Ирина Комарова

Список опасных профессий

Вы знаете, какое стихийное бедствие самое страшное и разрушительное? Думаете, ураган? Ошибаетесь. Тайфун, цунами, землетрясение? Нет, ничего подобного. Самое кошмарное и беспощадное, теперь я точно знаю, — это свадьба младшей сестры!

Наша Маринка собралась замуж за Борьку Маркина, и, разумеется, сестренке даже в голову не приходит, что ее ближайшие родственники могут не принять в подготовке этого эпохального события самое активное участие. Поэтому Маринка совершенно распоясалась и не желает понимать, что мы люди взрослые и работающие. Мама терпит: она человек старомодный и ей очень хочется иметь замужнюю дочь.

Конечно, мама предпочла бы, чтобы все шло по порядку, то есть сначала законным браком сочеталась бы старшая дочь, то есть я. Увы, единственный мужчина, которого я иногда привожу в дом, — это мой напарник, Гоша, а с ним у нас отношения исключительно дружеские. Про Витю Кириллова я маме даже не рассказывала, хотя это единственный человек, за которого я, пожалуй, согласилась бы выйти замуж… да что там «согласилась бы»! Бегом бы побежала, вприпрыжку, только бы позвал! Но Витька не позовет. Он вообще сложный человек, Кириллов. Конечно, сейчас я уже не считаю, что он ко мне абсолютно равнодушен, хотя твердокаменным истуканом Витька прикидывается очень ловко. Но что именно он чувствует? Иногда мне кажется, что ничего, кроме раздражения, я у него не вызываю. А иногда…

Впрочем, я отвлеклась. Я ведь хотела на Маринку пожаловаться. Наша невеста на почве предсвадебной лихорадки затерроризировала всю семью. Вот, например, сегодня утром, когда я мирно завтракала, сестрица подняла крик по поводу свадебного букета.

— Ритка, ты что себе думаешь?! У меня свадьба через неделю, а ты до сих пор не была у флористов! Ты что, хочешь меня без свадебного букета оставить?!

Я едва не поперхнулась гречневой кашей.

— Маринка, имей совесть! Ты сама про него только вчера вечером вспомнила!

— Девочки, не ссорьтесь, — попросила мама из коридора. Они с папой уже позавтракали и собирались уходить. Занятия в школе начинаются в восемь, а родители привыкли приходить за полчаса до начала уроков.

— Сама ты об этом подумать не могла? — Маринка прислушалась к маминой просьбе и продолжила разговор уже не скандальным тоном, а почти жалобно. — В конце концов, у кого цветочный магазин в благодарных клиентах ходит? Сегодня же поезжай к ним!

Положим, благодарным клиентом (и не лично моим, а детективного агентства «Шиповник») является не сам цветочный магазин, а его хозяйка, Лилия Михайловна Безрукова. Совсем недавно мы спасли ее дочь и вернули внушительную коллекцию драгоценностей, поэтому Лилия Михайловна, хотя и оплатила совсем не маленький счет за услуги, все еще чувствует себя в долгу перед нами.

Госпожа Безрукова убедительно просила не обижать ее и, в случае если кому-нибудь из нас понадобится что-то имеющее отношение к флоре, обращаться к ней, и только к ней. Следовательно, попросить заняться букетом невесты именно меня было логично. Но попросить, а не потребовать! Я посчитала необходимым возмутиться:

— В конце концов, это не моя свадьба! Почему я должна бежать и заказывать тебе букет? У меня своих дел по горло!

— Ты просто мне завидуешь, вот и не хочешь помогать!

Мама, уже обутая, зашла на кухню и погладила меня по голове.

— Не ссорьтесь, — повторила она и точно так же погладила Маринку. — Мариночка, перестань нервничать, Рита все сделает, как надо. А ты, Рита, не дразни ее. Букет действительно нужен, и заказать его, кроме тебя, некому. У Марины сегодня примерка платья, потом нам с ней в кафе нужно, там еще не все вопросы решили. А папа хотел с машинами сегодня разобраться. Да и не хотела бы я ему букет поручать.

— Кроме тебя, некому! — подтвердила Маринка. — А что делать? Был бы у меня десяток сестер, тебе бы десятая часть хлопот досталась. А раз ты одна-единственная, то и отдувайся за десятерых.

Папа выглянул из коридора и театрально прижал руку к сердцу:

— Если бы у меня было еще десять дочерей, я бы уже обживал тихую, уютную палату в сумасшедшем доме.

— Палату на двоих. — Мама подхватила его под руку и потянула к дверям. — Я с тобой.

— Только не ведись на разговоры, что вся Европа выходит замуж с пестрыми букетиками! — вспомнила Маринка. — Пусть эти цветочные дизайнеры с ума сходят, как хотят, но у Кейт Миддлтон был букет из белых роз! И у Шарлин Уиттсток тоже! Я хочу белые розы, запомни и не поддавайся, если тебя будут уговаривать на что-то другое!

— Кейт Миддлтон знаю, — остановилась на пороге мама. — А эта Шарлин, она кто такая?

— Шарлин Уиттсток, мамочка, вышла замуж за принца Монако, Альберта Второго! Неужели ты не помнишь? Их свадьбу по всем каналам в новостях показывали!

— Галя, пойдем, — теперь уже отец потянул маму за рукав. — Какое нам дело до принца Монако? Пойдем в школу, там тихо, спокойно, там никто не женится…

Родители ушли, и я быстренько собралась вслед за ними. Можно было не торопиться, рабочий день у нас начинается в девять, но Маринка сейчас ни о чем, кроме своей свадьбы, говорить не может. А у меня от этих разговоров портится настроение. Может, сестренка права, может, я ей просто завидую?

Я пришла в офис за полчаса до начала рабочего дня, но Ниночка уже сидела за своим рабочим столом и скачивала из Интернета криминальные новости. Не отвлекаясь от этого занятия, она выслушала мое мнение о младших сестрах вообще и моей Маринке в частности, о прискорбной приверженности нормальных, казалось бы, людей к пышным свадебным торжествам и об институте брака в целом. Наш мудрый секретарь-референт не пыталась меня утешить или тем более возразить мне. Она ограничивалась сочувственными междометиями, и минут через двадцать я успокоилась и даже повеселела. А потом на столе Ниночки зазвонил телефон…

— Спорим, клиент. — Ниночка сняла трубку с базы, но не спешила включать ее.

— Зачем мне против своих интересов спорить? Пусть будет клиент.

Нина хихикнула и нажала на кнопку:

— Добрый день. Детективное агентство «Шиповник», чем мы можем вам помочь? — Несколько секунд она молча слушала, потом подмигнула мне и показала большой и указательный палец, сложенные колечком, о’кей. — Да. Да, разумеется. Одну минуточку. — Нина придвинулась к столу, и ее пальцы запорхали над клавиатурой компьютера. — Иван Антонович Алябьев. Хорошо, мы вас ждем.

— Кого это мы ждем? — Баринов, который только что вошел в приемную, услышал ее последние слова.

— Некий господин Алябьев, потенциальный клиент. Будет у нас через час. О своих проблемах по телефону говорить не захотел, но явно нервничает — мычит, пыхтит и заикается. — Нина улыбнулась. — Гоша будет доволен.

Гошка, мой напарник, считает (и не без оснований), что, если человек нервничает, он легче расстается с деньгами. Не просто так, разумеется, расстается, а оплачивает решение своих проблем. Но поскольку проблемы решаем мы, то и деньги поступают на счет детективного агентства «Шиповник». Что, естественно, не может не радовать всех нас — ведь мы, четверо, не только сотрудники, но и совладельцы агентства, значит, кровно заинтересованы в его финансовом благополучии.

— Кстати, где он, Гоша? — Александр Сергеевич вопросительно взглянул на меня.

Правильно, раз мы с Гошкой напарники, значит, с меня и спрос. Только я понятия не имею, где мой старший товарищ в данный момент находится.

— Сейчас позвоню спрошу.

— Скажи ему, что клиент через час будет, пусть не задерживается. А ты, Нина, посмотри, что есть на этого Алябьева.

— Как обычно. — Ниночка уже запустила поиск.

Александр Сергеевич удалился в свой кабинет, я тоже, чтобы не мешать Ниночке, ушла в нашу с Гошкой комнату и взялась за телефон.

— Гоша, ты где?

— Выхожу из дому. Не поверишь, Ритка, проспал! А что, случилось что-нибудь?

— Нет, просто один милейший человек собирается через час к нам заглянуть, денежку предложить. Шеф решил, что ты не захочешь это пропустить.

— Ха! Я через двадцать минут на месте буду. Главное, чтобы этот твой милейший человек не передумал.

Алябьев не передумал. Он даже пришел не через час, а минут на десять раньше, чем очень порадовал Гошу. Если клиент торопится поручить нам решение своих проблем, значит, он нервничает и, следовательно, морально готов платить, и платить щедро… в общем, вы уже в курсе.

Потенциальный клиент оказался молодым человеком лет тридцати. Высокий, приятное лицо, хороший костюм, светлая рубашка с расстегнутым воротом, тонкая кожаная папка в руках — он смотрелся бы очень неплохо, если бы не лишний вес. Не люблю я толстых мужчин, а Алябьеву килограмм двадцать надо сбросить, не меньше.

Пару минут заняла церемония знакомства, потом мы прошли в кабинет Баринова. Алябьев с сомнением посмотрел на наше «клиентское» кресло и осторожно опустился на обтянутое кожей сиденье. Папку он сначала пристроил на краешек стола, но тут же передумал и положил себе на колено. Мы с Гошей заняли привычные стулья, и Александр Сергеевич любезно предложил:

— Расскажите, что у вас произошло.

— Даже не знаю, с чего начать. — Алябьев нервно почесал шею. — Как-то глупо все, до предела. Я два дня думал, потом понял — самому мне не разобраться… в смысле, не справиться. Тут нужны люди, которые знают, так ведь? Я имею в виду, что надо же уметь… — Он снова поскреб шею и замолчал.

Александр Сергеевич деликатно кашлянул, но Алябьев продолжал задумчиво чесаться. Настроение у меня снова начало портиться. Люди, которые вот так, бестолково и невнятно, говорят, умудряются и дела свои запутать до полного безобразия. Значит, набегаемся мы, зарабатывая свои деньги, по полной программе! А мне еще с Маринкиным букетом сегодня надо разобраться.

— Вам нужны люди, которые знают и умеют. — Шеф понял, что клиента нужно немного поддержать. — Что умеют?

— Да всякое такое… убийцу, например, найти.

— Значит, речь идет об убийстве. — Убийствами нам приходится заниматься не часто, но бывает и такое. Ничего, справляемся: до сих пор всех находили. — И кто жертва?

— Жертва?

— Убили кого? — не выдержал Гошка.

— Так меня же. — Алябьев ткнул себя пальцем в грудь. — То есть он не убил еще, конечно, а только собирается. Но мне все равно не верится. Такие дела… мы же столько лет вместе! В институте вместе учились, и потом, фирма у нас…

— Кхм, — снова кашлянул Баринов. — Будет лучше, если вы просто ответите на мои вопросы.

Клиент смутился.

— Я непонятно рассказываю? Хотя, наверное, да. Обычно со мной такого не бывает, но сейчас в голове просто каша какая-то. Вы спрашивайте, я постараюсь ответить.

— Хорошо. Вопрос первый. Вы подозреваете, что кто-то хочет вас убить?

— Да мне бы в голову такое не пришло, никогда! — Алябьев привстал и прижал руку к сердцу. — Мы ведь не бандиты какие, неужели договориться нельзя? Но когда тебя прямо предупреждают, поневоле задумаешься, так ведь?

— Э-э… минуточку. То есть вы хотите сказать, что получили предупреждение: вас собираются убить?

— Именно! Именно это я хочу сказать!

— И кто вас предупредил?

— А я знаю? Неизвестный доброжелатель.

Алябьев открыл папку и достал из нее лист бумаги, сложенный вчетверо.

— Вот, два дня назад в почтовом ящике нашел.

Он развернул листок и положил его на стол Баринова. Мы с Гошкой встали и тоже подошли к столу. Обычный лист белой бумаги, формат А4, и на нем всего одна строка: «Берегись. Паршин хочет тебя убить, ищет исполнителя».

— Паршин, это у нас кто? — повернулся Гошка к Алябьеву.

— Друг. Компаньон. Семь лет у нас в фирме, «Гефест» называется. Мы сразу после института… то есть сначала, конечно, сунулись туда-сюда. Но быстро поняли, что никакого смысла нет на дядю работать. Вот и начали свое дело. Семь лет бизнес поднимали, а теперь делимся. Такие дела.

— Что у вас за бизнес?

— Да так, всего понемножку. Сама фирма, «Гефест», я имею в виду, — это, в общем-то, большая общая бухгалтерия. А так у нас несколько небольших предприятий — кирпичный заводик, мастерская по ремонту оборудования, лесопилка и прочее. Ничего, все работает потихоньку, и кризис не помеха. Миллиардами мы, конечно, не ворочаем, но прибыль есть. Точнее, была. Но это понятно: когда между хозяевами свара, о какой прибыли можно говорить?

— Минуточку. — Александр Сергеевич взял со стола карандаш, повертел его в руках. — Я правильно понял: Паршин — это ваш компаньон?

— Да. Поэтому я и не могу поверить. Мы же с ним с первого курса… как ему такое в голову могло прийти? Конечно, мы в последнее время ругались много — раздел имущества все-таки, нервничаем оба.

— И вы получили вот это письмо. — Баринов постучал карандашом по листку, который все еще лежал у него на столе.

— В почтовом ящике нашел, — повторил Иван.

— А конверт где?

— Не было конверта. Только этот листок в ящике лежал.

— И кто автор, у вас никаких предположений нет?

— Нет. Не Валька, это точно. А так — кто ж его знает? Мир не без добрых людей.

— Валька — это Паршин? — уточнила я.

— Да, друг мой. — Алябьев невесело усмехнулся. — Хотя теперь, наверное, какой он друг? Я уже и офис себе снял в другом месте. Представляете, мы с Валькой Паршиным встречаемся только по предварительной договоренности! Бред какой-то! Но все равно я не верю, что это он… не может такого быть, чтобы Валька меня убить решил!

— А причины у него есть?

— Причины… — окончательно загрустил Алябьев. — Бизнес ведь у нас совместный. Причины всегда есть. Такие дела… мы ведь фирму вместе поднимали, с самого начала. И проблем у нас с Валькой никогда не было. Я же говорю, мы с института вместе. Валька такой ботаник, знаете — очки, костюмчик, ногти всегда подстрижены. Музыкальную школу окончил, на виолончели играл. И сейчас еще в консерваторию на концерты ходит. Никто его не заставляет, сам ходит, по доброй воле. В общем, весь такой положительный, хоть книжку с него пиши. Но в последнее время он изменился, здорово. Деньги, что ли, в голову ударили? Пока мы поднимались, пока пахали день и ночь, пока всю прибыль на развитие пускали, полный порядок был, никаких проблем. А года четыре назад вышли мы на приличный уровень, клиенты солидные пришли, заказы, оборот вырос… ну и деньги появились. Работу мы с Валькой могли честно поделить, а вот с деньгами хуже получается. Да еще жена его воду мутит. Когда баба в деле, сами понимаете, без скандала не обойдется.

Алябьев оглянулся на меня и неуклюже извинился:

— О присутствующих, разумеется, не говорим. Но я жену от бизнеса подальше держу, а Валька со своей управиться не может. Я, конечно, тоже слабину дал, согласился взять Светку к нам главбухом. Знал ведь, что стерва, а все равно согласился. Это же из-за нее, из-за Светки, у нас с Валькой разлад пошел. Пока она свои бухгалтерские курсы не закончила, у нас как-то и поводов ссориться не было. А знаете, что я думаю? Я думаю, что, как только Светка бухгалтерию в свои руки взяла, она меня обманывать начала. Раньше сидела у нас одна пенсионерка, так у нее порядок был — все бумажечки по папочкам разложены, все ведомости, как у отличника в тетрадке, где какая проводка, ордера кассовые, что приход, что расход — куда какая копеечка пошла, сразу видно.

— А у жены Паршина такого порядка нет?

— О чем вы говорите?! У Светки весь стол бумагами завален, а ни на один вопрос внятно ответить не может. Я в квартальный отчет заглянул — ничего не понял. Главное, Валька же мне потом еще и выговорил, дескать, чего я в бухгалтерию лезу, жену его проверяю. А как мне не лезть, это же мои деньги! Валькины тоже, конечно, но и мои, так ведь! Пытался я с ним поговорить, да без толку, он только причитает, придурок: «Ах, Светочка расстроилась, ах, у Светочки давление поднялось!» Да плевать мне на ее давление, если я в отчетности собственной фирмы разобраться не могу! Как хотите, но греет меня эта сладкая парочка, я уверен. Но ничего, я их выведу на чистую воду! Я уже нашел аудиторскую фирму, пусть проведут проверку. И тогда Валька сам убедится, какая змея его благоверная. Хотя он, наверное, все равно не поверит.

Будет говорить, что у Светочки опыта нет, что Светочка ошиблась… тьфу!

— Сложные у вас взаимоотношения с партнером, — посочувствовал Гоша.

— Просто работать невозможно! Доходы действительно упали, тут не только Светкин мухлеж. Но вы же понимаете, что, когда в руководстве фирмы доверия нет, нормальной работы не будет… такие дела.

— Но зачем же мучаться? Наверное, можно как-то разделиться?

— Да, мы тоже так решили: хватит, разбегаемся. Конечно, на разделе фирмы мы оба много теряем, но что делать? Эта грызня непрерывная уже всех достала.

— То есть сейчас вы занимаетесь разделом фирмы? И как идет, без проблем?

— Как же! Светка думает, что она самая умная, такой план раздела имущества подготовила — я, как просмотрел, только за голову схватился! По ее плану примерно так получается: маленькая лесопилка, с которой мы начинали, и бывший гараж при ней, в этом гараже сейчас станция техобслуживания, это мне. А то, что гараж этот с самого начала был моей собственностью, что я его вложил как часть средств на развитие, — это вроде как никто уже и не помнит. Получается так — семь лет работали, вкладывались, бизнес развивали, а теперь что? Одному партнеру — долю, с которой он начинал, а второму все остальное, что нажито! Ясное дело, я возмутился и сказал, что найду независимого эксперта для оценки имущества. И про аудит тогда же сказал. Валька, тот вроде не возражал, а Светка покривилась, конечно, но куда ей деваться? А теперь я думаю: может, Валька потому и не стал спорить, что решил от меня избавиться? Подумал, что это ему дешевле обойдется, чем делиться? Хотя от Вальки я ничего подобного не ожидал. Понимаете, на самом деле, я как это письмо прочел, хотел сразу к нему пойти.

— Зачем?

— Спросить, правда ли это. Показать ему этот листок и, глядя в глаза, прямо спросить — правда ли это?

— Но не пошли?

— Нет. — Алябьев опустил глаза. — Я не пошел. Испугался, понимаете? Ведь если подумать, Вальке прямая выгода меня убить. Тогда все производство, без дележки, Паршиным достанется, плохо ли? И что мне делать, если это правда? Ведь Валька… конечно, мы в последнее время ругались, и Светка — стерва хорошая, но чтобы Валька меня убить захотел? Что угодно я мог подумать, но не такое!

— Что ж, в целом ситуация нам понятна, — подвел итог Александр Сергеевич. — Но скажите, что вы хотите от нас?

— Не знаю. — Алябьев виновато развел руками. — Я, собственно, и пришел к вам поэтому. Может, вы… вы ведь в таких делах лучше разбираетесь, должны знать, что мне теперь делать.

— Вариантов тут несколько. Самое простое — поговорить с вашим партнером. Сказать, что получили предупреждение и что, если с вами что-нибудь случится, все сведения о ваших подозрениях будут немедленно переданы в полицию. Убийца не уйдет от расплаты.

— Нет. А если все это ерунда и Валька ничего такого не думал? Как я ему в глаза потом смотреть буду?

— Можно обратиться в полицию. Их сотрудник под видом киллера обратится к Паршину, предложит свои услуги. Если Паршин согласится, то инсценируют вашу гибель, а потом при получении псевдокиллером денег заказчика возьмут с поличным.

— Про такие дела по телевизору показывают, регулярно, — недовольно поморщился Иван. — Вроде работает — выводят всяких гадов на чистую воду. Только не хочу я к ментам идти. Приходилось мне с ними общаться, и впечатление осталось самое неприятное.

— Вы были под судом? Следствием?

— Не хочу я про это говорить. Давно все было.

— Тем не менее мы должны знать, по какому поводу вы имели дело с милицией.

— И в каком качестве? — добавил Гоша.

— Я же говорю, давно это было. Какой смысл вспоминать? — Алябьев посмотрел на Баринова и сдался. — Брат у меня погиб, Илья, убили его. И менты меня подозревали, сильно. Еле отбился. — Он вымученно улыбнулся. — Десять лет прошло, но я с тех пор людей в погонах стороной обхожу. Не хочу с ними дела иметь, поэтому к вам и пришел. Вы сумеете такой же фокус с киллером разыграть?

— Думаю, что это можно организовать. Гоша или Рита выйдет на Паршина и предложит выполнить заказ.

Иван внимательно осмотрел Гошу, потом меня и сделал выбор:

— Лучше Рита. У Гоши лицо слишком интеллигентное.

Разумеется, напарник тут же расплылся в совершенно неуместной, на мой взгляд, улыбке, а мое настроение упало ниже нулевой отметки. Нет, как вам это понравится? У меня, значит, лицо недостаточно интеллигентное? Этот Алябьев сначала пусть на себя в зеркало посмотрит! Да у меня высшее педагогическое образование просто на лбу написано, заглавными буквами!

— Хорошо, пусть будет Рита, — невозмутимо согласился шеф и бросил на меня строгий взгляд. — Вы фотографию Паршина принесли?

— Да. — Иван снова порылся в папке и извлек цветную фотографию размером десять на пятнадцать. — Вот, это мы два года назад фотографировались. Валька как раз машину купил, мы за ней в Москву специально ездили, в автосалон. И пригнали сами.

— Он и сейчас этой машиной пользуется? — Кончик карандаша коснулся зеленого «ленд-крузера», около которого, улыбаясь, стояли двое мужчин.

— Да. Светке он тоже машину купил, но она сама мало ездит. Предпочитает, чтобы ее Валька катал.

— Хорошая фотография, — одобрил Гоша. — И машина хорошо вышла, и вы с приятелем.

— Да, тогда мы с Валькой еще были приятелями, — печально подтвердил Алябьев. — А теперь машина, железо бездушное, осталась, а дружбы как не бывало. Такие дела.

Я тоже смотрела на фотографию с интересом, но на «лендкрузер» бросила только один, не особенно внимательный взгляд. А что на него смотреть? Фото, действительно, хорошее, цвета четкие, модель не перепутаешь, и номер хорошо виден. Я разглядывала не машину, а ее хозяина. Поскольку справа, без сомнения, стоял наш клиент, значит, тот, что слева, — это и есть его бывший приятель, Валентин Паршин.

Действительно, ботаник. Намного ниже Алябьева, более тщедушный и обязательные очки на носу. Интересно, у него, по мнению нашего клиента, лицо достаточно интеллигентное? Наверняка да — уж если у Алябьева Гошка в интеллигенты попал… Нет, я не хочу сказать про напарника ничего плохого, он вовсе не выглядит бандитом с большой дороги — скорее, у него амплуа «своего в доску», «рубахи-парня». Но когда мы с ним рядом, по-моему, никаких сомнений даже возникнуть не может…

Пока я старательно пережевывала нанесенное мне оскорбление, Баринов с Гошкой продолжали работу.

— Нам понадобится встретиться с этим господином. — Карандаш шефа указал на сияющую физиономию Валентина Паршина. — Причем желательно, чтобы он был один. Где его можно перехватить?

— Чтобы Валька был один? — Иван задумался. — Даже так сразу и не скажу. На работу и с работы он со Светкой ездит, на обед тоже. Когда же он бывает один? — Пальцы его снова подобрались к шее, и я поморщилась.

Возможно, я не права, возможно, у меня сегодня просто дурное настроение, но смотреть, как скребет кожу этот человек, мне было неприятно. К счастью, на этот раз Алябьев чесаться не стал, только поправил воротник рубашки. И тут же радостно объявил:

— Знаю! В среду и в пятницу! По средам и пятницам Валька ездит в спорткомплекс, у него абонемент в бассейн. То есть с работы он вместе со Светкой выходит, ровно в четыре часа, и везет ее в салон красоты. Знаете, она Вальку так вымуштровала — он должен из машины выйти, дверцу Светке открыть, до крыльца салона довести, по ступенькам помочь подняться, дверь открыть… честное слово, не женщина, а ведьма какая-то. Валька ведь нормальный парень был до того, как женился, а теперь скачет, как мартышка дрессированная.

— Любит, наверное, жену, — с легким упреком предположила я.

— Любит, — не стал спорить Иван. — Ну и что? Я свою жену тоже люблю, но я же не бегаю ей двери открывать. Была бы Светка инвалидом, тогда, конечно, другое дело. Но она здоровая, как лошадь, это я вам говорю. Хотя и любит глазки позакатывать: то у нее давление поднялось, то упало, то сердце не так стучит, то в боку колет, то еще какую хворь выдумает. Да тьфу на нее совсем!

— Супруга вашего компаньона, действительно, нас пока не интересует, — мягко согласился шеф. — Мы сейчас про Валентина Паршина.

— Вот я и говорю, что Валька Светку в салоне красоты оставляет и, пока она там физиономию полирует, сам в бассейне плещется. Бассейн «Дельфин», знаете?

— «Дельфин» знаем, — кивнул Гоша, — а салон красоты где?

— На Рабочей, а называется… как же он называется? Что-то такое, совсем не к месту… а, «Креатив»!

— Очень хорошо. — Разумеется, напарник похвалил не название салона красоты, он был доволен полученной информацией. — И сегодня у нас как раз среда. Сан Сергеич?

— Было бы логично, — согласился с невысказанным предложением шеф. И обратился к Алябьеву: — Мы беремся выяснить, кто вам угрожает. И если это ваш компаньон, мы предоставим вам доказательства.

Мы с Гошкой дисциплинированно встали и покинули кабинет. Предварительный этап завершен, теперь высокие договаривающиеся стороны перейдут к подписанию документов. А оформление финансовых отношений, как не устает повторять Гошка, процесс интимный и не терпит многолюдья. Поэтому, пока шеф в кабинете обсуждает с клиентом условия договора, мы пьем чай в приемной и обмениваемся впечатлениями.

— Надо же, салон красоты — «Креатив». — Я стукнула по кнопке электрического чайника гораздо сильнее, чем следовало. — Кто им, интересно, такое название придумал?

— А что? — Гоша снял чайник с подставки и налил в него воды. — Очень современно звучит, я бы даже сказал, креативно. — Он вернул чайник на место и не удержался от короткого смешка. — Теперь можешь включать.

— Может, и современно, а мне не нравится. — На этот раз я нажала на кнопку включения гораздо мягче. — И я не рискнула бы в салон с таким названием пойти. Откуда я знаю, какая такая креативная идея им там в голову придет? А лицо у меня одно-единственное.

Обычно на то, чтобы подписать договор с клиентом, у Александра Сергеевича не уходит много времени. С Алябьевым он тоже управился быстро, но чай мы выпить успели. Я даже чашки сполоснула и убрала на место, когда наш новый клиент появился на пороге кабинета. Посмотрел на меня, на Ниночку, потом подошел к Гошке и тихо спросил:

— Что, вы теперь прямо сегодня за дело и возьметесь? Сегодня с Валькой говорить будете?

— А чего тянуть? — вопросом на вопрос весело ответил Гошка. — Устроим твоему приятелю проверку на вшивость. Если согласится киллера нанять, значит, не зря тебя неизвестный доброжелатель предупреждал. А если пошлет нас… тогда что ж, тогда этого доброжелателя поищем.

— Да, если бы Валька вас послал, было бы здорово! — мечтательно произнес Алябьев и снова почесался. Экзема у него, что ли, на нервной почве? Так лечиться надо — солидный человек, а чешется все время, словно у него блохи! — Только я уже по-всякому думал, крутил — кто еще? И получается, кроме Вальки, некому! И понять, как Валька до этого дошел, тоже не могу. Такие дела…

Он еще немного потоптался около Гошки, объясняя, насколько его угнетает вся эта история, потом, наконец, ушел. А мы дружно направились в кабинет Баринова.

— Ну, что скажете, молодежь? — Этим вопросом шеф традиционно открывает совещание.

И, опять же по традиции, как самая младшая, первой высказываюсь я. В этот раз я была до предела лаконична.

— Мне он не понравился.

Все уставились на меня, ожидая продолжения, но я молчала. Просто не знала, что сказать. Мы с Гошкой давно распределили роли злой-добрый полицейский. В роли злого блистательно выступает Гоша — он подозревает всех, невзирая на лица. Потерпевший, свидетель, случайный прохожий — все они могут оказаться если не преступниками, то уж лицами, желающими скрыть улики и ввести следствие в заблуждение. А добросовестность и законопослушность наших клиентов он подвергает сомнению автоматически. Как ему удается совмещать это с громко провозглашаемым «это милейший человек», спрашивайте не у меня, а у Гошки.

Я столь же усердно исполняю роль полицейского доброго — всех защищаю, причем делаю это совершенно искренне. Гошка говорит, что нелепая вера в людей — это остаточное явление моего педагогического прошлого. Рудимент. Возможно, он прав, но я действительно согласна с Иешуа Га-Ноцри, который всех людей считал добрыми. Есть, конечно, преступники, но они, скорее, люди несчастные, не получившие в детстве должного воспитания и не сумевшие найти достойное место в жизни. Это не значит, что их не нужно наказывать — я далека от всепрощения или от идеи всякое возмездие оставлять Господу. Есть закон, есть суд и есть мы, детективное агентство «Шиповник». И мы, в меру сил и возможностей, помогаем бороться с преступниками.

Впрочем, все эти рассуждения — тема для философского трактата. А я просто хотела сказать, что сомнения в добросовестности клиента у нас обычно выражает Гошка. А я его, этого клиента, защищаю. Поэтому мое заявление вызвало некоторое недоумение.

— За что такая немилость? — поинтересовался Баринов.

— Э-э… — ничего разумного я придумать не успела, поэтому ляпнула: — Чешется он, все время.

— Серьезная причина. — Шеф продолжал смотреть на меня, и я не выдержала, опустила глаза. — Еще что-нибудь? Хотя бы на уровне интуиции?

— Не знаю. Бестолковый он какой-то. Солидный бизнесмен, руководитель фирмы, а весь словно пластилиновый. Никакой четкости: то ли приятель заказал его, то ли не мог этого сделать, то ли он этому приятелю верит, как себе, то ли нет. Кто ему предупреждение отправил — понятия не имеет, зачем к нам пришел — тоже сам не знает. За все время только одно уверенное суждение и было, что жена Паршина — стерва. Но это тоже ни о чем не говорит: может, Алябьев сам к этой дамочке неровно дышит, вот и наговаривает на женщину.

— Это все? — Александр Сергеевич дождался моего кивка и продолжил: — Неубедительно. У нас почти все клиенты, когда приходят, не знают, чего они хотят. Да и с четкостью суждений, как правило, у них проблемы, так что это не показатель.

— А я знаю! — разулыбался Гошка. — Ритка на Алябьева обозлилась за то, что он ее в уголовницы записал. Решил, что она на роль киллера больше меня подходит!

— Между прочим! — Я подняла голову и расправила плечи. — До сих пор все считали мое лицо достаточно интеллигентным. Только твой Алябьев почему-то решил, что я за убийцу сойду!

— Он же тебя не знает совсем, — вступилась за клиента Ниночка. — А ты сегодня, действительно, мрачновато выглядишь. Кстати, с лицом все равно надо будет что-то сделать. Я не думаю, что Паршин тебя за киллера принять может, даже если ты будешь хмуриться, как сейчас.

— Положим, Рита будет изображать не киллера, наемные убийцы у нас, слава богу, по городу пока не ходят и свои услуги гражданам не предлагают, — возразил Баринов. — Она выступит в качестве посредника.

