даже святая реликвия, которую нам позволила на время взять аббатиса. Оставалось надеяться, что повитуха права, и после пятого месяца худшее останется позади. Джоанна называла август Обетованной Землей, он должен был принести спасение или погибель. Она об этом не говорила, но мы понимали, что дольше она не выдержит.

– И что теперь, когда настал август?

– Тошнота заметно уменьшилась, хотя полностью не прошла. Она, по крайней мере, может теперь поесть жидкого супа, не извергая его обратно. Но Джоанна по-прежнему очень слаба, Морган. У нее кружится голова при попытках встать, она вынуждена пользоваться ночным горшком, и чем больше времени проводит в постели, тем больше теряет силы. Джоанна не признается, но я знаю, ей страшно не пережить роды, и потому настаивает, чтобы мы ехали в Руан и нашли ее мать. Мы ей напоминали, что Алиенора обещала вернуться в Фонтевро к родам. Но Джоанна говорит, что не может ждать и Алиенора нужна ей сейчас. Мне кажется, она в самом деле убедила себя, что умрет без матери.

Морган помолчал.

– Это не удивительно, – наконец произнес он. – Я слышал, как мужчины, раненые в бою, зовут матерей. Эта потребность глубоко в нашей природе. Да и кто тверже встанет между Джоанной и смертью, чем Алиенора? – Рыцарь взял Мариам за руку. – Если Джоанна настроена найти мать, ее не остановить, что бы мы ни говорили. Тебе хорошо известно – она во всем такая же упрямая, как и любой из ее братьев. Но важно, что это не просто стремление, это необходимость. Если Алиенора облегчит ее страх, уверит, что дочь сможет выносить это дитя, мы должны быть благодарны за это Богу. Я мало что знаю о деторождении, но сведущ в боевых ранах, и у людей, которые думают, что поправляются, больше шансов выжить, чем у тех, кто уверен в своей смерти.

– Я знаю, ты прав. Но эта поездка будет тяжела для Джоанны. Руан так далеко.

– Что ж, раз Джоанна твердо решила ехать, мы можем лишь постараться облегчить для нее тяжесть дороги. Поставим кровать на конные носилки, будем почаще останавливаться на отдых. Даже если станем покрывать в день не больше десяти миль, что с того? Важно, что мы везем ее к матери, а не то, сколько времени это займет.

Он обвил рукой ее плечи, и Мариам приникла к нему.

– Ты говорил «мы». Ты отправишься с нами, Морган?

– Конечно, я поеду. Ведь Джоанна моя кузина и сестра Ричарда. Я все для нее сделаю.

Он говорил убедительно, и Мариам ощутила огромное облегчение от того, что он здесь и разделит с ней эту ношу. Но при этом она чувствовала и странное разочарование – ведь когда-то он говорил, что способен на все ради нее самой.

– Ты должна верить, Мариам. Джоанна доберется до Руана. Она обязательно выздоровеет. И спокойно родит, когда придет время. Ее мать не потеряет еще одного ребенка.

Глава XVIII

Руан, Нормандия

Август 1199 г.

Алиенора наблюдала, как сын читает наброски хартий, в которых она объявляет его наследником своего герцогства, а он, в свою очередь, приносит ей оммаж. Время от времени он улыбался и наконец разразился смехом. Джон, со времени завоевания Англии первый правитель с таким именем, король вот уже три месяца. На протяжении большей части жизни возраст служил оправданием глупости и предательств Джона. Муж Алиеноры раз за разом прощал гнусные поступки сына, считая их грехами молодости. Даже Ричард так делал. Но наконец, пришло время Джону самому держать ответ за все, как положено королю и взрослому мужчине тридцати двух лет. Память невольно напомнила ей, что и Ричарду исполнилось тридцать два во время его коронации. Она загнала видение обратно, в темницу, где взаперти держала подобные воспоминания – они теперь стали ей врагами. Воспоминания истощают силы, подрывают решимость и не дают забыть обо всем, что утрачено.

Она постаралась сосредоточиться на недавно начавшемся правлении Джона. До сих пор оно протекало лучше, чем Алиенора смела надеяться. Сын оказался на волосок от гибели в Ле-Мане, но и здесь инстинкты сослужили ему хорошую службу – чутье на опасность помогло Джону избежать ловушки бретонцев. А потом он, как государь, сурово наказал жителей Ле-Мана за неверность, сравняв с землей и замок, и городские стены. Зато с преданными ему подданными Джон был щедр – даровал графство Пемброк Уиллу Маршалу, назначил своим канцлером Губерта Вальтера, хоть тот и сопротивлялся, а виконта де Туара поставил кастеляном замка Шинон и сенешалем Анжу. Он сумел сохранить ценные альянсы Ричарда – союз с графами Фландрским и Булонским – и тепло принял своего сводного брата Жоффа, когда тот вернулся из Рима. Алиенора сомневалась, что их согласие продлится долго, не дольше, чем с Ричардом, поскольку Жофф не забыл, как братья подняли мятеж против отца, и презирал Джона за то, что тот предал Генриха на смертном одре. Но его, как архиепископа Йоркского, следовало улещивать, по крайней мере, поначалу. Новый, еще ничем не проявивший себя король мудро применил политику примирения, обращая как можно больше своих врагов в союзников, хоть даже и временных.

Филипп подобного урока не усвоил. Ему не удалось помешать Ричарду соткать паутину опасных альянсов, а затем опутать его ею. Его глубоко задело отступничество графов Фландрского и Булонского, враждебность германских союзников Ричарда на Рейне, а теперь и неприязнь нового императора. Отто обещал Джону поддержку в любой войне против французского короля. Опаснее всего был гнев нового папы. Иннокентий вознамерился заставить Филиппа отказаться от своей «конкубины», Агнессы Меранской, и признать Ингеборгу законной супругой и королевой. Но Филипп продолжал противостоять церкви. Не пошел Капет и на уступки Джону во время их встречи неделю назад в замке Гайар. Филипп соглашался признать Джона законным наследником Нормандии, но лишь при условии, что тот передаст ему нормандскую часть Вексена и согласится сделать Артура сюзереном Анжу, Турени и Мэна. Джон не только отверг эти наглые требования, но и рассмеялся в лицо Филиппу. Алиенора была бы счастлива наблюдать эту картину.

Словно прочитав мысли матери, Джон поднял взгляд и ухмыльнулся:

– Хотел бы я быть там и поглядеть на Филиппа, когда тот понял, что ты его перехитрила, обратив свой оммаж в щит против него.

Он поднялся, прошел к столу, налил вина и галантно подал Алиеноре, пошутив, что виночерпием ей служит монарх. Матери подумалось, что временами Джон сам не может поверить в то, что все-таки стал королем.

Сделав глоток, Алиенора увидела, что сын продолжает наблюдать за ней.

– Что такое?

– До меня снова дошли вести от папского легата. Он утверждает, что это предупреждение, но на самом деле это угроза. Тебе известно, что некие люди Филиппа захватили союзника графа Фландрского, избранного епископа Камбре?

Алиенора кивнула.

– Французская глупость. Бессмысленно провоцировать папу – ему не нужны понукания для защиты привилегий и прав церкви. Но с какой стати кардинал Пьетро должен угрожать тебе из-за преступления, совершенного королем Франции?

– Совершенно согласен. Но папа, похоже, желает выглядеть беспристрастным. Он намерен наложить интердикт на Францию, если Пьер де Корбейль, избранный епископ, не будет немедленно освобожден. И предупреждает, что сделает то же с Нормандией, если я не соглашусь отпустить этого хорька Бове.

Алиенора знала, что рано или поздно этот день придет. Иннокентий III – человек проницательный и волевой, такой не позволит держать в темнице князя церкви, несмотря на то, что сам он весьма невысокого мнения о Бове. Ричард никогда бы его не освободил, но Джон не питал к прелату личной ненависти. Поэтому неудивительно, что он готов уступить папе в расчете избежать интердикта. И все же у нее остался от этого неприятный осадок.

– Я сказал этому кардиналу – это самый настоящий зануда, – что рассмотрю требование церкви. Придется мне выпустить эту свинью, но я собираюсь потребовать за Бове плату в две тысячи марок – цена прокорма за те два года, что он пробыл в гостях у моего братца Ричарда.

Джон рассмеялся, и Алиенора тоже не смогла удержаться от смеха, представив возмущение епископа, когда ему выставят счет за время, проведенное в подземельях Руана и Шинона. Джон налил себе вина и сел на край стола.

– Один из моих шпионов донес, что Гийом де Рош недоволен деспотизмом Филиппа, и возможно, готов опять сменить сторону. Скажи мне, матушка, что ты сказала тому человеку в Туре?

– Я спросила, правда ли, что Филипп объявил себя сенешалем Анжу. Он это признал, но с негодованием отрицал, что сам был в этом замешан. Я согласилась, что он не тот, кого можно подкупить, что он человек чести. И кроме того заверила, что мы людей чести ценим.

В потоке льющегося из окна света глаза Джона сияли золотом. «Кошачьи», – подумала Алиенора. Возможно, то же самое говорят и про ее глаза. Когда Джон подтвердил, что собирается на следующей неделе в Мэн и рассчитывает поговорить с Роше с глазу на глаз, она поняла, что сын не упустит возможность. Ее младший отпрыск с азартом плел интриги. Быть может, даже чересчур – он выказывал явное предпочтение обходным путям, прямо-таки наслаждался вероломством и хитростью, а не только их результатами.

– Джон, я слышала, что граф Честерский расторг свой брак с Констанцией. Это правда?

Сын опять ухмыльнулся.

– Так он и сделал – с поспешностью кролика, удирающего от лисы. Хотя его не прельщал брак с этой бретонской мегерой, я думаю, ему нравилось называться герцогом Бретонским. Пусть это и был пустой титул, в нем имелись свои преимущества, и оставался шанс, что его приемный сын станет наследником Ричарда. Но как только я стал королем, ему немедленно расхотелось быть отчимом этого предательского отродья, и он поспешно избавился от Констанции, едва только подыскал податливого епископа.

Алиенора сочла его оценку поступка графа циничной, но, скорее всего, верной. Но интересно, сколько времени потребуется самому Джону, чтобы избавиться от собственной нелюбимой жены. Королям еще проще, чем графам, подбирать подходящих епископов, и в отличие от Филиппа и несчастной Ингеборги, у Джона имелось законное основание для расторжения брака: они с супругой были кузенами. Алиенора уже собралась спросить сына, не подумывает ли он о брачном альянсе с иностранкой, когда вошедший в солар слуга прошептал ей на ухо несколько слов. Джон вернулся к изучению хартий, которые должны привести в ярость Филиппа. Но услышав возглас матери, поднял взгляд.

– Только что прибыл посланник от Джоанны! Она на пути сюда, всего в паре миль от города. – Алиенора была удивлена и обрадована, но ее тревожило смутное дурное предчувствие, которое она не могла ни объяснить, ни отбросить.

Джон его не разделял.

– Хорошая новость. – Он улыбнулся. – Наверное, сестра чувствует себя лучше, раз предприняла такое долгое путешествие.

После минутного размышления Алиенора тоже заулыбалась, решив, что он прав. Хотя она никогда не встречала случаев столь тяжелой утренней тошноты, как у Джоанны, такое никогда не длится на протяжении всей беременности. Джоанна так ослабела именно от постоянной рвоты, и когда все прекратится, девочка скоро поправится.

– Идем, – сказала она. – Расспросим поподробнее рыцаря Джоанны, а я прикажу приготовить для нее опочивальню.

* * *

Когда они вошли в большой зал, Джон застыл на месте при виде посланца Джоанны. Несмотря на то, что большинство вассалов Ричарда приняли неизбежность и поклялись Джону в верности, некоторые продолжали держаться на расстоянии. Одним из них был Андре де Шовиньи, а второй приближался сейчас к королю.

– Глазам не верю – это же кузен Морган. Я уж думал, ты заблудился в диком Уэльсе.

– Милорд король, – произнес Морган, падая на колено.

Но его почтение показалось Джону формальным. А взгляд валлийца уже скользнул мимо него, отыскивая Алиенору. Королева тоже застыла на месте, увидев лицо Моргана.

– Моя дочь?..

Морган храбро продолжал смотреть ей в лицо, сопротивляясь непреодолимому желанию отвести взгляд, и она поняла правду.

– Мадам… она очень больна, – тихо ответил он, и те, кто находился достаточно близко, чтобы услышать, притихли, чувствуя, что королеву вот-вот снова посетит печаль.

* * *

– Матушка?

– Я здесь, дорогая. Пусть фрейлины уложат тебя в постель, потом мы поговорим.

Морган осторожно положил Джоанну на кровать, после чего их с капелланом выпроводили из спальни. Когда Беатриса и другие дамы принялись раздевать графиню, Алиенора взяла Мариам за руку и увела в дальний угол.

– Зачем ты взяла ее в такую поездку, раз она так больна?

Мариам не обиделась на резкий тон, понимая, что говорит с матерью, потрясенной видом дочери, а не с королевой.

– Мы пытались ее отговорить, мадам. Но она настаивала, и мы… мы решили, что, если она ищет тебя, то это к лучшему. Мы надеялись, что когда тошнота перестанет мучить ее день и ночь, силы Джоанны начнут восстанавливаться. Но этого не случилось. Напротив, она слабеет и уже опасается не пережить роды. Дочь очень в тебе нуждалась, и это оправдывало путешествие.

Мариам рассказывала все это без эмоций, как будто передавая чужую историю, но теперь запнулась, на глаза навернулись слезы.

– Но как только мы выехали, ей стало не лучше, а хуже. Она знает, что ее силы тают, и больше не верит, что ты, миледи, сможешь победить опасности родов. Она… она убеждена, что не доживет до родов. А я… Когда я смотрю на нее, то боюсь, что это правда.

– Нет, – ответила Алиенора, и, несмотря на то, что она старалась говорить тихо, в голосе ее звучала убежденность, решимость, не признающая иной высшей силы, кроме анжуйской королевской воли. – Моя дочь не умрет.

Но когда Алиенора села на постель рядом с дочерью, эта уверенность начала рушиться – Джоанна выглядела так, словно жить ей оставалось несколько недель, а то и дней. Она болезненно исхудала, ключицы торчали, лицо стало почти безжизненным, глубоко запавшие глаза словно окружены синяками, бледная кожа холодна как снег, и такие же мертвенно-бледные губы. Дыхание стало частым и неглубоким, а пульс таким слабым, что Алиенора едва сумела его найти, прижимая пальцы к запястью Джоанны. Даже волосы, всегда сверкавшие полированным золотом, казались тусклыми и безжизненными, как высохшая на солнце трава.

– Я умираю, матушка, – прошептала она, – и мне так страшно…

– Я знаю, моя дорогая. Но твое дитя должно появиться не ранее, чем через два месяца. Достаточно времени, чтобы выздороветь и восстановить силы. Я уже послала за самой лучшей повитухой Руана, и мой собственный лекарь…

Она не договорила, потому что Джоанна покачала головой, а потом прикрыла глаза, как будто ее утомило даже такое незначительное действие. Ее рука сжала ладонь Алиеноры, пальцы казались слабыми и хрупкими, как лапка того воробышка, что падает наземь по воле Всевышнего[20].

– Послушай, моя дорогая девочка, – как можно убедительнее заговорила Алиенора. – Ты не умрешь.

– Ты не понимаешь. Не смерть меня так пугает… Я проклята, матушка, и после смерти отправлюсь в ад.

Алиенору было непросто потрясти, но дочери удалось.

– Девочка моя, зачем ты так говоришь? Почему ты так думаешь? – Джоанна не отвечала, и мать прижала ее холодную руку к своей щеке, непроизвольно вызвав воспоминание, как сделала то же самое у смертного одра сына. – Джоанна, это чепуха. Какие грехи ты могла совершить, чтобы заслуживать вечного проклятия?

– Худший из всех грехов…

Джоанна не договорила, и Алиенора догадалась, что ей даже матери стыдно признаться в этом «худшем грехе». Что такое могла сделать дочь, чтобы поверить, что Бог от нее отвернулся?

– Ты можешь рассказывать мне что угодно, моя дорогая. Я никогда не стану тебя осуждать. – Изобразив улыбку, она продолжила: – В конце концов, разве могут твои грехи быть тягостнее моих?

Джоанна отвернулась от матери.

– Я надеялась, что потеряю ребенка. Мое дитя. Мне было плохо, так плохо… Я просто не могла больше этого вынести… – она начала всхлипывать, но так слабо, как будто у нее не осталось сил даже на горе. – Я, в самом деле, молилась, чтобы это произошло. Теперь я понимаю, что обращалась в молитве к дьяволу, ведь Бог никогда не примет столь грешных молитв…

Алиенора заключила дочь в объятья.

– Тебе не следует так строго себя осуждать, Джоанна. Ты была больна и не понимала, что делаешь. Всевышний простит тебя.

– Нет, не простит. Это был мой ребенок, сын Раймунда, но я принесла бы его в жертву, если бы могла. Я даже хотела попросить Мариам принести мне болотной мяты, или черный морозник. Только я не смогла сделать такое с ней, не смогла и ее обречь на проклятие…

Алиенора крепче обняла свою дочь.

– Если мы искренне каемся, Бог отпускает нам все грехи. Он простит тебя.

– Если я сама не могу простить себя, матушка, то как же Бог отпустит мне грех? Защищать собственное дитя – это первый долг матери. Я готова была убить своего ребенка, если бы только могла…

– Ты напрасно так себя истязаешь. Раз уж ты мне не веришь, я поговорю с аббатом Люком из Тюрпене. Он сопровождал меня в Фонтевро, и все время был рядом со мной, пока умирал Ричард. Он примет у тебя исповедь и наложит епитимью, каковы бы ни были твои грехи, а потом отпустит их тебе.