— Посредник? — Нина скептически на меня посмотрела и покачала головой. — Не знаю, не знаю…

— Да ерунда все это, — вступил в обсуждение Гошка. — Я за десять минут Ритке такое личико сделаю, что от нее народ шарахаться будет!

Только этого мне не хватало! Мало того что клиент только меня в образе убийцы видит, так еще родной напарник собирается из меня пугало сделать! Я открыла рот, но высказаться не успела, за меня заступился шеф.

— Нет, ничего экстремального не нужно. Ты же не собираешься этого Паршина до сердечного приступа довести? Достаточно будет положить тон потемнее, да морщинок добавить. И шрам сделаешь небольшой, но заметный.

— Хорошо. — Гошка подмигнул мне, и я сердито отвернулась.

— Продолжаем по Алябьеву, — вернулся к основной теме Александр Сергеевич. — Гоша, что ты скажешь?

— Я с Риткой не согласен. Нормальный мужик, просто ситуация для него непривычная. Он искренне огорчен, ему не по себе, он немного боится и сильно расстраивается из-за того, что друг оказался способен на такую подлость. Кроме того, Алябьев в предательство друга до конца не верит и надеется, что все обойдется. При такой каше в голове будешь чесаться! Но я думаю, что у нас проблем не будет. Схема стандартная. Я подготовлю Риту, и она поговорит с Паршиным. Думаю, он клюнет на предложение.

— А если нет?

— Если нет, тогда все сложнее. Тогда у нас, кроме этой бумажки, — Гоша ткнул пальцем в записку с предупреждением, — ничего нет. А она наверняка напечатана на одном из принтеров на фирме Алябьева. Вряд ли здесь замешаны люди со стороны.

— В любом случае все концы нужно искать в «Гефесте», — согласился Баринов. — Но пока сосредоточимся на Паршине. Нина, подготовь на него подробную справку. На Алябьева данные есть?

— Самые общие. Тридцать два года, живет в коттедже на окраине города, жена, двое детей, мальчики шести и четырех лет. Бизнес стабильный, у налоговой претензий нет, с криминалом связи тоже нет. Я глубоко не копала, так что о смерти его брата и о подозрениях против Ивана пока ничего сказать не могу.

— Значит, подними дело о смерти Алябьева-старшего, — распорядился шеф. — И справки на жен сделай, на Светлану Паршину и… как у Алябьева жену зовут?

Нина заглянула в блокнот:

— Галина.

— И на Галину Алябьеву. Желательно сделать это до того, как Рита отправится на встречу с Валентином Паршиным. В четыре часа, так?

— Так, — синхронно ответили мы с Гошей.

— Хорошо. — Баринов посмотрел на часы. — Времени у вас достаточно. Гоша, загримируешь Риту, прорепетируй с ней текст. Прикиньте разные варианты, что она Паршину скажет, и в два часа мне покажете. Вопросов нет? Приступайте.

Когда, наконец, закончится строительство нашего нового офиса (а мировой кризис его здорово затормозил), кроме нормальной кухни, тира и спортзала, там обязательно будут предусмотрены отдельные помещения для гримерной и для гардеробной. А пока и то, и другое находится в нашей с Гошей комнате: гримерная — это тумбочка с зеркалом у окна, а гардеробная — стойки с вешалками в углу за ширмой.

Гошка усадил меня перед зеркалом, достал из ящика и выложил на тумбочку в строгом, только ему одному известном порядке материалы, необходимые для моего превращения в сомнительную личность, пособницу наемного киллера. Кроме обычной (но очень высокого качества) косметики, там были коробочки с театральным гримом, гуммоз, гримерная краска, специальная жидкость для образования коллоидных рубцов и прочие хитрые приспособления. Потом напарник начал колдовать. Именно колдовать, другого слова я подобрать не могу. Мне не часто приходится гримироваться, обычно я обхожусь тем, что скрываю под париком рыжие волосы да подкрашиваюсь поярче. И ничего, проходит. Хотя, конечно, если внимательно посмотреть, узнать меня можно без проблем. Когда же за дело берется Гошка… с теми женщинами, которых он из меня делает, я даже не знакома!

Вот и сегодня на моих глазах напарник не рисовал, не лепил — он создавал мне новое лицо!

— Гошка, где ты этому научился?

— Чему этому? — рассеянно спросил он, прилаживая мне на нос характерную горбинку.

— Этому искусству. Ты же из меня просто другого человека делаешь!

— А ты как думаешь?

— Ну-у… — Никак я не думала, откуда мне знать, где готовят гримеров-волшебников. — Может, курсы какие, жутко засекреченные.

— Нет, Ритка, все гораздо проще. У меня родители гримеры, они и сейчас в нашем драм-театре работают. И я с детства за кулисами, в окружении таких вот коробочек. Это первые мои игрушки были. Сначала я кукол гримировал, потом, лет в десять, отец со мной серьезно заниматься стал. Мама тоже пробовала, но у нее учительских способностей нет — показать может, а на объяснения у нее терпения не хватает. В пятнадцать лет я вместе с ними уже работал, некоторые актрисы, особенно пожилые, предпочитали, чтобы именно я их гримировал. Наверное, с тех пор я и предпочитаю женские лица. С ними интереснее, есть где развернуться.

— То есть ты по-настоящему работал гримером в настоящем театре?

— Ритка, не верти головой, ты мне мешаешь!

Я послушно замерла, напряженно выпрямив шею, и Гошка смилостивился, ответил:

— Ну, работал, и что такого?

— А почему ушел? — Я старалась, чтобы шевелились только губы.

— В армию забрали.

— И ты после армии в театр не вернулся?

— Как раз вернулся. — Гошка приклеил мне короткие светлые брови и осторожно разгладил их. — Смешно, конечно, получилось. Мне, пока я служил, гримерка каждую ночь снилась. Так хотелось в театр, что аж руки дрожали. После дембеля, прямо с вокзала, с чемоданом, к родителям на работу явился. В тот же день на работу оформился, счастлив был, как мальчишка. Собственно, я и был тогда мальчишкой… Сейчас не двигайся, я шрам буду клеить.

— А потом? — выдохнула я, не шевельнув ни одним мускулом.

— Потом останется только губки подправить.

— Я про театр. — В этот раз какая-то жилка, видно дернулась, потому что Гошка погрозил мне пальцем. Но на вопрос ответил:

— Я же говорю, смешно получилось. Проработал месяц и перестал понимать, чего я в этот театр так рвался? До того мне скучно стало, хоть волком вой. Вот я и сбежал. Родители расстроились, конечно: они мною так гордились, и вообще, династия! А я в школу милиции поступил. Вот и вся история. Или, как говорит наш новый клиент Иван Алябьев, — такие дела.

Он отступил на шаг, внимательно посмотрел на мое — точнее, уже не мое — лицо и спросил:

— Как думаешь, линзы цветные нужны?

— Нет, — быстро ответила я. — Не люблю я линзы, от них глаза чешутся.

— Это не важно, это ты потерпишь часок. — Оказывается, вопрос был риторический, напарник вовсе не собирался принимать мое мнение во внимание. — А к такому личику твои глаза не подходят. Сюда нужно что-то светлое, прозрачное… для полноты впечатления.

Он порылся в коробочке с линзами, выбрал пару и ловко вставил их мне в глаза. Я моргнула раз, другой, потом посмотрела в зеркало и признала:

— Ты прав. Знаешь, с таким взглядом я сама себя опасаюсь.

— Думаешь, слишком жестко получилось? Попробовать что-нибудь попроще?

— Не надо. Если улыбочку добавить, то хорошо будет.

Я слегка растянула губы, пристально глядя на свое отражение в зеркале, и Гошку передернуло:

— Нет, Ритка, лучше не улыбайся. А то вдруг у мужика нервы слабые.

Странно — женщина, на которую я сейчас смотрела, вовсе не была уродливой. Немного старше меня, черты лица правильные и даже приятные, небольшая звездочка старого шрама чуть ниже левого глаза тоже общего впечатления не портила. Да и мало ли от чего могут появляться шрамы? Необязательно же криминал — случаются и несчастные случаи, и автомобильные аварии. Я снова попробовала улыбнуться. Нет, Гошка прав, лучше не стоит. Разве что понадобится произвести на Паршина особо сильное впечатление.

Но откуда это ощущение жестокости, чистой, без малейшей примеси сомнения или жалости? Ведь это не какой-то другой, неизвестный мне человек, это я! С другим рисунком губ, с непривычными, белобрысыми бровями и ресницами, с неприятно светлыми, водянистыми глазами, но все равно это я!

— Гоша, — позвала я тихо. — Гоша, как же так? Неужели во мне это есть?

— Это в каждом человеке есть. — Напарник осторожно погладил меня по черному кудрявому парику. — Кроме святых, конечно. Но святые, сама понимаешь, это не по нашему ведомству.

— Увы. — Я поправила челку и поднялась со стула. — Ладно, теперь одежда. Джинсы мои, я думаю, можно оставить?

С одеждой мы возились недолго — мой привычный спортивно-джинсовый облик вполне годился для предстоящего дела. Только куртку Гоша велел заменить. Он перерыл наш гардероб и нашел ярко-зеленый двойной пуховик на алой подкладке, с отстегивающимся капюшоном.

— С внешним видом закончили. — Гошка два раза обошел вокруг меня и остался доволен. — Теперь займемся внутренним содержанием. Значит, как только Паршин высаживает жену, ты ныряешь к нему в машину…

Небольшая парковка около салона красоты «Креатив» была свободна, но Гошка остановился на другой стороне улицы, втиснувшись между ржавым грузовиком, который, судя по шапке снега, стоял там с начала зимы, и «опелем» золотистого цвета.

— Здесь и подождем, место хорошее. — Напарник выключил мотор и повернулся ко мне. — Значит, повторяю: Паршин может не пойти на контакт сразу, не дави на него. Дай мужику время на размышление, уйди, исчезни. Сейчас твое дело только забросить крючок с наживкой и посмотреть на реакцию…

Мы все это уже обсудили, когда составляли схему разговора с Паршиным. Потом еще раз повторили, когда Гошка «сдавал» меня Баринову. Шеф внес несколько дополнений и замечаний, но в целом, и внешний вид, и план встречи, одобрил. Поэтому сейчас я слушала напарника не очень внимательно, хотя кивать в нужных местах не забывала. А когда он сделал короткую паузу, попросила:

— Гош, нам еще надо выкроить время в цветочный магазин заехать. Заказать этот чертов букет для невесты, глаза бы мои на него не глядели!

Гошка пару секунд помолчал, не сразу переключившись на новую тему, потом сочувственно спросил:

— Достали тебя?

— Не то слово! Главное, я Маринке говорю: чего тебе посреди зимы замуж приспичило? Подождали бы до лета. А она не хочет. Говорит, что раз Борька дозрел до женитьбы, надо все делать быстро. Но летом ведь и приятнее и дешевле!

— Приятнее, да, но с чего ты взяла, что дешевле?

— Так летом фрукты-овощи почти даром. И просто даром, у маминой сестры дача, она сколько хочешь помидоров притащит и огурцов.

— Риточка, сердце мое, не хочу тебя огорчать, но на свадьбе помидоры с огурцами не основная статья расхода. Гости в основном налегают на мясо и на водку, а они и зимой и летом в одной цене. Так что Маринка права, откладывать смысла нет. Тем более опасно это — а вдруг мужик передумает? Не-ет, надо ковать железо, пока горячо. Кстати, что ей лучше подарить? Я сначала хотел картину на стену, потом пылесос, потом набор кастрюль… а может, лучше что-нибудь лично-персональное? Парфюм какой, особо крутой, или сережки? Чем ей больше угодишь?

— Отдай деньгами, — отмахнулась я. — Она у нас девушка практичная, так что деньгами ты ей всегда угодишь, не промахнешься.

— Нет, я так не хочу. Я же Маринке не чужой, а что-то вроде названого брата. Деньги что, фыр-р-рь, и нету их. А я хочу, чтобы память осталась. Чтобы она и через тридцать лет могла пальчиком ткнуть и сказать: «А вот это Гошка мне на свадьбу подарил!»

— Тогда точно не парфюм. Тридцать лет ни одни духи не проживут, а Маринка не настолько сентиментальна, чтобы пустые флаконы хранить.

— Ага, эту строчку из списка вычеркиваем, — обрадовался Гоша. — Уже хорошо. А вот это еще лучше! Ритка, видишь, машинка подъехала? «Лендкрузер»?

— Паршин! — Я нервно дернула дверцу, открывая ее.

— Подожди. Пока он припаркуется, пока мадам свою проводит… твой выход чуть позже. И микрофон не потеряй.

Вот ведь какой вредный человек мой напарник, все бы ему гадости говорить! Можно подумать, я когда-нибудь микрофон теряла! Роняла — это было, и даже наступила однажды, растоптала нечаянно. Но не теряла же! Ничего, сейчас я ему тоже скажу… вот только придумаю что-нибудь язвительное.

— А ты не забудь магнитофон включить!

Не слишком удачно. Гошка даже не удостоил меня ответом, только хмыкнул.

«Лендкрузер» остановился, и дальше все было так, как рассказывал Алябьев. Водитель — маленького роста, субтильный, в очках — выскочил, обежал машину, склонился и открыл пассажирскую дверцу. Потом подал руку, помогая выйти жене, и, бережно поддерживая, пошел с ней к крыльцу. Они вместе поднялись по ступенькам и скрылись за белой пластиковой дверью.

— На старт, — тихо скомандовал Гошка.

Я снова приоткрыла дверь. Паршин вышел и остановился на крыльце. Посмотрел на небо, потом поправил шапку и несколько раз глубоко вдохнул морозный воздух.

— Внимание…

Я поставила правую ногу на тротуар и приготовилась к рывку через дорогу. Паршин взглянул на часы и заторопился к машине.

— Марш!

Мне повезло: дорога была пуста и я не создала аварийную ситуацию, перебегая в неположенном месте. Около «лендкрузера» мы с Паршиным оказались одновременно, и в тот момент, когда он усаживался за руль, я распахнула дверцу и плюхнулась на пассажирское сиденье.

— Здравствуй, родной.

Паршин вздрогнул и повернулся ко мне.

— А? — В первый момент он решил, что в машину села какая-то знакомая. Смущенно кашлянул, поправил очки и уставился на меня. Сомнение, недоумение, возмущение — Паршин относился к той категории людей, чувства которых мгновенно отражаются на лице. — Вы кто такая? Вы зачем? Вы что себе позволяете?

Я подняла руку в тонкой перчатке и погрозила указательным пальцем:

— Тихо, тихо. Не надо суетиться, это не похищение и не ограбление.

— Я надеюсь! — сердито ответил Паршин. Он очень хотел вышвырнуть меня, но представления не имел, как это сделать. Я просто видела, как в его голове мелькают варианты: вытолкать меня, выйти из машины и вытащить за шиворот, позвать кого-нибудь на помощь, позвонить в полицию… Паршин не мог быть уверен, что на применение грубой силы я не отвечу тем же, а устраивать вульгарную драку с незнакомой женщиной, да еще в собственной машине, он был не готов. Впрочем, привлекать внимание прохожих или милиции к той пикантной ситуации, в которой он оказался, Паршин хотел еще меньше. В конце концов он выбрал самый нелепый и абсолютно проигрышный способ, он нахмурился и строго произнес: — Покиньте, пожалуйста, машину. Я в ваших услугах не нуждаюсь.

— Ты уверен? — Я все-таки позволила себе улыбнуться, чуть-чуть, и Паршин резко отодвинулся. — А до меня дошел слух, что ты, родной, как раз в моих услугах и нуждаешься.

Он потряс головой и зажмурился в тщетной надежде, что это поможет и я исчезну, словно неприятная галлюцинация, потом приоткрыл один глаз. Увы. Я исчезать не собиралась.

— О чем вы? — теперь он говорил почти жалобно. — Я не понимаю.

— Хочешь, чтобы я объяснила? Хорошо. — Я стерла с лица улыбку и заговорила сухо и деловито: — Заинтересованным лицам стало известно, что вы, Валентин Григорьевич, ищете специалиста для выполнения некоего специфического заказа. А моя область деятельности — быть посредником в таких делах.

Я сделала паузу, но никакой внятной реакции на свои слова не дождалась. Паршин тупо таращился на меня и молчал. Хорошо, я буду еще более откровенна.

— Насколько мне известно, у вас появились некоторые проблемы, которые я могу помочь решить. За соответствующую плату, разумеется.

— Проблемы? — наконец у него прорезался голос. — Что вы имеете в виду?

— Скажем так: безвременная и трагическая кончина компаньона пришлась бы вам очень кстати. Намек понятен?

Глаза Паршина округлились. Он выставил вперед ладошки и забормотал испуганно:

— Да вы что! Вы с ума, что ли, сошли? Ни с того ни с сего врываетесь ко мне в машину и предлагаете убить Ваньку! Нет, вы ненормальная, точно, чокнутая! Как вам такое в голову пришло?

— Ошибаешься, родной. Я ничего не предлагаю, я только помогаю решать проблемы. Но! — Мой указательный палец снова закачался перед лицом Паршина. — Тем, кому моя помощь не нужна, я не навязываюсь. Прощай, родной.

Я приоткрыла дверцу машины, собираясь выйти, но Паршин схватил меня за рукав:

— Стойте!

Я медленно повернула голову, посмотрела на тонкие пальцы, вцепившиеся в зеленый рукав моего пуховика. Медленно перевела взгляд на Паршина. Он побледнел и торопливо отдернул руку.

— Простите. Но я действительно не понимаю… Откуда вы… откуда вы знаете? Про меня и про Ивана?

— О чем ты, родной? — Я засмеялась ему в лицо. — Ты всерьез рассчитываешь на ответ?

— Всерьез. — На этот раз Паршин не дрогнул. Лицо его приобрело деловое и сосредоточенное выражение, словно он решал сложную задачу. — Потому что дело серьезное. А я вас не знаю.

— Естественно, — согласилась я. — Ты меня не знаешь, я тебя тоже. А зачем нам это? Если мы не договоримся, то не увидимся больше никогда. Если договоримся… ты этого хочешь?

— Нет, — быстро ответил он. — Да. Подождите я… я не знаю. Я не готов сейчас с вами говорить.

— Бывает, — равнодушно кивнула я и распахнула дверцу. — Хорошо, продолжим разговор позже. Возможно, продолжим.

— Да подождите же! — почти с отчаянием выкрикнул Паршин. — Я ведь не знаю, где… то есть как я смогу найти, в случае если… в смысле, что если я… ну, вы же понимаете, что я имею в виду!

Я слегка приподняла брови, бросила на него надменный взгляд и вышла из машины. Потом обернулась, наклонилась и подмигнула:

— Вот, когда будешь знать, чего хочешь… До встречи, родной!

Быстро, не оглядываясь, я добежала до угла и повернула. Через мгновение около меня затормозил Гошка, и я нырнула в салон.

— Молодец! — напарник показал мне большой палец. — Сначала он хотел за тобой рвануть, даже из машины выскочил. Но передумал. Постоял немного, потом вернулся за руль и ударил по газам.

— А мы чего стоим? Шеф, гони к спорткомплексу!

— Слушаюсь! А ты пока расскажи, как дело было.

— Ты же все слышал, — немного удивилась я.

— На слух не все можно верно оценить, а ты ему в глаза смотрела. Паршин не обрадовался, когда ты пообещала избавить его от компаньона?

— Скорее, растерялся и немного испугался.

— Но возмущаться не стал.

— Не стал. И категорического отказа тоже не было.

— А что Паршин сказал, когда ты выходила? Он так невнятно блеял, что я ничего не понял.

— Спросил, как меня найти, если он что-нибудь надумает. Если! — Я презрительно фыркнула. — Не если, а когда! И я уверена, что это «когда» случится еще сегодня.

— Тебе виднее, — не стал спорить Гоша. — Это ты с ним разговаривала. Подгонять будем?

— Почему бы и нет? Если я ему сейчас еще и бумажку с номером телефона суну, быстрее дозреет.

Я достала из кармана небольшой картонный прямоугольник, на котором был только ряд цифр и ничего больше.

— Гоша, а где сам телефон? А то у меня только номер.

— Разве я тебе не отдал? — Он достал из кармана куртки и бросил мне на колени мобильник. — Вот, чистенький, только что из магазина. Взят по паспорту некоего господина Паршина, Валентина Григорьевича, уроженца нашего города.

— Ну и чувство юмора у Ниночки! — хихикнула я, убирая телефон.

— Это не чувство юмора, это разумная предосторожность. Вдруг Паршин додумается проверить номер телефона? Зачем нам лишние сложности?

Одним из важнейших предметов в школе начинающего детектива, которую я сейчас прохожу, и Гошка, и Александр Сергеевич считают топографию родного города. Я регулярно тренируюсь, отыскивая по карте (а время от времени и на местности) кратчайший путь между двумя заданными точками, и ориентируюсь, даже в самых отдаленных районах, совсем неплохо. А Гошка вообще знает наш город лучше любого профессионального таксиста. Поэтому, хотя ехали мы не торопясь, у бассейна «Дельфин» были минут на пять раньше Паршина.

Я вывернула зеленый пуховик алой изнанкой наружу и поменяла кудрявый черный парик на блондинистый, с длинными волосами. Поправила челку и посмотрела в зеркало:

— А что? По-моему, совсем неплохо выгляжу.

— Паршин подъехал, — откликнулся напарник.

Не совсем то, что мне хотелось бы услышать, но предъявить Гошке претензии я не успела.

— Иди, — скомандовал он. — Встретишься с ним у дверей.

Я послушно выбралась из машины и неторопливо поднялась на высокое крыльцо. Паршин от машины почти бежал: наш разговор задержал его и теперь он опаздывал, но на обледеневших ступенях сбавил скорость. У дверей я остановилась, подождала и, точно рассчитав время, обернулась в тот момент, когда Паршин встал за моей спиной.

— Ну, как? Ты уже готов?

— А? — Он споткнулся, нелепо взмахнул руками, удерживая равновесие, и уставился на меня.

— Вот номер телефона. — Я протянула ему картонный прямоугольник. — Звони в любое время, родной.

Паршин вздрогнул, только теперь узнавая меня. Не дожидаясь, пока он придет в себя и заговорит, я сбежала по ступенькам и скрылась за углом здания. Что было потом, мне рассказал Гошка.

— Мужик исполнил настоящий танец, менуэт, музыка Боккерини! Сначала он дернулся за тобой, но поскользнулся и едва не сверзился со ступенек. Поскольку к тому времени, как он обрел равновесие, ты уже скрылась, Паршин догонять тебя передумал. Посмотрел на картонку, которую ты ему дала, разорвал ее и бросил в снег рядом с крыльцом. Потом подошел к двери, взялся за ручку, тут же отпустил, повернулся, сделал два шага назад, снова повернулся и сделал два шага к двери, но за ручку браться уже не стал. Топнул левой ножкой, развернулся в третий раз и спустился с крыльца. Покопался в снегу, нашел обрывки и сложил вместе. Полюбовался, потом зажал в кулаке и выругался, довольно громко. После чего плюнул и строевым шагом вернулся к дверям. Там остановился, погрозил в пространство кулаком и, наконец, вошел в спорткомплекс. Дверью, между прочим, хлобыстнул так, что в фойе, наверное, штукатурка посыпалась. — Напарник скорчил забавную физиономию, захлопал глазками и жеманно пропел: — Надо же, а на вид такой интеллигентный человек… никогда не подумал бы, что он настолько невоспитанный!

— Думаешь, он уже решился? — серьезно спросила я.

— Не знаю. — Гошка сразу перестал паясничать. — Но то, что он здорово задумался, это точно.

Разумеется, именно в этот момент позвонила моя драгоценная сестрица.

— Ты, конечно, забыла про мой букет! — без предисловий, скандальным голосом объявила она. — Ритка, я тебя предупреждаю, без букета я даже близко к ЗАГСу не подойду!

— Подумаешь, напугала, — огрызнулась я. — Ты это Борьке скажи, на тебе он жениться хочет, а не я.

— Нет, Борьке нельзя. — Маринка сразу сбавила тон. — Он, конечно, настроен, решился и все такое… Но зачем подавать мужику дурацкие идеи?

— До Борьки любые идеи, что дурацкие, что гениальные, очень медленно доходят, — утешила я сестру. — Ты ему год в голову вбивала, что жениться на тебе — прекрасная мысль. Сейчас он воспринимает вашу свадьбу как неизбежность, и то, что есть возможность от этого мероприятия увильнуть, догадается тоже через год, не раньше. И смирится с тем, что случай упущен. Разве что ты к тому времени наиграешься в счастливую семейную жизнь и сама решишь развестись.

— Даже не надейся. — Маринка хихикнула и совсем уже мирно попросила: — Ладно, Ритка, не будь свиньей, займись букетом. Мне правда совсем-совсем некогда!

Пожалуй, такая просьба — это максимальная вежливость, на которую сейчас способна сестренка. Что ж, когда к нам с уважением, то и мы в ответ с пониманием.

— У нас тут как раз немного свободного времени образовалось. — Я вопросительно взглянула на Гошку, и он, соглашаясь, кивнул. — Сейчас мы съездим, закажем твой букет.

— Ты с Гошкой! — обрадовалась Маринка. — Ой, как хорошо! А то я переживала немного, ты же в цветах ничего не понимаешь. С тебя станется ромашки с васильками заказать.

— Ну, знаешь, это уже безграничное нахальство, — возмутилась я. — Раз так, поезжай в магазин сама и сама заказывай букет!

— Зачем? — Маринка явно посчитала, что моя обида не стоит ее внимания. — Ты говоришь, Гоша с тобой. А он сумеет выбрать, Гоше я доверяю.

— Ты… ты…

Увы, как это часто бывает, я не смогла сразу найти подходящие слова, а Маринка, естественно, не стала дожидаться, пока я придумаю что-то достаточно язвительное.

— Чао, сестренка, — прощебетала она. — Передавай Гоше привет. А если появятся вопросы, звоните, советуйтесь.

— Нет, ты слышал? — Я зачем-то сунула телефон Гошке под нос. — Ты слышал, что она сказала? Я, оказывается, ничего не понимаю в цветах!

— А ты понимаешь? — с любопытством спросил напарник, мягко отводя мою руку от своего лица.

— Нет, конечно! И васильки с ромашками — это очень симпатично! Но какое это имеет значение? Уж если ты посылаешь меня заказывать свадебный букет, то будь добра… — Я замолчала.

— Что «будь добра»? — Похоже, Гошке действительно было интересно.

— Ничего, — буркнула я. — Это же Маринка, ей ничего не докажешь. Поехали в магазин.

— Может, сначала в офис заедем? Приведешь себя в порядок.

— Стоит ли? Пока мы туда, пока обратно… «Лилия» здесь недалеко.

Я сняла парик и достала пачку влажных салфеток. Как смогла, сняла грим, стерла шрам. Совсем он не исчез, но стал почти незаметен. Попросила Гошку притормозить и аккуратно вынула линзы из глаз, спрятала их в коробочку. Потом причесалась, посмотрела в зеркало и повернулась к Гошке:

— Ну как?

Он улыбнулся.

— Годится. Конечно, это еще не ты, но на хорошо мне известную Риту Рощину эта барышня уже похожа.

В магазине, точнее — в салоне флористики «Лилия», кроме специалиста по свадебным букетам, милой девушки по имени Жанна, нас ждала сама хозяйка.

— Что же вы, Риточка, — мягко упрекнула она. — Разве можно букет на последнюю минуту откладывать? Это ведь важнейший аксессуар, без букета невеста на свадьбе словно сирота.

— Угу, — мрачно согласилась я. — Вот и Маринка грозится, что, если букета не будет, она и близко к ЗАГСу не подойдет.

— Ваша сестра совершенно права! Мы с Жанночкой приготовили вам образцы, самые модные сейчас тенденции. — Лилия Михайловна указала на милую девушку, которая держала на коленях объемный, большого формата, альбом.

— Свежие дизайнерские разработки, — прощебетала Жанночка. — Новейшие тренды.

— А… а… — Я немного растерялась. Я была уверена, что нам покажут три-четыре, от силы пять разного вида букетиков. Я сделаю умный вид, осмотрю их, помня Маринкины наставления, решительно откажусь от васильков с ромашками, если они вдруг появятся, и ткну пальцем в букет, который покажется мне наиболее симпатичным. Нет, пальцем ткнет Гошка — раз сестренка ему доверяет больше, чем мне, пусть он и выбирает. Но этот альбом… сколько в нем фотографий? Тысяча? Нам что, неделю тут сидеть, картинки разглядывать?

— Здесь всего шестьсот двадцать четыре образца, — словно в ответ на мои мысли, сообщила специалист по свадебным букетам, — но если вы ничего не выберете, то я подготовлю другой комплект. Правда, это займет некоторое время…

— Ни-ни! — остановила я Жанночку. — Сестрица у меня, конечно, привередлива, но я уверена, что среди шестисот двадцати четырех букетов найдется хоть один, который будет ей по вкусу. Я, честно говоря, вообще думала взять что-нибудь готовое…

— Готовое! — Теперь она перебила меня, причем в голосе ее звучал священный ужас. — Как можно, это ведь свадьба! На Восьмое марта учреждения готовые букеты партиями закупают, это понятно, в школу тоже допустимо, на первое сентября или на День учителя. Но невеста с готовым букетом — это нонсенс!

Мне стало неловко. Хорошо, что Гошка заступился.

— Рита шутит, — объяснил он девушке. — Разумеется, нас не интересует ширпотреб.

— Простите, вы — жених? — заинтересованно уточнила она.

— Друг дома, — солидно ответил Гошка. — Марина мне как сестра, и я, сами понимаете, принимаю живейшее участие. Итак, ставим задачу: букет должен быть элегантным…

— Она просила белые розы, — вспомнила я, но эта парочка не обратила на меня никакого внимания. Гошка продолжал вещать, а Жанночка преданно смотрела на него и кивала.

— Разумеется, необходимы современность и изящество. — Напарник на мгновение задумался, а Жанна тут же подсказала:

— И соответствие моде!

— Можно, — солидно согласился Гошка. — Но на моду мы смотрим в последнюю очередь. Главное для нас — это стиль.

— Разумеется! — Жанночка, наконец, открыла толстенный альбом. — Прежде всего, я хочу обратить ваше внимание на букеты, скомплектованные из орхидей. Вот, пожалуйста: орхидея, кала, эустома…

— Он наполовину розовый, — проворчала я.

— Орхидея и эустома…

— Этот вообще желто-синий.

— Орхидея, фрезия, эустома…

— Но этот совсем не годится! Он пестрый, словно клумба!

— Ритка, что ты там бормочешь? — наконец соизволил обратить на меня внимание напарник.

— Я говорю, что Маринка категорически против разноцветного букета! Она хочет белый.

— Понятно. Букет может быть любого цвета при условии, что он белый? — усмехнулся Гоша.

— Примерно так.

— Что ж… — Он снова повернулся к специалисту по свадебной икебане. — Это несколько ограничивает наши возможности, но невеста имеет право на маленькие капризы. Смотрим только белый цвет.

— Тогда выбор гораздо меньше, — огорчилась Жанночка. — Но если невеста настаивает… смотрите: роза и фрезия — очень элегантно. Или вот этот, калла и ландыш — мило и свежо. Совсем простенько, роза и орхидея — но тоже неплохо. А вот, кстати, интересный вариант — орхидея и бовардия.

Она повернула альбом так, чтобы Гоше было удобно смотреть, и стучала ноготком по фотографиям, не обращая на меня никакого внимания.

Такое явное пренебрежение было неприятно, и мне захотелось напомнить о себе. Я откашлялась и объявила:

— Марина хочет розы!

— В каком смысле? — вздрогнула Жанна. Очевидно, я перестаралась, и слова мои прозвучали слишком громко.

— Моя сестра хочет получить букет из белых роз, — немного убавила я звук.

— Белые розы — это, конечно, классика, — кисло согласилась Жанна. — Но совсем не современно и, вы уж извините меня, несколько простовато.

— А у Кейт Миддлтон были именно белые розы! — привела я убийственный аргумент. Но Жанна только сморщила носик:

— Подумаешь, Кейт Миддлтон, тоже мне икона стиля!

— Невеста хочет белые розы, значит, нужны белые розы, — пришел мне на помощь Гошка. — Но и в этом случае возможны варианты. Давайте посмотрим, что вы можете предложить?

— Что уж тут предлагать? — погрустнела она. — Может, хоть веточкой орхидеи оживим? Бледно-бледно розовой? Ее и незаметно будет совсем!

— Если незаметно будет, то какой в ней смысл? — возразила я. — Нет, составляем букет только из белых роз. Но большой и красивый.

Вы поверите, что, имея такие простые и четкие условия задачи, мы выбирали образец еще сорок минут? А ведь именно так и было. Правда, я очень быстро отодвинулась в сторонку, предоставив Гошке право окончательного решения. В конце концов, мне и Маринка велела слушать, что он скажет, так чего я буду самостоятельность проявлять. Хотя, если сестренке букет не понравится, виноватой все равно окажусь я.

Лилия Михайловна подсела ко мне и взяла за руку:

— Риточка, что с вами? Вы как-то очень устало выглядите. Хотя, я понимаю, свадьба — это всегда так хлопотно. Слава богу, наша Мэричка пока замуж не собирается, надо сначала институт закончить. С другой стороны, хлопоты такие радостные! А знаете, Рита, давайте мы сейчас еще жениху бутоньерку подберем!

Вечером, дома, я получила свою минуту славы. Маринка явилась домой, когда я ужинала, и тут же отодвинула от меня тарелку с картошкой.

— В магазине была? Букет заказала? Рассказывай все подробно!

— Ничего интересного там не было. — Я потянулась за тарелкой, но сестренка ловко перехватила ее и переставила на плиту.

— А что было?

Не драться же мне с ней из-за ужина! То есть я бы уже и не возражала отвесить ей пару оплеух, но маму расстраивать не хочется. У нее тоже нервы не железные. Я сдалась и коротко рассказала о походе в «Лилию».

— И если ты отдашь мне картошку, я скажу, где лежит фотография букета…

— Ха! А то я сама не знаю!

Естественно, она умчалась потрошить мою сумку, даже не подумав вернуть тарелку на место, пришлось мне самой вставать. Зато через минуту я испытала всю прелесть сестринской любви и нежности: Маринка влетела на кухню, обняла меня и поцеловала. Теперь уже мне пришлось проявлять чудеса ловкости — еще немного, и мой ужин разлетелся бы по полу. Мариночка, когда расчувствуется, широту жеста не рассчитывает.

— Вау, Ритка, классно! Именно то, что я хотела! И с бутоньеркой ты здорово придумала, молодец! Совсем другая картина: я с букетом, Боря с бутоньеркой в петлице… мы будем самой красивой парой! Пойду маме покажу!

И тайфун по имени Марина помчался в комнату. Я выдохнула и снова взялась за вилку. Но спокойно закончить ужин мне, разумеется, не удалось. Маринка, со всеми свадебными хлопотами, аппетит потеряла окончательно и искренне считала, что окружающим тоже вполне достаточно двух ложек мюсли на воде утром и баночки йогурта в обед. То, что я мюсли вообще на дух не переношу и что работа у меня требует больших энергетических затрат, которые надо восстанавливать полноценным питанием, в расчет не принимается. Нет, картошку я доесть успела, а вот какао только в чашку налила (я знаю, знаю, что какао — это напиток утренний, ну и что? А я люблю и вечером, после рабочего дня, в покое и уюте выпить чашечку горячего какао!), как сестрица снова нарисовалась на кухне.

— Ритка, ты уже закончила? Пойдем быстрее…

— Я не закончила, — перебила я и показала Маринке чашку. — Я еще какао не выпила.

— Подумаешь! Бери с собой и пошли в комнату! Мы там с мамой гостей рассаживаем и совсем запутались — срочно нужна твоя помощь!

В первый момент я подумала, что Маринка окончательно рехнулась — какие гости и где они с мамой их рассаживают, — но, когда вошла в комнату, поняла, в чем дело. Мама нарисовала на большом листе бумаги что-то вроде буквы «П» — схему стола. Пронумеровала места, и теперь они с Маринкой, сверяясь со списком гостей, прикидывали, кого куда посадить. И мама еще не потеряла надежду привлечь к этому увлекательному занятию отца.

— Сережа, ты как думаешь, консерваторских подружек всех рядом посадим или лучше их с Бориными друзьями перемешать?

— Я знаю только одно, — он на мгновение высунулся из-за газеты, — молодожены сидят в центре. Рядом с ними свидетели и родители. Все. Остальные пусть садятся, как хотят, лишь бы мест хватило.

— Какой смысл их перемешивать, если у Борьки все друзья женатые и с женами придут? — Маринка сосредоточенно грызла карандаш. — Девчонок надо вот на этот край, оттуда удобнее выходить танцевать.

— Хорошо, твоих сюда. — Мама сделала на схеме пометку. — А тетю Надю с дядей Костей надо поближе к молодым. Они старые люди и обидятся, если их на край засунуть.

— Может, нам с Борькой им свое место уступить? — язвительно поинтересовалась Маринка. — Чтобы они не обижались?

Да, похоже, без меня здесь действительно не обойдется. Маринка со своей предсвадебной лихорадкой начинает перегибать палку. Еще немного, и она окончательно расхамится, мама не выдержит и обидится, папа встанет на ее защиту — обычно он в наши женские разборки не вмешивается, но маму расстраивать не позволяет. На чьей стороне ввяжусь в свару я, пока не ясно, но Маринка в любом случае расплачется, и мама, скорее всего, тоже. Потом мы все будем долго выяснять отношения и просить друг у друга прощения, а осадок все равно останется. Нам это надо?

Я решительно шагнула в комнату, оттесняя сестру в сторону.

— Конечно, мы посадим их поближе к центру. В крайнем случае, мы с Гошкой подвинемся. Кто у нас еще есть из почетных гостей, всех в центр…

— Я в Интернете смотрела, и там сказано, что места мужчин и женщин обязательно чередовать, — снова влезла Маринка. — Но женщина не должна оказаться крайней!

— Я тоже это читала. — Мама положила карандаш и взяла в руки список гостей. — Но это по европейским правилам. Там еще было сказано, что супруги, кроме молодоженов, не должны сидеть рядом. А у нас такое не принято.

— Интересная идея! — оживилась Маринка. — Если разбить пары Борькиных приятелей и подсадить к ним моих девчонок…

— Но идея хороша! — выразительно пропела я. — Ты действительно хочешь, чтобы твоя свадьба закончилась грандиозным скандалом, с дракой и битьем посуды?

— А что? — неожиданно хихикнула мама. — Какая свадьба без драки? И вспомнить потом нечего будет.

Папа опять выглянул из-за газеты, посмотрел на свою дражайшую половину с некоторым удивлением и снова спрятался.

— Нет, — строго сказала я. — Пьяную драку мы планировать не будем. Сейчас мы всех распределим так, что на нашей свадьбе будет исключительно мир, дружба, жвачка!

— Выпивка и жрачка! — радостно подхватила Маринка. — Я же говорила, без тебя, Ритка, нам не обойтись. Здесь требуется конкретное логическое мышление математика.

— Правильно. — Я устроилась рядом с мамой и взяла карандаш. — Поэтому лиц с абстрактным музыкальным мышлением просим заткнуться и не мешать!

Мама укоризненно покачала головой (когда кто-нибудь из дочерей употребляет, скажем так, неделикатные слова вроде «заткнись», это оскорбляет ее, как педагога-словесника), но замечание делать не стала.

Я уже сделала основную работу, остались только непринципиальные мелочи, когда зазвонил телефон. Сначала мама, потом Маринка проверили свои мобильники.

— Рита, это твой!

Я похлопала себя по карманам, вытащила сотовый и пожала плечами.

— Мой молчит.

Телефон на мгновение умолк и тут же заверещал снова.

— Ой! — Я вспомнила про мобильник, который дал мне Гошка, и бросилась к сумочке. Торопливо вытащила надрывающийся аппарат и нажала на кнопку: — Я слушаю!

Из-за всей этой суеты голос мой прозвучал громче и, наверное, злее, чем обычно. По крайней мере, мама с Маринкой удивленно переглянулись.

На звонящего (я не сомневалась, что это Паршин, но пока пусть будет так, неопределенно — звонящий) это сердитое карканье тоже произвело впечатление — несколько секунд ничего, кроме частого дыхания, не было слышно. Я вышла из комнаты в коридор и уже не громко, но достаточно язвительно спросила:

— Говорить-то будешь, родной? Или так позвонил, номерок проверить?

Дыхание в трубке стихло. У меня даже мелькнула беспокойная мысль, не хватил ли Паршина удар, не помер ли он, не дай бог, от больших переживаний, прямо с трубкой в руке? Но прежде чем я решила, что пора принимать меры, он неуверенно промямлил:

— Это вы? Я подумал…

— И что? — спросила я, не дождавшись продолжения.

— Я готов… готов обсудить с вами условия.

— Паршин согласен заплатить за устранение Ивана Алябьева пятьдесят тысяч долларов, — докладывала я на следующее утро старшим товарищам. — Когда, где и каким образом Алябьев будет убит — на усмотрение исполнителя. Но чем быстрее, тем лучше. Как я поняла, Паршин с некоторым трудом принял решение убить приятеля, но теперь хочет, чтобы все закончилось еще вчера. Доказательств исполнения заказа вроде фотографии трупа или залитого кровью паспорта не требуется. Господин Паршин и так узнает о гибели компаньона одним из первых.

— Как он собирается платить? — спросил шеф, привычно постукивая карандашом по столу.

— Тут мы немного поторговались: он хотел передать всю сумму сразу после выполнения заказа, но я посчитала, что это будет унизительно для меня как для посредника. И намекнула, что исполнитель может посчитать это прямым оскорблением.

— А он?

— Сначала вообще не понял, о чем я говорю, потом, кажется, испугался. Согласился на пятьдесят процентов предоплаты. Валюта по желанию исполнителя — рубли, доллары, евро… ему все равно. Я сказала ему, что сегодня в шесть вечера позвоню и сообщу, как передать деньги.

— Хорошо. План, как будем «убивать» Алябьева, уже есть?

— Пока только наметки, — ответил вместо меня Гоша. — Но мы с Риткой хотим что-нибудь пострашнее, покровавее, чтобы его до печенок проняло. Нервишки-то у господина Паршина, судя по всему, слабоваты.

— Не перестарайтесь. Алябьев еще не решил, пойдет он с нашими доказательствами в полицию или к самому Паршину.

— Хочет погрозить ему пальчиком и сказать: «Ай-ай-ай, как нехорошо так поступать?» — немного удивилась Нина. — Разве такие наивные люди еще не перевелись?

— Это не наивность, а простая порядочность, — заступилась я за Алябьева. — Он не хочет старого друга в тюрьму сажать.

— Поэтому я и говорю, не перестарайтесь, — повторил Баринов. — Если вы с Гошей Паршина до инфаркта доведете или вообще в могилу уложите, Алябьев вам спасибо не скажет.

— Мы аккуратно, — пообещала я. — Некоторые идеи мы еще вчера обсудили, часа через два план будет готов.

— Хорошо. Нина, ты что-нибудь о смерти старшего брата нашего клиента выяснила?

— Да. Хотя информации не очень много. Илья Алябьев был офицером. Командир части, участвовал в ряде локальных конфликтов на территории бывшего СССР. После третьего ранения вышел в отставку и вернулся в родной город. Устроился начальником службы безопасности небольшой фирмы, которая занималась перегоном и продажей подержанных иномарок. Десять лет назад он погиб, был застрелен у себя дома. Пистолет, который хранился у Ильи Алябьева, исчез, но больше ничего не пропало, так что это не было ограблением. Никаких следов в квартире убийца не оставил. Следов борьбы также не было — Алябьева застрелили, когда он сидел за письменным столом. Врагов и долгов у него не было, в криминале тоже не завязан.

— Кто-то вот так, просто, зашел и застрелил мужика? — с недоверием спросил Гоша. — Боевого офицера? Он что, сильно пьяный был?

— Экспертиза следов алкоголя или наркотических средств в крови погибшего не обнаружила.

— Стреляли в затылок? — предположил Баринов.

— Нет. В висок. В правый. Судя по следам пороха и по ожогу, с очень близкого расстояния, практически в упор.

— Странно.

— Да. Если бы не отсутствие на месте преступления пистолета, по всем признакам было бы чистое самоубийство. — Нина перевернула листок блокнота, откашлялась и продолжила: — Основным подозреваемым следствие считало младшего брата погибшего, Ивана. Эта версия разрабатывалась довольно долго, но наш клиент держался твердо. Существование неприязненных отношений с братом отрицал, имущественные претензии тоже, признаваться в убийстве отказался и предоставил убедительное алиби. В конце концов от него отстали, а другого подозреваемого так и не нашли. Дело было закрыто в связи с неустановлением лиц, совершивших преступление, и списано в архив.

— Что ж, списано, значит, списано, — пробормотал шеф. — Для нас здесь ничего нет.

— Кроме объяснения, почему наш клиент правоохранительные органы недолюбливает. — Гошка встал со стула и потянулся. — Сколько ему десять лет назад было? Двадцать?

— Двадцать два, — ответила Ниночка, не заглядывая в блокнот.

— Молодой. Если его на убийство примеривали, то давили по полной программе, а он выстоял. Или, может, потому и выстоял, что сам братца старшего застрелил? А что, подсуетился, алиби надежное организовал, потом стырил у брата пистолет, в шутку приставил его к виску… Чужого человека этот Илья вряд ли так близко подпустил бы.

— Гоша, остановись! — Баринов бросил карандаш на стол. — Расследовать убийство Ильи Алябьева нас никто не нанимал. Наш клиент — Иван Алябьев. Вот и займитесь с Ритой выполнением работы, за которую он платит.

— Так разве я против? Пойдем, Ритка, сочиним, как нам клиента нашего укокошить поживописнее!

Я послушно поднялась и двинулась за напарником, но из кабинета выйти не успела. Хлопнула входная дверь, и Володя Стрешнев весело объявил:

— Привет труженикам частного сыска!

— Володя! Ты какими судьбами к нам?

— По долгу службы, ясное дело, не для собственного удовольствия! Хотя сами знаете, я к вам всегда рад заглянуть… Ниночка, золотце, я позавтракать сегодня не успел. Чайку бы!

— С бутербродами, — понимающе кивнула секретарь-референт и махнула мне рукой: — Рита, пойдем, поможешь мне.

Пока она освобождала свой стол от бумаг, я включила чайник и достала из холодильника колбасу. Нина привычно обругала мировой финансовый кризис, из-за которого застопорилось строительство нашего нового офисного здания. Там будет настоящая кухня, со встроенными шкафчиками, плитой и обеденным столом. Пока же все кухонные принадлежности стоят у нас на широком подоконнике, а если мы садимся пить чай вместе или в гости кто приходит, то устраиваемся в приемной, за столом Ниночки. Вот и сейчас мы в четыре руки делали бутерброды (солидные, ломоть колбасы должен быть не тоньше ломтя хлеба — других наши мужчины не признают) и прислушивались к разговору.

— Хорошо у вас, ребята, — заливался соловьем Володя, — и сами вы молодцы, только когда же вы клиентов выбирать научитесь?

— Это не мы их, это они нас выбирают, — немного напрягся Гошка. — Спорить не буду, разные люди случаются, но сейчас-то чем мы тебе не угодили?

— Так ведь опять на душегуба взялись работать! Ну, объясните вы мне, что вас вечно на такую публику тянет?

— Обижаешь, Володя, — добродушно возразил Баринов. — На душегубов мы никогда не работали, а вот доказывать невиновность людей, которых вы в убийствах подозревали, это случалось. И настоящих убийц мы, кстати, тоже находили, и тебе лично в руки передавали.

— Было, не спорю. — Стрешнев подсел к столу и цапнул с тарелки бутерброд. — Но сейчас — то — сейчас совсем другое дело! Сейчас у вас в клиентах настоящий убийца, пробы негде ставить!

Баринов и Гоша последовали примеру гостя и взяли по бутерброду, мы с Ниночкой тоже подсели к столу.

— Ты что имеешь в виду? — Я есть не хотела, да и чай себе налила просто за компанию. — Если ты насчет Паршина, то, во-первых, он нам не клиент, а вовсе наоборот…

— Вот именно, наоборот! — Стрешнев едва не подавился колбасой, но говорить не перестал. — Конечно, наоборот, раз он, Паршин, как раз и есть жертва преступления.

— Что значит жертва? — теперь поперхнулся и закашлялся Гошка.

— Паршина убили? — спросила я, вместо напарника. — Не может быть! И кто мог это сделать?

— Так я же вам и говорю, клиент ваш! Иван сын Антонов Алябьев — он и есть душегуб.

Несколько секунд мы все молчали, глядя друг на друга, потом Ниночка высказала общее мнение:

— Бред какой-то. Он не мог убить Паршина.

— А что он сам говорит? Алябьев? — осторожно уточнил Гошка.

— В том-то и дело, что ничего не говорит.

— Что, просто молчит, и все?

— По делу ничего не говорит. Вместо того чтобы облегчить душу и честно-откровенно ответить на наши вопросы, он твердит одно и то же: «Я клиент агентства „Шиповник“, я прошу встречи с Александром Сергеевичем Бариновым!» Не человек, а магнитофон какой-то!

— Теперь понятно, почему ты приехал, — не удержалась я.

— Между прочим! — Стрешнев ухватил последний бутерброд: — Никто не претендует? Тогда я съем. Так вот, между прочим, я здесь исключительно из уважения и хорошего отношения к вам. Я хочу знать, что связывает приятных мне людей с закоренелым преступником. Поэтому сейчас вы мне быстренько расскажете, зачем Иван Алябьев приходил в «Шиповник», чего он хотел и что было сделано?

— Не гони, Володя, — мягко остановил его шеф. — У нас лицензия. Отношения с клиентом являются доверительными, и мы не имеем права ничего рассказывать о его проблемах.

— Извините, Сан Сергеич, но с сегодняшнего дня Алябьев является фигурантом уголовного дела, следовательно, ни о каких доверительных отношениях речи быть не может. — Володя сделал строгое лицо и многозначительно повторил: — У вас лицензия.

Баринов хмуро посмотрел на кусок бутерброда, который держал в руке и задумался.

Нина немного наклонилась вперед и коснулась рукава Стрешнева, переключая внимание на себя.

— Может, все-таки это не Паршин убит? — спросила она.

— Паршин, не надейся. По крайней мере, его жена и сотрудники в этом уверены.

— Но кто его убил? Когда? Зачем?

— И при чем здесь Алябьев? — внесла свою лепту я.

— Нет, девочки, все будет совсем не так, — засмеялся Володя. — Кое-какой информацией я с вами, конечно, поделюсь. Но сначала я получу ответы на свои вопросы. Итак, повторяю: меня интересует все, связанное с Иваном Алябьевым. Сан Сергеич?

— Хорошо. Если говорить коротко, Алябьев пришел к нам, потому что опасался за свою жизнь. В данный момент идет процесс раздела имущества между ним и его компаньоном, Валентином Паршиным. И Алябьев получил предупреждение, что Паршин решил от него избавиться и сейчас ищет киллера. Ниночка!

Нина достала из ящика стола тонкую пластиковую папку, открыла ее и положила перед Стрешневым лист бумаги. Володя взял листок, прочитал единственную напечатанную на нем строчку.

— Это оригинал?

— Ксерокопия.

— Давай оригинал. — Стрешнев положил ксерокопию на стол и отодвинул ее в сторону.

Нина посмотрела на Баринова, дождалась подтверждающего кивка и выдала оригинал. Володя снова прочитал короткий текст, сложил листок вчетверо и убрал в карман.

— И что он в связи с этой бумажонкой от вас хотел?

— Получив предупреждение о грозящей ему опасности, — Александр Сергеевич слегка выделил последние слова, — Алябьев забеспокоился. Он не был уверен, что это не розыгрыш и что Паршин действительно собирается его убить. Поэтому Алябьев просил работников агентства сыграть роль киллеров.

— И поймать Паршина с поличным? Сериалов насмотрелся? — живо откликнулся Володя. — Так что, удалось вам чего-нибудь добиться?

— Удалось. Вчера днем Рита встретилась с Паршиным и предложила услуги посредника для поиска киллера. Причем конкретно сказала, что речь идет о партнере Паршина по бизнесу. Вечером Паршин позвонил ей и выразил согласие. Записи разговоров имеются. Ниночка!

Из той же пластиковой папки Нина извлекла диск в бумажном конверте и положила перед Стрешневым.

— Оригинал?

— Копия. Володя, у тебя аппаратуры нет, чтобы такие кассеты слушать.

— Ладно, все равно эти записи для суда не годятся. — Он подбросил диск на ладони, словно прикидывая вес, и убрал в тот же карман, что и лист с предупреждением. — Но что за народ эти бизнесмены! Не люди, а пауки в банке — кто кого первый сожрет!

— Думаешь, что Алябьев просто успел первым? — Гошке эта версия явно не нравилась. — Ты уверен, что это он убил Паршина? Сомнений нет?

— Какие сомнения, если десяток свидетелей показания дали? — Он повернулся ко мне и погрозил пальцем: — И не говори мне, что у этого Алябьева глаза добрые и он убить не мог! Мужика взяли практически с поличным!

— Что значит «практически с поличным»? — тут же прицепился Гошка. — Это «практически» или «с поличным»? И откуда свидетели?

— Практически с поличным — это означает, что Алябьева застали с пистолетом в руке над трупом Паршина. Причем Паршин был еще теплый. А свидетелями являются сотрудники фирмы — на выстрел, сами понимаете, все сбежались.

— Это точно, — согласилась я, — народ у нас любопытный. Если где стрельбу услышит, сразу бежит посмотреть. Но я правильно понимаю, из всех этих свидетелей никто конкретно не видел, как Алябьев в Паршина стрелял?

— Того, что вашего клиента через тридцать секунд на месте убийства застукали, да с пистолетом, из которого Паршина убили, тебе недостаточно? Ладно, у обвинения есть еще один свидетель, жена Паршина.

— А она каким образом там оказалась?

— Я же говорю, Паршина убили в офисе, в его собственном кабинете. А Светлана Паршина трудится в той же фирме главным бухгалтером. И кабинет ее находится рядом с кабинетом мужа, причем между комнатами имеется внутренняя дверь. Госпожа Паршина сейчас, конечно, находится в растрепанных чувствах, но первые показания дать смогла. Она рассказала, что сегодня, около десяти часов утра, услышала доносившийся из кабинета мужа голос его бывшего компаньона, Ивана Алябьева. Алябьев и Паршин обсуждали раздел имущества, и разговор шел на повышенных тонах. Поскольку Паршину эта тема тоже волнует — она, как-никак, не только жена одного из компаньонов, но и главный бухгалтер фирмы, мадам прислушалась и даже подошла к двери. Как она объяснила — чтобы вмешаться, в случае необходимости. Но понять, о чем собственно спорят Алябьев и ее муж, Паршина не успела. Валентин Паршин неожиданно вскрикнул, послышался странный, очень громкий хлопок и сразу такой звук, словно кто-то упал. Паршина подумала, что мужчины затеяли драку, открыла внутреннюю дверь и вошла в кабинет, чтобы прекратить безобразие. Но в кабинете она увидела бездыханное тело мужа и Ивана Алябьева, который стоял над ним с пистолетом в руке. Алябьев повернулся и направил пистолет на Паршину. Мадам, естественно, заорала, завизжала, хлопнулась в обморок — в общем, исполнила весь полагающийся в таком случае репертуар. Больше она ничего не помнит, но к этому времени на грохот и вопли набежали представители трудового коллектива, которые теперь дружно утверждают, что наблюдали ту же картину: вашего клиента, размахивающего пистолетом над трупом Паршина, которого он только что застрелил. И должен вам сразу сказать, дорогие мои друзья, те улики, что вы мне сейчас в рамках добровольного сотрудничества со следствием передали, — Стрешнев похлопал себя по карману, в который убрал листок с предупреждением и диск, — никакой роли не играют и судьбу вашего клиента не облегчают. Даже если Паршин и собирался заказать своего компаньона, то это было только намерение. А у нас не Америка, у нас за намерение не судят. Сам же Алябьев своего компаньона реально пристрелил.

— Минуточку. — Я, словно в школе, подняла руку. — Все твои свидетели утверждают, что Алябьев Паршина застрелил. Но ни сотрудники, ни жена Паршина своими глазами ничего такого не видели. Да, они видели мертвого Паршина, видели Алябьева и видели пистолет. Но никто не видел, как Алябьев стрелял в Паршина.

— Даже не надейся, Риточка. — Стрешнев с жалостью посмотрел на меня. — Этой соломинкой вам мужика вытащить не удастся. Тем более с его репутацией.

— А чем тебе его репутация не нравится? — заступилась за клиента Нина. — Если ты насчет убийства его брата, то по результатам следствия Иван был полностью освобожден от подозрений.

— Ни-и-иночка! — укоризненно протянул Володя. — Ладно Ритка, она человек с тяжелым педагогическим прошлым, но ты-то знаешь, как такие дела делаются. Через добрых людей и безвозмездную спонсорскую помощь можно и с серийного маньяка-убийцы все подозрения снять.

— Тем не менее… — медленно произнес Баринов. Помолчал немного и повторил: — Тем не менее…

— Вот, и я точно так же думаю! — энергично поддержал Гошка. Мы с Ниной тоже покивали головой.

— Да о чем вы говорите! — возмутился Володя. — Дело ясное, как три копейки! Хоть сейчас в суд передавай!

— Тем не менее. — Александр Сергеевич слегка наклонился вперед и тихо спросил: — Устроишь мне встречу с Алябьевым?

— Зачем? — подозрительно спросил Володя.

— Не для того, чтобы помочь ему сбежать, — коротко хохотнул Гошка. — Ты пойми, Алябьев наш клиент, мы работали, а если его посадят за убийство, то гонорара нам не видать.

— Гоша шутит, — слегка поморщился шеф. — Но Алябьев действительно пока остается клиентом «Шиповника», и я хотел бы это странное дело прояснить. Тебе ведь несложно встречу организовать: вызови Алябьева на допрос, а я случайно в это время к тебе загляну.

— Сан Сергеич! — Стрешнев прижал руку к сердцу. — Вы же знаете, я для вас с дорогой душой, всегда, что могу! Но это ведь нарушение всех служебных инструкций!

— То есть ты хочешь знать, что ты с этого будешь иметь, — язвительно прокомментировала Ниночка.

— Вообще-то, если говорить о том, кто кому должен, то счет в нашу пользу, — напомнила я.

— Я не это имел в виду, — немного смутился Стрешнев. — Я же знаю, за вами не пропадет. Я про то, что подготовить все надо. Вот вернусь в управление, организую.

— Сегодня успеешь? — уточнил Баринов. — Часа в четыре?

Володя посмотрел на часы, наморщил лоб, пошевелил губами и кивнул:

— Постараюсь.

— Вот и хорошо, договорились. А кстати, ты еще не рассказал, что Алябьев говорит? Как он все это объясняет — и труп, и пистолет?

— Да нелепо объясняет. Утверждает, что еще вчера договорился с Паршиным о встрече — надо было дела обсудить. Договорились на десять утра. Алябьев приехал в назначенное время, зашел в кабинет, а там мертвый Паршин и пистолет рядом на полу валяется. Он, Алябьев, подумал, что Паршин застрелился, поднял пистолет, а тут супруга покойного дверь открыла, завизжала, народ набежал. В общем: «Я тут случайно, мимо проходил». Но ничего, возьмет хорошего адвоката, тот ему объяснит, что гораздо умнее будет сделать ставку на непредумышленное убийство в состоянии аффекта. А что, во время ссоры хотел попугать партнера, вытащил пистолет, а тот оказался заряжен…

— Кстати о пистолете! — вспомнила я. — Откуда, по-твоему, у Алябьева пистолет?

— А разве я не сказал? Это наградное оружие Ильи Алябьева. Сейчас пистолет на экспертизе, но я на сто процентов уверен, это тот самый, из которого десять лет назад застрелили Алябьева-старшего. Так что посмотрим, может, мы вашего клиента не на одно, а сразу на два убийства раскручивать будем.

Стрешнев встал и отряхнул крошки с брюк.

— Спасибо вам, девочки, за чай, за бутерброды. Побегу я, работы много.

Мы с Ниной ничего не ответили. Не знаю, почему молчала она, а я была выбита из колеи новостью о пистолете Алябьева.

— Так ты не забудь, Володя, насчет моей просьбы, — негромко напомнил Баринов.

— Все-таки хотите поговорить с ним? А смысл? Хотя ладно, дело ваше. Я позвоню.

— Спасибо, — вежливо наклонил голову шеф.

— Не за что. — Стрешнев посмотрел на нас, ухмыльнулся и отсалютовал: — Всем счастливо!

Когда дверь за ним захлопнулась, Александр Сергеевич встал и, потирая поясницу, прошелся по приемной.

— Ну, что скажете, молодежь?

Я, как обычно, высказалась первой. Хотя с тем же успехом могла и промолчать.

— Ничего не понимаю! Если это Алябьев убил Паршина, то зачем он приходил к нам? Зачем затеял всю эту историю с тем, чтобы Паршин заказал его подставным киллерам? Не понимаю!

— Дымовая завеса? — предположил Гошка. — А что, если бы мужика не повязали на месте преступления, то могло и прокатить. Дескать, вот, связался господин Паршин с бандитами, они его и укокошили.

— Допустим, Алябьев убийца, — недовольно согласилась я. — Допустим. Но не идиот же. А он словно специально сделал все так, чтобы его именно поймали и именно на месте преступления. Если Алябьев решил убить Паршина, он что, более подходящего места не мог найти? Да вчера, на улице, около салона красоты — пожалуйста! Или около спорткомплекса — там вообще место тихое, никого нет! Стреляй — не хочу! Я не понимаю, зачем Алябьеву нужно было убивать Паршина в офисе, где кругом полно народа! Даже если бы жена Паршина в своем кабинете их не услышала, кто угодно мог в дверь заглянуть, рабочее же время.

— Может, Алябьев и не собирался убивать? — Нина взяла из вазочки печенье, осмотрела его и вернула на место. — Хотел просто поговорить.

Разговор перешел в ссору, он разозлился, достал пистолет… Гошка, ты почему смеешься?

— Потому что именно эту версию, по рассуждению Стрешнева, должен посоветовать нашему клиенту умный адвокат.

— Но согласись, версия совсем не плохая. И, в общем, все объясняет.

— Кроме того, как у Ивана Алябьева оказался пистолет, который уже послужил орудием убийства десять лет назад. — Александр Сергеевич продолжал прогуливаться по комнате. — Очень мне это не нравится.

— Получается, что Паршина застрелил тот же человек, который убил Илью Алябьева? — Очевидный вывод, но мне он дался с большим трудом. — Хотя за это время пистолет мог несколько раз сменить хозяев.

— Ясное дело, мог, — согласился напарник. — А теперь прикинь вероятность того, что, переходя из рук в руки, через десять лет пистолет вернулся в ту же семью.

— Ноль процентов, — печально признала я.

— Как хотите, а по всему получается, что это Иван убил своего брата, — подвела итог Нина. — А через десять лет и Паршина застрелил. Очень неприятно, но другого объяснения нет.

— М-да-а… — Гошка почесал в затылке. — И что теперь, спрашивается, нам делать?

Вопрос повис в воздухе.

— Нет, если вы, Сан Сергеич, считаете, что с Алябьевым нужно поговорить… хотя, зачем? Просто чтобы поставить точку в наших отношениях?

Баринов не ответил. Он прошелся от окна к двери, потом остановился передо мной.

— Рита, как ты считаешь, Алябьев застрелил Паршина?

— Не знаю. — Я беспомощно развела руками. — Помните, когда он у нас был, как он себя вел? Как он переживал, что друг оказался на подлость способен? И мне кажется, что Алябьев до конца не верил, что Паршин собирается его заказать. Он надеялся, что это клевета и что мы это докажем. Все улики против него, но мне не хочется в это верить.

— Угу. — Шеф повернулся к Ниночке: — А ты что скажешь?

— То же, что и Рита. Алябьев мне понравился. Если бы его не взяли с поличным, я бы тоже не поверила.

— Угу. Гоша, твое мнение?