– Ни один священник не сможет отпустить такой грех. Раскаяния недостаточно. Только одним путем я могу избежать вечной кары, матушка. Две ночи назад она явилась ко мне во сне и сказала, что я должна сделать.

– Кто, Джоанна? Я не понимаю.

– Божья Матерь, Пресвятая Дева Мария. Она сказала, что Бог простит меня, только если я приму святые обеты и умру, став одной из сестер в Фонтевро.

Алиенора знала, что церковь этого не позволит. Но когда Джоанна подняла голову, в глазах у нее читались испуг и мольба о помощи, и мать обещала сделать все, что возможно. Хотя Алиенора чувствовала себя опустошенной, эти слова, казалось, дали Джоанне первое утешение, и напряженные плечи немного расслабились. Откинувшись на подушки, она прошептала:

– Спасибо, матушка, спасибо…

Спустя пару мгновений она уснула. Алиенора убрала волосы с ее лица, подоткнула одеяло – Джоанна дрожала, как будто сейчас была зима, а не конец августа. И только потом королева согнулась и спрятала лицо в ладонях. Ну каких еще жертв потребует от нее Всевышний?

* * *

У Джона сохранились не слишком теплые воспоминания о братьях и сестрах. Он не помнил Тильду и Леонору, которых выдали замуж за иностранных принцев, когда он был совсем еще маленьким. Он нечасто встречался со старшими братьями, а когда такое случалось, на него либо не обращали внимания, либо дразнили так безжалостно, как делали все старшие братья с начала времен. С Джоанной все было по-другому – она составляла компанию Джону во время их пребывания в Фонтевро, и он скучал без нее, когда она уехала на Сицилию. Но встретившись после одиннадцати лет разлуки, Джон понял, что сестра злопамятна. Она так и не простила его за то, что он злоумышлял с французским королем против Ричарда, и Джон обижался на нее.

Но он был искренне потрясен, узнав, что сестра смертельно больна и вряд ли поправится. Джоанна была всего на год старше него, слишком молода, чтобы умереть, и ему вспомнилась вдруг подвижная, озорная девчонка, которая некогда так любила своего младшего брата.

– Значит, надежды нет?

Алиенора едва заметно покачала головой.

– Ее осмотрели мой врач и две лучших в этом городе повитухи. Все трое пришли к одинаковому заключению – теперь она в руках Господа.

Джон знал, что повитухи и доктора не питают любви друг к другу, а значит, их единодушие не сулит сестре ничего хорошего. Еще он знал – когда чью-то несчастную душу вверяют милости Божьей, это значило, что недолго ей быть в этом мире.

– Мне очень жаль, – сказал он и немного удивился тому, насколько сейчас правдив.

Откинувшись на спинку кресла, он с восхищением смотрел на мать. Она в их семье была самой сильной – не отец, и не братья, а она. Хребет у нее был как лучший, закаленный в огне клинок. И пусть сердце кровоточит, мать все так же высоко держит голову. Но потом появилась темная мысль – не ропщет ли она на Бога, забравшего у нее Ричарда, а не другого, нелюбимого сына? Джон потянулся за стоявшим на столе кубком и в несколько глотков осушил его. Неужто он до сих пор нуждается в материнской любви, как хнычущий грудной младенец? Она много для него сделала, проехала тысячу миль, чтобы склонить на его сторону своих вассалов из Пуатье. И он готов был признать, что если бы не Алиенора, он не справился бы с этим бретонским щенком.

– Я помолюсь за Джоанну, – сказал он. Не потому, что верил, будто это поможет сестре, а потому что этого от него ожидали.

– Ты можешь сделать больше для нее, Джон. Она нуждается в деньгах.

Теперь, сделавшись королем, Джон выучился неприязни к любым упоминаниям про деньги, поскольку чаще всего его просили платить.

– Но матушка, у Джоанны есть муж, богатый и потакающий всем капризам жены, – с натянутой улыбкой напомнил он Алиеноре.

– Когда в апреле Джоанна покидала Тулузу, чтобы обратиться за помощью к Ричарду, она не собиралась задерживаться более чем на месяц. Однако нехватка денег не много для нее значила, ведь мало какой торговец откажет в кредите сестре короля.

Эта песня была ему хорошо знакома, он мог повторить ее хоть во сне. Годами Джон жил взаймы, одалживаясь у дураков, стремящихся снискать фавор у человека, который может стать королем.

– Конечно, – ответил он. – Я с радостью назначу Джоанне ренту в сто марок, которой она может распоряжаться как пожелает.

– Это щедро с твоей стороны, Джон. Но у меня сейчас на уме другое. Когда Ричард высадился на Сицилии, он не только добился для Джоанны свободы, но и настоял, чтобы Танкред золотом возместил ей потерю вдовьего надела, и этими деньгами оплатил расходы своей армии в Святой земле.

– А ей Ричард их так и не вернул, – улыбка у Джона вышла безрадостной.

Когда его братец Ричард платил долги? Он опустошал королевство, чтобы оплачивать свои войны, и ему это вечно сходило с рук – это ведь был Львиное Сердце, и люди восхищались им, уважали и боялись, а к младшему брату Ричарда никто не питал ни уважения, ни восторга, ни страха. Джон мог сколько угодно лгать всем остальным, только не себе, и понимал – ему добыть деньги будет куда труднее, чем предшественнику.

– Так что ты имеешь в виду? – осторожно спросил он мать, уверенный, что уже знает ответ.

– Джоанна не стала просить у Ричарда возмещения, так как не нуждалась в нем. А теперь нуждается. Она должна составить завещание, поскольку церковь считает, что умереть без завещания – все равно, что умереть без исповеди. Джоанна хочет уплатить свои долги и обеспечить приближенных. И самое главное, хочет внести достаточное пожертвование на храмы, на помощь бедным и на помин своей души.

– И каким должно быть «достаточное пожертвование»?

– Трех тысяч хватит. Если ты согласен, это освободит тебя от всех обязательств по долгам Ричарда перед Джоанной.

Три тысячи марок! Да на такие деньги можно накупить еды, чтобы набить все желудки в Руане, и столько свечей, что хватит жечь за ее душу до самого Второго Пришествия, и при этом обогатить за его счет ораву алчных церковников. Джон хмурился, ловя себя на мысли, что Ричард надул его, даже будучи в могиле. Мать хранила молчание. К чему слова, когда все можно сказать взглядом? Эти глаза пронизывали его насквозь, как стрелы. Он поднял кубок, допил остатки вина.

– Конечно, матушка, я согласен, – сказал он, собрав всю любезность, на какую был способен. – Разве я мог отказать?

* * *

На составление завещания Джоанны ушло несколько часов – она твердо решила упомянуть в нем всех, кто так верно служил ей. Она оставила щедрый дар даме Беатрисе, меньшие суммы другим своим фрейлинам, капеллану, слугам и клеркам. Позаботилась, чтобы ростовщику, еврею Проветалю, вернули одолженную ею тысячу шиллингов. Передала свою любимую лошадь лечебнице в Ронсевале, шесть кобыл аббатству Мон-Сен-Катрин, и по две всем монастырям в Руане. Она сделала крупный дар аббатисе Фонтевро и одарила нескольких монахинь, с которыми подружилась, оставила ценный гобелен церкви святого Стефана в Тулузе, а остаток своих трех тысяч марок передавала в распоряжение матери и архиепископов Кентерберийского и Йоркского, чтобы деньги распределили между храмами и бедняками.

Потом аббат Люк принял у нее исповедь и совершил таинство соборования, которое обычно давало умирающим утешение. Однако страхов Джоанны соборование не облегчило – она продолжала считать, что единственный путь к спасению ее души проходит через монастырь Фонтевро.

* * *

Алиенора не смогла спасти сына и понимала, что не спасти ей и дочь. Она не могла победить саму Смерть. Но теперь ее оппоненты были из плоти и крови, упрямые и закосневшие, цепляющиеся за предрассудки, словно улитки и черепахи, которые прячутся в свои раковины, встретив что-то им непонятное. Алиенора всю жизнь сражалась с такими, и по большей части проигрывала. Но в этой битве она обязана победить.

Первым делом она отправила письмо в Фонтевро, зная, что найдет союзниц в лице аббатисы Матильды и приорессы Ализы. Но Джоанне от этого легче не стало. Она была уверена, что умрет прежде, чем престарелая аббатиса проделает долгий путь до Руана. Алиенора боялась, что дочь права – бедняжка слабела буквально с каждым часом. Королева отправилась к архиепископу Руанскому, но получила категоричный отказ. Прелат заверил Алиенору, что сочувствует предсмертному желанию графини. Но канонический закон гласит, что замужняя женщина не может принимать святые обеты без согласия мужа.

Алиенора ожидала именно такого ответа. Она боялась оклеветать архиепископа Готье, но подозревала, что тот до сих пор злится из-за конфликта с ее сыном вокруг Андели, хотя ему щедро возместили потерю острова. Кроме того, он оскорбился, когда папа принял сторону Ричарда, и Алиенора не была уверена, что Готье хватит великодушия справиться со старой обидой.

Больше повезло ей с Матильдой д’Авранш, аббатисой уважаемого женского монастыря святого Аманда в Руане. Не составило труда убедить и аббата Люка из аббатства Тюрпене, а также епископов Эвре и Лизье. Но поскольку все они приняли сторону Ричарда перед папской курией, архиепископ Готье не был склонен придавать большого значения их словам. Прежде чем соберется совет для обсуждения просьбы Джоанны, Алиеноре требовалось найти более влиятельных союзников.

* * *

Все соглашались, что из всех сыновей Генриха больше других походил на отца незаконнорожденный Жофф, вынужденный стать архиепископом Йоркским. Теперь его рыжие волосы щедро разбавила седина, поскольку он приближался уже к пятидесятой годовщине рождения, и он погрузнел, оставив позади юношескую стройность. Однако оставался таким же прямолинейным и строптивым, как и всегда, и хотя вежливо выслушал Алиенору, замотал головой еще прежде, чем та успела договорить.

– Не пойми меня неверно, государыня. Мое сердце расположено к твоей дочери, моей сводной сестре. И весьма похвально ее желание принять святые обеты. Но увы, это невозможно без согласия ее мужа.

– Будь он здесь, милорд архиепископ, он бы его с радостью дал.

Жофф никогда не владел искусством притворства. Сейчас на его лице ясно отразилось сомнение, и Алиенора задохнулась от гнева. Но голос ее не дрогнул.

– Неужели ты думаешь, что он отказал бы своей супруге в спасении?

– Я не так хорошо знаком с графом Тулузским, чтобы ответить. Но, в конце концов, ведь он не всегда был другом святой церкви.

Алиенора собралась возразить, сказать, что Раймунд де Сен-Жиль вовсе не еретик, какие бы клеветнические истории о нем не доходили до Жоффа. Но понимала, что это путь в никуда. Она изучающе рассматривала этого самого преданного из сыновей ее мужа, и наконец едва сдержала улыбку, когда нашла способ преодолеть его возражения.

– Я не прошу тебя сделать это для меня или Джона. И даже не для Джоанны. Сделай это ради отца. Как ты знаешь, Гарри нежно любил Джоанну. Не дай его дочери умереть с мыслью, что она проклята.

Жофф вскинулся, но не обиженно, и у Алиеноры появилась надежда. Помня, что пасынок не из тех, на кого можно давить, она хранила молчание, пока тот обдумывал это очень личное обращение.

– Если ты в самом деле уверена, что граф Тулузский дал бы свое согласие, – произнес он наконец, – то я не вижу вреда в том, чтобы удовлетворить желание леди Джоанны. Но сомневаюсь, что архиепископ Руанский посмотрит на это таким же образом. Желаешь, чтобы я с ним поговорил?

– Очень любезно с твоей стороны, но в этом нет необходимости, – поспешила ответить Алиенора, поскольку никогда не замечала в Жоффе способности убеждать.

Его нетерпение и недостаток такта неизменно раздражали тех, кого он пытался склонить на свою сторону. Королева понимала, что возражения архиепископа Готье следует преодолеть, но держала в уме более красноречивого адвоката, нежели Жофф.

* * *

– Воистину Провидение привело тебя в Руан сейчас, когда сестра Ричарда в тебе так нуждается, милорд архиепископ.

Губерт Вальтер мрачно кивнул, молчаливо оценив это ее «сестра Ричарда». Ему незачем напоминать, сколь многим он обязан Львиному Сердцу, но он не винил Алиенору, что та ради дочери готова использовать любое оружие.

– Это причиняет мне невыразимое горе. Я с огромным уважением отношусь к твоей дочери.

И будучи вежливым, как это положено, одновременно ответ был совершенно искренним – за время их пребывания в Святой земле церковник проникся расположением к великодушной сестре короля.

– Если позволишь говорить начистоту, милорд Губерт, то моей дочери требуется нечто большее, чем соболезнования. Ей нужна твоя помощь.

– И она ее непременно получит, – ответил он с такой готовностью, что Алиенора на мгновение прикрыла глаза, благодаря Ричарда за то, что сделал этого человека архиепископом Кентерберийским. – Не представляю, какая угроза может быть для церкви от исполнения просьбы женщины на смертном одре, желающей почтить Всевышнего и сестер Фонтевро. Но некоторые из моих собратьев цепляются за канонические законы как солдаты за шлюх – с великим энтузиазмом. Чтобы преодолеть сомнения архиепископа Готье, нам потребуется убедительный довод.

У Алиеноры он был.

– Скажи ему, что желание Джоанны принять святые обеты возникло после видения. Благословенная Дева Мария явилась ей во сне и велела, что сделать. Моя дочь не может не исполнить этот священный наказ.

Губерт снова кивнул, потом ответил с едва заметной улыбкой:

– Да, это должно помочь.

* * *

Выйдя на лестницу, ведущую вверх, к опочивальне Джоанны, Алиенора резко остановилась, заметив укрывшуюся в тени пару. На миг сквозь ее изнеможение пробился гнев при мысли, что кто-то из дам Джоанны устраивает здесь свидания в то самое время, когда их госпожа умирает. Но потом она поняла – это Морган обнимает рыдающую на его плече Мариам, и вдруг испугалась, что опоздала.

Они обернулись на звук шагов. Несмотря на то, что в темноте невозможно было разглядеть лицо, они почувствовали ее страдание, и Морган поспешно сказал:

– Нет, государыня, нет. Твоя дочь все еще жива.

Мариам выскользнула из объятий Моргана.

– Это все письма, – приглушенно от рыданий сказала она. – Тебе о них известно, мадам? Она продиктовала письма для мужа и для королевы Беренгарии. Сегодня она хотела написать еще два… своим сыну и дочери, чтобы, когда подрастут, они могли прочесть и понять… – Фрейлина подавила рыдание. – Я подумала, что ее дети никогда не узнают мать, не узнают, как она их любила… Я не могу этого вынести.

В ее голосе звучало огромное горе, и Алиенора вспомнила, что Мариам тоже лишилась матери в раннем детстве.

Она на миг коснулась ее руки.

– Идемте со мной, – сказала она. – У меня есть новость для дочери, вы оба тоже захотите ее услышать.

* * *

По мере того как отмеренный ей срок истекал, Джоанна все больше и чаще спала. Иногда сны дарили ей утешение. Она скакала по улицам Тулузы бок о бок с Раймундом, подхватывала Раймундета, когда тот, смеясь, выбирался из чана для купания. Она снова стояла на палубе корабля и смотрела на появляющуюся на горизонте Мессину, видела флот в гавани, и на каждой мачте развевался красно-золотой стяг ее брата. Иногда сны несли только ужас, предвкушение того, что ждало ее после смерти: озера пламени, реки кипящей крови, видения, полные огня и серы, знакомые по проповедям священников, твердивших о муках ада, где страдания бесконечны и нет надежды на милосердие, поскольку там нет Бога.

Последний сон был из хороших, он вернул ее в детство, в Пуатье и на Сицилию. Однако, открыв глаза, она увидела склонившуюся над кроватью Алиенору и обрадовалась пробуждению. Молодая женщина понимала, что висит на краю пропасти, и только мать может спасти ее от падения в бездну.

– Матушка?

– Совет состоялся, Джоанна. Они согласились нарушить канонический закон и позволить тебе принять святые обеты сестры Фонтевро.

– Правда? Ты меня не обманываешь, мама?

– Нет, дорогая, я не стала бы лгать. Архиепископ Кентерберийский убедил их, сказал, что ты благословлена видением, исполняешь повеление Господа, и не им препятствовать Его воле.

За четыре месяца после смерти Ричарда Джоанна пролила больше слез, чем за всю свою взрослую жизнь. Но теперь это было другие слезы, выражавшие благодарность за самый драгоценный подарок, какой она когда-либо получала – спасение души.

– Спасибо, матушка! – Она теперь легко уставала и вскоре снова уснула. Но на этот раз уснула с улыбкой.

* * *

– Что будет с моим ребенком?

Этого вопроса Алиенора ждала и боялась. Джоанна и раньше заговаривала о бедственном положении своего малыша, но страх вечного проклятия нависал над ней, как грозовая туча, скрывающая за собой небо. Теперь, больше не боясь за себя, она стала сильнее страшиться за дитя в своем чреве.

Касаться этого вопроса не хотелось не только Алиеноре. Мастер Жерваз, ее врач, неожиданно проявил интерес к псалтырю, лежавшему на столике. Жослен, капеллан Джоанны, принялся перебирать подвязанные к поясу четки. Обе повитухи, дама Кларисса и дама Берта хранили молчание. Ни один из приближенных графини не проронил ни слова, потому как не хотел обсуждать самую спорную из доктрин Церкви – о том, что некрещенным младенцам закрыт путь в Царствие Небесное.