— Я уже сказал. В маленьких зеленых человечков с Марса я не верю, а Паршина кто-то застрелил. Есть труп, есть мотив, есть свидетели, есть пистолет. Десять лет назад свидетелей не нашлось, вот Алябьев и выкрутился. А сейчас… Стрешнев прав, дело чистое, хоть завтра в суд передавай.

— Угу.

Шеф снова прошелся по комнате и остановился у окна. Мы молча ждали. Но, прежде чем Александр Сергеевич заговорил, в дверь постучали.

— Да-да, заходите, пожалуйста, — автоматически откликнулась Ниночка.

Дверь приоткрылась, и в приемную вошла невысокая женщина в бежевом драповом пальто с круглым норковым воротничком. Женщина остановилась, обвела неуверенным взглядом наши хмурые лица и, не здороваясь, спросила:

— Вы уже знаете, какое у нас несчастье случилось?

— Простите, вы… — Ниночка встала из-за своего стола.

— Галина Алябьева, я жена Ивана. Он вчера был у вас, а я… на самом деле, я просто не знаю, что теперь делать, куда обратиться?

— Вы правильно сделали, что пришли к нам. — Внешне шеф был абсолютно спокоен, но глаза его заблестели. — Проходите, присаживайтесь. И снимайте пальто, у нас тепло.

Галантный Гошка тут же вскочил и помог Галине снять пальто, я придвинула ей стул, а Ниночка тем временем налила чашку чая. Шеф дождался, пока вся это суета закончится, потом присел рядом и предложил:

— Рассказывайте.

— На самом деле я ничего не понимаю. Я знаю только, что случилось ужасное — Валя убит, а Ивана арестовали. Но это просто нелепо, Иван никогда никого ни при каких условиях не смог бы убить, а тем более Валю! Они ведь столько лет дружили, еще с института, а Иван — человек верный.

— А Паршин? — Шеф взял со стола красивую сувенирную ручку и зажал ее в кулаке.

— Валя? Вы спрашиваете, верный ли он человек? — Галина замялась, подбирая подходящие слова. — Я ведь Валентина тоже много лет знаю, почти столько же, сколько Иван. И Валентин, он на самом деле славный, но как бы это объяснить… Понимаете, он очень зависимый. Если вокруг порядочные благородные люди, то он и порядочный, и благородный, и на подвиг готов. А если он попадает в окружение людей с гнильцой, то и от него можно ожидать всякого. Подлость становится допустима, понимаете?

— Вплоть до преступления? До убийства?

— Не знаю. — Она взяла чашку с чаем, но пить не стала. Просто держала в руках, словно грела ладони. — Я не знаю, где у Валентина проходит граница и есть ли она. Но в последние годы он очень изменился.

— Сменилось окружение?

— Валентин женился. И его жена имеет на него огромное влияние.

— Вот как? — не удержался Гошка. — Вы хотите сказать, что супруга господина Паршина не отличается порядочностью?

— На самом деле… — Алябьева поставила чашку и стряхнула со стола несколько крошек. Потом кашлянула и заявила твердо: — Да, не отличается. Я Светлану не люблю. Может, я несправедлива, но я ее очень не люблю. И я думаю, что о порядочности тут даже говорить не приходится.

— Вы давно ее знаете?

— Да, еще со школы. Мы со Светланой учились вместе, а с Иваном жили в одном дворе, получилась такая общая компания, понимаете? Потом и Валентин появился. Светлана ему сразу понравилась, но это было движение в одну сторону. Она не обращала на Валентина внимания, ее интересовали люди более состоятельные. А Валя что — ни кола, ни двора, ни богатого дядюшки в перспективе. Но когда у Ивана с Валентином бизнес начал налаживаться, а ничего лучше на горизонте так и не появилось, Светлана, так сказать, снизошла. Валентин был счастлив. И его не смущало то, что дружба с нами почти сразу дала трещину.

— Почему?

— Ну-у… как правило, семьями дружат тогда, когда это поддерживают женщины. А мы со Светланой… мы и в юности-то не особенно дружили, а со временем и вовсе потеряли охоту общаться.

— Она пыталась отбить у вас мужа? — догадалась Нина.

— Не то чтобы пыталась… — Галина скупо улыбнулась. — Иван ей всегда нравился, но я же говорила, Светлане нужен был человек состоятельный. А когда Иван начал соответствовать ее высоким стандартам, у нас уже старшему сыну два года было. Пришлось ей ограничиться Валей. И Светлана сразу начала его настраивать против нас. По-моему, она и замуж за Валентина выходила с мыслью, что поссорит его с Иваном и приберет к рукам большую часть фирмы.

— А что вам известно о проблемах с разделом бизнеса?

— Практически ничего. Иван не любит дома говорить о делах, я от знакомых больше узнаю, чем от него. От того же Вали, например, или от его жены.

— Значит, вы с ними все-таки общались?

— Конечно, не так, как раньше. Но Валентин к нам забегал, и со Светланой мы тоже встречались. Мы же цивилизованные люди. Но я хочу сказать, что, если бы не Светлана, ребята до сих пор вместе работали бы. И если Валентин на самом деле решил Ивана убить, то это он не сам придумал, я уверена. Это ему Светлана подсказала.

— Но убили как раз Паршина.

Галина снова взяла чашку и сделала глоток остывшего чая.

— Да. Знаете, до сих пор не могу поверить. Но, вы помните: «Не рой другому яму»? Я не хочу сказать, что мне все равно, что меня не волнует смерть Вали, но в данный момент для меня важнее судьба моего мужа. Человек, который убил Валентина, очень ловко подстроил так, чтобы подозрение упало на Ивана.

— Это не просто подозрение. Все улики на него указывают. Кстати, скажите, вы когда-нибудь видели у вашего мужа пистолет?

— Пистолет? У Ивана? Что вы, откуда? Иван оружие не любит и не интересуется им.

— И никогда не интересовался? Даже когда мальчишкой был?

— Не знаю. Я ничего такого не замечала.

— Расскажите, как прошло сегодняшнее утро.

— Обычно. Встали, позавтракали, разбежались. Дети в садик, мы с Иваном на работу.

— Он говорил вам, что собирается на встречу с Паршиным?

— Нет. Я же сказала, он редко говорил со мной о работе. И потом, утро у нас в доме всегда довольно суетливое. Мы все любим поспать, встаем в последний момент, и нам не до разговоров.

— Но выглядел он как обычно? Никакой особой озабоченности, задумчивости или, наоборот, агрессии?

Галина добросовестно задумалась, потом покачала головой.

— Нет. Все было как обычно.

— Хорошо. Вы говорите, что знаете мужа много лет. А с его старшим братом вы были знакомы?

— С Ильей?! — Лицо Галины просветлело. — Конечно, я его знала! Вот он как раз был исключительно порядочным! И такая нелепая смерть. Боевой офицер, где только не был, три ранения, а погиб у себя дома, и никто так и не узнал, кто его убил.

— Вы хорошо помните ту историю? Можете нам рассказать?

— Зачем? То есть я помню, конечно, но какое это имеет отношение? Хотя, конечно, я расскажу. Илья был очень хорошим человеком, умным и добрым. Все девчонки из нашей компании были в него влюблены немного, но он нам был кем-то вроде старшего брата. И знаете, это ведь он посоветовал Ивану жениться на мне. Иван сам мне рассказывал — он тогда на одну девчонку засматривался, а на меня внимания совсем не обращал. А Илья сказал ему, что девчонки девчонками, а жениться надо на Гале. Когда его убили, это было так неожиданно и так ужасно… Главное, мы с Иваном именно в этот день пошли в театр.

— И когда вернулись, обнаружили тело?

— Нет, когда мы вернулись, в квартире уже была милиция. Соседка шла домой, увидела, что дверь открыта. Зашла проверить, все ли в порядке, и увидела Илью. Она и подняла тревогу, позвонила в милицию.

— А кто мог его убить? Наверное, вы об этом думали, были у вас какие-нибудь предположения?

— Думали, конечно, и говорили об этом много. Но кто мог убить? Никто не мог. Врагов у Ильи не было, его все уважали.

— А застрелиться он мог? — неожиданно спросил Гошка.

— Застрелиться? О самоубийстве, кажется, разговоров тогда не было. Нет, я не думаю, что Илья мог руки на себя наложить. С чего вдруг?

— Мало ли какие причины у людей бывают. Здоровье, проблемы на работе или в личной жизни?

— Нет-нет. На здоровье он никогда не жаловался, хотя ранения, наверное, бесследно не прошли. Про работу я, на самом деле, ничего не знаю, а что касается личной жизни… — Галина на мгновение запнулась, потом решительно покачала головой: — Нет, ни о каких проблемах я понятия не имею.

— Так-таки не имеете? — Разумеется, Баринов обратил внимание на крохотную заминку. — Он ведь не был женат — почему? Ладно, не жена, но какие-то женщины около него были?

И снова Алябьева потянулась к чашке с чаем. Сделала несколько глотков и поморщилась.

— Как-то нехорошо об этом говорить, получается, что я сплетничаю о покойнике.

— Вы не сплетничаете, а помогаете нам собрать информацию, — возразил шеф. — Информацию, которая необходима, чтобы помочь вашему мужу.

— Да, конечно, я понимаю. На самом деле была у Ильи женщина. Очень большая любовь. Илья однажды в праздник выпил лишнего, вот и рассказал мне. Потом, правда, клятву взял, что я молчать буду и никому ни слова, но теперь-то что уж.

Все-таки она очень не хотела рассказывать. И начала говорить осторожно, подбирая слова, словно боялась обидеть покойного Илью неудачным выражением.

— Вроде, они еще в школе вместе учились, и Илья ей на выпускном предложение сделал. Но сразу сказал, что поженятся они, только когда он училище закончит. Потому что у курсанта какая семейная жизнь? Потом, когда он в училище военное поступил, за ней другой стал ухаживать. Взрослый мужчина, состоятельный, с квартирой, с машиной. Его не надо было ждать. В общем, когда Илья погоны получил, эта девушка уже два года замужем была. Илья, конечно, переживал очень, даже училище чуть не бросил. А потом, как он говорил, «стиснул зубы». — Галина слабо улыбнулась. — Он всегда так говорил, когда что-то плохо было или не получалось, — «ничего, стиснем зубы». И закончил училище в первой тройке. Мог выбирать самые лучшие места по распределению, а уехал на Кавказ. Там и сейчас-то неспокойно, а в те годы вообще бог знает что творилось. А потом он как-то очень резко вышел в отставку и вернулся сюда. Три ранения, вот его и комиссовали, кажется, это так называется? Устроился на работу в какую-то фирму, начальником службы безопасности, снова встретил эту девушку. И у них все опять началось… Но вы правильно говорите, он жениться хотел. А она никак не могла решиться, чтобы от мужа уйти. Я, уже потом, однажды разговор случайно подслушала, незадолго до его смерти. Илья тогда по телефону говорил, наверное, с этой женщиной. И сказал: «Тебе все равно придется решать, и в самое ближайшее время. Или он, или я. Потому что я больше так жить не могу».

— А когда вы слышали этот разговор? — Гошка немного наклонился вперед и так уставился на Алябьеву, словно хотел ее загипнотизировать.

— Ой, неужели я помню? Столько лет прошло. Месяца за два, за три до того, как Илья погиб.

— и кто была эта женщина, вы так и не узнали?

— Нет. Я и не пыталась никогда. Пока Илья был жив, я не могла на эту тему разговаривать, а когда его не стало — то и смысла уже не было что-то узнавать. Да и не до того мне было. Следователь почему-то решил, что это Иван убил брата, и у нас был довольно тяжелый период. Иван просто измучился тогда. Понимаете, мать у них давно умерла, а года за два до этого и отец в аварию попал… вот они только вдвоем и остались на свете. Иван очень любил брата, и для него смерть Ильи была большим горем, настоящим. А тут в милицию каждый день вызывают, алиби надо доказывать. Нам, конечно, повезло, что мы в тот день в театр пошли. На мои слова, правда, следователь внимания не обратил, только посмеялся — дескать, ясно, выгораживает девчонка своего парня. Мы с Иваном тогда бегали, искали свидетелей… хорошо, что с моей учительницей в антракте встретились, она подтвердила, и гардеробщик нас запомнил. Повезло. В общем, я про эту женщину, про любовь Ильи, даже не вспомнила тогда. Уже потом, после похорон, мелькнула мысль, что надо было попробовать ее найти… но какой смысл жалеть о том, чего не вернешь?

— Вы мудрая женщина.

— Я не мудрая, я практичная, — слегка улыбнулась она. — И еще, я очень люблю своего мужа и верю ему. Иван ни в чем не виноват, его подставили, я это знаю. Помогите ему, пожалуйста.

Думаете, это легко — ничего не пообещать женщине, которая просит спасти мужа от тюрьмы? Тем более мы вовсе не разделяли уверенности Галины Алябьевой, что Иван не убийца, а жертва неизвестного, очень хитрого злодея. Поэтому мы трое промолчали, предоставив слово любимому руководителю. Александр Сергеевич был образцово деликатен и, не сказав ничего конкретного, дал понять, что мы сделаем все возможное. Галина была не слишком довольна, ей хотелось услышать что-нибудь более четкое, вроде: «Сегодня к вечеру мы найдем преступника и вытащим вашего мужа из тюрьмы», в крайнем случае — то же самое, только «завтра…». Но Баринов удержался и очень мягко ее выпроводил.

Как только дверь за ней закрылась, Гошка вскочил:

— И что? По крайней мере, по Илье Алябьеву вырисовывается сразу несколько вариантов. Первое — шерше ля фам! Илья выдвинул любимой женщине ультиматум, потребовал, чтобы она сделала выбор. А кого она выбрала?

— Алябьева считает, что эта женщина любила Илью, — напомнила я.

— Вот именно, Алябьева считает! А как на самом деле было, никто не знает. Может, он надоел ей, вот она и застрелила назойливого любовника. Чтобы не приставал и не разрушал семью.

— Или муж любимой женщины постарался, — подсказала Ниночка, убирая чашки. — Классический вариант.

— А мне не нравится. — Я встала, чтобы помочь ей. — Вообще, вся эта любовная история кажется мне притянутой за уши. Алябьева слышала телефонный разговор за три месяца до смерти Ильи. Вот если бы его на следующий день убили… Нет, скорее, это могло быть связано с работой. Перегон иномарок через границу, растаможка, продажа здесь — масса возможностей для криминала. Если кто-нибудь из сотрудников фирмы занялся побочным бизнесом, то начальник службы безопасности мог сильно помешать. — Я перешагнула через длинные ноги напарника и поставила вазочку с печеньем на подоконник. — Гоша, подвинься.

— По старым армейским делам могли достать. — Гоша, вместе со стулом, послушно отодвинулся к стене. — В те времена на Кавказе большая денежка крутилась.

— Все говорят, что Илья Алябьев был человеком порядочным, — напомнила Нина.

— Пока что я слышал об этом только от Галины Алябьевой, а она пристрастна. Во-первых, еще неизвестно, не была ли она сама в него влюблена — зря, что ли, она телефонные разговоры подслушивала? А если и не была, все равно благодарна за то, что Илья посоветовал брату на ней жениться. Женщины такие вещи ценят.

— Ценят, — согласилась я. — Но если Илья Алябьев был честным офицером…

— То это ничего не меняет, — закончил за меня Гошка. — Просто деньги, которые через него проходили, к его рукам не прилипали, вот и все. И значит, если у тех, кто эти денежные потоки контролировал, возникли к Алябьеву претензии, откупиться ему нечем было.

— Может, в порядке бреда, все-таки самоубийство? — Ниночка вернулась с чистыми чашками и поставила их на подоконник. — Тогда можно объяснить, как пистолет оказался у Ивана.

— Ну-ка, ну-ка! Объясни! В порядке бреда, разумеется.

— Так ведь все просто — Иван возвращается домой, видит тело брата, подбирает пистолет, прячет его…

— Стоп! Сердце мое, ты лишаешься слова, поскольку несешь полную ахинею и подаешь дурной пример Ритке.

— Наверное, так, — с явным сожалением согласилась Нина. — То, что Иван спрятал пистолет, — это даже для бреда перебор. Не полный же он идиот.

— Кроме того, ты забыла, что, когда Иван с Галиной вернулись из театра, в квартире уже была милиция.

— Действительно, забыла. Все, версию самоубийства снимаю окончательно. Хотя странно, все указывает на самоубийство — и положение тела, и ожог… Кстати, я недавно что-то очень похожее видела, надо в архиве поискать.

— Но только в свободное время. — Александр Сергеевич посмотрел на ручку, которую продолжал ветреть в руках, и аккуратно положил ее на стол. — Не забывайте, наш клиент сейчас — Иван Алябьев. А все остальное… любопытно, конечно, и думать над этим не возбраняется. Но основная тема — убийство Паршина. Рита, Гоша, вы сейчас собирайтесь и поезжайте в «Гефест». Поговорите с вдовой Паршина, с остальными свидетелями. Может, найдете кого-нибудь, кто видел сам момент выстрела. Но и на остальное обратите внимание — кто видел Алябьева, когда он приехал, когда вошел в офис, в кабинет Паршина. Может, кто-нибудь, кроме Светланы Паршиной, слышал их разговор? В общем, все подробности, даже самые мельчайшие. Вечером мне полный отчет.

— Слушаемся! — отсалютовал за двоих Гошка. — Перероем эту кучу сверху донизу! Жемчужное зерно, правда, не обещаем, но что-нибудь наверняка найдем!

Баринов кивнул и повернулся к Нине.

— Подготовь мне все, что у нас есть, по делу Алябьева. Я, пока Стрешнев не позвонил, почитаю, подумаю. И все, что найдешь, по убийству Ильи Алябьева. Как-то этот пистолет попал к Ивану в руки!

В фирме «Гефест» нас ждали. Точнее, ждали не нас с Гошей, не сотрудников детективного агентства, и даже не полицию или прокуратуру. Встревоженные сотрудники понимали, что кратким опросом, который провели ребята Стрешнева на месте убийства, дело не ограничится: с людьми в форме и без нее, людьми выспрашивающими, вынюхивающими, уточняющими и пытающимися поймать на «несоответствии показаний» им придется общаться еще долго. И то, что никто до сих пор не появился и не начал тянуть душу и компостировать мозги, вызывало некоторое беспокойство. Поэтому наше появление встретили почти с облегчением — ну наконец-то зашевелились!

Тоскливо слоняющиеся по коридору работники тут же собрались вокруг нас и засыпали вопросами. Что будет с Иваном Алябьевым? Что будет с фирмой? И что будет конкретно с ними, с каждым?

Опытный Гошка отвечал стандартными, заученными за годы службы «милицейскими» фразами, в которых все слова по отдельности были четкими и ясными, но понять общий смысл сказанного — совершенно невозможно. Я же многозначительно молчала. Народ с сомнением косился на меня и все теснее сбивался вокруг Гоши. На него смотрели с надеждой и верой, словно на нового пророка, который сейчас, сию минуту скажет Слово Истины, и свершится чудо. Все, что произошло сегодня утром, окажется кошмарным сном, мороком и легко рассеется под суровым взглядом моего напарника. Паршин воскреснет, Алябьев даже не вспомнит, что был арестован за убийство, партнеры по бизнесу под ангельское «Аллилуйя» падут друг другу в объятия и продолжат совместно трудиться на благо фирмы «Гефест» и ее сотрудников.

Гошке наконец надоело изображать Мессию: он объявил общее собрание законченным и предложил всем разойтись по рабочим местам. И даже был настолько любезен, что объяснил — нам нужно поговорить со всеми, с каждым отдельно, а делать это удобнее, когда людей не нужно ловить в коридоре.

— Нас уже всех допрашивали… — с некоторой претензией заявила высокая, неряшливо одетая девица, но на нее дружно зашикали. Девица стушевалась и спряталась за спинами.

— Не допрашивали, а беседовали, — мягко уточнил Гоша. — И возможно, еще будут. Речь ведь не о краже перчаток идет, а о серьезном преступлении. И необходимо по возможности точно восстановить все детали. — Он переждал легкий одобрительный гул и продолжил: — Но прежде всего мы хотели бы встретиться с госпожой Паршиной. Она здесь?

— Светлана Павловна у себя, — вперед выступила женщина лет сорока, в строгом сером костюме. Без объяснений было понятно, что это секретарша. — Пойдемте, я вас провожу.

— Благодарю вас. — Гошка слегка наклонил голову и двинулся за секретаршей. А я на секунду задержалась:

— Еще раз, убедительная просьба — всем разойтись по местам. После разговора со Светланой Павловной мы пройдем по кабинетам и побеседуем с каждым.

Под моим строгим взглядом толпа начала рассасываться. Я удовлетворенно кивнула и отправилась догонять напарника. Разумеется, Гошка уже успел познакомиться и завести беседу.

— Альбина Александровна, вы давно здесь работаете?

— Почти с самого начала, уже шесть лет. Первые годы Иван Антонович с Валентином Григорьевичем без секретаря обходились.

— И если по штатному расписанию, чьим секретарем вы являетесь?

— Обоих. То есть так раньше было. А сейчас, когда фирма делится, Иван Антонович уже не работает здесь, практически. Так что теперь я секретарь Валентина Григорьевича. Ну и если Светлана Павловна указания дает, я тоже, разумеется, выполняю.

— Алябьев себе офис снял, вы слышали?

— Да. Мы с ним разговаривали. Но он пока секретаря брать не собирается. Когда развернется, тогда, может быть.

— Хотите сказать, если он вас позовет, вы уйдете из «Гефеста»?

Альбина Александровна опустила глаза.

— С Иваном Антоновичем работать хорошо, он такой… он легкий человек, понимаете? Я про Валентина Григорьевича ничего плохого сказать не хочу, но с тех пор, как Иван Антонович ушел, здесь все стало не так.

Она остановилась около открытой двери в приемную, мы, естественно, тоже.

— Вы видели, как он сегодня заходил в кабинет Паршина? — спросила я.

— Нет. Меня утром не было на месте, Светлана Павловна попросила документы в налоговую отвезти. Я вернулась, а тут уже… — Секретарша неожиданно всхлипнула и махнула рукой. — Заходите, сейчас я Светлане Павловне доложу.

Приемная была маленькой и невыразительной. Не знаю, каково финансовое положение фирмы «Гефест», но на дешевые (а тем более на дорогие) понты здесь деньги не тратили. Стандартная обстановка — большой двухтумбовый стол, стеллаж для документов, парочка стульев. На подоконнике два горшка с фиалками, с синими и с розовыми. И три простых, даже без табличек, двери — очевидно, в кабинеты партнеров-бизнесменов и главного бухгалтера.

Альбина Александровна приоткрыла крайнюю слева дверь и скользнула в узкую щель.

Соседняя дверь была опечатана. Надо понимать, это и есть кабинет покойного.

— Кто у нас сегодня первая скрипка? — спросила я.

— Посмотрим на мадам, тогда решим, — ответил напарник. — Но судя по тому, что нам рассказывала Галина, лучше, если я поведу разговор. А ты смотри и слушай. По ходу дела, если нужно будет надавить, подключишься.

Дверь в кабинет Паршиной распахнулась, и на пороге появилась Альбина Александровна:

— Проходите, пожалуйста. Светлана Павловна вас ждет.

Светлана Павловна оказалась ухоженной, даже холеной женщиной (конечно, Алябьев же говорил про еженедельное посещение салона красоты). С Галиной Алябьевой они были, как минимум, ровесницами, но никому, кто увидел бы этих двух женщин рядом, такое в голову бы не пришло. Про Галину с первого взгляда ясно — женщина за тридцать, муж, дети, работа. Причем именно в таком порядке — семья на первом месте, работа на втором. А Светлана… нельзя сказать, что она выглядела намного моложе. Просто мысли о ее возрасте совсем не приходили в голову. И о семейном положении тоже. Этакая бизнесвумен с обложки глянцевого журнала. Только одета она была довольно странно — ни в одном журнале я такого не видела: обтягивающие черные брюки, черная водолазка, высокие сапоги на шнуровке и что-то вроде нескольких, разного размера и покроя, накидок, надетых одна на другую. Цвета у накидок тоже разные, но все темные — от серого до глухого черного. Интересно, она всегда так ходит? Или успела съездить домой и переодеться в траур?

Пока я разглядывала безутешную вдову, Гошка вышел вперед.

— Добрый день! Меня зовут Георгий, а это Маргарита. Позвольте принести вам наши соболезнования. — Он прижал руку к сердцу и слегка наклонил голову. Я повторить его жест не решилась, но что-то сочувственное пробормотала. — Мы искренне разделяем постигшее вас горе, — продолжил Гошка, — но сами понимаете, расследование обстоятельств гибели вашего супруга…

— Что уж тут расследовать. — Светлана обреченно махнула рукой. — На моих глазах все произошло.

— Да-да, такая трагедия, — подхватил он. — И знаете, я восхищен вашим мужеством. Немногие женщины смогли бы держать себя в руках, а вы здесь, на работе.

— На лекарствах держусь. — Паршина слабо улыбнулась ему и указала на стул. — Присаживайтесь. И вы… — она бросила на меня невнимательный взгляд, — тоже.

Госпожа Паршина явно не сочла меня достойной своего внимания. Что ж, значит, сегодня солировать будет Гошка, а я — слушать, смотреть и делать выводы.

— Вот вы говорите, что я держу себя в руках. — Предложив мне сесть, Светлана сочла долг вежливости исполненным и сосредоточилась на Гоше. — А что делать? Время сейчас тяжелое, а фирма у нас небольшая. Мы не можем себе позволить остаться совсем без руководства. В конце концов, у нас люди работают, им семьи кормить надо.

Гошка снова выразил приличествующее случаю восхищение благородством Светланы, героически остающейся у руля, невзирая на… наперекор… преодолевая… и так далее.

Паршина смотрела на него все более благосклонно, но, когда Гошка закончил оду во славу мужества хрупкой женщины, прозаической просьбой вспомнить и, со всеми подробностями, рассказать о том, что произошло сегодня утром, ее передернуло.

— Опять? Господи, неужели вы не понимаете, что это для меня означает?! Снова весь этот ужас…

Она сняла со спинки стула сумочку, трясущимися руками достала пузырек с крупными розовыми таблетками, вытряхнула две на ладонь и проглотила, запив водой из бутылочки, стоящей на столе.

— Мы вам искренне сочувствуем, — заверил Гоша. — Но формальности… от них никуда не денешься.

— Ох… — Светлана вытерла ладонью рот, бросила пузырек в сумочку, а сумочку вернула на место. — Хорошо, я постараюсь. Хотя это так все… Но вы говорите, с подробностями. Вас интересует только сегодняшнее утро или вся предыстория тоже?

— Лучше, конечно, с предысторией.

— Хорошо, — повторила она и на мгновение замерла, сосредоточенно уставившись на свой стол. Потом потерла ладонями щеки и заговорила ровным, немного даже монотонным голосом: — Вы, наверное, знаете, что эту фирму мой муж создавал вместе с Иваном Алябьевым. Они в институте вместе учились, в одной группе, вот и подружились. Разумеется, мозгом фирмы, ее движущей силой, был Валя. А Иван — он, конечно, много о себе воображает и умеет себя подать как крутого бизнесмена, но толку от него, поверьте, с самого начала было немного. Но раньше он хотя бы слушался Валентина. А со временем Иван возомнил, что это он управляет фирмой. Когда с ним стало уже трудно справляться, Валя предложил мне место главного бухгалтера. До меня тут работала женщина — она сразу в нескольких небольших фирмах вела бухгалтерию, но у нас оборот рос, ей стало трудно. Да она перспективами фирмы и не интересовалась особенно, просто сводила баланс и сдавала отчеты в налоговую. А я с цифрами в руках могла спорить с Иваном, когда он выдвигал очередную бредовую идею. Мы с Валей, конечно, старались удержать его в разумных рамках, но это становилось все труднее, Иван стал грубить, какие-то нелепые мысли у него появились. Знаете, иногда мне казалось, что он подозревает нас с Валей в чем-то неблаговидном, чуть ли не в том, что мы его обворовываем! Хотя, даже если бы такая дикая идея и пришла нам в голову, как бы могли это делать? У него же доступ ко всем финансовым документам! В общем, отношения у Вали с Иваном начали портиться. И тогда Валя предложил разойтись. Я, как главный бухгалтер, составила план раздела активов, очень разумный, с учетом всех вложений. Но Иван опять остался недоволен. Хотя ему отходили как раз те доли бизнеса, которыми он занимался с самого начала, — лесопилка, кое-что еще. Но Иван… понимаете, этому человеку все было мало! Не знаю, я, наверное, чувствовала, что добром это не закончится. Иван уже снял себе офис в другом районе, но продолжал приходить к нам, скандалил… Вот и сегодня тоже. Я его не видела, он зашел сразу к Вале. Но когда он начал кричать, я, конечно, услышала — у нас здесь внутренняя дверь между кабинетами тонкая, из фанеры…

Я делала пометки в блокноте для будущего отчета и пыталась оценить: как я отношусь к истории (точнее, к предыстории), которую рассказывала нам Светлана. В принципе, все то же самое мы уже слышали от Алябьева, только акценты немного смещены. Вчера я безоговорочно поверила клиенту, но сейчас, выслушав вторую сторону, я уже не была так уверена в его правоте. Версия Светланы Паршиной, как бы я к ней, к Светлане, ни относилась, имеет право на существование. Алябьев мне, кстати, тоже не особенно понравился, а на откровенной лжи я эту женщину пока поймать не могу.

Но тогда что получается? Получается, что Иван Алябьев вполне мог застрелить своего бывшего компаньона? И мы все ошибаемся, а прав Володя Стрешнев — мы просто не умеем выбирать клиентов?

Светлана продолжала рассказывать то, что мы уже знали от Стрешнева, подробности, которые она добавляла, были в основном эмоциональными.

— Когда я Валю на полу увидела, я сначала не поняла ничего, подумала — сердце, плохо стало. Еще удивиться успела, он никогда на сердце не жаловался. Потом только кровь заметила и пистолет у Ивана в руке. А он стоит и смотрит на меня такими глазами… я была уверена, что он сейчас и меня убьет. И ни пошевелиться не могу, ни на помощь позвать, словно меня парализовало всю. С жизнью простилась. Иван начал пистолет поднимать, а ко мне вдруг голос вернулся, и я заорала. Поверите ли, сама не представляла, что могу так… и ощущение странное, словно это не я кричу, а кто-то другой. Еще успела подумать, что бежать надо, но с места сдвинуться не могу, только кричу. Тут люди, слава богу, набежали, при всех он в меня стрелять уже не стал. Кто-то из мужчин пистолет у Ивана забрал, полицию вызвали, скорую… Хотя скорую-то какой смысл?

Она всхлипнула и снова достала пузырек с таблетками. Выпила еще две, вытерла губы и жалко улыбнулась:

— Вот так я и держусь.

Гошка немедленно выдал еще одну серию похвал мужеству Паршиной, но быстро вернулся к делу.

— Скажите, Светлана, вам не показалось странным, что у Алябьева был пистолет? Где он мог его взять, как вы думаете?

— Господи, да откуда же мне знать, — зябко повела плечами она. — Наверное, купил где-нибудь. Раз пистолеты существуют, значит, где-то ими торгуют. Если Иван задумал Валю убить, то вполне мог подсуетиться и найти торговца оружием. Сама я ничего такого никогда не пробовала, но не думаю, что в наше время это сложно сделать.

— А вам не приходилось слышать, что Алябьев опасался за свою жизнь? — осторожно намекнула я. — Возможно, пистолет понадобился ему в целях самозащиты.

Мое вмешательство Паршиной явно не понравилось.

— Господи, кто ему мог угрожать? И с чего вдруг? Кому он, вообще, нужен, Иван?

— Видите ли, он утверждает, что получил записку с предупреждением. — Гошка умудрился произнести это так, словно извинялся за Алябьева, имевшего наглость получить записку. — И там прямо говорилось, что ваш супруг хочет его убить.

— Да как вы смеете! — Светлана оскорбленно выпрямилась. — Как вам не стыдно чернить моего покойного мужа! Я, как вдова Валентина, не позволю…

— Простите, но это всего лишь одна из версий следствия, — попробовал перебить ее Гошка, но безутешная вдова повысила голос:

— А я говорю, что это клевета! У Валентина никогда ничего подобного даже в голове не было! Мой муж был человеком чистейшей души, благородным, до наивности! И если бы вы, Георгий, — ткнула она пальцем в Гошку, потом раздраженно взглянула на меня: — И вы, Маргарита, тоже! Если бы вы были знакомы с Валентином, то сами поняли бы всю нелепость подобных обвинений. И постыдились бы повторять грязные выдумки убийцы!