Конечно, Джоанна знала – эта тень нависала над каждой роженицей. Всем известно, что младенцы, умершие до крещения, не могут быть похоронены в освященной земле. Мало какие городские кладбища не обрамляли маленькие убогие холмики, насыпанные в стороне от могил, заброшенные и жалкие. Но величайшее горе родителям причиняло сознание, что их мертвые дети обречены на забвение в лимбе[21] и никогда не предстанут пред лицом Господа.

Вопрос Джоанны вторил плачу всех матерей с незапамятных времен. Наконец, аббат Люк принял на себя эту ношу, радуясь, что по крайней мере, не надо больше говорить бедняжке, что ее дитя будет вечно проклято и обречено на страдания. На протяжении большей части истории Церкви, священники ничем не могли утешить скорбящих родителей, но в последние пятьдесят лет появились изменения к лучшему. В некоторой мере они были связаны с неоднозначной фигурой французского теолога Абеляра, который убеждал, что святой Августин ошибался, и младенцы, виновные лишь в первородном грехе, не будут гореть вместе с грешниками в пламени ада. Хотя Абеляр опозорил себя, соблазнив прекрасную юную Элоизу, аббат Люк был рад, что доктрина получила такое признание, избавив его от необходимости защищать то, что защитить невозможно.

– Несмотря на то, что твое дитя не сможет пройти через врата рая, миледи, – мягко ответил он. – В детском лимбе оно будет страдать лишь от боли утраты, но не от огня.

Джоанна печально смотрела на аббата. «Ребенку будет отказано узреть Бога, а значит, его ждут вечные муки, если не физические, то душевные. Он будет лишен не только Божьей любви, но и любви семьи. Никогда не узнает отца, сестру или брата. Не узнает собственной матери», – размышляла графиня.

Но этих своих мыслей она не озвучила. Аббат – человек добрый и не заслуживает упреков за причиненные не им страдания. Да и ее вопрос адресован был не ему и не капеллану. Взгляд Джоанны скользнул мимо аббата, отыскивая повитух. Дама Берта, приглашенная первой, но, несмотря на прекрасные рекомендации, не пользовавшаяся любовью у фрейлин Джоанны, была высокая, костлявая, нескладная, необщительная и грубоватая. Поэтому Анна и Беатриса по собственной воле нашли мадам Клариссу – добродушную и сердобольную, как сахар в сравнении с солью Берты. Теперь слово было за Кларисой. Ее голубые глаза были полны слез – она знала, о чем спросит Джоанна, и знала, что отвечать.

– Я слышала, – запнувшись, произнесла Джоанна, – что есть способ крестить младенца, пока он еще в чреве.

– Да, это так, миледи. Иногда, если мать не может родить и оба наверняка умрут, крестильная губка может быть введена прямо в чрево, чтобы приобщить младенца к Божией благодати.

– И ты… ты сделаешь это для моего сына? – Глядя, как дрожат губы у повитухи и по румяным щекам бегут слезы, Джоанна почувствовала такую боль, что страдальчески вскрикнула: – Но почему нет? Умоляю, спаси моего сына!

– Миледи, я бы сделала, если бы могла! Но это возможно только когда женщина уже начала рожать и ее чрево разверсто.

Джоанна понимала, что цепляется за соломинку, но все же ей было трудно принять отказ.

– Наверняка тут что-то можно сделать, – прошептала она, но уже почти без надежды. И тогда подала голос вторая повитуха.

– Есть один способ, – мадам Берта прошла вперед и остановилась возле кровати. – Хотя некоторые им брезгуют. Когда женщина умирает, ребенок еще некоторое краткое время живет за счет воздуха в ее артериях. Если действовать достаточно быстро, он может быть вовремя извлечен из чрева и окрещен.

Все потрясенно умолкли, поняв, что она имела в виду. Фрейлины Джоанны пришли в ужас от мысли, что ее тело будет рассечено. Врач и капеллан, видимо, сомневались – повитух часто подозревали в крещении мертворожденных для утешения скорбящих родителей. Но глаза Джоанны неожиданно засияли, и Алиенора придвинулась ближе, чтобы взглянуть в лицо Берты.

– Ты можешь сделать это для моего сына? – Джоанна дотянулась и взяла повитуху за руку.

Ладонь у той была крупная, как мужская, с красными суставами и обкусанными ногтями. Эта ладонь не вызывала восторженных взглядов, как и сама повитуха. Но в этой нескладной руке ощущалась сила, Джоанна чувствовала, что ей бросили спасательный канат.

– Могу, миледи.

Для лекаря это уже было слишком.

– Этот ребенок не должен появляться на свет еще два месяца или больше. И как же он сможет втянуть в свои легкие воздух?

Повитуха спокойно встретила его обвиняющий взгляд.

– Женщины часто ошибаются со временем зачатия. И срок у графини может быть куда большим, чем она думала. И я так понимаю, чтобы крещение совершилось, нужно не более одного вдоха, пусть даже и слабого.

– Она права, – заговорил аббат Люк, впервые за все это время. – Одного вдоха вполне достаточно.

Вторая повитуха демонстративно молчала, явно выказывая неодобрение. Фрейлины Джоанны по-прежнему находили это отвратительным, испытывая врожденный страх перед нанесением телу посмертных увечий. Но теперь все взгляды безотчетно обратились на мать Джоанны, которая склонилась над дочерью и что-то шептала ей на ухо. Когда Джоанна неистово закивала в ответ, Алиенора выпрямилась и обратилась к повитухе:

– Сделай это, – сказала она.

* * *

Принимая святые обеты, Джоанна не в силах была подняться с постели. Но когда она обрекала себя Господу, голос ее звучал на удивление твердо, а после этого всем стало ясно, что теперь несчастная обрела покой. Она даже старалась найти утешение для своих рыдающих дам, уверяя, что находится теперь в руках Божиих. А потом, ненадолго напомнив им прежнюю Джоанну, выбранила Мариам и Моргана, сказав, что если они не поженятся, она вернется и будет мучить обоих. Затем снова попросила подать ларчик слоновой кости с детскими локонами и приказала добавить к ним длинную прядь ее волос.

– Это отдайте Раймунду, – прошептала она. – Передайте, пусть не горюет чересчур долго – это порадует меня.

Алиенора взяла дочь за руку, и они переплели пальцы, как часто делали, когда Джоанна была ребенком.

– Я передам Ричарду, что Джонни получил его корону благодаря тебе, матушка. Зная Джонни, думаю, он позавидует тому, что ты дала мне – это нечто большее, чем корона. Ты дала мне вечную жизнь.

Приняв обеты, она словно ожила, и ее фрейлины уже стали надеяться, что смерть не так близка, как все боялись, и может, у них будет больше времени на прощание. Только Алиенору не обманул этот внезапный прилив жизненных сил: она понимала, что это последний солнечный луч перед подступающей ночью. Она смотрела, как утекает жизнь дочери, как темнеют ее зеленые глаза, и вспоминала, как поменялись перед смертью глаза у Ричарда, как зрачки их расширялись, пока не поглотили остатки серого цвета.

– Дама Берта? – Джоанна кивнула повитухе, и та подошла к кровати. – Ты выполнишь, что обещала?

Невозмутимая, как всегда, повитуха повторила свое обещание без тени эмоций или сочувствия, но для Джоанны эта неотесанная молчаливая женщина была сейчас Божьим ангелом. Она многозначительно посмотрела на Алиенору, желая убедиться, что мать наградит Берту по заслугам. Однако какая цена могла быть потребована за бессмертную душу ребенка? Неважно, матушка с этим справится. Как всегда.

Рука дочери ослабела, и это послужило для Алиеноры предупреждением.

– Такой яркий свет, – промолвила Джоанна тихо, но разборчиво.

Вскоре после этого она умерла – как показалось Алиеноре, с именем сына на устах.

* * *

Едва Джоанна испустила последний вздох, ее дамы поспешно покинули спальню. Никто из них не смог бы смотреть, как повитуха вырезает сына Джоанны из ее чрева. У Алиеноры тоже иссякли последние силы. Вернувшись к себе в опочивальню, она отослала прислугу. Глаза оставались сухими, слез больше не было. Она не могла ни скорбеть, ни молиться. Сидя на кровати, королева невидящим взором глядела в пространство, слишком измученная, чтобы что-либо чувствовать, словно сама затерялась в детском лимбе вместе с легионами некрещеных младенцев.

Стук в дверь раздался внезапно, хоть она его и ждала. Устало поднявшись, Алиенора прошла к двери, чтобы впустить даму Берту.

– Это был сын, миледи. Я окрестила его Ричардом, как того пожелала графиня.

Глаза женщин встретились. Потом Алиенора поблагодарила повитуху и велела прийти завтра. Снова оставшись одна, Алиенора подошла к оконному сиденью и открыла ставни. Последний день Джоанны был больше похож на середину лета, чем на начало сентября – солнце растопило облачка на небе, синем, словно сапфир. Государыня смотрела на этот пылающий шар солнца, пока глаза не заболели от яркого света. Она всегда надеялась, что одного из ее внуков назовут Ричардом, почтив имя того, кто уже почти пять месяцев лежал в могиле. Сын Джоанны появился на свет слишком рано, и потому Алиенора глубоко сомневалась, что он сделал тот самый решающий, жизненно-важный вдох. Но для нее было неважно, даже если повитуха и солгала. И как ей подумалось, это не важно и для Бога.

* * *

Сначала в письме Джоанны Раймунд прочел хорошую новость – тошнота, наконец, отступила. Но дальше жена писала, что ему следует отложить свой визит, поскольку она решила отправиться в Руан, к матери. Раймунд предпочел бы, чтобы жена оставалась в Фонтевро, ведь до Руана ему добираться еще на неделю дольше. Но он понимал ее решение быть с Алиенорой, когда придет время родов. Неукротимая свекровь заставляла вспомнить древнегреческие легенды о расе женщин-воительниц, называемых амазонками. А дама Эскивия заверила Раймунда, что Джоанна, должно быть, в самом деле идет на поправку, раз решилась на такое длинное путешествие. Этим он и утешился, а в Руан собирался поехать перед Михайловым днем, чтобы уже до самых родов быть рядом с Джоанной.

И все-таки граф беспокоился из-за этой злосчастной беременности, которая причинила такой ущерб здоровью жены и разлучила их так надолго. Он не переставал упрекать себя за то, что позволил ей предпринять то бессмысленное паломничество к Ричарду за помощью. Если бы запретил, Джоанна ждала бы родов здесь, в Тулузе, под присмотром дамы Эскивии, повитухи, которой она доверяла. Раймунд невесело улыбнулся – пытаться превратить Джоанну в смиренную и безропотную жену было все равно, что запрягать в плуг породистую кобылу. Даже если такое возможно, кто в здравом уме захочет этого?

* * *

Покров печали окутал графский замок в Тулузе. Люди приглушенно переговаривались, поглядывая в сторону лестницы, которая вела к графской опочивальне. После того как пришло письмо королевы Англии, Раймунд не выходил из комнаты много часов. Граф смертельно побледнел при виде печати Алиеноры, сломал ее трясущимися руками, а потом ушел, не сказав ни слова. Пришлось посланнику королевы сообщить придворным, что леди Джоанна скончалась, а вместе с ней умер и новорожденный сын графа.

* * *

Раймунд потерял счет времени, и не знал, часы прошли или дни. Он отказывался от еды, отклонял слабые попытки утешения и молитвенную помощь, предложенную капелланом, но в конце концов все же впустил слугу с вином. По полу были разбросаны пустые кувшины. «Как вывернутые надгробные камни», – пришла туманная мысль. Впрочем, Раймунд не был по-настоящему пьян, Бог отказал ему в этой милости. Бесцельно приблизившись к окну, он отворил ставни и смотрел в душераздирающе прекрасную ночь. Серебряный серп луны в последней своей четверти плыл по бескрайнему черному морю. В эти летние месяцы без Джоанны ему нравилось думать, что они каждую ночь глядят в одно и то же полное звезд небо – романтический способ быть рядом. А теперь оставалось думать только о том, что она никогда больше не увидит этого неба.

Открыв дверь, он споткнулся о какую-то тень, и та взвизгнула. Он испуганно вскрикнул, но тут же узнал Ахмера, одного из сицилийских псов Джоанны. Жена пользовалась любовью жителей Тулузы, он знал, что ее оплакивают горожане, но почему-то именно одинокое бдение этой собаки тронуло его сердце. Сопровождаемый Ахмером, он медленно поднялся вверх по лестнице, в маленькую опочивальню, расположенную над его собственной. Кормилица дремала на кушетке у колыбели его дочери. Девочка была укутана как бабочка, которой предстоит вылупиться из кокона. Неподалеку тихонько посапывал раскинувшийся на спине Раймундет. На глаза Раймунда навернулись новые слезы при воспоминании о том, как был горд малыш, когда ему позволили спать в собственной кроватке.

Он склонился над сыном, взял его на руки. Раймундет всхлипнул, ресницы дрогнули, но он тут же опять погрузился в сон, прижавшись к плечу Раймунда. Ему, должно быть, сообщили, но мальчику всего два года, он слишком мал, чтобы понять. И так же, как все это лето, будет спрашивать про свою маму – до тех пор, пока память о ней не угаснет, и он не забудет женщину, которая пела ему колыбельные и щекотала так, что он взвизгивал от смеха, и делала вид, будто не замечает его, когда он прятался за пологом кровати.

От этого Раймунда разрывала боль, худшая, чем сознание того, что он не услышит больше ее смеха, никогда не сольется с ней в объятиях, не увидит утром ее сонной улыбки.

– Я не позволю ему забыть о тебе, Джоанна, – прошептал он. – Я клянусь в этом, любимая, спасением своей души.

Глава XIX

Ле-Ман, Анжу

Сентябрь 1199 г.

Улыбка Джона напомнила Констанции кота, добравшегося до сливок. Ей мало нравился Ричард, но тот хотя бы выглядел королем. А Джон? Если его признать годным на роль правителя, тогда с таким же успехом можно поверить, что единороги бродят по холмам Бретани, а русалки загорают на бретонских отмелях. Примириться с ним было непросто, но пришлось признать, что выбора нет. Несмотря на первоначальное преимущество Артура, чаша весов определенно склонилась в сторону Джона. Больше того, когда бразды правления оказались в тяжелой руке Филиппа, бретонцы почувствовали себя неуютно – поддержка Артура обходилась им куда дороже, чем Констанция готова была уплатить. Она уже сделала перед новым королем почтительный реверанс и теперь наблюдала, как сын преклоняет колено перед помостом. И, как всегда, испытывала огромную гордость. Уже в свои двенадцать лет Артур полон достоинства, уверен в себе и так красив, что его улыбка неизменно трогает ее материнское сердце. Она объяснила сыну, почему они принимают главенство Джона – чтобы выиграть время, пока Артур не повзрослеет настолько, чтобы лично бросить Джону вызов. Он ответил, что понял, но ему это совсем не нравится, и Констанция испытала облегчение, видя, что церемония принесения оммажа прошла без неприятностей.

Джон был в хорошем расположении духа. Он наслаждался унижением своего юного конкурента, а для его горделивой матери приберег сюрприз. Откинувшись в кресле, он посмотрел на Констанцию с улыбкой, которая тотчас заставила ее насторожиться.

– У меня для тебя новость, миледи, и, уверен, она порадует как тебя, так и меня. Теперь, когда твой брак с графом Честерским прекращен и ты оплакала эту утрату – мне известно как много он для тебя значил, – я думаю, что пора подыскать тебе нового мужа. Я не часто цитирую Священное Писание, но напомню слова святого Павла: «Лучше вступить в брак, нежели разжигаться»[22].

Констанция услышала явный ропот недовольства своих баронов. Артур тоже нахмурился, хотя и не понял язвительного намека на холодную постель Констанции. Только сама герцогиня не удивилась, поскольку ожидала подобной ловушки – недаром она с детства жила среди Анжуйцев.

– То есть ты предлагаешь мне охотиться за мужем, милорд? Как мило.

– Вовсе нет. Я, на самом деле, желаю добра своей бывшей невестке. Но охотиться за мужем незачем, я его тебе уже подыскал. – Джон нагнетал обстановку, глаза у него сияли. – Уверен, ты будешь счастлива с… сэром Ги де Туаром.

Ворчание за спиной Констанции перешло в рык. Краем глаза она увидела лица Ги и его брата виконта. Выражение лица Эмери было до смешного противоречивым: гордость, что их дом сможет похвастаться такой невесткой, спорила с завистью к младшему брату, который станет герцогом. А Ги просто как обухом ударили.

– Твоя щедрость лишает меня дара речи, милорд король, – холодно сказала Констанция. – Я уверена, ты поймешь, что в таком важном вопросе, как брак, мне следует посоветоваться с сыном, а также с моими баронами и епископами.

– Ну конечно, – ответил Джон, и она снова подумала о коте, потому что король едва не мурлыкал. – Разумеется, обсуди. Но уверен, что теперь, когда тебе и твоему сыну надлежит вернуть себе расположение короля, ты примешь правильное решение.

Джон ласково улыбнулся, но ей определенно послышался звон извлекаемого из ножен меча. Оглянувшись на своих лордов, Констанция поняла, что они тоже его услышали.

* * *

В комнате собрались восемь мужчин, и все кроме одного были до глубины души возмущены. Констанция устало слушала их, сидя на оконном сиденье. Джона проклинали в самых резких выражениях, какие она когда-либо слышала, а уж ей было не привыкать к изобретательным богохульствам Анжуйцев. К ругани присоединились даже епископы Реннский и Ваннский. Они и так были в ярости от грубого вмешательства Джона в дела бретонцев, но королевский выбор мужа для Констанции привел их в бешенство. Они считали смертельным оскорблением, что Джон выбрал Ги де Туара, безземельного младшего брата одного из пуатусских сеньоров, и ни один не стеснялся об этом заявить.

Наконец, все умолкли, уступая Гийому де Рошу и братьям де Витре, Андре и Роберу. Де Рош был анжуйским лордом, но Ричард отдал ему в жены наследницу баронства Сабль, недалеко от Бретани, и после смерти Ричарда он поддержал Артура против Джона. Однако разозлился, когда Филипп разрушил Баллон, замок, который должен был принадлежать Артуру, а потом пренебрежительно отклонил его протест как не имеющий значения. Он громче и убедительнее всех призывал Артура примириться с Джоном. И теперь единственный уговаривал остальных не рубить с плеча и утверждал, что этот брак не так унизителен, как им кажется. Но его голос немедленно заглушили.

– Джон издевается над нами, миледи, – выкрикнул Андре де Витре, – предлагая тебе такого недостойного мужа! Чтобы герцогиня Бретонская вышла за человека, не имеющего ни титула, ни земель, ни будущего?

Обвинения Андре были не вполне точны – виконты Туарские передавали земли не от отца к сыну, а от брата к брату. Поэтому, хотя у Эмери было трое сыновей, но если Ги его переживет, то следующим виконтом станет он. Констанция об этом знала, но не потрудилась поправлять Андре, поскольку суть обвинения оставалась верной. Возможность Ги когда-нибудь унаследовать титул брата не делала его подходящей партией для герцогини Бретонской. Но на обвинение Робер де Витре в том, что Джон сознательно обрекает Констанцию на этот унизительный брак, чтобы опозорить ее и всех их, она ответила.

– Я не стану защищать Джона, – сказала женщина. – Скорее уж я босой и в одной сорочке пойду в паломничество на Мон-Сен-Мишель. Но я не считаю, что он выбрал Ги де Туара, чтобы меня унизить. Подозреваю, его главная забота – видеть меня замужем за кем-то «надежным», кому Джон сможет доверить выполнение его приказаний.

Они увидели в этом повод для еще более убийственных обвинений. Констанция не мешала им рвать и метать, ибо понимала, как мало все это значит. Она ожидала, что Джон потребует платы за мир, и что платить, скорее всего, придется ей. Ее взгляд остановился на сыне, сгорбившемся на соседнем оконном сиденье – он дулся из-за того, что никто из мужчин не обращает на него никакого внимания, и чувствовал себя несчастным при мысли о новом замужестве матери.

– Мы должны посмотреть правде в глаза, как бы мало она нам ни нравилась, – сказала герцогиня наконец. – Отец Джона заставил меня выйти за человека, которого сам выбрал мне, хотя знал, что я все еще скорблю о Жоффруа, его собственном сыне. С чего же Джону быть милосерднее? Если я откажусь от брака с этим мужчиной, то в наказание за непокорность он принудит меня выйти за другого, еще менее приемлемого, чем Ги де Туар.

Молчание стало знаком неохотного признания ее правоты. Только Артур не понял.

– Матушка? Что же ты собираешься делать?

Что она станет делать? Как всегда – что должна.

– Я думаю, – сказала Констанция, – что мне следует поговорить с сэром Ги.

* * *

Они вошли в дворцовый сад, сопровождаемые на почтительном расстоянии ее придворными дамами и баронами – Констанция хотела сама побеседовать с Ги, прежде чем подвергать его допросу своих бретонских лордов. Она не слишком хорошо его знала, но не забыла его любезности в Сен-Жак-де-Беврон и считала человеком порядочным. Разумеется, как и Рэндольфа Честерского, как ни противно ей это признавать. Она так никогда и не простила бывшего мужа за то, что удерживал ее как пленницу, но понимала, что он не был злодеем.

– Значит, это и тебя застало врасплох? – спросила Констанция, искоса взглянув на Ги.

– Боже мой, да! – рассмеялся он. – Я скорее бы поверил, что кардиналы в Риме выбрали нашего приходского священника из Туара следующим папой.

Констанция, привыкшая к миру, где каждый имел скрытые побуждения – королевские дворы были благодатной почвой для интриг и обмана, – находила его откровенность забавной.

– Мои бароны считают, что Джон тебя выбрал, сэр Ги, потому что тебе не хватает титула. Я же думаю, что его больше привлекает твоя верность Анжуйскому дому, – она остановилась и пристально посмотрела ему в глаза. – Мне говорили, ты был очень предан Ричарду.

Он кивнул, уже без улыбки.

– За тем королем я и в ад бы пошел, если надо.

Она не это ожидала услышать, но, по крайней мере, ответ был искренним.

– Ну, в Германию ты за ним последовал, а это, надо думать, не так далеко от ада, – процедила герцогиня. – А как насчет Джона?

– Он мой сюзерен, – сказал Ги.

Констанция снова бросила на него изучающий взгляд – говорил он обыденно, без высокопарности. Однако кто будет в восторге от службы Джону с его прошлым, полным предательств и нарушенных обещаний?

Несколько мгновений они шли молча, потом Ги продолжил:

– Тебе следует знать кое-что, миледи. Если нам суждено пожениться, то я прежде всего буду предан тебе, как своей жене.

Он казался правдивым. Констанция знала, как легко симулировать искренность, но не улавливала в своем собеседнике хитрости.

– И ты не станешь решать семейные споры, запирая меня в замке?

– Господи, нет! – воскликнул он, прежде чем сообразил, что она шутит. Он опять улыбнулся, на этот раз с сожалением. – Мой брат считает, что я галантный дурак. И быть может, не ошибается. Но мне нравится быть таким, как я есть, миледи, и нет желания меняться.

Констанция подумала, что брак с галантным глупцом – еще не самая злая судьба.

– Я верю, что ты человек чести, – сказала она, – и думаю, у тебя доброе сердце.

– Предчувствую, что дальше последует «но», – беспечно ответил Туар. – Я думал, как тебя убедить. Но сомневаюсь, что аргумент «может быть и хуже» окажется особенно веским.

Констанция решила, что Ги довольно приятен, и у него очень привлекательная улыбка. Он совсем не походил на Жоффруа, но может, это и к лучшему.

– Ты не шутил, говоря, что прежде всего будешь верен мне, если мы поженимся?

– Да – тебе и нашим будущим детям.

Отчего-то эти слова застали ее врасплох.

– Ты хочешь детей?

– Разумеется. Разве ты не хочешь?

Беременность – последнее, чего ей хотелось в браке с графом Честерским. Но хотя она уже и не молода, в тридцать восемь еще можно родить. Только хочется ли ей этого?

– Да… я думаю, что хочу.

Она по-прежнему колебалась. Впрочем, какой тут риск? Если Ги доставит слишком много проблем, бароны всегда могут выдворить его из Бретани, как Честера. Так зачем отказывать такому привлекательному и добродушному мужчине? Ведь воистину так можно сделать лишь хуже.

– Ну хорошо, я выйду за тебя замуж, сэр Ги.

– В самом деле? – рассмеялся он так по-мальчишески радостно, что и она не смогла удержаться от смеха. По крайней мере, Ги хватает здравого смысла понять, как ему повезло.

А вот следующего его поступка Констанция не ожидала, поскольку до сих пор они обсуждали этот брак исключительно как политическое соглашение. Но он шагнул вперед, склонился к ней и поцеловал.

– Я сделаю все, что смогу, чтобы ты об этом не пожалела, – поклялся Туар и поцеловал ее еще раз.

Первый поцелуй был осторожным, но этот – нет, и Констанция обнаружила, что отвечает, а тело как будто пробудилось от многолетнего сна. Минуло уже много времени с тех пор, как мужчина выказывал ей нежные чувства. Его рот был горячим, и когда он прижал ее к себе, Констанция забыла о том, что находится в саду, в объятиях чужака и, возможно, под удивленными взглядами своих фрейлин и баронов.

Они разомкнули объятия. Она смотрела на Ги с изумлением, впервые чувствуя, что освободилась от тени Жоффруа. Во время ее нежеланных соитий с Рэндольфом герцогиня держалась отстраненно, не в силах забыть о том, что имела и потеряла. Возможно ли, что Ги де Туар способен изгнать этого саркастичного призрака, отправить его в царство памяти, где теням и место?

Ей было ясно, что в Ги вспыхнул тот же огонь. Он все еще прижимал к себе Констанцию, и его тело свидетельствовало, что ее желают как женщину, не только как герцогиню.

– Когда мы поженимся? – спросил он охрипшим голосом. – Я сказал бы, чем скорее, тем лучше!

Лазутчик доложил Джону об этой встрече в саду. Узнав, что тот наблюдал, как Ги и Констанция смеялись, словно они любовники, а не политические пешки, Джон нахмурился – не это он ожидал услышать.

* * *

Перемирие между дядей и племянником, которое должно было быть краткосрочным, не продлилось и суток. Джон глубоко оскорбил чувствительного виконта Туарского, внезапно отобрав у него замок Шинон и звание сенешаля Анжу. Хотя бретонцы не были пока осведомлены о намерении Джона передать все своему новому вассалу Гийому де Рошу, их недоверие Джону было так сильно, что они увидели в этом ходе недобрый знак. Когда Артура предупредили, что Джон намерен обеспечить его преданность, взяв в заложники, он с легкостью в это поверил, и юный герцог, его мать, ее будущий новый муж, разозленный брат последнего и большинство бретонских лордов поспешно покинули Ле-Ман и перебрались в более безопасный Анжер. Филипп был очень рад порыбачить в этой мутной воде, и Артур скоро опять оказался в Париже. Джону удалось выманить Гийома де Роша из клана бретонцев, но он упустил последний шанс вывести Артура из-под влияния французского короля. Несмотря на бегство в Анжер, Констанция сдержала свое обещание и сочеталась браком с Ги де Туаром, хотя Джона это мало утешило – ведь он снова отдал в руки Филиппа очень опасное оружие.

* * *

Дениза легким шагом вступила в опочивальню замка Шатору – она надеялась, что сопровождаемый ею гость разгонит темное облако, нависшее над их жизнями после смерти Ричарда. Она верила, что со временем Бог исцелит боль, но пока рана Андре оставалась открытой, и она не могла без содрогания смотреть на нее.

Андре правил меч на точильном камне и не поднял взгляд на звук открывшейся двери. Казалось, его природное любопытство угасло, остались только апатия и равнодушие.

– У тебя гость, – сказала она, – только что прискакал сэр Морган ап Ранульф. Могу я его пригласить?

Она воспрянула духом, когда муж кивнул в ответ, но Андре оставался сосредоточен на доводке клинка и не отложил оружия, пока Дениза не провела в комнату Моргана.

– Я пришлю к вам слугу с вином, – сказала женщина, и в ответ получила только рассеянный кивок.

Морган опустился на оконное сиденье рядом с Андре.

– Я приехал с тобой попрощаться. В королевстве Джона для меня места нет.

– Что, не рвешься служить своему новому королю?

Морган безрадостно улыбнулся – сарказм Андре выдавал его чувства, как иного выдавали бы слезы.

– Джон не мой король, и никогда моим королем не будет.

– Куда же ты едешь, Морган? Должно быть, обратно в Уэльс?

– Нет. Там для меня тоже нет места нет. Уже нет. Отец оставил свои валлийские земли брату, а английские поместья – мне. Я их продаю, как и нормандские, пожалованные мне Ричардом. И как только с этим покончу, мы с Мариам отправимся на Сицилию.

В темных глазах Андре блеснули первые искорки интереса.

– Рад за тебя, кузен, – ответил он, хотя по-настоящему кровной родней они не были, поскольку Андре был связан с Ричардом через Алиенору, а Морган через Генриха. – Желаю тебе добра и удачи. Полагаю, в конце концов ты услышишь, что Джон теряет империю, которая была делом жизни его отца, и защищая которую погиб Ричард. Но хотя бы смотреть на это тебе не придется. А мне остается только надеяться, что этого не случится, пока жива его мать.

Морган не оспаривал мрачного прогноза Андре, поскольку сам его разделял. Его сердце болело за друга – земли Андре и Денизы находились в Берри, а это значило, что ему придется сделать выбор между цикутой или аконитом, иными словами: приносить оммаж либо Джону, либо Филиппу. В октябре он признал французского короля своим сюзереном, а Морган знал, что Андре предпочел бы поклясться самому Люциферу. Он не стал выражать сочувствия, понимая, что Шовиньи не ждет этого и не желает.

– Арна я забираю с собой, – заявил вместо этого Морган. – Ему тоже нужно начать все с начала.

Это вызвало у Андре первую настоящую улыбку.

– Как я рад это слышать. – Он сделал усилие, стараясь стряхнуть апатию, ведь был столь многим обязан Моргану. – Оставайся на ночь, мы найдем, о чем поспорить за ужином. Но завтра – забирай свою женщину, Арна и не оглядывайся назад, Морган. Мир, который мы с тобой знали, умер под Шалю.

* * *

В день возвращения Алиеноры над аббатством Фонтевро висел мерцающий серый туман с зимней моросью. Ее свита разместилась в своих апартаментах на территории аббатства, а саму Алиенору тепло приняли аббатиса Матильда, приоресса Алисия и ее внучка Алиса, теперь монахиня. Они выразили ей соболезнования о смерти дочери, сказав, что желание леди Джоанны принять святые обеты на смертном одре они приняли как великую честь для их ордена.

Алиенора склонила голову:

– Это принесло облегчение в последние ее часы.

Больше она ничего не говорила, как и они. Больно было смотреть на ее горе, но оно укрывалось за щитом яростной гордости, не допускавшей вопросов и сожалений. Когда они сказали, как рады ее возвращению в аббатство, королева снова склонила голову.

– Сожалею, что не могу остаться надолго. После Рождества мой сын встречается с королем Франции в надежде заключить продолжительный мир при помощи брака сына Филиппа с моей внучкой, и я согласилась съездить за ней в Кастилию.

Если у государыни имелись какие-либо сомнения относительно такого долгого и опасного зимнего путешествия через Пиренеи в преклонном возрасте, она ничем их не выдала, и монахини поняли, что им тоже лучше не высказывать собственных опасений. Вместо этого они выразили удовольствие тем, что ее внучка должна когда-нибудь стать королевой Франции.

«Благодарение Всевышнему за то, что Филипп так запутался в паутине собственных отношений, разрываясь между нежеланной королевой и любовницей, которую не признает Церковь», – подумала Алиенора. Ей трудно было согласиться на брак между ребенком своей дочери и человеком, которому она бы и пса не доверила. О двенадцатилетнем Людовике известно было мало, но, по крайней мере, это сын, а не его отец. Конечно, королева не делилась с монахинями этими размышлениями и вторила их любезным пожеланиям, что этот брак, быть может, положит конец войне. Алиенора знала – долгосрочный мир между двумя королевствами невозможен до тех пор, пока Филипп Капет не испустит последний вздох.

Вскоре она поднялась, и прежде чем удалиться в свои покои, выразила желание посетить церковь. Помедлив у двери, королева сказала:

– Со мной прибыли две фрейлины моей дочери, дама Беатриса и дама Алисия. Они верно служили Джоанне при жизни, и подобно ей желают принять святые обеты. Они обе хорошего рода, Беатриса – дочь и вдова рыцаря, а Алисия – сестра тамплиера.

Аббатиса и настоятельница поспешили заверить Алиенору, что с радостью примут придворных дам графини. Она в этом не сомневалась, ведь их аббатство стало теперь родовой усыпальницей анжуйской королевской династии.

* * *

Дождь усилился, и на дорожках собрались лужи. Серебряные капли цеплялись за голые ветки, рассыпанным жемчугом поблескивали в высохшей мокрой траве, но дождь холодил ей кожу. Алиенора плотнее запахнула плащ и вспомнила примету, что дождь в день похорон – это к счастью, когда о покойном как будто само Небо плачет. Дождя не было, когда хоронили и ее сына, и дочь. Промежуток составил всего пять месяцев. Хоть Небо и оставалось равнодушным, королева плакала бесконечными часами перед рассветом, скрывая слезы за закрытой дверью.

Она прошла к нефу по вымощенному плиткой полу, и шаги громким эхом разнеслись по пустой церкви. Факелы, тлеющие в стенных нишах, не разгоняли теней, но Алиенора темноты не боялась.

– Я сделала все, что смогла, чтобы добыть для него корону, Гарри, – тихо сказала она, глядя в сторону клироса, где располагались гробницы мужа и сына. – Но удержать ее в руках – задача Джона.

Она умолкла. Единственным звуком, ответившим ей, был тихий шелест дождя по крыше. Как нелепо. Разве она ожидала услышать голоса из могил? Сесть некуда, только подушечки для молитв разбросаны по полу, а она вдруг почувствовала огромную усталость. Алиенора оперлась на алтарь, подумав, что Всевышний не станет возражать, раз уж ее старым костям нужна эта поддержка.

– Гарри, когда вернусь из Кастилии, то устрою перезахоронение Джоанны. Ее предсмертное желание было лежать рядом с тобой и Ричардом. Я закажу скульптуры всех вас, и еще для себя. Сомневаюсь, что в этом можно положиться на Джона после моей смерти. Он не любил Ричарда, и даже себе самому не смог признаться в вине перед тобой за предательство.