— Но ведь записка с предупреждением действительно была…

— И что? — надменно перебила меня Светлана. — Даже если была, какое это имеет значение? Может, ее сам Иван написал? Он человек не слишком умный, но хитрости у него хватает. Вполне мог такое придумать — написать и послать себе записку с предупреждением, чтобы очернить Валентина и всех запутать!

Паршина разошлась не на шутку, и Гошке потребовалось некоторое время и бочка лести, чтобы ее успокоить. Наконец он привел Светлану в более-менее рабочее состояние и вернулся к делу.

— Мы хотели бы обсудить с вами еще один вопрос.

— Что еще за вопрос? — подозрительно спросила она. — Если вы опять хотите обвинить в чем-то Валентина…

— Нет-нет, вашего супруга эта тема совершенно не касается. Скажите, вы знали старшего брата Ивана Алябьева?

— Илью? — Светлана растерянно заморгала. — Конечно, знала. В смысле, приходили-то мы к Ивану, но с Ильей тоже приходилось встречаться.

— А о его личной жизни вам что-нибудь известно?

— Н-нет, — с легкой запинкой ответила она. — Илья был очень закрытый человек. Девчонки сплетничали, что какая-то женщина у него была, но, по-моему, ее никто ни разу не видел. А потом Илья погиб, так нелепо — его ведь застрелили прямо в собственной квартире. Ивана тогда долго в милицию таскали, подозревали в убийстве. Но ему повезло, Галка, жена его, уже тогда на Ивана глаз положила, она и помогла выкрутиться. Вроде они в театре в тот вечер были. Вот уж не знаю — Галка, конечно, любительница по театрам бегать, но Ивана туда затащить… ой! — Она неожиданно замолчала и прижала ладони к щекам. Посмотрела округлившими глазами на Гошку, потом на меня и спросила тихо: — Вы почему об этом спрашиваете? Вы что, думаете это все-таки он убил? Иван? Тогда он Илью убил, а сегодня моего Валю?

— Выводы делать еще рано, — быстро возразил Гошка. — Пока мы только собираем информацию. Вы считаете, что у Ивана были причины для убийства брата?

— Причины? Я не знаю. Не так уж близко я с Иваном дружила, а Илья, вообще, намного старше нас был, тогда казалось, что на целую вечность… Но знаете, в семье, между братьями, чего только не случается. Илья ведь привык в армии командовать — а Ивану свободы хотелось. Он тогда с разными девчонками встречался, Илье это не нравилось. Из-за этого могли поругаться, да и мало ли из-за чего еще.

— Просто поругаться — да. Но для того, чтобы убить брата, серьезная причина нужна, — возразил Гошка.

— Может, это несчастный случай был? Начали мужики орать друг на друга, а пистолет, например, на столе лежал.

— Илья имел обыкновение держать под рукой заряженный пистолет?

— Господи, ну откуда мне знать? Я ни разу не видела, даже не знала, что у Ильи пистолет был, пока об этом, уже после убийства, говорить не стали. Но раз пистолет был, наверное, Илья его иногда доставал. Только какой смысл сейчас во всем этом копаться? Даже если Ивана сейчас обвинят в убийстве брата, мне на это, честно говоря, наплевать. Я хочу, чтобы Ивана за убийство Вали, за моего мужа, посадили. Пожизненно!

— Если убил, значит, сядет, — неудачно попытался успокоить ее Гошка.

— Что значит «если»! — снова взвилась Светлана. — Я своими глазами видела, как он его застрелил, какое тут может быть «если»!

Все-таки интересно у некоторых людей голова устроена! Вот Светлана, например, — уверенно, без тени сомнения утверждает, что своими глазами видела, как Иван застрелил ее мужа. Хотя раньше сама же сказала, что вошла в кабинет после того, как услышала выстрел! Впрочем, учитывая ничтожный промежуток времени, ее можно понять. Сколько секунд нужно для того, чтобы открыть дверь и войти в кабинет? Две? Три?

Дальше разговор пошел по кругу. Паршина считала, что рассказала достаточно, и теперь ее интересовало одно — точная дата суда над Алябьевым. А все наши вопросы она воспринимала как прямое оскорбление и попытку очернить ее покойного мужа. Наконец Гошка решил, что пора заканчивать.

— Мы хотим еще и с сотрудниками поговорить немного. Вы, я надеюсь, не возражаете? — Похоже, беседа с вдовой немного утомила напарника — его слова прозвучали не как просьба, а как вежливое сообщение.

— А если бы я и возражала? — правильно поняла Паршина. — Нет, я не против, пожалуйста — разговаривайте. Все равно нормальной работы сегодня не будет.

В офисе действительно никто не работал. Хотя просьбу Гоши уважили и в коридорах народ не толпился — все сидели по местам. Мы поговорили с каждым и каждого заставили восстановить утренние события, практически по минутам. Увы, ничего интересного мы не услышали. Люди занимались своими обычными делами, выстрела никто не слышал, и в кабинет Паршина народ сбежался, только когда Светлана Павловна начала кричать.

Лишь два человека смогли рассказать что-то относящееся к делу: программист Олег и молоденькая девушка из бухгалтерии, Люба.

Программист, хмурый мужчина лет сорока, ровно в десять утра вышел на улицу, чтобы покурить, и видел, как Алябьев подъехал к офису.

— Точно время не скажу, но я примерно полсигареты выкурил, когда он поднялся на крыльцо. Мы поздоровались, обменялись парой слов…

— О чем говорили, не секрет? — дружелюбно осведомился Гошка.

— Какие секреты, обычный разговор. Алябьев с Паршиным сейчас делят фирму, и у меня с Иваном Антоновичем была предварительная договоренность, что, когда он все оформит, я перейду на работу к нему. Сегодня Иван Антонович спросил, смогу ли я начать с первого числа, но пока не на полную ставку. У него еще не все документы по инстанциям прошли, а программист нужен.

— И что вы ответили?

— Какая теперь разница? Теперь я ему ни с первого, ни с двадцать первого не понадоблюсь.

— И все-таки, — мягко попросила я. — Вы согласились?

— Согласился, не здесь же оставаться. Иван Антонович сказал, что через полчаса зайдет и мы все решим.

— Через полчаса? — Мы с Гошкой переглянулись.

— Да. Но сами видите, как все вышло. Я докурил, вернулся в офис, а там все бегают, как чумные, орут… В общем, через полчаса Ивана Антоновича уже арестовали и увезли. Даже не знаю, как теперь быть? Если бы хоть Валентин Григорьевич у руля оставался… а с Падловной работать не хочу.

Гошка рассмеялся, а я непонимающе уставилась на Олега:

— Вы о ком?

— О мадам Паршиной, о ком же еще? Ее у нас Светлана Падловна прозвали, такая уж она милая женщина. Черт, главное, я так уверен был, что к Алябьеву перейду, другое место даже не искал! А теперь придется в пожарном порядке что-то изобретать. И что на него вдруг нашло? Такой шел спокойный, деловитый… с чего ему вздумалось стрелять?

Этот же вопрос тихо задала маленькая скромная бухгалтерша. Она столкнулась с бывшим директором в коридоре.

— Мы с девочками чай попили около десяти, и я пошла чашки сполоснуть. У нас это вроде дежурства, понимаете, и сегодня моя очередь. — Милую Любочку явно смущал Гошка, и она говорила, стараясь обращаться только ко мне. — Возвращаюсь в бухгалтерию, а навстречу Иван Антонович идет. Я еще хотела остановиться, поговорить с ним, но он такой был… сосредоточенный. Мы поздоровались, а потом он на часы посмотрел и заторопился. А у меня еще эти чашки в руках, я и постеснялась его отвлекать. Но Иван Антонович совсем не выглядел сердитым или злым! Я, когда его с пистолетом увидела, глазам своим не поверила!

— Но вы не сомневаетесь, что именно Алябьев застрелил Валентина Григорьевича?

— Как же сомневаться? — округлила глаза она. — Мы, правда, выстрела не слышали, у нас радио работает целый день, а дверь закрыта.

— А крики?

— Криков тоже не слышали. Мы бы вообще ничего не знали, но, когда все побежали, кто-то нашу дверь толкнул. И тогда мы, конечно, тоже… А Иван Антонович Валентина Григорьевича уже застрелил и в Светлану Па… Павловну целится. Такой ужас! Может, это он с ума сошел? Как в Америке? Там ведь каждый месяц такое, кто-нибудь с ума сходит и бежит убивать всех подряд. Это на почве стресса, у них же там и кризис, и безработица, и оружие всем подряд покупать можно… Точно, это Иван Антонович из-за раздела фирмы с ума сошел! Если бы полиция вовремя не приехала, он бы, наверное, всех нас перестрелял!

— Вот он, хлеб частного сыщика. — Уже в машине, когда мы возвращались в офис, Гошку вдруг потянуло на философию. — Полдня разговоров, а в сухом остатке — ноль. Алябьев задержан над телом Паршина с пистолетом в руке — но это мы с самого начала знали. А как он стрелял — никто не видел.

— Люба видела, как Алябьев шел по коридору. А Паршина слышала, как он ссорился с ее мужем.

— Идти по коридору — это не преступление. И ссориться с партнером — тоже. А вдовица эта горькая мне вообще не нравится.

— Почему? То есть у меня она тоже восторга не вызывает, но мне не показалось, что она врет.

— Мне тоже не показалось. Если дамочка и врет, то очень аккуратно, дозированно и убедительно. Но верить ей мне совсем не хочется.

С этого я и начала свой отчет, когда мы добрались до офиса и собрались в кабинете Баринова.

— Гоше мадам Паршина сильно не понравилась. Конкретных претензий у него нет, но в доверии он ей отказывает.

— А ты?

— Пока не знаю. Я согласна, что дамочка мутная, но на откровенном вранье мы ее не смогли поймать. Скорее, она эффективно использует ситуацию. Безутешное горе совсем не помешает Паршиной прибрать фирму к рукам и стать единственной хозяйкой. А Алябьевы, похоже, даже компенсации за первоначально вложенный капитал не получат.

— Понятно. По делу она что-нибудь полезное рассказала?

— Ничего нового. Повторила то, что нам Володя говорил, только с добавлением собственных переживаний. Услышала разговор в соседнем кабинете, забеспокоилась, когда там начали кричать, решила вмешаться. Открыла дверь, увидела мужа на полу, испугалась, решила, что у того плохо с сердцем. Потом заметила пистолет в руке Алябьева, поняла, что муж убит, и решила, что Алябьев ее тоже сейчас застрелит. Пришла в ужас, закричала. Прибежали люди и спасли ее. Когда вспоминает, как Алябьев стоял перед ней и поднимал руку с пистолетом, у нее начинается истерика.

— Труханула дамочка конкретно, — с явным неудовольствием подтвердил Гошка. — Тут все честно.

— Ты бы тоже труханул в такой ситуации, — заметила справедливая Ниночка. — Свежий труп на полу, причем не посторонний, а твоего собственного мужа. И в шаге от тебя убийца с пистолетом. Бр-р-р!

— Так я и не спорю. Я же говорю — все честно.

— Потом мы поговорили с людьми. Тоже пусто: выстрела никто не слышал, все сбежались уже на крик Паршиной. Я сначала не поверила, но прошлась, посмотрела — да, вполне возможно. У всех радио работает, кроме того, в здании фасад второй месяц ремонтируют, народ привык к посторонним звукам. Могла бы, наверное, услышать секретарша, но именно в это время ее не было на месте — повезла документы в налоговую инспекцию. Про подозрения Алябьева и про записку никто ничего не слышал, но народ признает, что отношения между компаньонами были напряженными. Как одна сотрудница сформулировала: «словно в трансформаторной будке работали». А другой сотрудник сказал, что нехорошие предчувствия просто в воздухе носились, все понимали, что каких-то неприятностей не миновать, но такого поворота событий никто не ожидал.

— В том, что это Алябьев убил компаньона, никто не сомневается?

— А как сомневаться? — ответил вместо меня Гошка. — Люди бы и рады — к Алябьеву там хорошо относятся, и некоторые сотрудники прямо сказали, что только и ждали, когда он их на новое место, к себе позовет. Но ведь своими глазами видели, как мужик пистолетом размахивал. При таком раскладе я не представляю, что мы для Ивана можем сделать. Сам-то он что говорит?

Шеф досадливо поморщился:

— Ничего толкового. Мне показалось, что он от шока даже заговариваться начал. Твердит одно, что пришел, как договорились, к Паршину, а тот лежит с простреленным сердцем, еще теплый. И пистолет рядом валяется. Алябьев пистолет подобрал, выпрямиться не успел, как супруга Паршина появилась, кричать начала. Естественно, и все остальные сбежались.

— А зачем он пистолет схватил?

— На этот вопрос Алябьев внятно ответить не может. Ни за чем. Просто лежал пистолет на полу, он его машинально поднял. Нормальная человеческая реакция.

— Что же в ней нормального? — удивился Гошка. — Или он детективов никогда не читал, сериалов по телику не смотрел? Не знает, что нельзя оружие лапать?

— Стрешнев у него то же самое спросил. А Алябьев только глазами хлопает да руками разводит. Дескать, не подумал об этом. О чем он вообще думал, я так и не понял. Вот, послушайте, я успел записать кое-что из его объяснений.

Александр Сергеевич взял со стола исписанный мелким почерком лист бумаги и начал читать:

«— Я им пытался объяснить, что только вошел и что Вальку кто-то другой убил, что надо быстро все двери запереть и найти этого гада — не мог он далеко уйти, не успел бы просто. Но эти придурки, как с ума посходили все, только верещали да шарахались от меня. Конечно, я совсем забыл, что пистолет держу, может, и немного угрожающе получилось, когда руками махать начал. Но почему у них у всех одномоментно мозги-то отключились? Они же меня не первый день знают, как им в голову пришло, что я Вальку мог убить? Наверное, Светкин визг подействовал, я сам от него ошалел. А потом еще полиция примчалась, какой-то умник догадался вызвать. Не работники, а банда идиотов. Всех уволить надо к чертовой матери».

— Это еще у кого мозги отключились, — покачала головой Нина. — На людей пистолет в руке подействовал и труп Паршина, а не визг его жены.

— Кстати, насчет жены Паршина. — Александр Сергеевич снова заглянул в листок, но читать не стал, пересказал своими словами: — Алябьев очень удивился, когда ее увидел. Он, когда с Паршиным о встрече договаривался, специально выбирал время так, чтобы ее в офисе не было. Алябьев объяснил, что жена оказывает на его партнера большое влияние и, по его, Алябьева, мнению, это влияние далеко не всегда положительное.

— Галина Алябьева тоже так считает, — вспомнила я. — Она говорила, что, если бы не Светлана, Иван с Валентином до сих пор работали бы вместе, без проблем.

— Вот именно. Поэтому Алябьев не хотел, чтобы Светлана Паршина присутствовала при его встрече с Валентином. И Паршин заверил его, что жена собирается в банк и пробудет там всю первую половину дня. Вопрос — почему она оказалась на месте?

Поскольку шеф смотрел на меня, я пожала плечами:

— Мало ли причин может быть? Передумала.

— Почему?

Вместо меня ответила Ниночка:

— Например, потому, что муж сообщил ей о предстоящей встрече с Алябьевым. Если он действительно у нее под каблуком был, то наверняка доложил о разговоре с Иваном и том, что тот настаивает на встрече без ее участия. Да я бы после этого не то что банк, я что угодно отменила бы! И села бы под дверью, подслушивать. А потом, в самый неожиданный момент, вошла!

— Логично, — согласился шеф. — Строго говоря, именно так все и произошло. Но все равно надо будет с ней встретиться еще раз и выяснить, по какой причине она сегодня утром не поехала в банк. И еще один вопрос — кто вызвал полицию?

— Это темное место, — призналась я. — Мы спрашивали у людей, но почему-то никто не знает. Может, постеснялись признаться. А какая разница, кто именно вызвал? Главное, что они вовремя приехали.

— Ах ты черт! — Гошка хлопнул себя по колену. — Я же чувствовал, что-то здесь не сходится!

— Что не сходится? — Я с изумлением уставилась на напарника.

— Полиция появилась слишком быстро! Вот смотри: Алябьев приезжает в офис, здоровается с программистом, который курит на крыльце, проходит по коридору, заходит в кабинет Паршина — в полицию пока никто не звонит, так?

— Так. Зачем звонить, ничего ведь еще не случилось.

— В кабинете, по версии Алябьева, он успевает только увидеть Паршина, удостовериться, что тот мертв, и поднять пистолет. По версии вдовы — поругаться с Паршиным и застрелить его. В любом случае у Алябьева это заняло считаные минуты — помнишь, программист сказал, что только успел докурить сигарету, а народ уже бегал и кричал.

— Ой! — Я схватилась за голову.

— Точно! — обрадовалась Нина. — Полицию опять никто не вызывал, сначала все пошли посмотреть! И только когда поняли, что Паршин убит…

— Но Алябьев махал пистолетом и кричал «Хватайте убийцу!» недолго, — подхватила я. — Явились полицейские и повязали его. Это значит, что полицию вызвали… когда? Во время убийства? Или даже раньше? Сан Сергеич?

— Я бы сказал, что звонок в полицию был сделан до убийства Паршина. Например, в тот момент, когда Алябьев подъехал к офису. Окна там куда выходят? Стоянка видна?

Пока я соображала и прикидывала расположение окон и стоянки, Гошка уверенно ответил:

— Из тех комнат, где окна на фасаде, прекрасно видна. Это кабинеты Паршиной, ее мужа и самого Алябьева, комната экономиста и одна из бухгалтерий. Окна кухни, программистов и главного инженера выходят во двор. Но это не важно, всегда можно зайти к соседям с пустяковым вопросом и подойти к окну.

— Или просто выйти на крыльцо, покурить, — намекнула Нина.

— Программист? — удивилась я. — Думаешь, это он?

— Я ничего не думаю, я его даже не видела. Я просто говорю о возможностях.

— Да уж, возможность позвонить в полицию была там у каждого первого… Так что, мы с Гошей сейчас возвращаемся в «Гефест»?

— Нет смысла. Без десяти шесть — пока мы доедем, все уже по домам разбегутся. И вообще, чему ты обрадовалась?

— Так до сих пор ничего же не было понятно! Если это не Алябьев застрелил Паршина, то кто? Как? Когда?

— Этого ты и сейчас не знаешь.

— Не знаю. Но сейчас я начинаю верить, что убийца действительно совершенно другой человек, а Ивана очень ловко подставили.

— Не ловко, — поправил меня Гошка, — а хитро и расчетливо. И это человек, который, как минимум, имеет отношение к смерти Алябьева-старшего.

— Пистолет Ильи! — вспомнила я. — Сан Сергеич, а как Иван отреагировал, когда узнал, что Паршина застрелили из пистолета его брата?

— Впал в прострацию. — Баринов снова взял со стола листок со своими записями, но зачитывать ничего не стал. — Объяснения или чего-нибудь, хоть отдаленно похожего на объяснение, у него нет. Кстати, Стрешнев дело по убийству Ильи Алябьева из архива затребовал. Надеялся, что теперь, с пистолетом в качестве улики, дожмет Ивана и тот признается в убийстве. Но полистал дело и отказался от этой идеи — алиби у Ивана железобетонное.

— Вдова Паршина в этом алиби сомневается, — заметила я. — Она намекнула, что Галина просто дала ложные показания, чтобы выгородить жениха.

— Там не одна Галина показания давала. Ее знакомые их в театре видели, гардеробщик подтвердил и одна из билетерш. Кроме того, Иван подробно изложил содержание пьесы и перечислил, что в тот вечер продавали в буфете. Нет, если бы там была возможность к чему-нибудь прицепиться, Стрешнев этого не упустил бы. Но теперь он баллистическую экспертизу заказал — если она докажет, что пуля, которая убила Илью Алябьева, была выпущена из его же пистолета, то с чистой совестью эту смерть можно списать на самоубийство. А пистолет с какими-то пока неизвестными, но преступными целями прибрал Иван Алябьев. Он утверждает, что проводил Галину после театра, а потом пешком вернулся домой. Но если не пешком, а на машине? Тогда у него вполне было время унести из дома пистолет, припрятать его и вернуться, когда дома уже была милиция.

— И таким образом, превратить самоубийство в убийство, а себя — в основного подозреваемого? — удивился Гошка. — Не думаю, что у Володи эта версия прокатит. Алябьев, конечно, не светоч мирового разума, но и не полный идиот.

— Ты забыл, что пистолет в конечном результате оказался у него в руках, — возразила Ниночка. — Это факт, и с ним не поспоришь. И версия выстраивается абсолютно логичная. А зачем Алябьев пистолет прятал и о чем думал, — это уже несущественные детали. Стрешнева не волнует, какие тараканы у Ивана десять лет назад в голове бегали. Если понадобится — пусть психологи разбираются.

— То есть мы ничего не поймем, пока не узнаем судьбу пистолета Ильи Алябьева, — подвел итог Гошка. Перспектива разбираться в убийстве десятилетней давности его явно не радовала. — Ниночка, ты сумела что-то по этому делу найти?

— А как же! Личные связи работают без осечек! Конечно, все материалы девочки мне прислать не смогли, но кое-что скопировали. Я сейчас буду немного повторять то, о чем мы уже говорили, но так удобнее, для полноты картины. Итак, дело Ильи Алябьева было списано в архив за отсутствием подозреваемых лиц. Если бы около тела нашли пистолет, то без вопросов записали бы, как самоубийство. Одинокий мужик, мотивом всегда можно посчитать проблемы со здоровьем или на работе…

— Были проблемы со здоровьем? — перебил ее Гоша. — А что именно?

— Ничего фатального, но три ранения даром не проходят и для психики тоже. То, что Илья Алябьев был склонен к меланхолии, отмечают все опрошенные.

— А на работе что за проблемы? — спросила я.

— Ничего конкретного найти не удалось, но работы без проблем не бывает. Тем более когда работаешь в службе безопасности.

— Да еще в фирме, которая занимается закупкой, перегонкой и продажей иномарок, — поддержал ее Гошка. — Десять лет назад это, конечно, уже не «лихие девяностые», но уж очень лакомая для криминала делянка.

— Тем не менее в деле ни о каких сложностях по линии работы не упоминается. Работали в фирме, кстати, она так и называлась, «Иномарка», аккуратно, подозрительных сделок не заключали, откровенных бандитов сторонились и процент брали божеский. По тогдашним меркам фирма процветала, а проблемы, если и были, то в основном технического порядка — рабочие моменты, которые решались по ходу дела.

Нина перевернула листок блокнота, на который поглядывала, откашлялась и продолжила:

— То, что следователь сделал ставку на Ивана и очень хотел его посадить, мы уже знаем. Подробности я пересказывать не буду, но за дело мужик взялся серьезно, и у него непременно все получилось бы, если бы Иван не развил ответную бешеную активность и не нашел дюжину разных свидетелей, которые подтвердили его алиби.

— Не знаю, не знаю… — Гоша вспомнил, что он «злой полицейский». — А меня его алиби не убеждает. Очень стройно все против Алябьева выстраивается. Убил брата, забрал его пистолет, спрятал, через десять лет потребовалось убить компаньона, воспользовался тем же пистолетом.

— Слишком стройно, — возразила я. — И только при условии, что Иван совершил убийство в состоянии аффекта и ничего не соображал, поэтому и спрятал пистолет.

— Это точно, — согласился Баринов. — Оставил бы оружие на месте, и было бы чистое самоубийство. Никаких проблем ни ему, ни людям.

— А может, он и был в состоянии аффекта, откуда мы знаем? — оживился напарник. — Поход в театр сам по себе сильный эмоциональный стресс. Я помню, с одной барышней встречался, так она меня потащила на какой-то жутко модный спектакль, чистый авангард. Смысл пьесы я так и не уловил, зато мужики каждые пятнадцать минут, как по часам, скидывали штаны, а бабы, — те с самого начала не одевались — бегали в каких-то полотняных повязочках на бедрах и трясли грудями. При этом все жутко орали и непрерывно матерились. Я, когда это действо закончилось, сам готов был половину города поубивать. Ниночка, куда они ходили, что за спектакль был?

— Извини, Гошка, ты не угадал. Никакого авангарда, никаких голых баб и мата, классика в чистом виде. «Трубадур» в нашем оперном театре.

— «Трубадур»? — Гошка почесал в затылке. — Хм. Ну, не знаю. Вдова Паршина намекнула, что наш клиент не любитель по театрам ходить, а для неокрепшего, неподготовленного ума «Трубадур» — испытание серьезное. Могло паренька и переклинить.

— Даже если его десять раз переклинило, по заключению патологоанатома, — Нина подняла вверх блокнот и потрясла им, — Илья скончался не позднее восьми часов вечера, а спектакль закончился в одиннадцать. И свидетели подтверждают, что Иван честно отсидел его до конца.

— Свидетели меня как раз совершенно не убеждают! Дело нехитрое: устроили цирк перед гардеробщицей, заскочили в буфет, изучили меню, показались знакомым — и все! Алиби готово, можно потихоньку сматываться и отправляться домой. «Трубадур» — спектакль длинный, можно дюжину родственников успеть укокошить и в театр без проблем вернуться.

— Но Алябьев пересказал содержимое спектакля, — заикнулась я и тут же получила от напарника взгляд, исполненный презрения.

— Ритка, вот от тебя я такого невежества не ожидал! Как раз то, что Алябьев подробно пересказал содержание, и вызывает наибольшие подозрения! Мы же говорим о «Трубадуре», значит, это принципиально невозможно! Разве ты не знаешь, что в кафе, напротив театра Ла Скала, уже больше ста лет хранится бутылка шампанского для гения, который разберется в этой каше и сумеет связно и вразумительно изложить содержание оперы?

— Э-э… — что-то такое я действительно слышала, но как-то упустила из виду. К счастью, мне на помощь пришла Нина.

— Если Иван действительно десять лет держал у себя пистолет, из которого убил брата, — спросила она, — и теперь планировал застрелить старого друга, то совершенно непонятно: к нам он зачем явился?

— Дымовая завеса. — Гоша даже на мгновение не потерял уверенности в своей правоте. — Может, он собирался потом объяснить, что вот, дескать, дружок бывший, связался с лихими людьми, чтобы со мной, сиротой, расправиться, а лихие люди его же и укокошили. Как его жена нам сказала? Не рой другому яму!

В построении обвинений Гошка очень изобретателен и все сомнения трактует, как прямые доказательства виновности. А я всегда стараюсь найти оправдания для подозреваемого или хотя бы смягчающие обстоятельства. Не могу сказать, что в наших спорах всегда рождается истина, но мне они очень помогают. Вот и сейчас, хотя предложить логичную, непротиворечивую версию я еще не могла, напарник легко отметал все мои доводы в пользу Алябьева, у меня крепла уверенность: наш клиент никого не убивал.

— Тогда зачем он пришел с пистолетом в офис? — Судя по вопросу, шеф разделял мое мнение. — Подстерег бы Паршина в каком-нибудь более удобном месте.

— Если хорошо подготовить площадку, офис вполне удобен, — не смутился Гошка. — А Алябьев, вспомните, специально назначил встречу на время, когда жена Паршина должна была уехать в банк. Ему просто не повезло, что дамочка оказалась на месте. А так — все было рассчитано точно. Алябьев приходит, убивает Паршина, уходит. Секретарши на месте нет, и никто не знает, что он вообще приходил.

— Не сходится! — обрадовалась я. — Алябьев не мог знать, что Светлана пошлет секретаршу в налоговую! Да и шел он к Паршину не скрываясь — его видели два человека, а могли и другие сотрудники заметить.

— Алябьев шел к Паршину открыто, — задумчиво повторил шеф. — Зашел в кабинет, и уже через минуту его застали около трупа с пистолетом в руке. Устроить серьезную ссору времени просто не было, значит, шел убивать. При этом шел спокойно, в хорошем настроении — перекинулся парой слов с программистом, поздоровался с девочкой из бухгалтерии…

— Программисту Иван пообещал, что через полчаса зайдет, — вспомнила я. — Чтобы обсудить предложение о работе, ему в новой фирме программист нужен.

— Тем более. Получается, что Алябьев приехал в «Гефест» с тем, чтобы быстренько пристрелить компаньона, а потом, не задерживаясь, заняться наймом персонала в свою новую фирму. Не знаю, психологи, может, и объяснят такое поведение, но с точки зрения простого здравого смысла это нелогично.

— Но если Паршина убил кто-то другой, то он должен был исчезнуть из кабинета буквально за секунду до появления Алябьева. А как? — Шеф посмотрел на меня, и я неуверенно развела руками. — Сам Алябьев в коридоре никого не встретил, через кабинет Паршиной тоже никто не проходил. Сотрудники присутствие в офисе посторонних лиц отрицают.

— А если убийца скрылся через окно? — неожиданно предположил Гошка. Я уже говорила, что моему напарнику все равно, кого подозревать — нашего собственного клиента или неизвестного убийцу. — Первый этаж, можно и прыгнуть.

— А что, окно было открыто?

— Кто же его откроет? — Я ткнула пальцем в наше собственное окно. — Не лето на дворе. И потом, там тоже народ все время, прохожие. И рабочие, которые фасад ремонтируют.

— Рабочие как раз упрощают дело. Например, можно, не заходя в офис, застрелить Паршина через окно. А что? Надел комбинезон, краской заляпанный, сверху ватник натянул и можешь залезать в любую малярную люльку — ими там весь фасад обвешан.

— Зачем в люльку? — не поняла Нина. — Если офис на первом этаже?

— Там первый высокий, с тротуара в окно не заглянешь, тем более чтобы выстрелить.

— Гошка, о чем ты говоришь! Там не только окно, там форточки закрыты были!

— Про форточку ты знать не можешь. — Мой упрямый напарник продолжал спорить. — Форточка могла быть открыта. А для того, чтобы застрелить Паршина, этого достаточно. И даже если закрыта, человек мог постучать в окно, спросить что-нибудь… Нет, все равно бред какой-то получается.

— Особенно если учесть, что этот неизвестный, в костюме рабочего-маляра, который стучал в окно, выстрелил в Паршина из пистолета Ильи Алябьева, — согласился шеф. — Мы снова возвращаемся к его убийству. Вот что, Нина, давай материалы, которые у тебя на эту тему есть, все распечатывай и на стол. Будем вместе смотреть.

На улице давно стемнело, а мы все ворошили материалы по убийству Ильи Алябьева. Только Нина примерно час назад откололась от нас и вернулась за свой стол в приемную и приклеилась к компьютеру.

— Мне схема положения трупа покоя не дает, — объяснила она. — Где-то я совсем недавно что-то очень похожее видела. Все равно, пока не вспомню, от меня толку не будет.

Надо признать, что и от нас толку было не особенно много — материалы дела были довольно скудными.

— Нет, кто так дело ведет? — наконец не выдержала я. — Что, этот следователь, как та мартышка, два раза про одно и то же думать не умеет? Сначала вцепился в Ивана, как репей, а когда оказалось, что у того алиби, просто все бросил. Например, Галина Алябьева нам про большую любовь Ильи говорила, а никто даже не почесался эту любовь найти!

— А зачем ее было искать? — Похоже, Нине надоело перебирать файлы, и она снова появилась в дверях. — Думаешь, это любовница Илью застрелила?

— Почему бы нет? — вяло откликнулся Гошка. — Мы же про нее ничего не знаем. Может, он обещал на ней жениться, а потом в отказ пошел? А оскорбленная женщина на многое способна, ей мужика застрелить — раз плюнуть.

— Эй, Гошка, притормози, — остановила его я. — Алябьева говорила, что он эту женщину любил и жениться очень даже хотел! Это она была замужем.

— Нет проблем, — мгновенно сориентировался напарник. — Значит, она застрелила его, потому что не хотела разводиться и не хотела за него замуж, а он обещал все ему рассказать!

На несколько секунд в кабинете повисла тишина, потом Александр Сергеевич осторожно спросил:

— Гоша, а ты сам понял, что сказал?