Ей не казалось странным беседовать с мужем, бывшим ее тюремщиком. Они были женаты тридцать семь лет, любили и воевали, жаждали власти и друг друга. И похоронили слишком много детей.

– Только двое осталось, Гарри, – прошептала она. – Жизни остальных оборвались до срока. Но чересчур долго жить – это тоже жестоко. Я знаю, потеря Хэла почти разбила твое сердце. Но ты хотя бы не был с ним рядом, когда он испустил последний вздох. По крайней мере, от этого ты был избавлен. Нет боли сильнее, чем смотреть, как умирает твое дитя.

Алиенора медленно опустилась на колени перед алтарем. Но не молилась. Она оплакивала своих мертвецов.

Эпилог

Аббатство Фонтевро, Анжу

Апрель 1204 г.

Она сгорала от лихорадки, но приветствовала ее и жаждала покинуть тело, становившееся ее врагом. Скоро все кончится, ибо привязывающие ее к жизни канаты рвались один за другим, оставались лишь тонкие как паутина ниточки, вздрагивавшие при каждом судорожном вздохе. Алиенора постепенно начала ощущать, что она больше не одна, но открыв глаза, увидела только кружащие тени. Свечи поблескивали в темноте, как далекие звезды.

– Божьи кости, жена, сколько нам еще тебя ждать?

Уже почти шестнадцать лет она не слышала этого голоса, некогда такого знакомого.

– Гарри, это ты? – прошептала она, боясь верить.

– Конечно я, – голос звучал удивленно и чуть рассерженно. – Кто еще? Хочешь сказать, ты ждала, будто этот сопляк Людовик станет бодрствовать у твоего смертного одра?

– Я и в тебе была не слишком уверена, Гарри, – созналась она.

– Ну хорошо. Если ты заставишь себя долго ждать, я уйду, – предупредил он. – Тебе же почти восемьдесят, Алиенора. Собираешься пережить Мафусаила из одного упрямства?

– Да перестань ты ее изводить! Как видишь, матушка, загробная жизнь не улучшила его нрава.

– Ричард? – Слезы счастья затуманили глаза королевы. Алиенора чувствовала, что рядом стоят и другие любимые призраки, давно ушедшие из ее жизни, вырванные из сердца. У нее много грехов, но она искупила их, пережив чистилище и ад здесь, на земле. Значит, бояться нечего. Но ее встревожила внезапная тишина. Неужели не дождались?

– Ричард? Гарри? Не уходите! Останьтесь со мной…

– Мы здесь, – раздался утешающий голос. – Мы здесь.

* * *

Рихенца проскользнула в спальню, держа в руке свечу. В ответ на ее безмолвный вопрос, не вернулось ли к королеве сознание, дама Амария покачала головой.

– Но она разговаривала, миледи.

– Такое бывало и прежде, – печально сказала Рихенца.

Ей так хотелось, чтобы сознание бабушки хоть ненадолго прояснилось напоследок, но Алиенора бредила и бормотала что-то бессвязное, совершенно неразборчивое для них.

– Сейчас было иначе, миледи. Она так ясно произнесла «Гарри» и «Ричард», как будто… как будто говорила с ними, и они были здесь, в комнате вместе с нами. Лекарь настаивает, что это все лихорадка, но я так не думаю. Вот, сама посмотри, госпожа.

Рихенца обернулась к кровати, и ее глаза широко распахнулись. Бабушка давно не выглядела такой умиротворенной. Как будто стерлись из памяти вся боль и горе последних лет, а свет свечи намекал на прежнюю величественную красоту, мягко высвечивая рельефные скулы с возвращенным лихорадкой румянцем. Наклонившись, Рихенца взяла умирающую за руку.

– Бабушка?

Алиенора не ответила, но Рихенца поняла, что королева слышит сейчас другие голоса, потому как уголки ее губ изогнулись в намеке на улыбку.

Послесловие

История Джона, разумеется, широко известна. Его царствование не было успешным. Он потерял Нормандию, Анжу, Мэн, и «прекрасную дочку» Ричарда, замок Шато-Гайар, и умер в ноябре 1216 года, сражаясь не на жизнь, а на смерть, с французской армией на английской земле, покинутый двумя третями своих баронов. Тем не менее, писать о нем всегда интересно.

Беренгария так больше никогда и не вышла замуж и тщетно пыталась вытребовать у Джона свою вдовью долю. Французский король обошелся с ней более справедливо – Филипп передал ей город Ле-Ман в обмен на переуступку ему права на ее вдовью долю в Нормандии. В долгие годы вдовства ее звали «Дама из Ле-Мана», она посвятила себя благочестивым трудам и оказывала щедрое покровительство церкви. Она основала аббатство цистерцианцев в л, Эпо, поблизости от Ле Мана, где и была похоронена после того как скончалась 23 декабря 1230 года. Хотя ей выдавались охранные грамоты на посещение Британии, нет никаких свидетельств, что Беренгария когда-либо ими воспользовалась, и она остается единственной королевой Англии, ни разу в жизни не ступившей на английскую землю.

Филипп, сын Ричарда, скорее всего, умер совсем молодым: последнее упоминание о нем относится к 1201 году. Заслуживающий доверия хронист Роджер Ховеденский упоминал, что Филипп убил виконта Лиможского из мести за отца. Виконт Эмар умер в 1199 году, но историки склонны не доверять легенде про убийство, поскольку больше она ничем не подтверждается. Поскольку Роджер Ховеденский не стал бы такого выдумывать, речь, вероятно, идет о слухе, который сам по себе интересен, ведь слухи проливали свет на мнение средневекового общества. Так, ходила молва, что у Ричарда был и второй незаконный сын, Фульк, но документально это не зафиксировано.

Последующая история жизни Раймунда де Сен-Жиля трагична – он был схвачен во время Альбигойского крестового похода, этого одного из самых мрачных эпизодов церковной истории. В своих авторских примечаниях я подробнее расскажу о его судьбе. Спустя год после смерти Джоанны граф женился на Анне, Деве Кипра. Меня это не удивляет – по слухам, Анна была очень привязана к Джоанне, а в общем горе люди часто обращаются друг к другу за утешением. Каковы бы ни были причины их брака, продлился он недолго, меньше двух лет. Причина его расторжения нам неизвестна, но в 1204 году Раймунд женился снова. На сей раз это был политический союз с Леонорой, сестрой короля Арагонского, которая переживет мужа. Должна отметить, что у Раймунда было пять жен, а не шесть, как утверждают многие историки. Возможно, начало этой ошибке положил автор хроники «Historia Albigensis»[23], утверждавший, что Раймунд женился на Деве Кипра. Позже ее спутают с Бургонью, дочерью тогдашнего короля Кипра Амори де Лузиньяна. Нет никаких доказательств того, что Бургонь когда-либо покидала Святую землю, где вышла замуж за Готье де Монбельяра, коннетабля Иерусалимского королевства. Есть историки, осведомленные об этой ошибке, но странно и удручающе то, что многие покорно, как овцы, продолжают впадать в нее. Возможно, причина в том, что браки Раймунда были второстепенными относительно темы, о которой писали эти исследователи, а потому они не углублялись в изыскания, способные указать на ошибку.

Раймунд не был лишен некоторых недостатков, но причиной его падения стал грех, который мы посчитали бы добродетелью – он был искренне толерантен и не желал преследовать подданных за их религиозные убеждения. За эту терпимость Раймунд заплатил высокую цену – он был публично поруган людьми, готовыми преступить каноническое право, чтобы поймать его в ловушку, а затем отлучен. Умер он 2 августа 1222 года, в возрасте шестидесяти шести лет. В то утро он сидел на пороге церкви, а тем временем симпатизировавшие ему священники внутри возвышали голоса, чтобы Раймунд мог прослушать мессу. Он упал в обморок от жары, и с ним, очевидно, случился инсульт. После отлучения граф годами пытался получить отпущение грехов, но ему постоянно отказывали, и в тот раз он тоже получил отказ от приора святого Северина. Госпитальеры проявили большее милосердие, приняв умирающего в свой орден. Однако церковь к нему не смягчилась и отказала в последних таинствах и христианском погребении в освященной земле. Это стало причиной огромного горя для сына Раймунда, который отчаянно пытался смягчить церковников. Обещание смилостивиться над отцом те использовали как наживку, заставляя сына идти на огромные уступки, но так и не сдержали своего слова. Непогребенный гроб Раймунда годами стоял в командорстве госпитальеров в Тулузе, и в конце концов обнаружилось, что его труп сожрали крысы.

Его сын, седьмой граф Тулузский, с двенадцати лет не знал ничего, кроме войны. Он не мог помнить мать, умершую когда ему было всего два года, но, видимо, Раймунд-старший передал ему память о ней, и сын выказывал преданность родительнице – упоминал ее в своих хартиях, назвал свою дочь Джоанной и, умирая в 1249 году в возрасте пятидесяти двух лет, пожелал после смерти быть похороненным рядом с ней в аббатстве Фонтевро. Его дочь вынудили выйти за брата французского короля, и после того как их брак остался бездетным, Тулузу поглотила французская корона.

О дочери Раймунда и Джоанны, рожденной в 1198 году, известно очень немногое. Большинство историков упоминают только сына, рожденного в 1197 году, и сына, который не выжил. Другие знают о наличии дочери, но называют ее Марией, или даже Вильгельминой. То, что ее звали Джоанной, подтверждается некрологом аббатства Весси в Оверни, где сказано, что 28 мая 1255 года скончалась «Johana, filia Raymundi comitis et Reginae Johannae»[24]. Она стала второй женой Бернара III, сеньора де ла Тур, и родила двух дочерей и трех сыновей.

Андре де Шовиньи предпринял второе путешествие в Рим в апреле 1202 года, и папа Иннокентий, более снисходительный, чем Целестин, постановил, что поскольку Андре и Дениза женаты больше дюжины лет и имеют уже пятерых детей, то нет веской причины подвергать их брак сомнению. К несчастью, Андре оказался среди тех, кто был взят Джоном в плен во время единственной своей военной победы, когда он захватил Артура и главных бретонских лордов при осаде Мирбо в августе 1202 года. Джон отказался отпустить Андре за выкуп, и тот скончался, не пробыв в плену и года. Ходили слухи, что некоторых заключенных заморили голодом, и считалось, что Андре стал одним из них. Ему было около пятидесяти двух. Дениза в то время была беременна шестым их ребенком. В 1205 году она вновь вышла замуж за графа Сансеррского, но скончалась в 1207 году, когда ей было всего тридцать пять.

Констанция, герцогиня Бретонская, по-видимому, была счастлива в браке с третьим мужем, Ги де Туаром. Но их счастье длилось недолго: она умерла в начале сентября 1201 года. Утверждали, что причиной смерти была проказа, но это предположение было отвергнуто. Скорее всего, она умерла от осложнения в родах – на момент смерти ей было сорок, и роды представляли для нее огромную опасность. Относительно ее детей от Ги имеется некоторая путаница. Мы знаем, что она произвела на свет двух дочерей, Алису и Катерину, но я видела записи о том, что Алиса родилась в 1200 году, а Констанция умерла в 1201 году, рожая двойняшек. Другие истории утверждают, что Алиса родилась в 1201 году а если так, они с Катериной должны были быть двойняшками. Но, по крайней мере, Констанция не узнала о трагической судьбе своих детей от Жоффруа. Считается, что Артур был убит по приказу Джона в апреле 1203 года, а его сестра Алиенора (Энора) тридцать девять лет прожила пленницей в Англии, сначала у Джона, а потом у его сына, Генриха III, пока не умерла в августе 1241 года. Узнав о смерти Артура, бретонские бароны короновали его сводную сестру Алису, а Ги де Туар был регентом до тех пор, пока французский король не взял на себя контроль над маленькой наследницей, которую, когда ей исполнилось двенадцать, выдал замуж за своего кузена. Бедняжка умерла при родах, как и мать, ей было всего двадцать два. Ги женился во второй раз, и новая жена подарила ему сына.

Балдуин де Бетюн умер в 1212 году, и его жена Хавиза, графиня Омальская, заплатила Джону огромные деньги, пять тысяч марок, чтобы он больше не выдавал ее замуж. Она скончалась два года спустя. Некоторые историки утверждают, что Хавиза могла быть любовницей Джона, но мне в это совершенно не верится.

Вильгельм Маршал за время царствования Джона стал выдающейся фигурой, впоследствии был регентом его несовершеннолетнего сына, и умер в 1219 году, в преклонном возрасте и окруженный почетом. Граф Честерский женился на другой бретонской наследнице, Клеменции Фужерской, но и этот брак остался бездетным. Он скончался в 1232 году, будучи ценным союзником нашего любимого валлийского принца, Ллевелина Великого[25]. Графу Лестерскому не было даровано долголетия, он умер в 1205 году. Он и его жена Лоретта не имели детей, и графство унаследовали его сестры. Старшая, Амиция, была замужем за французским бароном Симоном де Монфором, и в итоге графство Лестерское перешло к ее внуку, тоже графу Лестерскому, действующему в моем романе «Когда сгущаются тени». Меркадье пережил Ричарда всего на год. В апреле 1200 года он был убит на улицах Бордо одним из людей своего соперника-рутье, бывшего тогда сенешалем Гаскони.

Отношения Жоффруа, архиепископа Йоркского, с Джоном оказались еще более бурными, чем с Ричардом, и в 1207 году Жофф бежал во Францию. Он умер в изгнании в декабре 1212 года. Я изменила имя верного клерка Ричарда, в дальнейшем епископа Даремского, выведя его как Фулька из Пуатье – на самом деле его звали Филипп, а у меня образовался переизбыток Филиппов. Он умер в апреле 1208 года. Гуго, епископ Линкольнский, скончался в ноябре 1200 года, был вскоре канонизирован католической церковью и является святым покровителем больных детей и взрослых, а также лебедей.

Филипп Капет прожил достаточно долго и сумел стереть со своей репутации и пятно, вызванное бегством из Третьего крестового похода, и нанесенные Ричардом унизительные поражения. Джону он противостоял более успешно, и историки Франции видят в нем одного из великих королей средневековья. Видимо, он был счастлив с Агнессой Меранской, но, в конце концов, уступил давлению папы и в 1200 году отослал ее прочь и заключил мир с церковью путем показного примирения с Ингеборгой. Он продолжал обращаться с ней очень плохо, но Агнесса избавила его от затруднения в виде наличия двух коронованных королев, скончавшись в июле 1201 года. Филипп умер в 1223 году в возрасте пятидесяти восьми лет. Ему наследовал сын, Людовик VIII, женившийся на Бланке, внучке Алиеноры. Обиженная Филиппом королева Ингеборга пережила его на четырнадцать лет. Сын Филиппа и его внук, Людовик IX, обращались с ней куда более любезно.

Выдавая Алису за юного графа Понтье, Филипп надеялся, вероятно, что этот брак окажется бездетным, и Понтье перейдет к французской короне. Но я счастлива сообщить, что Алиса дала жизнь наследнице, дочери Марии. Алиса – печальная фигура в истории, но по благоприятному повороту судьбы ее праправнучке суждено было выйти замуж за Эдуарда I и стать королевой Англии, известной как Алиенора Кастильская.

Филипп де Дре, епископ Бове, как и следовало ожидать, принял участие в Альбигойском крестовом походе. Когда в 1199 году он был освобожден из плена, его вынудили поклясться никогда больше не сражаться против своих единоверцев-христиан. Неудивительно, что он не сдержал обещания и сыграл заметную роль в битве при Бувине, упоминаемой ниже, где захватил в плен сводного брата короля Джона, Вильгельма Лонгспе. Бове умер в 1217 году в возрасте пятидесяти девяти лет.

Фернандо, младший брат Беренгарии, погиб в возрасте тридцати лет в 1207 году во время турнира. Ее младшая сестра Бланка состояла в кратком, но счастливом браке с Тибо, графом Шампанским, братом Генриха Шампанского, и стала великим утешением для Беренгарии в годы вдовства последней. История брата Беренгарии Санчо также печальна. Его здоровье ухудшилось, он так располнел, что не мог больше сесть на коня и стал отшельником. Его брак с Констанцией, дочерью графа Тулузского, оказался неудачным, и хотя Санчо имел четырех незаконных сыновей, он умер в 1234 году, не оставив законного наследника, и Наваррская корона перешла к его племяннику, сыну его сестры Бланки.

Фридрих, старший сын Леопольда Австрийского, взял на себя папскую епитимью, наложенную на отца, и принял крест. Как и множество других крестоносцев, его сразила смертельная болезнь, и он умер в апреле 1198 года в возрасте двадцати двух лет. Титул унаследовал его брат Леопольд, царствование которого было продолжительным и успешным, и прежде чем скончаться в 1230 году, он заслужил прозвище «Леопольд Великий». Фридрих, сын Генриха фон Гогенштауфена и Констанции д’Отвиль, стал императором Священной Римской империи и даже королем Иерусалимским, одной из самых интригующих, ярких и спорных фигур средневековья, и был известен как Stupor Mundi, Чудо Света.

Как я объясняла в «Львином Сердце», я решила сохранить немецкое имя Рихенцы, хотя во время пребывания их семьи в изгнании в Англии она сменила его на Матильду. Ее муж Жоффре, граф Першский, скоропостижно скончался в апреле 1202 года, оставив ее вдовой в тридцать лет. Жоффре завещал ей править графством до совершеннолетия их сына Тома. Во второй раз она вышла замуж между апрелем 1203 года и апрелем 1204 года за Ангеррана де Куси, кузена французского короля. Кэтлин Томпсон в своей превосходной истории «Власть и границы феодалов Средневековой Франции» веско утверждает, что брак этот был заключен против воли самой Рихенцы. Она умерла в январе 1210 года, всего в тридцать восемь, а ее сын Тома пал в битве при Линкольне в 1217 году.