— Что тут непонятного? Любовница застрелила Илью Алябьева, потому что он, Илья, вынуждал ее, любовницу то есть, уйти от мужа. А она, любовница, не хотела. А он, Илья, угрожал, что обо всем расскажет мужу…

— Все, все. — Шеф вытянул вперед руку. — Больше вопросов нет!

— С тем же успехом его мог убить и муж любовницы, — заявила Ниночка. — Такой вариант как-то даже привычнее.

— В любом случае следователь, — я постучала указательным пальцем по тонкой стопке листов на столе, — обязан был найти эту женщину. Убила она, или нет, или не она убила, а ее муж, но что-то важное о делах Ильи эта женщина знать могла.

— С чего ты взяла? Насколько я понял, у Алябьева-старшего не было привычки рассказывать близким о своих проблемах.

— Это он младшему брату не рассказывал и его подружке. А с любимой женщиной вполне мог и поделиться. Хотя что толку сейчас об этом рассуждать? Если эту большую любовь Ильи десять лет назад найти не сумели, то сейчас и смысла нет искать.

— Почему это нет смысла? — Глаза у Ниночки заблестели. — Попробовать в любом случае можно! Сан Сергеич?

— Почему бы и нет? — В голосе шефа не было и десятой доли энтузиазма нашего секретаря-референта.

— Нам известно, что они учились в одном классе. — Ниночка вернулась к компьютеру. — Сейчас я сделаю выборку… Сколько, интересно, там было девочек? Рита, а ты позвони пока Алябьевой, может, она еще что-нибудь вспомнит?

Я послушно потянулась за телефоном, а Гошка услужливо подсунул мне блокнот, раскрытый на странице с номером сотового Алябьевой.

Галина взяла трубку не сразу, и голос у нее был усталый:

— Да?

— Добрый вечер! — Я быстро представилась и объяснила, что нас интересует все, что касается женщины, которую любил Илья Алябьев. — Не можете ли вы вспомнить что-нибудь еще, любые мелочи?

— Ну, знаете, — Галина даже не пыталась скрыть досаду, — я думала, вы там, в своем агентстве, делом занимаетесь, убийцу Валентина ищете! А вы старые сплетни перебираете!

— Поверьте, Галина, — постаралась я сказать как можно более проникновенно, — это не просто старые сплетни. И нам очень важно найти эту женщину именно для того, чтобы снять с вашего мужа все подозрения — и в убийстве Паршина, и в убийстве Ильи Алябьева.

— Вы решили, что это она могла убить Илью? — догадалась Галина.

— А вам это кажется маловероятным?

— Мне это кажется совсем невероятным. Вы не знали Илью, а я не умею вам объяснить… Понимаете, Илья не мог полюбить женщину, способную на убийство. Впрочем, я все равно не представляю, чем могу вам помочь. Все, что я знала, я уже рассказала.

— Но вдруг с тех пор вы вспомнили что-нибудь еще? Фамилии ее вы не знаете, но, может, когда-нибудь прозвучало имя? Или хоть самый приблизительный намек на место жительства?

— Жила она, скорее всего, где-то недалеко, раз они в одну школу ходили, — задумчиво ответила Алябьева. — А вот насчет имени… Знаете, я действительно кое-что припоминаю. Нет, ее имени Илья никогда при мне не называл. Но я, кажется, догадываюсь. Понимаете, однажды он сказал, что самое красивое имя на свете — Наташа. Он так его пропел… я еще тогда подумала, что для него это не просто имя, а нечто большее.

— Вот список выпускного класса, в котором учился Алябьев! — Нина вернулась и, положив на стол лист с распечаткой, хлопнула по нему рукой.

Я поблагодарила Алябьеву, быстро распрощалась с ней и повернулась к Ниночке.

— Есть список, говоришь? И как там с Наташами?

Гошка нетерпеливо схватил листок, повел пальцем по строчкам:

— Наташа, Наташа… ага, вот Наташа имеется и… и… и все! Только одна, Наталья Коршунова!

— Минуточку. — Нина снова метнулась к компьютеру. — Сейчас я ее по базе пробью. Сейчас я ее… Вот! — Она вернулась и торжественно выложила на стол еще один лист. — Пожалуйста: Макарова Наталья Викторовна, в девичестве Коршунова, семьдесят второго года рождения, адрес, телефон!

— Волшебница, — восхищенно выдохнул Гошка. — Фея!

— Профессионал! — подмигнула ему Нина.

Баринов улыбнулся и коротко похвалил:

— Молодец.

А я недоверчиво потрогала пальцем листок:

— Что, вот так просто? Захотели и за пять минут ее нашли? Почему же десять лет назад этого никто не сделал?

— Потому, что никто ее тогда не искал, — резонно ответил шеф. — И что ты сидишь? Звони ей.

— Что, прямо сейчас?

— А чего ждать? Надо проверить, вдруг это совершенно не она? Мало ли в городе Наташ Коршуновых. В смысле, Макаровых.

— Что вы, как это не она! — Я поспешно схватила телефон и набрала номер. — Раз нашли, должна быть она!

— Несколько длинных гудков, потом щелчок и жизнерадостный женский голос произнес с вопросительной интонацией:

— Алло?

— Добрый день. — Хотя собеседница не могла меня видеть, я старательно заулыбалась. — Прошу прощения за беспокойство, можно поговорить с Натальей Викторовной Макаровой?

— Я вас внимательно слушаю, — весело заверила меня женщина.

— Меня зовут Рита, я сотрудник детективного агентства «Шиповник». Мне очень хотелось бы с вами встретиться, поговорить про Илью Алябьева. Это возможно?

Гошка наклонился вперед и громко щелкнул пальцами перед моим лицом. Тьфу ты! И как я забыла, что нужно включить громкую связь? Я нажала на кнопку, и ответ Макаровой услышали все.

— Вы хотите поговорить об Илюше? — Она произнесла это так, что Гошка с Ниной переглянулись и одновременно показали большой палец. — Я право не знаю, это было так давно… и потом он умер, десять лет уже прошло.

— Не умер, а убит, — мягко поправила я. — И убийство до сих пор не раскрыто. Мы думаем, что вы могли бы помочь.

— Помочь? Я? — Женщина засмеялась, но почти сразу оборвала смех. — Хорошо, давайте поговорим. Вы можете приехать прямо сейчас?

— Конечно. Я буду у вас через… — Я взглянула на адрес, на часы, потом на Баринова. Шеф кивнул. — Через полчаса.

— Буду ждать с нетерпением. — Макарова чуть помедлила, потом добавила: — Знаете, я очень рада, что есть люди, которые помнят об Илюше.

— Рита, может, мне с тобой поехать? — с сомнением спросил Гошка, когда я положила трубку.

— А смысл? Судя по голосу, Наташа — довольно приятная женщина. Сядем с ней, чайку попьем, посплетничаем, и я все потихоньку, без нажима выведаю. А если мы приедем вдвоем, то уже что-то похожее на допрос получится — она может замкнуться и вообще ничего не скажет.

— Это верно. Но все-таки вечер на дворе, а что за люди эти Макаровы — неизвестно.

— Да обычные люди наверняка! Ты же не считаешь всерьез, что кто-то из них застрелил Алябьева?

— Мало ли, что я считаю… Сан Сергеич?

Баринов задумчиво посмотрел на меня:

— С одной стороны, конечно, некоторый риск есть. С другой — Рита к самостоятельной работе подготовлена и уже несколько раз неплохо себя проявила. Ты сама как думаешь?

— С Гошей мне, конечно, спокойнее, — честно призналась я. — Но что теперь, ему до седых волос за мной тенью ходить? Я бы попробовала сама. Тем более я не думаю, что у Макаровых меня ждет какая-то опасность.

— Сан Сергеич! — отчаянно взвыл Гошка. — Ну как такую одну отпускать! Учишь ее, дуру, учишь, а она — здрасте-пожалуйста! «Я не думаю»!

Ниночка бросила на меня короткий укоризненный взгляд, а шеф нахмурился:

— Да, Рощина, нехорошо получается. Я был уверен, что основные правила ты уже усвоила.

— Ты помнишь, как один такой «безопасный» тебя травил? — Напарник завелся всерьез. — А другой «безопасный» по башке шарахнул? А как на простом поквартирном обходе к бандитам вляпаться умудрилась?

— Гоша! Но я совсем не это имела в виду! Я не думаю, что там есть опасность, но это не значит, что я позволю себя травить или по голове бить! Я собираюсь быть внимательной и осторожной!

— Очень внимательной и очень осторожной! Обещаешь?

Я послушно прижала ладонь к сердцу:

— Клянусь!

— Хорошо. — Он внезапно успокоился. — Сан Сергеич, может, действительно, пусть Ритка одна с Макаровой поговорит? Заведет нежную девичью дружбу, глядишь, и узнает что интересное.

— Тогда ты, чтобы время не терять, загляни к Паршиной, спроси, почему она в банк не поехала. А потом прокатись по сотрудникам «Гефеста», по адресам. Пусть еще раз, по минутам, все вспомнят. Главное — кто вызвал полицию? Вообще кто перед убийством Паршина звонил по телефону? Кто хотя бы рядом с телефоном стоял?

— Слушаюсь. — Гошка встал и хлопнул меня по плечу: — Кому сидим, Маргарита, поехали!

Какая все-таки пластичная психика у моего напарника! Пять минут назад бушевал и сердился, чуть ли не молниями швырялся. Но гроза закончилась, и к нему тут же вернулись привычные спокойствие и жизнерадостность. Или Тошкино шумное возмущение было всего лишь маленьким спектаклем, разыгранным для того, чтобы я не расслаблялась? Как Ниночка говорит: «Чтобы служба медом не казалась»? Вполне возможно. В таком случае, цели своей он достиг — о том, что необходимо быть осмотрительной и осторожной, я запомнила.

* * *

В квартиру Макаровых меня впустил высокий сутулый мужчина в домашних брюках и свитере. Нина сказала, что мужу Наташи, Алексею, сорок восемь лет, но выглядел он на все шестьдесят — Алексей явно очень устал и давно не высыпался. Он молча кивнул на мое приветствие, подождал, пока я сниму куртку, и так же молча проводил в большую светлую комнату.

Сначала мне показалось, что это гостиная — возможно, раньше это и была именно гостиная, но сейчас в центре комнаты стояла большая кровать, застеленная розовым меховым покрывалом.

— Добрый вечер! — Слова застряли у меня в горле, и я неловко замерла. На кровати, откинувшись на подушки и прикрыв ноги пушистым пледом, сидела очень бледная и очень худая женщина. Яркий шелковый халат, глаза и губы аккуратно подкрашены, пышные светлые волосы эффектно распущены по плечам, но с первого взгляда ясно, что, в отличие от мужа, который всего лишь смертельно устал, она смертельно больна. Наташа (про себя я сразу стала называть ее не по имени-отчеству, а просто Наташей — так, как нравилось Илье Алябьеву) сочувственно улыбнулась мне:

— Жутковатое зрелище, да? Но вы не пугайтесь, прямо сейчас я не умру. Вы ведь Рита, это вы мне звонили? Проходите, садитесь в кресло. — Она повернула голову к мужу и легко засмеялась: — Видишь, Алеша, новый халат не спасает положения. Он такой красивый, — костлявая ладонь легко погладила яркий шелк, — что только подчеркивает мой ужасный вид.

Я сделала пару шагов и плюхнулась в указанное кресло. Кашлянула неловко и попыталась объяснить:

— Нет, Наталья Викторовна, я ничего такого не имела в виду. Просто по телефону у вас голос такой веселый, не подумаешь…

Ох! И я еще говорю, что это Гошка у нас чемпион по бестактности! А что тогда сказать обо мне? Я снова кашлянула и попыталась безмятежно улыбнуться.

— Халат действительно нарядный и очень вам идет. И волосы у вас красивые.

— Парик, — отмахнулась Наташа. — А под ним у меня лысина. Это после химиотерапии. И зачем я, дура, согласилась ее делать? Толку все равно никакого. Впрочем, вы ведь не обо мне хотели поговорить. Алеша, — снова улыбнулась она мужу, — мы тут посекретничаем немного, а ты сделай, пожалуйста, чая. На улице холодно, Рита наверняка замерзла, пока добралась. И я с удовольствием выпью.

Я вовсе не замерзла, в машине у меня прекрасно работает печка, но отказываться не стала.

Конечно, я не собираюсь копаться в подробностях личных отношений десятилетней давности, но тема разговора — Илья Алябьев — довольно скользкая, и Наташа совершенно права, что просит мужа уйти.

— Значит, вы хотите знать про Илюшу, — улыбнулась она, когда дверь закрылась. — Это хорошо, мне приятно поговорить о нем. Илюша был такой человек… чудесный. В нем все было, о чем только женщина может мечтать: верность, надежность, благородство необычайное, и внутреннее, и внешнее. Когда он был рядом, я чувствовала себя королевой. И мы любили друг друга, но знаете, в любви ведь равенства не бывает. Как говорят — один любит, другой позволяет себя любить. Илюша любил, а я… нет, я тоже его любила, но, наверное, как-то не так. Недостаточно. Я ведь не дождалась, пока он училище закончит, замуж вышла. И не так уж я в своего мужа влюблена была, просто захотелось устроенности, уверенности в завтрашнем дне. Времена тогда были смутные, а Алеша хороший человек, очень хороший и любит меня сильно. — Наталья негромко засмеялась. — Вот видите, опять: он меня любит, а я позволяю. Наверное, не умею я любить по-настоящему, за это меня Бог и наказывает. Но Илюша — это самое светлое, что было в моей жизни. Я ведь, было время, даже колебалась, думала о разводе.

— Когда он из армии демобилизовался?

— Да. Он вернулся домой и, представляете, на следующий день уже встретил меня после работы. Хотя мы с мужем к тому времени уже в эту квартиру переехали, и работу я сменила. Конечно, я не устояла, хотя очень все непросто было, и перед мужем стыдно. Илюша очень хотел, чтобы я ушла к нему, настаивал, потом просто потребовал, чтобы я приняла решение. А я… вы понимаете?

— Понимаю. — Я сама удивилась, насколько сочувственно это прозвучало. — Вы испугались.

— Да, испугалась. Мы с Алешей уже десять лет к тому времени прожили, и я за эти годы от него ни одного грубого слова не слышала. Он добрейший человек, благороднейший и любит меня. Нянчится со мной сейчас… Знаете, мужчины не всегда с такой ситуацией справляются. Я по больницам насмотрелась на одиноких женщин, никому не нужных. А Алеша, он не просто рядом, я его все время чувствую, он помогает, поддерживает… после операции, когда я глаза открыла, то первое, что увидела, — это его лицо. И я ему очень благодарна, за все. Теперь я знаю, что была права, когда выбрала его.

— Вы думаете, что Илья… — Я не успела договорить, Наташа снова засмеялась:

— Ой, что вы, конечно нет! Я уверена, что Илюша повел бы себя точно так же, я ведь говорила, что он был очень порядочным, благородным человеком, и он любил меня, по-настоящему. Просто… я не знаю, как объяснить это, я просто чувствую, что была права тогда. Впрочем, что сейчас говорить, Илюша погиб, давно… непонятно, кому и зачем понадобилось его убивать?

— Он вам ничего не рассказывал? Может, у него на работе проблемы были? Или, может, какие-то армейские дела?

— Нет, что вы! Илюша не той породы был человек, чтобы с женщинами о своих неприятностях говорить. Да и не до этого нам было, мы другие проблемы решали, личные.

— Но хоть как он выглядел в последние дни? Был озабочен? Взволнован? Расстроен?

— И озабочен, и взволнован, и расстроен тоже. Он настаивал, чтобы я развелась с мужем, но я все тянула. А потом, в тот самый день…

— Что? — не поверила я. — Вы виделись с Алябьевым в тот день, когда его убили?

— Да. И это самое горькое. Я пришла к Илюше вечером, после работы. Я долго думала и, наконец, решила… — Она быстро смахнула слезинку. — В общем, я сказала, что не буду разводиться с мужем.

— И как… как он это принял?

— Плохо. Для него это было ударом, он надеялся, очень надеялся, что я выберу его. Илюша сказал, что раз так, то мы должны расстаться, что ему нужна жена, а не приходящая любовница. А когда я согласилась и сказала, что лучше нам больше не видеться, он схватил меня за руку и начал уговаривать подумать еще. Я очень не люблю сцен, а получилась настоящая сцена, очень тяжелая. Илюша плакал, я тоже расплакалась. Но все равно сказала, что все кончено. Понимаете, эти наши отношения, наша любовь, это с самого начала было неправильно, нечестно по отношению к Алеше. Мне было стыдно обманывать мужа, и вообще, притворяться — не в моем характере. Да и не очень хорошо, наверное, это у меня получалось. Мне казалось, что Алеша стал догадываться, и все было очень неприятно. Нужно было принимать решение, и я это решение приняла. Правда, потом было тяжело, когда я узнала, что через несколько часов после этого разговора Илью убили. Очень тяжело. Получилось, что я поссорилась с дорогим мне человеком перед самой его смертью. И не помириться уже, не попросить прощения.

Дверь открылась, и в комнату вошел Алексей, в руках его был большой поднос. На подносе уместились две чашки, вазочка с печеньем, сахарница, литровый чайник с кипятком и крохотный заварочный чайничек. Наталья запнулась на мгновение, потом ласково улыбнулась:

— Спасибо, Алеша, дальше мы сами. Ты пока отдохни, а мы с Ритой посплетничаем еще. Рита, не сочтите за труд! Мне две ложечки сахара и не слишком крепкий.

Я послушно встала, приняла из рук Алексея поднос, подождала, пока он расчистит место на столике, поставила и занялась «чайной церемонией». Макаров посмотрел на меня, на жену, потом снова на меня. Мне показалось, что он хочет что-то сказать, но Алексей только кашлянул и вышел из комнаты. Дождавшись, когда дверь снова закроется, я спросила:

— А со здоровьем у Ильи как было? Не жаловался он вам?

— Илюша, вообще, очень не любил жаловаться, — покачала головой Наташа.

— «Стиснем зубы»? — вспомнила я.

— Да. — Она тихонько засмеялась. — Илюша так говорил. Хотя со здоровьем, наверное, проблемы были. Просто так из армии в тридцать лет не отпускают, как вы думаете? Кажется, у него даже была группа инвалидности, или ему только предлагали ее получить? Нет, не помню. Но, наверное, только предлагали — там ведь нужно бумаги оформлять, обследования разные проходить, а Илюша ни за что не стал бы этим заниматься. Он ненавидел само это слово — инвалид.

— Ненавидел? — удивилась я. Странная реакция для доброго, как утверждает Наташа, и благородного человека.

— К самим инвалидам Илюша относился нормально. — Она правильно поняла меня и постаралась объяснить. — И среди его друзей были ребята… они ведь все в горячих точках служили. Но мысль, что инвалидом могут посчитать его, приводила Илюшу в бешенство. Он привык быть сильным и, наверное, просто не мог жить по-другому.

Вот и еще одно очко в пользу версии о самоубийстве. Интересно, карточка Алябьева в поликлинике сохранилась? Десять лет, конечно, срок немалый, но есть же у них архивы… Три ранения здоровья человеку не прибавляют, и если Илья понял, что впереди маячит инвалидность, то вполне мог сорваться. А тут еще любимая женщина от него отказалась — в такой ситуации даже самый сильный человек за пистолетом потянется. Да я бы ни секунды не сомневалась, что смерть Ильи — это самоубийство, если бы этот проклятый пистолет лежал, где ему положено было, рядом с телом. Куда, ну куда он мог подеваться? Самое простое объяснение, которое предложил Гошка, — Иван вернулся домой, забрал пистолет, спрятал, а через десять лет использовал, убив Паршина, — мне не нравится, хотя и выглядит несокрушимо логичным. Но, во-первых, есть свидетели, подтверждающие, что Иван пришел домой, когда в квартире уже была милиция, и отсутствие около трупа пистолета было формально задокументировано. А во-вторых… ну не идиот же Иван, в самом деле! Зачем ему было превращать самоубийство в убийство, а себя в основного подозреваемого? Впрочем, подумать на эту тему я смогу потом, а сейчас надо продолжить разговор с Наташей. Она уже заметно устала, и, похоже, скоро мне придется с ней распрощаться.

— А что вам известно о смерти Ильи? О том, как все произошло?

— Практически ничего. — Наташа взяла из моих рук тонкую фарфоровую чашечку. — О нашем романе никто не знал, считалось, что мы просто в школе вместе учились, не больше. Поэтому до меня только отрывочные сведения доходили. Я ведь даже на похоронах не была, побоялась идти. Хотя, наверное, как бывшая одноклассница, наверное, могла… или не могла? Не знаю. Я тогда с работы отпросилась и на кладбище на автобусе заранее приехала. Илюшу хоронили, а я стояла в стороне, как посторонняя, как будто пришла могилу навестить, что неподалеку была. Не то что не попрощалась с ним по-людски, я даже посмотреть в ту сторону боялась, вдруг кто узнает. Стояла и разглядывала памятник какой-то совершенно незнакомой женщины. Я этот памятник до сих пор помню — из серой гранитной крошки и надпись: Графова Лидия Тимофеевна, тысяча девятьсот четвертый — тысяча девятьсот девяносто седьмой. А сверху фотография, такая, знаете, в овальчике, черно-белая. И так мне неприятно было — то ли я на эту Лидию Тимофеевну смотрю, то ли она на меня… нет, я мужу уже сказала: когда умру, на памятнике никаких фотографий! Не хочу!

Я рассеянно помешала ложечкой в своей чашке, отпила немного. Осторожность и осмотрительность, я помню — а как же! Но как-то не верится, что усталый, молчаливый Алексей мог подсыпать мне в чай отравы. Да и зачем ему это? Впрочем, я все равно не собираюсь допивать чай — так, сделаю пару глоточков за компанию. Осторожность и осмотрительность!

— Вы так и простояли в стороне?

— Да. Илюшу похоронили, и я поехала домой. Сейчас, наверное, еще в церковь сходила бы, свечку поставила, в поминание записала. Но тогда это для нас еще непривычно было, нас ведь атеистами воспитывали. В голову не пришло.

— С Иваном Алябьевым вам приходилось встречаться?

— Нет. В детстве мы, конечно, виделись, Ванечка ведь в той же школе учился, что и мы с Илюшей. Но потом мы это знакомство не возобновили. Илюша про брата много рассказывал, часто, но сразу решил, что представит меня Ванечке только как свою жену. А меня это, сами понимаете, устраивало — чем меньше людей про нас с Илюшей знали, тем мне спокойнее было.

— Вы знали, что Ивана подозревали в убийстве брата?

— Слышала. Но это нелепо, я ни на секунду в такую глупость не поверила. Илюша нежно любил Ванечку, а тот его просто обожал. У них были прекрасные отношения.

Внезапно мне пришел в голову вопрос, который я тут же задала:

— Вы всегда держались в стороне, никто в кругу Алябьевых о вас не знал, ни с кем вы не общались, а при этом обо всем слышали — были в курсе всех событий. От кого же вы получали сведения?

— Был у меня маленький шпион, — слабо усмехнулась Наташа, — племянница моя. Она с младшим братом Илюши дружила. Точнее, друзьями большими они не были, просто собралась компания ребят из разных классов, проводили время вместе. И часто бывали у Ванечки — родителей нет, квартира почти всегда свободная. А девочки их, по-моему, все были в Илюшу немного влюблены. Естественно, смерть его обсуждалась, и Ванечкины проблемы тоже. А уж я у племянницы выспрашивала осторожненько. Хотя, она девочка умная, могла и догадаться.

— Племянница? — Я, не скрывая сомнения, смотрела на Наташу. — Простите, но как-то странно получается. Вы с Ильей вместе учились в школе и еще тогда любили друг друга. У вас много общих знакомых, и ваша племянница бывала в доме Алябьевых, но при всем этом никто даже не догадывался о ваших отношениях.

Наташа снова улыбнулась, коротко и, как мне показалось, с трудом.

— Ничего странного. За те годы, что Илюша в Рязани учился, все забыли о том, что в школе между нами что-то было. А когда он вернулся домой, мы были очень осторожны. Илюша вообще не любил болтать о своих личных делах, а у меня муж… не хотелось, чтобы до него дошло, понимаете? Честно говоря, меня другое удивляет, как вы меня через столько лет нашли?

— На самом деле, очень просто. — Теперь улыбнулась я. — Мы знали, что существует некая одноклассница. И Галя, жена Ивана подсказку дала.

— Галя? Илюше нравилась эта девочка. Но разве она что-то подозревала?

— Нет. Просто Илья однажды сказал ей, что самое красивое имя на свете — это Наташа.

Наташины щеки слегка порозовели.

— Да, Илюше очень нравилось мое имя.

Почему-то мне стало неловко, и, чтобы скрыть это, я бодро, даже слишком бодро, продолжила:

— Дальше все было просто. Мы зашли в сайт «Одноклассники», нашли там ваш выпуск… — некоторое отступление от правды, но не рассказывать же о Ниночкиных базах данных. — Наташа в вашем классе была только одна.

— Действительно, просто, — согласилась Наташа. — Но боюсь, даже эти усилия были потрачены напрасно. Я вам ничем не помогла.

— Кто знает? Кстати, как можно связаться с вашей племянницей? Если она бывала в доме Алябьевых, может, она что-то знает?

— Ну, от нее вы вряд ли чего-то добьетесь. Она, наверное, про Илюшу давно забыла. Понимаете, есть люди, которые интересуются только собой, и Светлана из их числа.

— Светлана? — имя меня заинтересовало. Не то чтобы редкое, но и не на каждом шагу встречается. Вот у вас, например, много знакомых Светлан? — А фамилия?

— Резцова. Ой, нет, это же девичья, а Светлана три года назад замуж вышла. И теперь она… — Наташа подняла глаза к потолку, пошевелила губами и виновато улыбнулась: — Нет. Память у меня стала, как у старухи, — все давнее хорошо помню, а что вчера было… надо у Алеши спросить. Но я почти уверена, что вы с ней только время потеряете. Это если она вообще с вами разговаривать согласится. Даже странно, сестра у меня очень славная женщина, а дочь совершенно не в нее уродилась. Расчетливая, деловая, ни тени сантиментов, ни капли родственных чувств.

Наташа сделала последний глоток и поставила пустую чашку на поднос.

— Ладно, бог с ними, с родственными чувствами, хоть бы элементарные приличия соблюдала! Когда мне операцию сделали, нужен был уход, так вся родня собралась, дежурили около меня по очереди, Алеша, тот вообще из больницы не выходил, а Светлана даже кончик носа не показала. Навестила всего один раз, да и то здесь уже, дома. Примерно месяц назад пришла, посидела полчасика, и все, родственный долг выполнен! — Чувствовалось, что Наташа всерьез обижена на племянницу. — И то наверняка не сама пришла, а мать заставила. Хотя, было время, чуть ли не жила у нас, каждый день прибегала. Понятно, я тогда здорова была, работала, зарабатывала хорошо. Баловала девчонку то подарками, то просто деньгами. А как Светлана в «новые русские» выбилась, так нос стала от родни воротить. Даже странно, что она хоть один-то раз нашла время больную тетку навестить.

— Действительно, некрасиво.

— Я еще удивлялась, как ей с таким характером удалось замуж выйти. Муж у нее, кажется, неплохой человек. Впрочем, я его мало знаю, с ним больше Алеша общался.

Дверь снова открылась, и вошел Алексей. Он выразительно посмотрел на меня, потом перевел взгляд на Наташу:

— Ты устала.

— Немного, — согласилась она. — Но мне было приятно.

Я встала с кресла:

— Спасибо вам большое и извините за беспокойство…

— Что вы, — перебила она. — Я же говорю, мне было приятно. Это вы меня извините, что ничем не смогла помочь.

Алексей снова посмотрел на меня, теперь с заметной укоризной, и я, быстро свернув обмен любезностями, распрощалась и заторопилась к выходу. Он двинулся следом и в коридоре неожиданно коснулся моего локтя.

— Мне надо с вами поговорить. — Алексей оглянулся на открытую дверь в комнату и тихо добавил: — Но только не здесь, не при Наташе.

— Где вам удобнее? — так же тихо спросила я. — И когда?

— Лучше бы сейчас и где-нибудь поближе. Тут за углом кафе есть, «Белочка», вы можете там меня подождать?

Я кивнула и выскользнула на лестничную клетку. Фамилию Наташиной племянницы можно будет узнать и в кафе.

В чистеньком полупустом кафе я просидела минут двадцать. Все правильно, не мог же Алексей выскочить сразу за мной, Наташе это показалось бы странным. Ничего, зато есть время сделать краткий конспект нашего разговора для доклада шефу. Я посмотрела на надкушенное кривобокое пирожное и отодвинула его в сторону. Интересно, из чего они такую гадость делают? Основной компонент, несомненно, опилки с добавлением песка, но чем все это склеено? Хотя нет, совершенно не интересно — некоторые подробности лучше не знать. Кофе тоже не вызывал у меня энтузиазма, хватило одного, крохотного, очень осторожного глотка. Согласно правилам приличия, если уж занимаешь столик в кафе, необходимо что-нибудь купить — это я сделала. Но принимать подозрительные продукты внутрь я не обязана — осторожность и осмотрительность, помните? Чашка с мутнокоричневой жидкостью, пахнущей горелыми семечками, переместилась на край стола, к отвергнутому пирожному. На освободившемся месте я раскрыла зеленый рабочий блокнот и принялась за дело. И так увлеклась, что забыла про Алексея, — когда он подсел ко мне за столик, я не сразу поняла, что этому мужчине от меня нужно. А он нервно оглянулся по сторонам, перевел взгляд на стол и поморщился:

— Забыл вас предупредить, чтобы ничего здесь не брали. Не знаю, за счет чего они существуют, но кофе здесь на редкость дрянной.

— Пирожные еще хуже, — заверила я, убирая блокнот в сумочку.

— Никогда не пробовал, но, наверное, вы правы. — Алексей переставил тарелочку с пирожным на соседний столик, но тут же, спохватившись, вернул на место. — Извините.

— Я все равно не собиралась это доедать, — улыбнулась я. Алексей явно нервничал, значит, мне нужно быть доброжелательной и спокойной. И помочь ему начать разговор. Ведь не для того он меня сюда пригласил, чтобы пожаловаться на местную кухню. — Что вы хотели мне рассказать?

— Да, хотел. То есть нет. В смысле, наверное, вам это будет важно. Я насчет смерти Ильи. — Он снова убрал пирожное на соседний столик. — Я думал, столько лет прошло, сейчас это уже не имеет значения. Но вы вот пришли, спрашиваете. А мне уже все равно. — Он безнадежно махнул рукой. — Вы Наташу видели. Врачи дают ей еще месяц, от силы два. Так что я могу и рассказать. Про Илью, я имею в виду.

Значит, Алексей подслушивал наш разговор с Наташей. Не могу сказать, что я была удивлена, — какой бы он, по мнению жены, ни был добрый и благородный, но ведь не святой же! Да и не каждый святой, по-моему, в такой ситуации удержался бы. А вот то, что он тоже хочет поговорить про Илью… хм, жаль, что Гошки нет рядом. Я, конечно, не собираюсь бросаться обвинениями без достаточной доказательной базы, но вы помните одну из версий — убийство из ревности, классическое? Значит, осторожность и осмотрительность?

Я рассеянно потеребила сумочку, снова достала рабочий блокнот, но тут же передумала и бросила его на место. Во время этих нехитрых манипуляций я незаметно включила маленький магнитофон и поставила раскрытую сумочку на стол. Только после этого в упор посмотрела на Макарова:

— Вы знали Илью?

Алексей криво усмехнулся:

— Я знал про него. Я же не круглый идиот. Вы как думаете, если у вас любовник появится, муж ничего не заметит? Не узнает?

— Н-не знаю. — Мне совершенно не хотелось объяснять, что мужа у меня нет и поэтому я понятия не имею, заметит он наличие у меня любовника или нет.

Впрочем, мое мнение Алексея Макарова не интересовало, ему было достаточно своего.

— Узнает, даже не сомневайтесь, — уверенно заявил он. — Другое дело, захочет ли он это показать? Я вот, в свое время, не захотел. Если бы я тогда сказал Наташе, что знаю про нее и про Илью, она бы в момент вещички собрала и ушла к нему. Ее около меня только то и держало, что я вроде не знаю ничего. Но не думайте, что мне это просто было. Они ведь не один месяц встречались, а я тоже не железный. В конце концов я решил встретиться с Ильей и поговорить, как мужчина с мужчиной. Наверное, если бы я понял, что с ним ей будет лучше, чем со мной, я бы уехал. Завербовался бы куда-нибудь на север и махнул. А они здесь пусть, как хотят… В общем, сказал я Наташе, что на работе аврал, что приду поздно. Я действительно задержался, часов в девять только через проходную с завода вышел. Но пошел не домой, а к нему, к Илье. Я знал, где он живет, выследил, когда Наташу стал подозревать. В общем, пришел я к нему. Понимаете, угораздило меня, я в тот самый день пришел.

— Вы… — Я машинально прижала ладони к щекам, но Алексей сердито отмахнулся:

— Да не смотрите вы на меня так, не убивал я его. Это было самоубийство. Теперь я знаю, что Наташа ему в тот день сказала, что не уйдет от меня, а тогда… Я тогда ничего не понял. Дверь в квартиру была приоткрыта, и свет горел в коридоре. Я позвонил, на всякий случай, потом вошел. И сразу увидел. Он сидел за столом, так знаете, словно спал: навалился на стол грудью и голову на руки уронил. А рядом с правой рукой пистолет.

— Но как же? Ведь пистолета около трупа не нашли?

— Естественно. Я не знаю, что на меня нашло, но когда я эту картину увидел, то первым делом схватил пистолет. Потом хотел милицию вызвать, даже к телефону подошел, но испугался. Приедут они и меня же спросят, кто я такой и что здесь делаю? А мне что отвечать? Что я пришел потолковать с любовником своей жены? И как мне потом доказать, что это не я его застрелил? В общем, я ушел.

— А пистолет?

— С собой унес. На нем же полно моих отпечатков было, а я не знаю, как их правильно стирать. В кино вон показывают, что, даже если вытереть тряпкой, все равно какие-то следы остаются. В общем, унес я пистолет, от греха.

— Но как же вы… ведь младшего брата Ильи едва не посадили тогда!

— Не посадили же. — Он недовольно поджал губы. — И вообще, если бы его арестовали, я бы пришел в милицию рассказать, как все было.

— Пришли бы? — Я даже не собиралась скрывать, что не поверила словам Макарова.

— А может, и не пришел, — сердито ответил Алексей. — Не знаю. Мне вся их семейка… в общем, я им ничем не обязан. А после самоубийства Ильи меня с Алябьевыми вообще больше ничего не связывает.

— Вы так считаете? — Честное слово, мне было почти жалко этого человека. — Тогда скажите, где сейчас пистолет Ильи?

— У меня, где ж ему еще быть? Дома, в сейфе лежит. А что такое?

— Давайте вернемся в квартиру. — Я поднялась из-за стола и взяла сумочку. — Сначала вы покажете мне пистолет. А потом я вам все объясню.

Алексей осторожно, чтобы не щелкнуть замком, открыл дверь и впустил меня в темный коридор.

— Идите за мной, — шепнул он. — Только тихо, Наташа спит.

Я кивнула и на цыпочках двинулась за хозяином. Вошла в комнату, молча подождала, пока он нашарит выключатель. Когда свет зажегся, я спросила:

— Где у вас сейф?

— Вы же сыщица, — криво усмехнулся он. — Догадайтесь.

Я пожала плечами. Картин и зеркал (люди с небогатой фантазией обычно укрывают сейфы за ними) на стенах не было, так что выбор оставался небольшой — устроить тайник за диваном или на высоком, до потолка, стеллаже с книгами. Поскольку двигать диван каждый раз, когда хозяевам понадобится заглянуть в сейф, довольно неудобно, первым делом, я бы поискала среди книг.

Впрочем, дожидаться моих умозаключений Алексей не стал — он подошел к стеллажу и снял с полки несколько томов. Сейф оказался незатейливой железной коробкой, стоящей на полке во втором ряду. Кодового замка на коробке не было, а ключ висел тут же, на внутренней стороне боковой стенки стеллажа.

— До швейцарской банковской системы тут далеко, — не удержалась от критики я.

— А зачем нам эти буржуйские навороты? Ничего особо ценного у меня там нет — Наташины колечки да деньжат запас, на черный день. Впрочем, денег почти не осталось, все запасы Наташина болезнь съела.

— А пистолет? — напомнила я.

— Тоже мне ценность. Лежит себе и лежит железка. — Макаров открыл сейф и протянул руку к небольшой картонной коробке, задвинутой вглубь. — Кому он нужен? — Алексей взял коробку, и лицо его изменилось. — Что такое? Не может быть, я не понимаю…

В отличие от него, я прекрасно все понимала.

— Откройте коробку.

Алексей замолчал и, подцепив крышку ногтем, резко дернул. Разумеется, коробка оказалась пуста.

— Но как же… этого просто не может быть! — Он растерянно уставился на меня. — Никто ведь не знал! А главное, кому он мог понадобиться? И вы… вы ведь не случайно к нам пришли? Как вы узнали про пистолет?

— Я пришла поговорить с Натальей Викторовной о делах десятилетней давности, — мягко заверила я. — И ничего не знала про пистолет, пока вы мне сами о нем не рассказали. А что касается того, кому он был нужен… наверное, тому, кто сегодня утром застрелил предпринимателя Валентина Паршина. И в убийстве снова обвиняют младшего брата Ильи Алябьева.

— Что? — Алексей, моргая, уставился на меня. — Валю убили? Не может быть!

— Вы его знаете, — это был не вопрос, а утверждение. Я уже не сомневалась, что Светлана Паршина и есть та неприятная племянница, о которой говорила Наташа.

— Конечно, это же мой… господи, Наташиной племянницы муж, как это называется? Но почему вы раньше не сказали? И почему Света нам не позвонила? Мы, конечно, не очень близки, но Валя мне нравился, славный парень… Вы говорите, его убил брат Ильи? Не понимаю, зачем? Нет, не могу поверить. Я сейчас позвоню… надо позвонить Кате, Наташиной сестре. Но вы уверены, что его убил этот парень?

— Лично я в этом очень сомневаюсь. А вот следователь уверен, и не в последнюю очередь потому, что Паршина застрелили из пистолета Ильи Алябьева.

— Почему? В смысле, почему вы сомневаетесь?

— Именно потому, что Паршин убит из пистолета Ильи. Подумайте сами, как пистолет мог попасть Ивану Алябьеву? Он знал, что пистолет у вас? Бывал в вашем доме? Знал про сейф?

Алексей не стал отвечать на мои вопросы. Он прошелся по комнате, взял с дивана коробку, закрыл ее и убрал в сейф. Запер его, повесил ключ на место и вернул на полку книги. Подровнял ряд и только тогда повернулся ко мне.

— Так, я все понял. Уходите. Я не хочу больше с вами разговаривать. Мне вообще не надо было с вами встречаться, это все сентиментальная глупость. А теперь получается, я могу оказаться под подозрением, как убийца собственного… кем он мне там приходится? Спасибо, не хочу.

— Но Илья Алябьев…

— Сейчас никому уже не интересно, застрелился Илья сам или его убили, — перебил меня Алексей. — В общем, так: я вам ничего не рассказывал, вы ничего не слышали. Илью Алябьева я никогда в жизни не видел, ни живого, ни мертвого, его братца младшего не знаю, и его проблемы меня не касаются. Пистолета у меня никакого никогда не было, все, что я говорил, я выдумал. Глупо, конечно, но захотелось, знаете, поразвлечься. Ха-ха, смешно, правда?

— Нет. — Мне действительно было жаль этого человека. — Совсем не смешно.

— Значит, у вас нет чувства юмора, — скривился он. — Забудьте обо всем. Я уже забыл. Ничего не было, понимаете, ни-че-го! Я не хочу вмешиваться в уголовные дела, тем более сейчас. Уходите, и я надеюсь, что мы никогда больше не встретимся.

Я не стала спорить с Макаровым — мне было достаточно того, что я от него уже узнала. Что же касается проблем, которые ожидают Алексея в самом ближайшем будущем… увы, тут от меня мало что зависит. Конечно, в день убийства Ильи Алябьева он был на десять лет моложе, но ведь и не мальчишка же! И он прекрасно понимал, что хватать руками оружие, из которого только что убит человек, — это глупость, а уносить его — преступление, обозначенное в Уголовном кодексе. Надо будет посмотреть, кстати, по какой статье проходят его действия: кража или осуществление препятствия следственным действиям. И какой там срок давности. И попросить Ниночку, чтобы адвоката посоветовала толкового. Мужику и так тяжело, а тут еще всплыла старая уголовная история. Хотя Макаров уже раскаялся в своей откровенности, я искренне хотела помочь ему.

Зазвонил сотовый, и я улыбнулась. Спорим, это Гошка, проверяет — все ли у меня нормально?

— Ты как, Ритка? Все нормально?

Ну, что я говорила? Все-таки мужчины — такие предсказуемые существа!

— Более чем нормально, — заверила я. — А у тебя что?

— Дубль-пусто, — кисло откликнулся напарник. — Паршина нагло объявила, что ни в какой банк она не собиралась, а про то, что Алябьев и ее муж встречу назначили, впервые слышит. Муж, дескать, ничего такого ей не говорил. А с остальным народом еще хуже — чем дальше, тем больше все путаются: кто где был, кто что слышал и кто кого в какое время видел. Кто полицию вызвал, так и неизвестно, никто не признается. Не иначе, святой дух звоночек сделал.

— Ничего, зато я сегодня счастливый билетик вытянула! Гоша, Паршина убила его собственная вдова… в смысле жена… то есть теперь она все равно вдова… В общем, это Светлана, сто процентов!

— Даже так? — судя по тону, мой энтузиазм Гошку не вдохновил. — А с чего вдруг такая уверенность? Или это тебе первая любовь Ильи Алябьева по секрету нашептала?

— Не она, а ее муж! — Я быстро передала суть разговора с Макаровым.

— И пистолета в коробке нет, — повторил Гошка, когда я закончила. — Хм. Действительно, похоже, что это работа милейшей Светланы Падл овны.

— А я о чем! Гошка, как ты думаешь, может, мне Стрешневу прямо сейчас позвонить? Ясно же, что Алябьева нужно отпускать!

— Это тебе ясно. У Стрешнева сейчас имеется преступник, взятый при теплом трупе, оружии и массе свидетелей, а ты что ему предлагаешь? Фантастическую историю про злую жену и пистолет в сейфе у родственников?

— Ничего не фантастическую, а очень даже логичную! — обиделась я. — И если хорошо все продумать и правильно Володе объяснить, то он с нами согласится.

— Ключевые слова здесь — хорошо все продумать. Поэтому сейчас звони не Стрешневу, а шефу, подбрось и ему пищу для размышлений. И сама думай, не ленись! А завтра с утреца соберемся и сочиним, как нам эту дамочку прищучить.

— Слушаюсь! — Я отключилась и немедленно перезвонила Александру Сергеевичу.

Шеф выслушал мое сообщение более заинтересованно.

— Теперь все встает на свои места. Но Гоша прав, против Паршиной у нас только косвенные улики. Да и те… а Макаров, сама говоришь, от всех своих слов уже отказался.

— У меня запись есть, — напомнила я.

— Ри-и-та, — укоризненно прогудел шеф.

Запись, сделанная частным лицом без соблюдения формальных процедур, следователя, конечно, заинтересует, но ни один суд ее к рассмотрению не примет — мне это было известно не хуже, чем самому Баринову. Поэтому я поторопилась объяснить:

— Я имею в виду, что мы-то знаем, как все было.

— Предполагаем, — уточнил он.

— Предполагаем, — послушно согласилась я. — И если как-то вывести Паршину из равновесия и заставить совершить ошибку… а тогда и прищучить!

— Идеи есть?

— Пока нет. Но я подумаю.

— Хорошо, поезжай домой, думай. Время есть, весь вечер впереди.

На спокойный вечер, посвященный размышлениям «Как прищучить Светлану Паршину», я, сами понимаете, не рассчитывала. Я верила в сестру — она девушка энергичная, она придумает, чем меня занять. Но, когда мама открыла мне дверь, голоса нашей невесты я не услышала.

— Что так тихо? — спросила я почти испуганно. — Где Маринка?

— Она с Борисом поехала приглашения развозить. Вернется поздно.

Прежде чем я обрадовалась, мама все испортила:

— Быстренько ужинай и присоединяйся к нам с папой — Марина нам домашнее задание оставила. Нужно посчитать: сколько каких продуктов заказывать, чтобы гости голодными не остались и чтобы не выбрасывать потом тонну остатков. Твои математические способности нам просто необходимы — мы с папой уже окончательно запутались.

— О нет! — простонала я. — Клянусь, если я когда-нибудь соберусь замуж, у меня свадьбы не будет!

Утреннее совещание началось без разгона. Прежде всего, мы очень внимательно прослушали запись откровений Алексея Макарова, потом обсудили их, убеждая друг друга в том, что, кроме любимой жены Светланы, застрелить Валентина Паршина было просто некому. Окончательную точку поставила Ниночка, которая сообщила:

— Я тут запустила свободный поиск по фамилиям наших действующих лиц. В основном, конечно, как в сказке, невод то с тиной, то с травою морскою. Но есть и кое-что интересное. Вот, посмотрите. — Она разложила на столе несколько листов с распечатками. — Через год после свадьбы Валентин Паршин оформил завещание, где все свое движимое и недвижимое имущество отписал супруге Светлане. А два месяца назад он назначил ее же своим заместителем, с правом финансовой подписи.

— То есть в данный момент дамочке принадлежит все, нажитое непосильным трудом супруга, плюс контроль над фирмой и минус сам супруг, — посчитал на пальцах Гошка. — При этом бывший партнер супруга глухо сидит в тюрьме и никаких неприятных вопросов насчет спорной собственности не задает. А сама мадам Паршина может рассчитывать на всеобщее сочувствие. Партия разыграна идеально!

— Но как она узнала про пистолет Алябьева? — спросила Нина.

— Я думаю, Светлана не подозревала, что это тот самый, из которого был убит Илья. Скорее всего, она обнаружила пистолет случайно, еще в те времена, когда часто бывала в доме тетки.

У Макарова не сейф, а так, коробочка. Не особенно замаскирован, и ключ рядышком висит. По принципу: случайный человек не наткнется, а от своих, домашних, нет смысла прятать. Любопытная девчонка вполне могла заглянуть — проверить, нет ли чего интересного?

— Обнаружила давно, а когда ей понадобился пистолет — вспомнила. Навестила больную тетю, улучила момент, открыла сейф. — Шеф вопросительно посмотрел на меня: — Я правильно понимаю, Рита, много времени на это не требуется?

— Двух минут хватит.

— Но какова дамочка! — восхитился Гошка. — Я уж не говорю о том, какая она актриса, сам слезы утирал, глядя на страдания молодой вдовы. Я про то — как все подготовлено! Это ведь надо было с ювелирной точностью рассчитать! Алябьев вошел через минуту после того, как она мужа застрелила, не больше!

— Ничего особенного, — возразила Нина. — Ты сам говорил, что окна ее кабинета выходят на стоянку. Паршина прекрасно видела, как Алябьев подъехал, как вышел из машины. И у нее было достаточно времени, чтобы пройти через внутреннюю дверь из своего кабинета в соседний, выстрелить, бросить пистолет на пол, вернуться к себе, закрыть дверь и еще рюмку водки выпить.

Я согласно кивала в такт перечислению, но на последнем пункте затормозила.

— А водку зачем?

— Для успокоения нервной системы. Что ты думаешь, это так просто в живого человека пулю всадить? Тем более какой-никакой, а муж.

— Так все и было, сто процентов! — подтвердил Гошка. — Только перед этим она еще полицию вызвала, чтобы они успели приехать и Алябьева скрутить, пока он не опомнился.

— И что нам теперь делать? — Я посмотрела на Нину, на Гошку и остановила взгляд на Александре Сергеевиче. — Мы знаем, что Светлана Паршина убила мужа, и знаем, как она это сделала. Но если Паршина будет стоять на своем: ни про какой пистолет ничего не знаю, тетку навестила из родственных чувств, ни в какие сейфы не лазила и вообще не понимаю, в чем меня, бедную вдову, можно обвинять? Нервы у дамочки крепкие, а прямых улик у нас нет.

— Улик нет… — Баринов, не поднимая глаз, заштриховывал сложную геометрическую фигуру, которую успел нарисовать. — Ладно, про то, чего мы сделать не можем, ты очень убедительно рассказала. А как насчет предложений?

— Мы тут с Гошей подумали, — я оглянулась на напарника, — и решили, что нужно провести следственный эксперимент, на месте преступления.

— Самый простой и очевидный путь, — добавил Гошка. — И самый эффективный.

— Повторить ситуацию? — Нина закрыла блокнот, в котором делала записи, и постучала корешком по ладони. — Если аккуратно все проделать и внимательно смотреть… а что, может, и сыграть. Или дамочка глупость какую сотворит, или вылезет такое несоответствие, которое Володя не сможет игнорировать.

— Значит, следственный эксперимент, — подвел итог шеф и потянулся к телефону.

Вчера, когда мы с Гошей посетили фирму «Гефест», мы тщательно осмотрели и кабинет Валентина Паршина. Не упомянула я об этом только потому, что ничего интересного обнаружить нам не удалось, а рассказывать, как выглядит обычный, ничем не примечательный кабинет, — какой смысл?

Но сейчас я все-таки опишу его — чтобы вы могли представить себе место действия. Итак, кабинет, как я уже сказала, совершенно обычный. На полу простой серый линолеум, стены выкрашены бледно-голубой водоэмульсионной краской, простые жалюзи на окне — модного дизайнера сюда не приглашали. У окна двухтумбовый рабочий стол, за столом удобное офисное кресло, а у стены напротив, рядом с дверью в коридор, — высокий стеллаж. На верхней полке расставлены какие-то сувениры и безделушки, на всех остальных — папки с документами и технические справочники. Около третьей стены расположился кожаный диван с двумя подушками-валиками у подлокотников и такое же кресло. Точно напротив кресла находится дверь, ведущая в «апартаменты» госпожи Паршиной.

На столе все осталось так, как было вчера, в день убийства. На одном углу — несколько цветных пластиковых папок, на другом — вазочка с солеными орешками и бутылка воды, в центре — какие-то бумаги, исчерканные синим карандашом. Кроме того, на столе красовался большой бронзовый лев. В передних лапах лев держал стаканчики для ручек, пасть служила дыроколом, у передних ног были закреплены лоточки для мелочей, а хвост изогнут так, чтобы держать стопку бумаги для заметок. Очень эффектная зверюга.

В «Гефесте» нас ждали (как вежливые люди, мы позвонили и предупредили, что приедем), но совершенно нам не обрадовались. Сотрудники, которые только-только начали входить в рабочий ритм, смотрели с недоумением, а Светлана Павловна была откровенно раздражена.

— Я не понимаю, о каком следственном эксперименте вы говорите, зачем это нужно? Иван убил моего мужа и его арестовали! Что вам еще непонятно?

— Светлана Павловна, вы не волнуйтесь, пожалуйста, — неубедительно бубнил в ответ Стрешнев, отводя глаза в сторону. — Это рабочий момент, рядовые следственные действия…

— Ваши следственные действия, — зло отмахнулась Паршина и повернулась к Гошке, который осматривал стол покойного Валентина: — Ну что вы тут бродите? Что вы тут все руками хватаете? Это рабочий стол моего мужа и на нем лежат рабочие документы! К вам это никакого отношения не имеет!

Гошка вовсе не бродил — как только мы вошли в кабинет, он сразу, целеустремленно двинулся к столу и все время, пока Светлана Павловна выясняла отношения со Стрешневым, даже шага в сторону не сделал. И уж конечно, напарник ничего не хватал руками. Тем не менее он не стал спорить с расстроенной женщиной — вежливо извинился, отошел к окну и уставился на автостоянку.

— Что вы там… — начала было Паршина, но не договорила. Снова махнула рукой, теперь уже в сторону Гоши, резко развернулась на каблучках, подошла к дивану и села, откинувшись на мягкую кожаную спинку и положив руку на подушку-валик.

— Только из уважения к вам, — прошипел Володя Баринову. — Не думайте, что меня бредовые идеи этой парочки убедили. Только из уважения к вам, Александр Сергеевич, я согласился на это представление!

— И на том спасибо. — Шеф рассеянно разглядывал кабинет.

— Хочешь сказать, что нам с Гошкой ты не доверяешь? — шепотом обиделась я.

— Это не вопрос веры, это разумный взгляд на жизнь. Если я имею под замком реального убийцу, зачем мне нужно еще кого-то искать? — Володя откашлялся и громко объявил: — Думаю, можно начинать!

Александр Сергеевич воспринял эти слова как предложение присесть: он опустился в кресло и, положив ногу на ногу, приготовился наблюдать. Гошка повернулся и присел на подоконник, а я, держа наготове большую матерчатую сумку, подошла поближе к Стрешневу.

Володя натянул резиновые перчатки и достал из портфеля прозрачный пакет, в котором лежал пистолет. Паршина слабо ахнула и почему-то поджала ноги. Я извлекла из сумки кожаную подушку-валик, почти точную копию той, в которую сейчас нервно вцепилась Светлана Павловна, и протянула Володе.

— Спасибо. — Стрешнев взял подушку, прижал к ней пистолет и выстрелил.

Паршина взвизгнула, зажмурилась, закрыла уши руками и даже немного сползла по гладкой спинке дивана. Проделала она все это с изяществом профессиональной балерины, только проникновенной музыки Сен-Санса не хватало. Увы, на изящные страдания молодой вдовы никто не обратил внимания — нас интересовала подушка.

— Выходного отверстия нет, — объявил Володя и обернулся на легкий скрип открывающейся двери.

— Светлана Павловна, вы опять прибор уронили? — спросила секретарша, заходя в кабинет. Ей никто не ответил. Альбина Александровна посмотрела на стол, потом на Паршину, съежившуюся на диване, и неловко попятилась: — Извините, я не хотела мешать…

— Минуточку! — Володя поднял руку, и она замерла на месте. — Вы какой прибор имеете в виду?

— Так лев же. — Секретарша указала на бронзового зверя на столе. — Раньше он крепко стоял, а сейчас, наверное, что-то в подставке нарушилось. Я шум услышала и подумала, что этот лев снова упал. Но раз стоит… наверное, мне показалось.

Не поворачиваясь к нам спиной, секретарша сделала еще шажок к двери, и снова Стрешнев остановил ее:

— Он у вас уже падал, этот лев?

— Не у меня, у Светланы Павловны. На прошлой неделе она его задела… ручки по всему полу раскатились.

— Понятно. — Володя несколько секунд гипнотизировал смущенную секретаршу, потом перевел взгляд на Паршину. Светлана Павловна уже не напоминала умирающего лебедя, она была в ярости и не пыталась этого скрывать.

— Что вы нам морочите голову этим львом! — рявкнула она. — Идите займитесь делом! Когда вы понадобитесь, я вызову!

— Минуточку! — снова поднял руку Володя, и секретарша, дернувшаяся было к двери, остановилась, испуганно глядя то на него, то на Паршину. — Вы, Альбина Александровна, со своего рабочего места не отлучайтесь, пожалуйста, — попросил Стрешнев. Потом обернулся ко мне и приказал: — Рита, ты тоже выйди.

Секретарша кивнула, но продолжала топтаться на пороге. Я подошла к ней, взяла за руку и вывела в приемную. Альбина Александровна, не дойдя до своего места, рухнула на ближайший стул и потерла виски:

— Господи, что происходит? Я ничего не понимаю.

— Ничего особенного. — Я не сводила напряженного взгляда с закрывшейся за нами двери. — Проводится следственный эксперимент.

— То есть все в порядке? Хотя о чем я говорю, какой может быть порядок при таких делах?

Словно в ответ, из кабинета донесся грохот. Секретарша подпрыгнула, да и я, хотя и ждала чего-то подобного, тоже вздрогнула.

— Господи, что там еще случилось? — Альбина Александровна вскочила со стула и сделала шаг в сторону кабинета.

— Снова прибор уронили? — предположила я небрежно.

— Что вы, совсем другой звук. — Она попыталась обойти меня и тут же попятилась. — Ой, наверное, мне нельзя туда. Мне сказали, на месте быть.

— Теперь можно. — Я снова взяла ее за руку и, не обращая внимания на слабое сопротивление, потащила за собой. — Ну, что я говорила? Действительно, это прибор так грохнул!

— Но звук совсем другой был, — повторила секретарша, растерянно глядя на лежащего на боку бронзового монстра и рассыпанные по полу ручки.

Меня лев интересовал мало, я сосредоточилась на госпоже Паршиной. Когда мы с секретаршей выходили в приемную, Светлана Павловна была на грани взрыва, и я не сомневалась, что сейчас этот взрыв произойдет. Но я ошиблась. Паршина сумела взять себя в руки и сидела на диване все в той же, расслабленной позе, глядя на Стрешнева с нескрываемым отвращением.

— Может быть, вы объясните, — язвительно поинтересовалась она, — что означает эта нелепая демонстрация?

— Конечно, объясню! — Неловкость, которую Володя испытывал поначалу, испарилась, и теперь он был, как обычно, оживлен и жизнерадостен. — Рита, ну-ка проверь!

Я подошла к дивану и взяла в руки подушку. Внимательно осмотрела ее, отрицательно качнула головой и бросила на место. Потом, не затрудняя себя формальной вежливостью, выдернула из-под руки Паршиной второй кожаный валик. Медленно повернула и облегченно выдохнула, увидев небольшую круглую дырочку с опаленными краями.

— Вот, — я протянула подушку Стрешневу. — Есть.

— Прекрасно, — мурлыкнул Володя, — именно то, что требовалось. Светлана Павловна, будьте любезны, — он сунул подушку под нос Паршиной, — объясните, откуда эта дырочка?

— Понятия не имею. — Она брезгливо отодвинулась. — Это старый диван, может, его мыши погрызли?

— Или клопы? — предположение донеслось с галерки, то есть с подоконника.

Паршина бросила на Гошку взгляд, от которого более нервный субъект запросто превратился бы в упомянутое насекомое. К счастью, на моего напарника взгляды не действуют, до него и хорошей дубиной не каждый раз достучишься.

— А хоть бы и клопы! Я давно собиралась эту рухлядь выкинуть, жаль, не успела!

— Действительно, есть о чем пожалеть, — сочувственно покивал Стрешнев. — Видите ли, Светлана Павловна, тут такое дело получается: дырка, которую вы, уважаемая, мышам да клопам приписываете, дырка эта осталась после выстрела в упор. Можете мне на слово поверить, а можете у Александра Сергеевича спросить, он в таких делах разбирается — опыт, знаете ли…

Баринов слегка наклонил голову, то ли благодаря за лестные слова, то ли подтверждая, что дырка на подушке — след выстрела. Впрочем, Паршина в его сторону даже не взглянула.

— Меня совершенно не интересует, кто из вас в чем разбирается, — перебила она. — И у меня нет привычки разглядывать дыры на всяком старье. Если вам больше нечего мне… — Она начала приподниматься с дивана, но теперь уже Володя не дал ей договорить:

— Минуточку, Светлана Павловна, одну минуточку. — Неожиданно он засюсюкал, словно малышу объяснял: — Дырочка в подушечке этой только одна. Значит, и пулечка никуда не улетела, а там, внутри подушечки, находится! И если эта пулечка идентична той, что убила муженька вашего. — Володе надоело валять дурака, и он заговорил нормально: — А баллистическая экспертиза эту идентичность без проблем установит, опять-таки, можете поверить мне на слово! И тогда нам останется ответить только на один вопрос — кто и зачем выстрелил в подушку?

Паршина все-таки поднялась с дивана и, глядя Стрешневу в глаза, отчеканила:

— Спросите у Ивана. Это он стрелял в моего мужа! Что вы ко мне прицепились с этой подушкой?

— И у него спросим, — согласился Володя. — Но тут вот какая нестыковочка получается: вы вчера показали, что слышали один выстрел, так? Паршина не ответила, и он продолжил:

— Алябьев зашел, выстрелил в вашего супруга — один выстрел, как вы и сказали — и тут же его, душегуба, повязали. Так?

Губы Светланы Павловны еле заметно шевельнулись, но она снова не издала ни звука. Володя нахмурился и спросил уже строже:

— Сколько было выстрелов?

— Я… не помню, — с заметным усилием ответила Паршина. — Это был такой стресс… когда я увидела, что Валя на полу, весь в крови… неужели я могла в это время выстрелы считать? Да я и не поняла тогда, что это выстрелы были, просто услышала странный шум и зашла посмотреть. И увидела, увидела…

Она всхлипнула и покачнулась. Поскольку Стрешнев не сделал попытки поддержать ее, Светлана Павловна сделала шаг назад, прижала ладони к лицу и, захлебнувшись рыданиями, рухнула на диван.

— Да что же это делается, да ведь ясно, что Иван моего Валю убил, да за что же мне такое несчастье, и откуда мне знать, сколько он стрелял, куда стрелял… может, Валечка мой загородиться хотел этой подушкой проклятой, спастись хотел… — Сдавленные причитания не произвели на Стрешнев никакого впечатления, и на всех остальных тоже. Я подумала, что напрасно Паршина бросается из стороны в сторону, это сильно портит впечатление. Ей бы выбрать один какой-то образ: либо сильная женщина, которую не сломить даже такому горю, как смерть горячо любимого супруга, либо безутешная, несчастная вдова, неспособная вести деловые разговоры. А так… она рыдает, а мы вежливо ждем, когда ей это надоест.

— Возможно, — скучным голосом согласился Володя, когда Паршина начала затихать. — Только тогда непонятно, кто стрелял на прошлой неделе? Или вы продолжаете утверждать, что это письменный прибор на пол свалился?

От дверей донеслось громкое «Ой!», и мы оглянулись. Бледная Альбина Александровна, вжимаясь спиной в косяк, с ужасом смотрела на свою начальницу.

— Да прекрати ты, дура! — Паршина вытерла ладонями мокрое лицо. — Ты что себе придумала? Это Алябьев убил Валентина, поняла?!

— П-поняла, — кивнула секретарша.

— А вот свидетелей запугивать не надо, — укоризненно покачал головой Стрешнев.

— Каких свидетелей? Ее здесь не было вчера утром, она ничего не видела и ничего не знает!

— Вчера не было. А на прошлой неделе… — Володя обернулся к секретарше и спросил ласково: — Альбина Александровна, когда этот лев упал?

— В сре-е… — Голос ее сорвался, но секретарша вдохнула поглубже и сумела выговорить: — В среду.

— Спасибо. — Стрешнев снова повернулся к Паршиной: — Так, может, и дыра в подушке в среду появилась, а? Светлана Павловна?

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — устало ответила Паршина. — Какие-то дырки, пули, экспертизы… Я не понимаю, какое отношение эта подушка имеет к смерти моего мужа.

— Самое прямое, — неожиданно подал голос Александр Сергеевич. — Рита, объясни, пожалуйста, Светлане Павловне.

— Что тут объяснять, — проворчала я. — Вон, даже Альбина Александровна все уже поняла.

Никакого прибора вы в среду не роняли, вы хотели проверить, будет ли выстрел слышен в других помещениях. Положили льва на пол, рассыпали карандаши, потом прижали пистолет к подушке и спустили курок. Результат проверки вас вполне устроил. Альбина Александровна, конечно, прибежала, но вы объяснили, что уронили прибор, и она поверила. А в других кабинетах народ ничего не услышал. Вы знали, что Алябьев договорился встретиться с вашим мужем, поэтому отправили секретаршу в налоговую инспекцию. Стоянка прекрасно видна из окна вашего кабинета, и когда вы увидели, что Алябьев приехал, то начали действовать. Позвонили в полицию, зашли в кабинет мужа, выстрелили в него, бросили пистолет на пол и вернулись к себе. А через пару минут распахнули дверь и устроили громкую истерику. Вы хотели, чтобы Ивана арестовали над трупом вашего мужа, чтобы никому и в голову не пришло сомневаться, кто убийца…

— Глупости! — Паршина резко встала с дивана и, демонстративно отвернувшись от меня, обратилась к Стрешневу: — Я не понимаю, почему я должна сидеть здесь и слушать этот бред. И зачем вы слушаете, я тоже не понимаю! А главное, я не понимаю, почему вы позволяете себе оскорблять меня нелепыми подозрениями! — Она снова повернулась ко мне и сорвалась на крик: — И перестаньте тыкать в меня этой подушкой! Вам нужно вытащить из тюрьмы Ивана, потому что он ваш клиент, но вы не сумеете свалить все на меня! И эта идиотская подушка вам не поможет!