Брат Рихенцы Отто стал в 1198 году королем Германии, но брат Генриха, Филипп Швабский, продолжал оспаривать его трон. Смерть Ричарда стала для Отто огромным ударом, а после потери Джоном Нормандии его власть стала еще более неустойчивой, и чаша весов склонились в сторону Филиппа. Но в 1208 году Филипп был жестоко убит обезумевшим вассалом из-за личной обиды, и германские бароны опять повернулись к Отто, как и папа Иннокентий III. В 1209 году Отто был коронован как император Священной Римской империи. Однако вскоре он рассорился с папой, и тот стал поддерживать семнадцатилетнего Фридриха фон Гогенштауфена. Поскольку Филипп Капет был на стороне Фридриха, Джон принял сторону Отто. Результатом их противостояния стала битва при Бувине в 1214 году, закончившаяся поражением Отто и Джона, хотя сам английский король участия в битве не принимал. В 1215 году Отто вынужден был отречься от императорского трона и скончался в мае 1218 года в возрасте сорока одного года. Его старший брат Генрик умер в 1227 году, а младший, Вильгельм, женился на дочери короля Дании, но умер молодым в 1213 году.

Окрестить Деву Кипра Анной – моя идея. Как я уже объясняла в «Львином Сердце», лучшим источником истории Исаака Комнина и его дочери остается статья В.Г. Рудт де Колленберг «Император Исаак Кипрский и его дочь, 1155–1207». Он предполагает, что ее могли звать Беатрисой, поскольку некая Беатриса получила щедрый дар по завещанию Джоанны. Но та Беатриса вполне могла быть одной из двух фрейлин Джоанны, которые приняли постриг в Фонтевро после ее кончины. История замужества Девы Кипра довольно интересна. Ее брак с графом Тулузским продлился недолго и был расторгнут ко времени, когда в октябре 1202 года Раймунд отправился в Святую землю. «Анна» вышла за Тьерри, незаконного сына Филиппа Эльзасского, графа Фландрского. Они отплыли с армией в бесславный Четвертый крестовый поход и, по прибытии на Кипр новый супруг Анны от ее имени потребовал власти над островом. Тогдашний король Кипра, Амори II де Лузиньян, с этим не согласился, и объявил их персонами нон грата. Тогда они возвратились на родину Анны, в Армению. В 1207 году Тьерри объявился в Константинополе, которым тогда правил его кузен, но мы не знаем, сопровождала ли его Анна или она осталась в Армении. После этого упоминания о них в 1207 году Тьерри и Анна исчезают из исторических источников. Я достаточно сентиментальна, и надеюсь, что дальнейшая ее жизнь была счастливой.

Примечания автора

Я всегда рассматривала примечания автора как неизбежное зло, поскольку писать их мне достаточно трудно. Однако я считаю их дополнениями весьма важными, выполняющими несколько задач. Они дают мне возможность очистить совесть, если пришлось слишком свободно обойтись с историческими фактами, и приподнимают завесу, предлагая взглянуть на создание романа из-за кулис. Кроме того, они важны для моих читателей, которые часто говорили, что наслаждались ими не меньше, чем самой книгой. Я могу это понять, поскольку и сама чувствую себя обманутой, когда читаю исторический роман, а потом обнаруживаю, что автор не включил в него свои примечания. Поэтому я не намерена от них отказываться. Я даже включила примечания как свой вклад в антологию «Опасные женщины» Джорджа Р. Мартина и Гарднера Дозуа – вероятно, впервые короткий рассказ получил собственное авторское послесловие! И все же я всегда приступаю к этой работе с опаской, мое мнение об авторских примечаниях прекрасно выразила Дороти Паркер, сказав, что терпеть не может писать, но обожает написанное.

Начну с драматических и опасных приключений Ричарда после отъезда из Святой Земли. Примечательно, что реальность часто превосходит вымысел всякий раз, когда в это вовлечены Анжуйцы. Мне кажется, можно сказать, что крестовый поход Ричарда стал его «Илиадой», а путешествие домой – «Одиссеей». Я склонна считать «Львиное Сердце» историей Ричарда-легенды, а «Королевский выкуп» – Ричарда-человека. Я понимаю, что первые главы «Выкупа» могут показаться написанными каким-то голливудским сценаристом, но то, что я описывала, действительно происходило: и два кораблекрушения, и столкновение с пиратами, и временная передышка Ричарда в Герце и Удине.

Ла Крома, место его первого кораблекрушения, известна сейчас как остров Лакрум, а берег, на который высадились Ричард и его люди, стал известнейшим нудистским пляжем. Республика Рагуза – это сейчас Дубровник, Хорватия. К сожалению, собор, восстановить который помогли деньги Ричарда, был уничтожен землетрясением 1667 года, но память о нем живет в местном фольклоре, а во время Первой мировой войны сербский дипломат просил помощи у Британии, напомнив ее правительству о теплом приеме, оказанном Рагузой их королю более семи сотен лет назад.

О пленении Ричарда близ Вены имеются противоречивые истории, как и практически о каждом эпизоде его жизни. Самым достоверным английским источником является цистерцианский монах Ральф из Коггесхолла – считается, что он получил информацию от капеллана Ричарда Ансельма, и его отчет самый подробный. Роджер Ховеденский повествует, что Ричард спал, когда прибыли люди герцога Леопольда, и это выглядит достоверно в свете его болезни. Спустя много лет германские хронисты распространили куда более красочную историю – что он пытался остаться неузнанным и, притворившись слугой, жарил цыпленка на вертеле в очаге, а выдало короля то, что он при этом забыл снять дорогое кольцо. Но эта недостоверная, скорее всего, история не зафиксирована ни одним из австрийских хронистов, как утверждает немецкий историк доктор Ульрика Кесслер в своей биографии Ричарда. Я тоже отнеслась к ней скептически, еще до того, как поняла, что наличие «цыпленка на вертеле» опровергает церковный календарь сам по себе – Ричарда схватили 21 декабря, во время Рождественского поста, когда христианам запрещено есть любое мясо.

Письмо, которое император Священной Римской империи Генрих написал французскому королю, дает нам представление об отвратительном нраве Генриха, и в то же время содержит бесценные подробности пленения Львиного Сердца. Английские хронисты говорят, что Ричарда сопровождал только один рыцарь, сэр Гийен де л, Этанг, и юноша-переводчик. Но поскольку Генрих утверждал, что с Ричардом были два рыцаря, я смогла ввести в повествование Моргана. Имя Арна выбрано мной, настоящее имя мальчика история не сохранила. Мы знаем только, что он говорил на немецком, был смелым и очень преданным Ричарду, поскольку только под пытками людей герцога Леопольда, в конце концов, признался, что английский король находился в Эртпурхе, сейчас называемом Эрдбургом.

В соответствии с «Историей» Вильгельма Маршала, Ричард ненавидел Филипа де Дре, епископа Бове, больше, чем кого-либо другого на свете. Он винил Бове за жестокое обращение в Трифельсе, где, по словам самого Ричарда, он «был закован в такие тяжелые цепи, какие не смогла бы сдвинуть и лошадь». В свете этого, моему придуманному Ричарду повезло больше, чем настоящему, поскольку я позволила Маркварду освободить его от ножных кандалов.

Известно, что я считаю Ричарда I самой удивительной исторической личностью, и новые читатели иногда просят меня обосновать это утверждение. Я была очень удивлена, узнав, как он часто и серьезно болел, как многообещающе начался его брак, что он настолько же заботился о жизнях своих солдат, насколько беспечно относился к собственной безопасности. Но я была совершенно поражена, обнаружив, что он завязал дружеские отношения с некоторыми эмирами и мамлюками Саладина и даже посвятил нескольких из них в рыцари, то есть его искусство политика столь же впечатляет, как и воинские навыки. Примечательно то, чего он сумел добиться на сейме Генриха в Шпейере – его блестящим выступлением восхищались даже враги.

Зато я совсем не была удивлена, не обнаружив доказательств распространенного мнения, что Ричард в постели предпочитал мужчин женщинам. Ко времени начала исследований для «Семян раздора» я уже знала, что это утверждение основано на ошибочном толковании средневековых обычаев и культуры. Выдвинутое впервые только в 1948 году Дж. Харви в «Плантагенетах», оно завоевало популярность, в какой-то мере благодаря успеху прекрасного фильма «Лев зимой», одного из моих любимых. Я тоже внесла свой вклад в эту новоявленную легенду, не проведя должного исследования для проходной, по существу, роли Ричарда в «Земля, где обитают драконы», и впоследствии поплатилась за это тем, что была вынуждена часто объяснять изумленным читателям, почему Ричард из того романа совсем не похож на героя «Семян раздора» и «Львиного Сердца».

Впервые я обратилась к вопросу сексуальности Ричарда в авторских примечаниях к «Семенам раздора». Дж. Харви счел Ричарда геем, поскольку неправильно истолковал отрывок из «Хроник» Роджера Ховеденского (полностью приведенный в «Семенах раздора»), где утверждается, что Филипп относился к Ричарду с таким почтением, что они ели за одним столом и с общего блюда, а ночью делили общую спальню. С позиций нашего времени мы вполне могли заподозрить их в сексуальных отношениях. Но в Средние века для людей обычным делом было делить с кем-то постель, даже с незнакомцем в гостинице. Что более важно, подобная показная близость являлась способом продемонстрировать королевскую милость, похвастаться политическими союзами и наладить политические отношения. Эдуард IV, один из самых гетеросексуальных английских королей, делил спальню с мятежником, графом Сомерсетом, чтобы подчеркнуть их примирение. А сдержанный тон Роджера Ховеденского явно показывает, что он понимал – Ричард и Филипп своим поведением явно посылали Генриху сообщение, которое было правильно понято, поскольку тот немедленно отложил свои планы возвращения в Англию, боясь, что они вступают в сговор против него.

Те, кто принял предположение Дж. Харви, ссылаются также на случайную встречу Ричарда с отшельником. Если мы опять-таки принимаем современную интерпретацию предостережения отшельника, то сделаем вывод, что он обвиняет Ричарда в содомии. Однако такое прочтение игнорирует факт, что «разрушение Содома» имело в Средние века более широкое значение и часто использовалось для напоминания об апокалиптической природе кары, а не указывало на характер преступления. Даже сам термин «содомский грех» относили к более широкому спектру грехов, не только к сексу. Французский хронист Гийом ле Бретон заявляет, что причиной, приведшей Ричарда к смерти в Шалю, стало то, что он преступил «законы природы». Но он имел в виду войну Ричарда против собственного отца. У доктора Гиллингема в его биографии Ричарда имеется интересное обсуждение этой темы. Конечно, не все историки согласны с таким прочтением выражения «разрушение Содома». Но делались ли при жизни Ричарда хоть какие-то предположения относительно того, был ли он гомосексуален или бисексуален? Ответ – нет.

Оба хрониста, сопровождавшие Ричарда в крестовом походе, считают, что он возжелал Беренгарию задолго до того, как женился на ней, Амбруаз даже описывает ее как его «возлюбленную». Я считаю это предположение милым, но маловероятным, поскольку средневековые браки были делом государственным, и едва ли в теле Ричарда имелась хоть одна романтичная косточка. Важно, что хронисты считают сексуальные вкусы Ричарда «традиционными» – такое слово использует профессор Гиллингем. Легенда гласит, что Ричард требовал приводить к нему женщин даже на смертном одре. Гийом ле Бретон писал, что по словам его лекаря, король предпочитал целительным рекомендациям «радости Венеры». Как и многие легенды о Ричарде, это кажется невероятным – гангрена развивается быстро, и он, должно быть, очень скоро понял, что обречен. Алиенора находилась в ста сорока милях в Фонтевро, и чтобы она могла успеть вовремя, Ричард должен был послать за ней в течение одного-двух дней после ранения. Поэтому я весьма сомневаюсь, что человек, страдающий от такой жестокой боли, стал бы кутить с лагерными шлюхами. Тем не менее, комментарий французского хрониста свидетельствует, что он также был уверен в «традиционной» сексуальной ориентации Ричарда.

Еще более убедительно то, что епископ Линкольнский отчитывал Ричарда за адюльтер, а не за содомию, а святой Гуго славился своей прямотой и строгой моралью. На самом деле, эта епископская нотация имела место в 1198 году, но мне не удалось вместить ее в главу за тот год, и я перенесла ее на более ранний период, в главу 26 и 1195 год соответственно. На самом деле, покаяние Ричарда после внезапной болезни в 1195 году. и примирение с Беренгарией продлились недолго, и он вскоре снова отказался от брачного ложа.

К сожалению, я полагаю, некоторая часть критического отношения к Ричарду связана с предубеждением против геев, а обвинения в безответственности и легкомыслии отражают стереотипы, которые имеются у большинства гомофобов.

Я склонна согласиться с британским историком Элизабет Халлем, которая заключает, что свидетельства источников хоть и немногочисленны, но они описывают Ричарда как бабника, пусть и не эпического размаха, свойственного его отцу и брату Джону. Однако сексуальность Ричарда следует рассматривать только в контексте того времени. Я горжусь тем, что живу в одном из шестнадцати штатов, где легализован брак между лицами одного пола. Средневековье не было столь свободно от предрассудков. Церковь учит, что мужчина, возлегший с другим мужчиной, повинен в смертном грехе, и это придает большое значение полному молчанию французских хронистов.

Придворные историки Филиппа Ригор и Гийом ле Бретон делали все возможное, чтобы изобразить Ричарда исчадием ада. Они обвиняли его в убийстве Конрада Монферратского, в отравлении графа Бургундского, в том, что он посылал сарацинских ассасинов в Париж с целью погубить Филиппа, брал у сарацин взятки и даже предал христианский мир, заключив союз с Саладином. Однако, они никогда не обвиняли Ричарда в содомии – грехе, который запятнал бы его честь и обрек на проклятие бессмертную душу. Если бы у них в руках имелось такое убийственное оружие, они наверняка пустили бы его в ход. Но, подозреваю, что споры на этот счет не окончены – во времена интернета люди наслаждаются спекуляциями о сексуальной жизни знаменитостей, а нельзя быть полностью уверенным в ориентации другого человека, особенно если он умер более восьмисот лет назад.

Термин «посттравматическое стрессовое расстройство» – новый, и датируется только 1980 годом, однако, ПТСР всегда существовало рядом с нами. В «Благодарностях» я цитирую книгу «Ахиллес во Вьетнаме», автор которой убежден, что еще Гомер понимал значимость психологического ущерба, нанесенного войной, боевыми действиями и пленом – более чем за двадцать пять столетий до диагностирования ПТСР. Автор также показывает, что это понимал и Уильям Шекспир – его Хотспер в «Генрихе IV» страдает от многих симптомов ПТСР. Хотя хронисты вроде Ральфа из Коггесхолла убеждены, что из германского плена Ричард возвратился другим человеком, но им не дано было понять, почему это случилось.

Могу ли я доказать, что Ричард страдал от ПТСР? Разумеется, нет. Сложно пытаться реконструировать даже физические очертания средневековой жизни, а представить внутренний мир человека почти невозможно. Но сегодня мы достаточно знаем и о ПТСР, и о человеческой психике, чтобы понять, насколько тяжело могло сказаться тюремное заключение на таком гордом, своенравном и темпераментном короле, как Ричард.

У всех нас есть базовые представления о жизни, позволяющие обрести порядок посреди хаоса, и последствия разрушения этих основ могут стать для нас сокрушительными. Риск ПТСР значительно выше, если травматические события внезапны, непредсказуемы или длятся долго, несут серьезную угрозу жизни или личной безопасности, и человек ощущает себя бессильным. Ричард пятнадцать месяцев балансировал на осыпающемся краю утеса, зная, что Генрих вполне способен выдать его французскому королю – судьба поистине худшая, чем смерть. И Генрих мастерски играл на этом его страхе. Император перехитрил сам себя только с затеянным в последнюю минуту в Майнце двурушничеством, но даже так сумел выторговать последнюю уступку, заставив пленника принести ему оммаж, что до глубины души унизило Ричарда. Должно быть, королю-крестоносцу казалось совершенно непостижимым это суровое испытание. Разве мог он не задаваться вопросом, почему Бог допустил такое? И как могли такие вопросы не подточить основ его веры?

Оставило ли тюремное заключение шрамы на душе Ричарда? Да, после плена его нрав стал еще более вспыльчивым. Теперь он еще менее был склонен прощать. Его отношения с женой казались вполне приязненными во время пребывания в Святой земле, но трагически ухудшились после возвращения короля из Германии, как это часто случается при ПТСР. Несмотря на пристрастие Ричарда к пышности и помпезности, его пришлось уговаривать участвовать в церемонии возложения короны, а его рождественские дворы проходили на удивление скромно. Ненависть Ричарда к французскому королю стала всепоглощающей. По отдельности все эти явления могут казаться незначительными, но если рассматривать их как поведенческий шаблон, мы видим человека, преследуемого воспоминаниями, которых он не в силах ни понять, ни избежать.

В записях средневековых хронистов есть некоторая путаница с идентификацией личности человека, ранившего Ричарда при осаде Шалю. Обычно заслуживающий доверия Роджер Ховеденский становится менее достоверным, когда пишет о делах Аквитании и Лимузена, поскольку английский хронист был вынужден полагаться на рассказы из вторых уст и на слухи. Лучшим источником сведений о происшедшем в Шалю является Ральф из Когесхолла, который, видимо, встречался с очевидцами последних дней Ричарда: аббатом Ле-Пена и Бернаром Итьером, библиотекарем монастыря Св. Марциала, расположенного на расстоянии менее двадцати миль от Шалю. Это от Бернара Итьера мы знаем, что в замке во время осады находились только два рыцаря и тридцать восемь солдат. Итьер идентифицирует того арбалетчика как Пейре Базиля, местного рыцаря из Лимузена, но не сообщает ничего о судьбе Базиля и гарнизона замка.

Роджер Ховеденский – единственный хронист, утверждавший, что Ричард приказал повесить гарнизон замка, и что Меркадье пренебрег помилованием, дарованным Ричардом Пейре Базилю, и «после кончины короля повесил его, предварительно освежевав заживо». Это распространенная версия, и мне никогда не приходило в голову в ней усомниться. Но потом я познакомилась с «Историей Шалю и его окрестностей» Поля Патье, и была очень удивлена, поскольку автор убежден, что Пейре Базиль ободран заживо не был. В качестве доказательства, что Пейре Базиль прожил еще долгие годы после захвата Шалю, он цитирует хартию, датированную 6 июня 1236 года. Правда ли это? Я не знаю. Сам автор признает, что Пейре Базиль упоминаемый в этой хартии – «très probablement», то есть, «весьма вероятно», является тем самым, чья арбалетная стрела убила Ричарда. Я решила, что «весьма вероятно» – недостаточное основание для переписывания истории. Кроме того, автор утверждает, что другому захваченному в Шалю рыцарю, Пейре Брену, было позволено вернуть себе замок в Монбрене. Если это правда, значит и гарнизон Шалю не был повешен, а запись Роджера Ховеденского основана просто на слухе, который он счел достоверным. Мне хотелось бы верить, что хронист ошибался, и что Пейре Базиль был избавлен от такой мучительной казни по приказанию Меркадье. Но пока французские историки не решили провести серьезное расследование о смерти Ричарда и судьбе людей, взятых в плен в Шалю, мне остается только придерживаться «традиционной» версии Роджера Ховеденского, разве что с добавлением сноски.

Еще одна легенда о Ричарде – этот человек просто притягивал к себе мифы – гласит, что он осаждал Шалю ради клада, якобы обнаруженного кастеляном. Эта история была дискредитирована в последние годы; подробный разбор этой легенды и причин ее возникновения можно найти в «Неромантической смерти Ричарда I» Джона Гиллингема в его книге «Ричард Львиное Сердце – царствование, рыцарство и война в двенадцатом веке». Ричард проводил карательную военную кампанию против неверного вассала, виконта Лиможского, а не охотился за сокровищем.

Я всегда полагала, что Джоанна умерла при родах, и потому была очень удивлена, обнаружив, что это не так. Определить, почему последняя беременность оказалась для нее столь опасной, мне помог друг, доктор Джон Филлипс. Когда я сказала ему, что Джоанна рожала трижды за три года, он объяснил, что она должна была страдать малокровием, которое средневековая медицина не умела ни диагностировать, ни лечить. Мы никогда наверняка не узнаем, что стало причиной смерти, но мне кажется, ею могла быть hyperemesis gravidarum[26]. Женщины, склонные к укачиванию, более уязвимы при беременности, а нам известно, что Джоанна так страдала от морской болезни по пути на Сицилию в 1176 году, что свадебной делегации пришлось продолжить путешествие по суше. Большинство людей незнакомы с этой болезнью, хотя известно, что в ранние месяцы беременности от нее страдала герцогиня Кембриджская. Это ужасное заболевание, и до изобретения капельниц и лекарств против тошноты нередко бывало смертельным. Предполагают, что Шарлотта Бронте умерла от рвоты беременных, вероятно, осложненной туберкулезом – во всяком случае, симптомы полностью совпадают.

Тем, кто желает узнать больше об этом заболевании, я настоятельно рекомендую «За гранью утренней тошноты: сражаясь с hyperemesis gravidarum» Эшли Фоши Макколл: – сборник сильных и трогательных историй от лица женщин, страдавших от недуга во время беременности. Некоторые из них чувствовали себя так плохо, что готовы были прервать беременность, а потом испытывали чувство вины и раскаивались за то, что готовы были сделать. Что касается кесарева сечения Джоанны, то это, видимо, один из первых описанных случаев такой процедуры. В средние века ее делали лишь после смерти женщины в попытке крестить ребенка и спасти его душу.

История обычно переписывается победителем – банальное утверждение, однако истинное. Один из самых вопиющих примеров подобного ревизионизма – тюдоровское описание Ричарда III как бесчеловечного монстра, сделанное ради того, чтобы утвердить призрачное кровное право Генриха Тюдора на трон. Но Ричарду III все-таки повезло больше, чем Раймунду де Сен-Жилю, шестому графу Тулузскому. В отличие от Ричарда, имя Раймунда никто не пытался очистить, а противник у него был куда более могущественный, нежели выскочки-Тюдоры – средневековая церковь.

Раймунд стал одной из жертв Альбигойского крестового похода, который начался в 1209 году и опустошил земли, известные сегодня как Лангедок. Граф совершал ошибки, усугубляемые дерзкими шутками, и не замечал опасности, пока не стало слишком поздно. В конечном счете он не смог спасти ни себя, ни своих поданных от французских захватчиков, которые разграбили богатые южные земли, заявляя, что выполняют Божью волю. Раймунд умер отлученным от церкви, ложно заклейменным как еретик. Он не смог помешать инквизиции пустить в его земле корни и понимал, что Тулуза обречена.

Погибли тысячи: мужчины, женщины, дети, и в большинстве своем католики, а не катары. Самое печально известное массовое убийство произошло в Безье, где горожане отказались выдать живших среди них две сотни катаров. Говорят, когда город был захвачен, у папского легата Арно Амори спросили, как солдатам отличать катаров от католиков, и он ответил: «Убивайте всех. Господь узнает своих». Некоторые историки сомневаются в достоверности этого заявления, поскольку о нем стало известно только несколько лет спустя. Но у меня нет сомнений, поскольку я читала письмо Арно Амори к папе Иннокентию, где легат с гордостью заявляет, что не разбирали ни пола, ни возраста, и двадцать тысяч были убиты. На самом деле на его руках было не настолько много крови – число жертв составляло примерно девять тысяч, включая священников. Когда племянник Раймунда, Раймон-Роже Транкавель решил сдать Каркассон, чтобы избежать судьбы Безье, гарантии безопасности не были соблюдены. Его заковали в цепи в подземелье собственного замка, где он и умер спустя несколько месяцев, в возрасте двадцати четырех лет. Жители Каркассона были изгнаны только с тем, что на них надето. «Забрали с собой лишь свои грехи», – злорадствовал хронист.

Люди, готовые так бесцеремонно проливать кровь, не останавливались перед тем, чтобы очернить тех, кого уничтожают, что и произошло с Раймундом де Сен-Жилем. Католические хроники, стремясь оправдать содеянное во имя Бога, рисовали его самыми жуткими красками, клеветнически называли безбожным катаром, человеком, погрязшем во грехе, врагом Святой Церкви. Как я говорила в Послесловии, его подлинным грехом была толерантность, непостижимая для средневекового разума. К смертному часу от его репутации остались одни лохмотья, и граф Тулузский столетиями считался бабником и еретиком.

Злобная клевета церкви на Раймунда пролилась также и на его брак с Джоанной. Вы можете прочесть в «Википедии» и даже в некоторых исторических трудах, что Джоанна была несчастна и даже бежала к Ричарду за защитой, когда узнала о смерти брата. Это неправда. В «Хронике Гийома де Пуйлауренса» о Джоанне говорится: «Она была сильной женщиной с великим духом, и когда оправилась после родов, вознамерилась дать отпор интригам против ее супруга, которые строили многочисленные рыцари и купцы. Поэтому она взялась за оружие против лордов Сан-Феликса и осадила принадлежащую им крепость, известную как Ле-Кассе. Ее усилия не увенчались успехом – некоторые из ее людей предательски тайно поставляли осажденному врагу оружие и припасы. Весьма опечаленная, она оставила осаду, и едва сумела покинуть свой лагерь, подожженный предателями. Расстроенная, она поспешила к брату, королю Ричарду, повидаться с ним и рассказать о случившемся, но узнала, что король умер. Сама она умерла во время беременности, изнуренная двойным горем». Это свидетельство – самое убедительное, поскольку написано человеком, являвшимся истинным католиком, сторонником Альбигойского крестового похода и считавшим его необходимым для борьбы с ересью.

Но Раймунда продолжают изображать невнимательным или даже жестоким мужем, несмотря на все доказательства обратного. В основном это происходит потому, что он является периферийной фигурой, незначительным персонажем в историях других людей. Переводчики хроник Гийома де Пуйлауренса на английский, У. Сибли и М. Сибли, являются известными учеными, но даже они исказили матримониальную историю Раймунда, написав, что у него было пять жен. Это действительно так, но они перепутали Деву Кипра с дочерью Амори де Лузиньяна, включив последнюю в список, а Деву вообще исключили. Для восстановления честного имени и устранения ущерба, нанесенного его памяти, Раймунду де Сен-Жилю совершенно необходим свой собственный личный биограф, а быть может и Общество памяти Раймунда де Сен-Жиля.

Арбалетный болт Пейре Базиля изменил не только историю Англии и Франции, но и историю Германии, ведь без поддержки могущественного дяди Отто стало гораздо труднее удержать власть. И этот же болт оказал разрушительное влияние на судьбу Лангедока. Если бы Ричард не умер в Шалю, он никогда не позволил бы французской армии вторгнуться в земли, входившие в сферу влияния Анжуйцев. Я по-прежнему считаю, что захват Лангедока был неминуем: церковь рассматривала его и его жизнелюбивое население как подлинную угрозу, а французские бароны – как лакомый фрукт, ждущий, чтобы его сорвали. Но этого не произошло бы при жизни Львиного Сердца.

Обстоятельства захвата и заключения Констанции Бретонской ее мужем, графом Честерским, остаются во многом неясными и запутанными. Естественно, бретонцы винили в нем Ричарда, но мне это кажется маловероятным – как раз в это время он пытался убедить Констанцию позволить Артуру воспитываться при его дворе. Более того, он знал, что бретонцы никогда не обменяют Артура на Констанцию, и так оно и было. Я предпочитаю следовать хронологии, изложенной в превосходной книге Джудит Эверард «Бретань и Анжуйцы», которая остается лучшим источником сведений о Бретани в двенадцатом столетии.

Ральф де Коггесхолл писал, что Роберт де Нонан, брат епископа Ковентрийского, скончался в тюрьме от голода, и я не вижу причин сомневаться в этом, поскольку Ричард не простил бы Нонану вызывающего поведения во время их конфронтации в Майнце. Но Робер был схвачен в 1194 году, а умер в Дуврском замке в 1195 году, а значит, все-таки получал какое-то пропитание, иначе не протянул бы так долго. Я могу сделать вывод, что он находился на диете из воды и хлеба. Его брат епископ, тесно сотрудничавший с Джоном, оказался куда удачливее – он умер в тихом французском изгнании в 1197 году.

Читая ряд фрагментов «Королевского выкупа», иные читатели могут ощутить подобие дежавю: сцена в саду с Джоанной и Джоном после того, как он покаялся перед Ричардом в Лизье; сцена в главе 33, где Алиенора обвиняет Джона в предательском сговоре с королем Франции. Память вас не подводит – варианты обеих появились сначала в «Земле, где обитают драконы». А поклонники моих детективов заметят эпизодические появления Джастина де Квинси и его заклятого врага Дюрана де Керзона: оба они служат Алиеноре, как служили со времени публикации «Человека королевы».

Некоторых читателей могла удивить расплывчатость моего описания неприглядного эпизода войны между Ричардом и Филиппом в главе 33, где я рассказывала, как оба короля ослепляли пленных и каждый обвинял другого в том, что он первым начал цепь злодеяний. Французский летописец Гийом ле Бретон утверждал, что Ричард в ярости приказал ослепить французских пленных, после того как несколько тысяч его валлийских наемников были перебиты из засады. Английский хроникер Роджер Ховеденский также описывает ослепление пленных, но указывает на французского короля как на изначального виновника. Историки склонны доверять летописцам из Англии, поскольку те были более независимы от Анжуйских королей и не сочиняли придворных историй, как Гийом ле Бретон и Ригор, а потому относились к Генриху и его сыновьям более критично, чем французские хронисты к Филиппу Капету. Особенно это справедливо в отношении Роджера Ховеденского, который считается одним из самых уважаемых историков двенадцатого века. Тем не менее, мне трудно определить, которая из этих противоречивых записей, Ховедена или Гийома ле Бретона, больше похожа на правду. Быть может, это потому, что я могу представить обоих, и Ричарда, и Филиппа, отдающих такой приказ в приступе королевской ярости, и не сомневаюсь, что к тому времени их соперничество стало очень жестоким и личным. Поэтому я, в конце концов, решила включить в роман обе записи о жестокости королей, а потом рассказать о своем двойственном отношении здесь, в авторских заметках, чтобы позволить читателям самим составить мнение.

Нам неизвестна судьба кипрского жеребца Ричарда, Фовеля. Если верить поздним легендам, Ричард отправился на нем во вторую битву при Яффе, и когда конь был убит, Саладин послал английскому королю жеребца, чтобы отдать дань его смелости. Только это неправда. Отплывая по морю в Яффу, Ричард не взял с собой Фовеля. В момент неожиданного нападения Саладина на его лагерь у Ричарда было только одиннадцать лошадей, найденных в Яффе или захваченных у сарацин. И конечно, Саладин не посылал ему во время битвы никаких коней. Дар, два арабских скакуна, был преподнесен Ричарду братом Саладина, аль-Маликом аль-Адилем, и произошло это позже, ведь даже самый благородный человек не станет обеспечивать противника новым конем в разгар битвы. Фовель пребывал в безопасности, в конюшне в Акре, пока его хозяин доводил до блеска легенду о Львином Сердце. Я уверена, что Ричард озаботился доставкой Фовеля и двух своих арабских коней в Европу – в их мире лошади ценились очень дорого, особенно такие, как Фовель. Поэтому, если Фовелю повезло не попасть в роковой шторм на море, они с хозяином вполне могли воссоединиться после того как Ричард обрел свободу. Летописец упоминает его дикого ломбардского жеребца. Поскольку имя боевого ломбардца до нас не дошло, я назвала его Ардженто.

Иссуден. Так назывались замок и город, которым не повезло оказаться на линии фронта между английским королем и французским. А еще это причина, по которой я надолго лишилась сна. Хронисты писали, что Ричард бросился в Иссуден, едва узнав, что французы захватили город и пробиваются в замок. Моя проблема заключалась в том, что я знала о стенах, окружавших город, но не знала, были ли они уже возведены в 1196 году. И здесь заключалась большая разница в описании этой сцены. Опираясь на бесценную помощь моего друга Джона Филлипса, я постаралась найти ответ на этот вопрос. Это оказалось так же непросто, как поиск Святого Грааля. В конце концов, я открыла кладезь «Французской истории Иссудена» – местные историки часто дают ответ на мольбы романистов. Эта книга не только подтвердила, что стены действительно существовали в 1196 году. Она содержала карту средневекового Иссудена, что для меня было как выигрыш в лотерею. Конечно, это осложнило жизнь как мне, так и Ричарду, поскольку пришлось придумывать способ провести его в обнесенный стенами город. И тем не менее, приятно было браться за подобную сцену, твердо зная, что она имеет под собой прочную фактическую основу. В качестве бонуса, при поисках сведений о загадочных иссуденских стенах, я приобрела еще одну книгу – «Le Berry du Xe siècle au milieu du XIIIe siècle»[27], и обнаружила там историю Андре и Денизы де Шовиньи, которую не могла найти ни в одном источнике этого периода. К слову, автор разделяет мои подозрения, что за травлей кузена Ричарда стоял французский король. «Иссуденский эпизод» прекрасно иллюстрирует причину моей любви к исследованиям истории, а также и объясняет, почему я так долго работаю над каждой из своих книг.

К настоящему времени читателям уже известны принципы моей работы при написании исторического романа. Я редко использую выдуманных персонажей. Морган и его семья стали исключением из этого правила. Как известно, я болезненно склонна к исторической точности и считаю, что историкам-романистам необходимо чтить одиннадцатую заповедь, замечательно сформулированную моим коллегой Лорел Корона: «Не клевещите на покойных». Заполнять пробелы мне приходится куда чаще, чем хотелось бы, поскольку средневековым хронистам были совершенно безразличны проблемы романистов будущего. Нам приходится полагаться на хартии и хроники, чтобы выяснить, где находился какой-либо персонаж в определенное время. Естественно, королей отследить проще. Но женщины оставались почти невидимыми, даже королевы.

Мы знаем, что Алиенора большую часть времени проводила в Фонтевро, что Джоанна навещала ее там, а Беренгария в конце концов обосновалась в Бофор-ан-Валле. Но между 1194 и 1199 годами три королевы, словно три прекрасных призрака, почти не оставили следов, и потому я сочла возможным позволить Алиеноре присутствовать при родах Джоанны – желание матери быть с дочерью в такое время кажется логичным, и кроме того, она была с Матильдой, когда та родила в 1184 году. И хотя ни один хронист не догадался упомянуть, что Раймунд и Беренгария навещали больную Джоанну в Фонтевро, я не сомневаюсь в этом. Нам не всегда известно, кто где находился в какой-то конкретный день, но мы с большой вероятностью можем предположить, что эти люди могли делать. Хорошо это или плохо, но человеческая природа не изменилась за прошедшие восемь столетий.

В авторском послесловии к «Львиному Сердцу» я начала покаяние и продолжаю его здесь, поскольку это способ обратиться к максимально возможной аудитории. На моем сайте есть страница «Средневековые промахи», где я предупреждаю читателя о выявленных ошибках. Но даже переместившаяся во времени серая белка простительнее дурацкой ошибки, которую я совершила в «Подводя черту», ни с того ни с сего заставив Эдуарда I сказать Роджеру де Мортимеру, что стрелять из арбалета сложнее, чем из лука. Мне нет оправдания, остается только как можно больше оповещать об этом, чтобы не дать новым читателям принять это на веру.

«Королевским выкупом» я прощаюсь с Анжуйцами, хотя думаю, что позволю кое-кому из них просочиться в мой следующий роман «Земля за морем», действие которого происходит в Шампани и в Святой земле. Мне нелегко с ними расстаться, особенно после того, как они почти двадцать лет прожили в моих мыслях. Свои контактные данные я перечислила в «Благодарностях». Читатели могут совершить путешествие во времени и повидать живописный замок Ричарда Шато-Гайар таким, каким видел его сам Ричард, в документальном фильме о военных замках по адресу: http: //tinyurl.com/kpsye57. Кроме того, по ссылке: http: //youtu.be/RVRjmTdM4c8 можно послушать горестную песнь «Ja Nus Hons Pri»[28] – плач, написанный Ричардом в германском плену в исполнении покойного Овейна Фифа, прекрасного певца и музыканта, которого нам очень недостает.

Октябрь 2013

Благодарности

В каком-то смысле написание романа – это очень одинокое занятие, вынуждающее писателя затворяться от внешнего мира. С другой стороны, оно похоже на командную игру, так как всегда есть люди, поддерживающие тебя, по меньшей мере, если вам сопутствует удача, такие находится. Мне особенно повезло с моей командой, начиная с ее «тренера», моего редактора в «Дж. П. Патнем», Мэриан Вуд. Когда я говорю, что Мариан была моим редактором более тридцати лет, с самого начала моей писательской карьеры, другие авторы испытывают зависть и восхищение. В своем первом романе «Солнце во славе» я сказала, что она «с мастерством ювелира формулирует и доводит до блеска слова и мысли». За тридцать лет, прошедших после публикации «Солнца», ничего не изменилось.

Представить себе не могу, как сложилась бы моя карьера, если бы не замечательные агенты Молли Фридрих и Мик Чизем» из агентства «Мик Чизем». Они тоже тридцать лет сопровождали мои книги в безопасные гавани. В Англии я была рада снова работать со своим первым британским издателем, «Макмиллан и К», и хотела бы поблагодарить своих новых издателей: Кэтрин Ричардс и Джереми Триветена. Я хочу сказать спасибо Люси Карсон и Молли Шулман из «Фридрих Эдженси» и Саре Минних из «Дж. П. Патнем» за то, что облегчили мою жизнь. И отдельное «спасибо» Джанет Роббинс за превосходную корректуру.

Поскольку я пишу об исторических личностях, которые редко мирно умирали в своей постели, я много времени трачу на медицинские изыскания, но в прошлых книгах мне с этим не повезло – у меня не было своего «медицинского консультанта». В «Королевском выкупе» у меня появился Джон Филлипс, отставной хирург и мой друг, чей опыт оказался просто Божьим благословением, когда я писала о смерти Ричарда от гангрены и злополучной беременности Джоанны. Джон даже консультировался с доктором Филиппом Шарлье, французским судебным экспертом, который не так давно изучал останки Ричарда. Благодаря исследованию доктора Шарлье мы теперь знаем, что Ричард скончался именно от гангрены, а не от сепсиса, и миф о том, что он был ранен отравленной стрелой, это именно миф.

Я чрезвычайно благодарна моему коллеге и другу, писательнице Шэран Ньюмен, которая переводила для меня отрывки латинских хроник «Chronicon Anglicanum» Ральфа де Коггесхолла. А также я очень признательна Кэтлин Уорнер за перевод с немецкого биографии Ульрики Кесслер «Richard I, Lowenherz, Konig, Kreuzritter, Abenteurer». И последнее – мне так повезло отыскать Quintus, прекрасный сервис для онлайн-перевода на http: //thelatintranslator.com/.

Я часто говорила, что ни одному роману не повезло иметь лучшую акушерку, чем Валери Птак Ламонт, и я очень горжусь ее поддержкой и дружбой. Лоуэлл Ламонт продолжает сражаться с демонами в моем компьютере. Я хотела бы поблагодарить свою коллегу, писательницу Элизабет Чедвик, обратившую мое внимание на название, которое в средневековье нередко использовали для пролива Ла-Манш – Узкое море. А Малкольм Крейг не раз щедро делился со мной своими обширными знаниями о средневековой Бретани. Хочу поблагодарить за поддержку и дружбу Стефани Черчилл Линг, а также мою коллегу, писательницу Присциллу Ройал, которая так хорошо умеет сражаться с драконом по имени Дедлайн. Кроме того, хочу упомянуть Анну Феррел, которая помогала с латинскими переводами. А еще я благодарна своей подруге Поле Милденхолл, Джо Нельсону, Линде Хейн, Мэй Лян, Саре Адамс Браун, Стивену Гиллигану, Фионе Скотт-Доран, Лесли Уэсту и Селии Джелбарт – смельчакам, которые как волонтеры редактировали странички моего фан-клуба в «Фейсбуке». И спасибо Коби Ицхаку, Рании Мелем и Касе Огродник Фуджик за то, что заменяли меня, когда я не успевала сделать ежедневный пост для Фейсбука «Сегодня в Средневековой истории». Кроме того, Стефани и Рания выполняли двойную работу как администраторы моей страницы. Я хочу выразить признательность всем своим друзьям по «Фейсбуку», «Гудридс» и блогам – за то, что вы ни разу не усомнились, что я справлюсь с драконом Дедлайном, даже когда я сама отчаивалась. Ваша вера всегда помогала держать острым мой меч.

В Благодарности после «Львиного Сердца» я впервые включила краткую библиографию, и это так хорошо было принято моими читателями, что я намерена продолжать эту практику. Не могу перечислить все книги, которыми пользовалась, но сошлюсь, по крайней мере, на оказавшиеся наиболее полезными в моем исследовании для «Королевского выкупа». Золотым стандартом среди биографий Ричарда остается «Ричард I» Джона Гиллингема, опубликованный в 1999 году издательством Йельского университета. Доктор Гиллингем написал несколько книг о Ричарде, включая «Ричард Львиное Сердце: королевство, рыцарство и война в двенадцатом веке», которая содержит интереснейшие статьи о Ричарде и Беренгарии, о смерти Ричарда при Шалю и его воинских подвигах. Академическая статья доктора Гиллингема «Похищенный король: Ричард в Германии, 1192–1194», опубликованная в 2008 году в Бюллетене Немецкого исторического института в Лондоне (№ 30 за 2008 год), стала для меня бесценным подспорьем при установлении хронологии и деталей пленения Ричарда, как и «Призрачный корабль Frankenef: Король Ричард в немецкой литературе» («Английский исторический обозреватель», 2000, том 115, номер 460). Наиболее полным источником информации об убийстве епископа Льежского и предполагаемого участия в этом Генриха является «Выбор и убийство Альберта Лувенского, епископа Льежского, 1191–1192» Раймонда Шмандта («Speculum», 1967, том 42, № 4). Также рекомендую «Социальная политика средневековой дипломатии: англо-германские отношения» Джозефа Хоффмана, опубликованную издательством Мичиганского университета. Для читателей, имеющих счастье читать на немецком, существует биография Ульрики Кесслер, упомянутая мной выше. Лучшая книга о роли герцога Леопольда в похищении Ричарда – «История средневековой Австрии» А.У.А. Липера, изданная Оксфордским университетом в 1941 году.

В Благодарностях к «Львиному Сердцу» я уже обсуждала биографии Ричарда I, но для новых читателей повторю здесь их названия. «Путь короля Ричарда I» Лайонела Лэндона – просто благословение для автора, подобно мне одержимого историческими подробностями. «Царствование Ричарда Львиное Сердце: Правитель Анжуйской империи, 1189–1199» Ральфа Тернера и Ричарда Р. Хейзера содержит очень интересную заключительную главу под названием «Ричард сквозь призму времени», где прослеживается, как с течением столетий менялось восприятие этой исторической фигуры.

Книга Кейт Норгейт «Ричард Львиное Сердце», опубликованная в 1924 году, на удивление хорошо выдержала испытание временем. Я также рекомендую «Ричард Львиное Сердце: истории и мифах», написанную Джанет Нельсон; «Легенды короля Ричарда Львиное Сердце: исследование источников и вариаций до 1600 года» Брэдфорда Броутона и «Империю Плантагенетов 1154–1224» Мартина Орелла, переведенную Дэвидом Кроучем. Процитирую фрагмент «Благодарностей» из «Львиного Сердца»: поскольку так много моих читателей смотрели восхитительный, но исторически неточный фильм «Лев зимой», вот две прекрасные книги о средневековой сексуальности: «Обуздание страсти во времена Позднего средневековья» Пьера Ж. Пэйера и «Сексуальность в Средневековой Европе: поступай с другими» Рут Мазо Каррас. Кроме того, я рекомендую «Облагораживаемая любовь» Стивена Джегера, издание Пенсильванского университета 1999 года.

Моей любимой книгой о матери Ричарда остается «Алиенора Аквитанская: Господь и госпожа» Бонни Уилер. У нас до сих пор нет «однозначной» биографии Алиеноры, но недостатка в биографах она не испытывает – этот список включает Ральфа Тернера, Режин Перну, Жана Флори, Д.Д.Р. Оуэна, Марион Мид и Эми Келли, хотя заключения двух последних авторов о «Судах Любви» противоречат более поздним исследованиям. Также я рекомендую «Мир Алиеноры Аквитанской: литература и общество Южной Франции между одиннадцатым и тринадцатым столетиями» Маркуса Булла и Кэтрин Леглу и «Алиенора Аквитанская, куртуазная любовь и трубадуры» Фионы Шваби.

Меня всегда удивляло отсутствие биографии канцлера Ричарда, Гийома де Лоншана, упоминаемого в «Королевском выкупе», поскольку он был важной фигурой во времена царствования Ричарда. Можете представить испытанный мной восторг, когда я обнаружила, что Лоншан являлся объектом диссертации Дэвида Брюса Балфура «Гийом Лоншан: Движение вверх и подрыв репутации в Англии двенадцатого столетия». Я очень рекомендую эту работу всем, кто интересуется Лоншаном, а также в качестве примера того, как клевета с течением времени начинает восприниматься как факт. Признавая изъяны и ошибочные суждения канцлера, автор убедительно опровергает оскорбительные истории, запятнавшие репутацию Лоншана, включая и часто упоминаемую, в которой Алиенора якобы говорила, что не доверит внуков попечению канцлера.

Я не хочу включать сюда книги об Альбигойском крестовом походе, поскольку он был после событий «Королевского выкупа», но порекомендую одну – «Альбигойские крестовые походы» Джозефа Р. Страйера, переизданную в 1995-м издательством Мичиганского университета, как прекрасное описание этой печальной главы средневековой истории, глубоко научное, хорошо написанное и весьма убедительное.

Наилучшим источником информации о Деве Кипра остается статья «Император Исаак Кипрский и его дочь» Рут де Колленберг, опубликованная в «Byzantion» (№ 38 за 1968 год, с. 123–179).

Для тех, кому интересно больше узнать о посттравматическом расстройстве, могу предложить книгу «Ахиллес во Вьетнаме: военная травма и уничтожение личности» доктора медицины Джонатана Ши, где автор сравнивает солдат «Илиады» Гомера с ветеранами Вьетнама, которых консультировал в связи с ПТСР. Помимо средневековых текстов, я прочла несколько автобиографий. Одна из самых захватывающих – «Моя личная война: освобожденное тело, заточенный дух – путешествие военнопленного Второй мировой» Нормана Бассела. Я обратила особенное внимание на то, что у него были кошмары о плене даже спустя сорок лет после освобождения. В книге «Военная травма: персональный опыт долгосрочных последствий» Джеймса Д. Джонсона истории шестнадцати ветеранов войны включены в дискуссию о том, что нам известно о ПТСР и как это проявляется у тех, кто подвергался воздействию травмирующих событий. К счастью, сегодня солдатам, возвращающимся из командировок в места отдаленных боев, доступно много ресурсов. Однако их далеко не достаточно, гораздо меньше, чем нужно. Если мы посылаем людей сражаться за нас, мы обязаны предоставить им нечто большее, чем парады и аплодисменты в аэропортах, красивые жесты, не заменяющие всесторонней медицинской помощи, улучшения обслуживания ветеранов и поддержки семей военнослужащих.

В заключение из книг по военному искусству Средневековья я в высшей степени рекомендую следующие: Шон Макглинн «Мечом и огнем: жестокость и зверства средневековой войны»; «Благородные идеи и кровавые реалии: война в Средние века» под редакцией Найэлла Кристи и Май Язиджи; Джон Франс «Военное искусство Запада в эпоху Крестовых походов, 1000–1300»; Мэтью Стрикленд «Война и рыцарство: ведение восприятие войны в Англии и Нормандии, 1066–1217»; Адам Дж. Косто «Заложники в Средние века»; Ивонн Фридман «Контакты между врагами: плен и выкуп в Иерусалимском королевстве».

В Благодарностях к «Львиному Сердцу» я выражала надежду, что вскоре смогу выложить на своем сайте более обширную библиографию. К сожалению, это обещание до сих пор не выполнено. Дух бодр, но время неуловимо, как единорог. Но, оставаясь вечной оптимисткой, я продолжаю надеяться, что это когда-нибудь произойдет. А до тех пор читатели могут требовать у меня рекомендаций или даже объяснений, почему я пропустила какого-либо известного автора или историю.

Связаться со мной можно через сайт www.sharonkaypenman.com или по почте sharonkpenman@yahoo.com или P.O. Box 1134, Mays Landing, NJ 08330, но предупреждаю, что ответ придется некоторое время терпеливо подождать. Из лучших побуждений однажды я вызвалась рассылать комментарии к блогу об Анжуйцах читателям без доступа к интернету, и меня настолько ошеломило количество запросов, что я, к своему большому разочарованию, не смогла удовлетворить их все. Так что теперь я научилась устанавливать реалистичные цели и всегда держу в голове, что в отличие от моих средневековых королей и королев, у меня нет собственных писарей.

Примечания

1

Боро – административно-территориальная единица в средневековой Англии; город, окруженный стенами и имеющий самоуправление.

2

Барбакан – фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость.

3

Мангонель – средневековый аналог катапульты с ложкообразным рычагом.

4

Петрария (патерелла) – примитивная средневековая метательная машина, приводившаяся в действие ручной силой.

5

Симония – продажа церковных должностей.

6

Румский (также известен как Конийский или Сельджукский) султанат – средневековое тюркское государство на территории современной Турции.

7

Притчи 16:7

8

Захария 1:3

9

Матфей 6:14.

10

Матфей 18:22.

11

Псалтирь 67:13.

12

Же-де-пом (от jeu «игра» и paume «ладонь», фр.) – старинная игра c мячом, прообраз тенниса, в которой мяч перебивался через сетку или веревку. Во Франции сложилось четыре школы этой игры: голой рукой (первоначально), рукой в перчатке, битой и ракеткой.

13

Екклесиаст 10: 6.

14

Иоиль 2:11.

15

«Бог и мое право!» (фр.)

16

«Защита наша – Святой Дионисий!» (фр.)

17

Екклесиаст 7:16.

18

О, Боже мой! (нем.)

19

2-е послание Тимофею 4:7–8: «Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный».

20

Ссылка на Евангелие от Матфея 10: 29

21

Лимб (лат. limbus – рубеж, край, предел) – термин, использовавшийся в средневековом католическом богословии и обозначавший состояние или место пребывания не попавших в рай душ, не являющееся адом или чистилищем.

22

Первое послание к Коринфянам святого апостола Павла 7:9.

23

«Альбигойская история» (лат.). – средневековая хроника, автором которой является цистерцианский монах Пьер де Во де Серней.

24

«Иоанна, дочь графа Раймунда и королевы Иоанны» (лат.).

25

Действующее лицо «Валлийской трилогии» Ш.К. Пенман.

26

Рвота беременных (лат.) – патологическое состояние в первой половине беременности, относимое к раннему токсикозу.

27

«Берри с X века до середины XIII века» (фр.).

28

«Ни один пленник…» (старофр.)

Content

Шэрон Кей Пенман
Королевский выкуп. Последний рубеж

Об авторе

Избранная библиография Шэрон Кей Пенман

Последний рубеж

Глава I Сэндвич, Англия

Глава II Замок Ноттингем, Англия

Глава III Барфлер, Нормандия

Глава IV Пуатье, Пуату

Глава V Замок Шинон, Турень

Глава VI Замок Шинон, Турень

Глава VII Аббатство Фонтевро, Анжу

Глава VIII Замок Иссуден

Глава IX Граница Нормандии

Глава X Руан, Нормандия

Глава XI Замок Гайар, Нормандия

Глава XII Замок Бокер, Тулуза

Глава XIII Ле-Ман, Анжу

Глава XIV Замок Шинон, Турень

Глава XV Шалю-Шаброль, Лимузен

Глава XVI Бофор-ан-Валле, Анжу

Глава XVII Аббатство Фонтевро, Анжу

Глава XVIII Руан, Нормандия

Глава XIX Ле-Ман, Анжу

Эпилог Аббатство Фонтевро, Анжу

Послесловие

Примечания автора

Благодарности

Примечания