— Подушка не поможет. А вот пистолет… это ведь вы стащили его из дома своей тети.

— Что? — Светлана Павловна побледнела. — Ка… какая тетя? Какой пистолет?

— Тот самый пистолет, из которого застрелился Илья Алябьев и который муж вашей тети забрал до того, как тело обнаружили. Чем сильно осложнил жизнь младшему брату покойного. — Напарнику надоело изображать молчаливого зрителя. — Впрочем, это старая история, а мы сейчас о том, как этот пистолет попал к вам. — Гоша обворожительно улыбнулся.

— В жизни не держала в руках никакого пистолета, — мгновенно отреагировала Паршина. — Все это исключительно ваши домыслы, и вы ничего не сможете доказать!

— Еще как сможем, — заверил Гоша. — Вы себе просто не представляете, как далеко вперед шагнула наука и каковы возможности экспертизы! Например, вы говорите, что не брали пистолет. И вам в голову не приходит, что на подкладке вашей сумочки наверняка остались следы оружейной смазки и экспертиза без проблем их обнаружит. Илья Алябьев, хоть и вышел в отставку, к оружию относился как профессиональный военный, значит, смазка обязательно должна присутствовать. А может, проверим прямо сейчас? Вас не затруднит принести сумочку и показать нам?

Он протянул руку, словно ожидал, что Светлана Павловна тут же вложит в нее сумочку. Паршина не пошевелилась, она стояла молча, кусая губы. Володя подошел к ней и тронул за плечо:

— Покажите, пожалуйста, сумочку.

— Хорошо. — Паршина опустила голову и повторила: — Хорошо. Сейчас я ее принесу.

Она медленно прошла в свой кабинет через внутреннюю дверь и аккуратно прикрыла ее за собой.

— Рита, быстро! — скомандовал Гошка.

Впрочем, я и сама сообразила — в два больших шага подошла к двери и распахнула ее. Светлана Павловна обернулась. Она действительно держала в руках сумочку, стояла на подоконнике и пыталась пропихнуть ее в узкую форточку.

Володя неторопливо подошел к Паршиной, молча протянул руку.

— Да…… в…… за……! — разразившись абсолютно непечатной тирадой, Светлана Павловна швырнула ему сумочку и спрыгнула с подоконника. Выпрямилась, расправила плечи и гордо заявила: — Все равно я ни о чем не жалею! Я три года была замужем за этим ничтожеством, и стать хозяйкой «Гефеста» — самая малая компенсация за эти годы! А вы… если бы не вы, у меня все получилось бы! Фирма была бы моей!

На следующий день, утром, в нашем офисе усердно трудилась только Ниночка. Она открывала файлы, сортировала данные, запускала поиск — принтер почти непрерывно гудел, выплевывая листы со списками, таблицами, загадочными схемами и графиками. Александр Сергеевич пару минут постоял рядом, посмотрел на экран, потрогал пальцем разогревшийся компьютер и скрылся в своем кабинете. Там он устроился в комфортном «клиентском кресле», обложился газетами и громко объявил, что в связи с успешным окончанием дела Алябьева он берет краткосрочный отпуск без отрыва от работы и собирается посвятить его повышению культурного уровня.

Мне отпуск, даже краткосрочный, не светил — в обязанности самой младшенькой входит составление отчетов по законченным делам, но я не торопилась приступать к этому, не слишком увлекательному, занятию. Сначала я навела порядок на столе и в ящиках, попутно изложив Гошке свое мнение о Светлане Паршиной (очень нелестное, надо сказать, мнение). Гоша со мной согласился. Потом я перекладывала скопившийся бумажный мусор в корзину и делилась своим мнением о роли женщины в российском бизнесе. Гоша нашел мои мысли вполне справедливыми. Я взяла влажную салфетку, протерла стол (не только свой, но и Гошкин, да и подоконник заодно) и объяснила, как мне видится развитие мировой экономики с учетом осложнений, вызываемых финансовым кризисом. Гоша слушал с интересом и не спорил. Я выкинула грязную салфетку, включила компьютер, чтобы, наконец, приняться за отчет, и обнаружила, что вместе с мусором выкинула кое-какие важные записи. Бумаги из корзины пришлось вытряхнуть на пол, потому что на столе места для них не хватало — вот еще одна загадка природы: почему всякий хлам, пока его не трогаешь, лежит компактно, а как только его пытаешься разобрать, мгновенно расползается, занимая всю доступную площадь и даже немного более? Я села рядом с неопрятной кучей и принялась за поиски, плюнув на головотяпство лидеров мировой финансовой системы и нудно сетуя на собственную бестолковость. Эта тема показалась напарнику скучной, и он перебил меня:

— Ритка, скажи честно, ты не хочешь отчет писать?

— Не хочу! — На мгновение у меня мелькнула шальная мысль, что в Гошке взыграло благородство и он сейчас предложит написать отчет сам… хоть половину отчета!

— Так плюнь на него, — великодушно предложил напарник. — День большой, успеешь. А пока устроим тренировочку, что-то ты у меня жирком стала обрастать!

М-да. Начало понравилось мне гораздо больше концовки. Отчет писать — удовольствие небольшое, но если бы вы знали, что Гошка понимает под определением «тренировочка»! Я успела взвизгнуть и встать на четвереньки, после чего была практически сметена могучим ураганом. Практически — потому что напарник поскользнулся на рассыпанных по полу бумагах, и я успела откатиться в сторону. Гошка прыгнул, рассчитывая взять меня на болевой, но я уже включилась в ритм и снова увернулась. Несколько дней назад мне пришла в голову интересная идея, я даже потренировалась немного, а сейчас, похоже, пришло время попробовать ее осуществить. И всего-то мне нужно — метр свободного пространства да две секунды времени. Места у меня достаточно, а время…

Я вскочила и швырнула в изготовившегося напарника стулом, выкраивая драгоценные секунды, потом с короткого разбега прыгнула на стенку, оттолкнулась, зацепилась рукой за верхушку шкафа, не слишком эстетично, но эффективно, дрыгнула ногами и взметнулась на шкаф, оставив противника стоять внизу, в обнимку со стулом.

— Э-э-э? — Не так часто я вижу Гошку по-настоящему растерянным. Жаль, фотоаппарата с собой нет — такая физиономия просто требует, чтобы ее увековечили! Вставить фотографию в рамочку и повесить над кроватью, любоваться перед сном. — Это что такое было? Ты зачем туда забралась?

— Тактическое отступление под давлением превосходящих сил противника, — с удовольствием объяснила я. — Здесь ты меня не достанешь, а я могу позвать на помощь. Заорать, например, или позвонить напарнику. Знаешь, он у меня какой крутой? Он тебя одной левой сделает! И дай мне еще одну салфетку — здесь пыли накопилось, протру заодно.

— Ты все уже штанами вытерла. — Гошка подал салфетку. — Сфотографировать тебя, что ли? Такой вид шикарный — Ритка, которую загнали на шкаф! Повесить в рамочке и любоваться!

— Гошка, я о том же самом подумала, — хихикнула я. — Что надо тебя сфотографировать! Жаль, ты снова такую физиономию состроить не сможешь.

— А ты меня еще раз удиви, — ухмыльнулся он и полез в стол за фотоаппаратом. Достать его Гошка не успел, по всем комнатам, словно тревожная сирена, пронесся вопль Ниночки:

— Е-е-е-сть!!!

Я свалилась со шкафа и, зажав в кулаке салфетку с повисшими на ней клочьями пыли, вылетела в приемную. Гошка, который, судя по короткому ругательству, прищемил руку ящиком стола, отстал от меня на долю секунды. Александр Сергеевич тоже встал в дверях кабинета, прижимая к груди смятую газету.

— Есть! — повторила нам сияющая Ниночка. И тут же смутилась: — А что у вас лица такие? Я немного слишком громко крикнула?

— Немного! — Я всплеснула руками и уронила салфетку. Подобрала ее, швырнула в мусорную корзинку и отряхнула руки. — Немного!

— Таких воплей я давно не слышал. — Гоша потер красную полосу на запястье.

И только Баринов высказался по делу:

— Что есть-то?

— Вот! — Нина потрясла стопкой распечаток. — Я же говорила, что где-то такое видела уже, только вспомнить никак не могла! А когда выяснили, что Илья Алябьев застрелился… в общем, вот, смотрите! Олег Сатинин, гендиректор фирмы «Европа-сервис», застрелился в своем кабинете две недели назад. Вот, положение тела совпадает и время смерти — поздний вечер, так же, как у Алябьева.

— И что? — Гошка посмотрел распечатки, но они не произвели на него впечатления. — Самоубийцы часто стреляются именно вечером. И положение тела тоже ни о чем не говорит. Сидит, грудью навалился на стол — вполне обычная поза. Это же физика, ее не обманешь.

— Некоторое совпадение, конечно, есть, — подтвердил шеф. — Но Гоша прав, сотни самоубийц стреляются поздним вечером, сидя за столом.

Я промолчала, хотя была согласна с мужчинами. А Нина засмеялась:

— Совпадение времени смерти, способа и позы — это только начало! А как вам понравится то, что юридический адрес фирмы «Европа-сервис» совпадает с юридическим адресом ныне не существующей фирмы «Иномарка»? — Она выдернула из стопки и шлепнула на стол очередной листок.

— Той самой, в которой работал начальником службы безопасности Илья Алябьев? — Гоша присел и взял листок в руки. — Да, это уже интересно.

— Кроме того, «Европа-сервис» занимается закупкой иномарок за рубежом и перепродажей их у нас, — дала справку Нина. — А покойный гендиректор Сатинин десять лет назад являлся единоличным владельцем фирмы «Иномарка». Как вам это?

— Очень интересно. — Александр Сергеевич тоже придвинул стул и сел. — Два одинаковых самоубийства, в одной фирме, но с разницей в десять лет? Наводит на определенные мысли.

— Наводит, — согласился Гошка. — С другой стороны, слишком давно дело было. И главное, кто платить будет?

Словно в ответ на его вопрос, дверь открылась, и вошел Иван Алябьев.

— Можно? Освободили меня, благодаря вам! Вот я и зашел, спасибо сказать и счет оплатить! Хотя мы о другом договаривались — но то, что вы для меня сделали, подороже будет!

Разумеется, мы все выразили приличествующую случаю радость и предложили клиенту выпить чашку чая. При этом я выразительно замигала Гошке, Гошка и Александр Сергеевич переглянулись, а Ниночка, у которой руки дрожали от сдерживаемого смеха, смахнула с подоконника чашку.

— К счастью, — сладко пропел Гоша (это была его чашка) и показал кулак почему-то мне.

— К счастью! — поддержал его Алябьев. — Ох, если бы вы знали, каким я себя счастливым чувствую! Я вам всю посуду переколотить готов!

— Спасибо, не стоит, — вежливо остановил его шеф.

Алябьев был заметно взвинчен: слишком громко говорил, слишком активно размахивал руками — мне показалось, что он успел немного выпить, и это был отнюдь не чай. Впрочем, кто бы его осудил? А Иван поставил себе стул в центре приемной, плюхнулся на него и продолжил:

— Нет, но Светка-то какова? Вот зараза — родного мужа пристрелить, и ради чего? Ну не любишь ты его, ну разведись! Так нет, муж ей не нужен был, а фирма нужна — такие дела! Это что, женщина, по-вашему? А ведь она мне по молодости нравилась! Не до того, чтобы жениться, конечно… она в девчонках красивая была и веселая. Вот так, жену и начинаешь ценить — Галка моя, хоть и не красавица, а как жена — чистое золото! И я в ней на сто процентов уверен… нет, на сто двадцать! Галка, что бы ни случилось, всегда за меня будет, хоть сейчас, хоть десять лет назад, всегда!

— Кстати, о том, что было десять лет назад. — Шеф деликатно кашлянул. — Вскрылись новые обстоятельства, касающиеся смерти вашего брата…

— Что? — веселый задор Алябьева мгновенно испарился. — Что вы узнали про Илью?

— Есть все основания считать. — Александр Сергеевич снова кашлянул, положил руку на стол и выбил пальцами легкую дробь. Нина протянула ему карандаш, и шеф, кивнув, зажал его в кулаке. — Есть основания считать, что ваш брат застрелился.

— Ерунда, — откликнулся Иван не задумываясь. — Илья никогда не сделал бы ничего подобного.

— Вы не можете этого знать, — возразила я. — У вашего брата наверняка были серьезные проблемы со здоровьем, три ранения даром не проходят. И служил он в горячих точках, это тоже на психику действует…

— Вы думайте, о чем говорите, — неприязненно перебил меня клиент. — У Ильи с мозгами все в порядке было и с психикой тоже. И на здоровье он не жаловался никогда.

— Я вовсе не хотела оскорбить вашего брата, — извинилась я. — Но согласитесь, проблем у него хватало.

— И в личной жизни тоже, — тихо подсказала Ниночка.

— Можно подумать, вы без проблем живете, — сердито повернулся к ней Иван. — У всех трудные времена бывают. А то, что у Ильи с его любовью не заладилось, — это тоже не повод.

— Что вы знаете про эту женщину? — спросил Гоша. Мой напарник, этот чемпион мира по нахальству и бестактности, умеет задавать нескромные вопросы с такой непередаваемой интонацией деловитого сочувствия, что людям и в голову не приходит обижаться.

— Что она была. И еще знаю, что она дрянь.

Мы с Гошей переглянулись, и напарник заступился за Наташу:

— Почему сразу дрянь? Может, она, наоборот, очень хорошая женщина.

— Не может. Илья был очень преданный человек, верный. А она несколько лет хвостом крутила — и нашим и вашим. Илья всю жизнь ее любил, а она даже на похороны не пришла.

— Она была на похоронах. — Я сомневалась, что имею право об этом рассказывать, но мне почему-то хотелось, чтобы Иван, хоть немного, улучшил свое мнение о Наталье. — Просто не стала подходить, побоялась. Она действительно любила вашего брата.

— Вы нашли ее? — Теперь карие глаза Алябьева требовательно смотрели на меня.

— А вы хотите с ней встретиться?

— Нет. Не хочу. Что она мне теперь… — Иван устало потер лоб и попросил: — Дайте попить чего-нибудь.

— Может, чай? — встрепенулась Ниночка.

— Лучше воды, холодной.

— Минералку? — Я сидела ближе всех к холодильнику, поэтому открыла дверцу, достала и показала Ивану бутылку.

Иван быстро, в три глотка, выпил полный стакан воды и вытер губы ладонью.

— Я понимаю, все, что вы говорите, имеет значение: и ранение, и служба, и любовь эта… но Илья не мог застрелиться. Не таким он был человеком, понимаете? Даже если бы совсем невыносимо стало, он бы все равно стиснул зубы и продолжал жить. Он так говорил, когда плохо было, тяжело — «ничего, стиснем зубы». И потом, я ведь тогда совсем сопляком был, Илья мне вместо отца и матери — какие бы вы там ему причины ни придумывали, он бы никогда меня не бросил. Тем более так: не попрощавшись, даже без записки! Вы можете говорить что угодно, но я не верю, что Илья застрелился.

— Да мы и не спорим. — Баринов задумчиво катал между ладонями карандаш. — На первый взгляд, самоубийство вашего брата выглядит так, что хоть в учебник вставляй в качестве примера. Но появились у нас некоторые сомнения. И вы сейчас эти сомнения подкрепили. Вполне вероятно, что мы имеем дело с убийством, замаскированным под самоубийство.

— Вы знаете, кто убийца? — Иван вскочил со стула.

— Разумеется, нет. Пока у нас есть только сомнения и некоторые мысли по поводу того, что могло произойти.

— Так разберитесь! Найдите этого гада! Что вам договор нужно, что ли? Я подпишу, нет проблем! Вы не понимаете, что это для меня значит! Я и тогда, десять лет назад, все бы отдал, лишь бы узнать, кто Илью убил, и сейчас готов!

— Все нам, положим, не понадобится. — Гошка встал и по-дружески похлопал его по плечу. — По счету заплатишь, и нормально будет.

— Если вы только найдете… — Алябьев схватил Гошину ладонь и стиснул ее обеими руками. — Если вы в этом деле разберетесь…

Он не договорил, оглянулся на скрип открывающейся двери.

— Общий привет! — бодро поздоровался Стрешнев. — Чайку нальете?

Физиономия Алябьева перекосилась. Он выпустил Гошину ладонь и сипло закончил:

— В общем, мы договорились. — Подошел к двери, обойдя Володю по широкой дуге, на пороге оглянулся и поднял вверх правую руку со сжатым кулаком: — Я на вас рассчитываю!

— Не любит мужик полицию, — усмехнулся Стрешнев, когда дверь за Иваном захлопнулась.

— Если бы тебя не по делу, за убийство загребли да в камере подержали, ты бы тоже не любил. — Я включила чайник и достала из холодильника колбасу. В понятие «попить чая» Володя автоматически включает: «съесть пару бутербродов».

— Так ведь выпустили, и даже извинились. — Стрешнев занял стул, на котором сидел Алябьев. — И потом, что значит не по делу? Не надо было пистолет лапать. А с такими уликами как его не арестовать?

— Хочешь сказать, что, если бы на пистолете отпечатков пальцев Алябьева не было бы, вы бы его отпустили? — наивно округлила глаза Нина.

— Зачем вы так, девочки? — обиделся Володя. — Я к вам, как к людям, последние новости рассказать, а вы цепляетесь.

— Они больше не будут, — заверил его Александр Сергеевич. — Что за новости, рассказывай.

— Паршина призналась! Рассказала все, с момента зарождения идеи и до ее окончательного воплощения. Она, видите ли, такая умная, что очень долго замуж выйти не могла, по причине отсутствия в ее окружении достойных кандидатур. В конце концов, когда все вокруг уже переженились, решила, что на безрыбье ей и Валентин Паршин сгодится. Парень чуть не с детства в нее влюблен был, но ботаники нашу дамочку никогда не интересовали. А тут он приподнялся немного: собственный бизнес и доходы неплохие. Она и снизошла. Милейшая Светлана Павловна рассчитывала, что она, собственно, и начнет рулить фирмой, а супруг будет обретаться где-то на периферии, не особо утомляя ее своим присутствием. И представляете, как жестоко она просчиталась? Мужа почему-то оказалось слишком много, он все время приставал с какими-то нежностями и требовал исполнения супружеского долга. А отдавать бразды правления фирмой, наоборот, не торопился. И партнер-совладелец совершенно не горел желанием видеть ее в сплоченных рядах руководства. Три года мадам Паршина тихо зверела. Друзей-партнеров она, конечно, рассорила без проблем, но делить с Алябьевым имущество фирмы очень не хотелось, да и муж, чтоб он сгинул, продолжал глаза мозолить. Естественно, такие мысли не могли не получить своего логического завершения: а почему бы ему, мужу, действительно, не сгинуть? Тем более Светлана Павловна знала, что в квартире тетки в сейфе лежит пистолет. Она, оказывается, уже пару раз этот пистолет воровала, а потом потихоньку на место возвращала.

— Господи, зачем? Она что, серийный маньяк-убийца?

— Идиотка она, многосерийная, с манией величия. И пистолет из сейфа таскала просто так. Чтобы прогуляться по улицам с оружием в сумочке, почувствовать себя этакой супервумен. Счастье, что эта дура на шпану какую-нибудь во время этих прогулок ни разу не напоролась. В общем, где оружием раздобыться, она знала, план составила, по ее мнению, гениальный: одним махом избавиться и от муженька опостылевшего, и от партнера. И фирму, без всякой дележки, загрести. Прогнуть мужа, чтобы он документы на нее оформил, проблемы не составило, а дальше — чистая техника и расчет. Все так и было, как Ритка рассказывала. В прошлую среду Паршина задурила голову секретарше… интеллектуальный уровень сотрудников в этом «Гефесте» ниже плинтуса. Какие мозги надо иметь, чтобы принять выстрел за стук рассыпавшихся карандашей?

— Альбина Александровна — женщина умная, — заступился за секретаршу Гоша. — Просто она выстрелов раньше не слышала, вот и поверила Паршиной.

— Ладно, что нам секретаршу обсуждать, она не при делах. Паршина ее в налоговую отправила, чтобы свидетелей не было, а сама все чистенько провернула. Алябьев еще и за пистолет схватился, ей на радость.

— Положим, все это мы и сами знаем. Еще что-нибудь интересное она рассказывает?

— Записку Алябьеву в почтовый ящик тоже она подбросила, чтобы мужик задергался. Рассчитывала, что он на нервах глупостей наделает — скандал устроит или, еще лучше, драку. Но то, что Алябьев может в детективное агентство с этим письмом отправиться, дамочке в голову не пришло. Очень она господином Алябьевым по этому случаю недовольна. А уж что она про вас говорит… ребята, она очень нехорошо о вас отзывается.

— Это мы переживем. — Александр Сергеевич отодвинул чашку. — Ладно, Володя, спасибо тебе, конечно, что не поленился, зашел все это рассказать. Но нас сейчас другое интересует. Не подскажешь, делом Сатинина кто занимался?

— Это владелец «Европы-сервис»? Ну я, а что? Да там и дела не было, нормальное самоубийство, чистое. Работал мужик, работал, а потом однажды вечером закрылся у себя в кабинете и застрелился. Обычная история.

— А мотив?

— Да мало ли? Напряга не выдержал. Бизнесмен, по нашим временам, профессия нервная, вот они и стреляют то друг в друга, то в себя.

— Не нервная, а опасная, — поправил Гоша. — В списке опасных для жизни профессий, наверное, первым номером стоит.

— Первыми всегда шахтеры были…

— Подожди, я сейчас посмотрю. — Нина потянулась к мышке. — Интернет знает все, и список опасных профессий там есть. Ой, ребята, вы не поверите! На первом месте рыболовы, на втором лесорубы…

— Ерунда какая-то! Где ты смотришь?

— Самые опасные профессии по данным американских исследований.

— На что нам американцы? Ты в России смотри!

— А в России… сейчас… в России… вот! Точно, шахтеры на первом месте.

— А кто там еще?

— Водители, пожарные, МЧС, летчики, журналисты… бизнесменов нет.

— Неправильно. — Гоша махнул рукой, словно поставил на списке большой крест. — Я вам говорю, что бизнесмен среди опасных профессий в лидерах! Да у нас все дела по бизнесменам: Паршина застрелили, Сатинина застрелили…

— Сатинин застрелился сам, — перебил его Стрешнев. — Хотя ты прав, сути дела это не меняет.

— Володя, а у тебя никаких сомнений нет с этим самоубийством? — тихо спросил Баринов.

— У меня? Никаких. Жена его, правда, прохода не дает, рыдает, что не мог он застрелиться. Но это всегда так бывает. Наверное, сама же и довела мужика, а теперь виноватых ищет. А вы что, думаете, ему помог кто-нибудь? Зря. Самоубийство чистое, можете мне поверить.

— Мы верим, Володя, верим, — задумчиво ответил Баринов. — Но с супругой покойного, если ты не возражаешь, поговорим.

— Дело ваше. Над вами план по раскрытию преступлений не висит, а мне с психованными дамочками общаться некогда. Совсем она меня достала, караулит у дверей каждый день, скоро в окно придется лазить. Так что, если вы ее от меня отвлечете, я только спасибо скажу. Нина, ты мне позвони через часок, я до кабинета доберусь, адрес Сатинина в деле посмотрю.

— Я уже нашла, — скромно опустила глазки Ниночка. — Коттеджный поселок «Изумруд», четвертая линия, дом семь, так?

— Здорово! — восхитился Володя. — Вот бы наши службы так работали!

— Как туда добираться будем, до этого «Изумруда»? — Я подошла к карте города, которая украшала стену напротив Тошкиного стола. Ткнула пальцем в звездочку, отмечающую наш офис, потом отыскала поселок и поморщилась. — По проспекту Строителей нормально поедем, а как на Пархоменко свернем, там и застрянем. На прошлой неделе три снегопада было, наверняка там дорога не расчищена.

— Ты так думаешь? — Напарник накинул на шею шарф и потянулся за курткой.

— А ты нет? Коммунальщики в центре города еле справляются, что тогда говорить про окраины?

— Наивный ты человек, Ритка! Окраина, центр — какая разница? Дело не в месте, а в людях. В «Изумруде» и в прочих таких поселках живут средней руки бизнесмены, дельные мужики, которые на коммунальщиков надеяться не привыкли. Они дорогу к своему поселку сами расчищают.

— Что, прямо так, сами снег кидают? — не поверила я. Перед глазами встала сюрреалистическая картина: стройные ряды средней руки бизнесменов, в костюмах и галстуках, дружно машут совковыми лопатами.

— Зачем сами? Сами они только у себя на участке, для разминки, могут снежок погрести. Они просто сбрасываются и нанимают бульдозериста. Мужик пару раз на своем железном коне проедет, и никаких проблем!

Гошка не обманул. Действительно, к поселку вела прекрасно расчищенная дорога, которая в поселке же и заканчивалась, — дальше, в сторону дачных домиков, вела кривая, кое-как накатанная колея.

Мы свернули на короткую, поднимающуюся в гору улочку. За высокими глухими заборами стояли одинаковые двухэтажные дома. Не понимаю. Если я когда-нибудь разбогатею настолько, что задумаюсь о постройке собственного дома, то сразу попрошу господ архитекторов с типовыми проектами ко мне не приближаться. Я вовсе не имею в виду, что потребую спроектировать дворец, может, наоборот, мне приглянется избушка на курьих ножках, но жить в одном из таких домов-близнецов я точно не хочу!

Дом номер семь ничем не отличался от своих соседей, разве что забор у него был жизнерадостно-зеленым, а хозяева пятого и девятого предпочли более практичный серый цвет.

— Ничего местечко. — Гошка выбрался из машины и огляделся. — Летом, наверное, хорошо! А где тут у нас веревочка, за которую надо подергать, чтобы дверь открылась? — Он подошел к калитке и нажал на кнопку домофона. Несколько секунд тишины, потом женский голос, искаженный металлическим дребезжанием, спросил:

— Кто там?

— Добрый день. — Напарник немного повернулся влево и приподнял голову (по его разумению, именно там находилась камера). — Мы хотели бы поговорить с вдовой Олега Сатинина. Это касается обстоятельств его смерти.

— А что такое? — удивилась женщина. — Впрочем, заходите.

Замок щелкнул, и Гошка открыл калитку. Мы прошли по узкой (не прочищенной, а протоптанной тропинке) к крыльцу и поднялись по ступеням. Тяжелая металлическая дверь, выкрашенная все той же веселенькой зеленой краской, распахнулась сама.

— Заходите, — повторила женщина.

Гошка слегка подтолкнул меня вперед, намекая, что беседу с вдовой безвременно усопшего владельца фирмы «Европа-сервис» буду вести я. Ладно, почему бы и нет? Я потопала на крыльце, стряхивая снег с сапог, и вошла в просторный коридор. Гошка шагнул следом, аккуратно прикрыл за собой дверь и остановился за моим правым плечом.

— Добрый день. — Я вежливо улыбнулась, разглядывая женщину. Мне казалось, что жена Сатинина должна быть несколько моложе, а этой лет сорок, не меньше. Может, прислуга? Тоже нет, для прислуги слишком хорошо выглядит — нет сомнений, что эта дама постоянная клиентка фитнес-центра и салона красоты. Элегантный деловой костюм кремового цвета, высокие замшевые сапоги — в таких не месят снег на автобусных остановках, в таких сапожках садятся в машину в гараже при доме и выходят из нее только в подземном гараже торгового центра. Так кто же она? Хм, сначала не худо бы самим представиться. — Меня зовут Рита, а это Георгий. — Гошка слегка поклонился и шаркнул ножкой. — А вы?..

— Кира Сатинина, — нетерпеливо кивнула она. — Так какие у вас проблемы? Извините, у меня очень мало времени, я собираюсь уходить, поэтому в дом не приглашаю.

— Э-э… — Я покосилась на напарника. Надеюсь, что на моем лице недоумение отразилось не так явно. На безутешную вдову мадам Сатинина совсем не походила. — Видите ли, у нас появились некоторые вопросы по поводу смерти вашего супруга.

— Господи, какие еще вопросы? Я думала, что все формальности с самоубийством мужа уже решены.

И это та самая женщина, которая каждый день караулит Стрешнева у дверей и так его «достала», что Володька подумывает через окно на работу пробираться? Или я чего-то не понимаю?

— Простите. — Боюсь, мой голос прозвучал не слишком уверенно. — Но нам казалось, что вы… мы думали, что вы недовольны таким решением. Я имею в виду, что вы не верите в самоубийство.

— А почему я не должна верить? — Взгляд, который бросила на меня Сатинина, был весьма далек от дружеского. — Насколько я знаю, таким было ваше же официальное заключение.

— Мы не из полиции, — неловко уточнила я. — Мы сотрудники частного детективного агентства «Шиповник». И нам стало известно, что жена Сатинина не согласна признать его смерть самоубийством.

— Ах вот в чем дело. — Теперь ее взгляд был откровенно враждебным. — Вот что я вам скажу, милочка: я, конечно, не знаю, чего конкретно вы хотите добиться, но предупреждаю сразу, ничего у вас не получится. Женой Олега являюсь я, и только я. Законной женой, я подчеркиваю. А жили мы в последнее время вместе или нет и с кем он путался, это никого не интересует. Полиция считает, что муж застрелился, и я с этим согласна. А на то, что кричит эта шалава, мне наплевать. Сама же и довела его, наверное, надеялась лапу на его деньги наложить. Только ничего у нее не вышло. В нашей стране, слава богу, действуют законы о наследстве. Больше у вас вопросов нет?

У меня вопросов не было. У Гошки, судя по сопению за моим плечом, был один: как мы умудрились так опростоволоситься?

— Всего хорошего, — заключила Сатинина и указала нам на дверь.

Знаете, это очень неприятно, когда тебя вот так выставляют из дома. Мы с Гошкой молча спустились с крыльца, молча вышли на улицу и молча сели в машину. Первой заговорила я, когда «Изумруд» остался далеко позади.

— Какая неприятная женщина.

— М-да, — согласился напарник. — Похоже, мы ошиблись адресом. Явились к законной супруге, а надо было искать неизвестную нам шалаву. Какие будут предложения?

— Позвонить Нине, пусть разберется. Или позвонить Володе, у него спросить.

— Ага, а еще можно подъехать к дверям управления. — Гоша достал телефон. — Володька ведь жаловался, что она его караулит.

— Пробуем все три варианта, — нервно хихикнула я. — Интересно, какой сработает?

— Думаю, самый дурацкий, — ответил Гошка и продолжил уже в трубку: — Ниночка? Радость моя, а пошукай еще какой-нибудь адресок или телефончик подходящий. Особняк, куда ты нас отправила, занят официальной женой, а Стрешнева, судя по всему, достает другая женщина. Да-да, эту версия самоубийства вполне устраивает, и нам она совсем не обрадовалась. Да, Володе я сейчас тоже позвоню. Ха, до этого мы сами додумались, сейчас едем туда.

Он нажал на кнопку и усмехнулся:

— Ниночка предложила подъехать к управлению и там найти женщину, которая караулит Стрешнева.

— До этого мы сами додумались.

— Я так и сказал. Ладно, пункт второй нашего плана, звонок Стрешневу.

Гоша снова взялся за телефон:

— Володя, мы в «Изумруд» зря прокатались! Дамочка, которую мы в доме Сатинина обнаружили, законная его супруга, оспаривать версию самоубийства не собирается и с нами общаться не хочет. А ты с кем дело имел? Ага. Ну, посмотри. Хорошо, скоро будем.

— Что он сказал? — задала я совершенно не нужный вопрос.

— Что во взаимоотношения покойного Сатинина с женщинами особо не вникал: представилась женой, он ее женой и считал, тем более что дело ясное и разбираться нужды не было. Но мадам Сатинина номер два сейчас там, Володя не поленился, выглянул в окно и убедился, что она на месте, каблучками снег роет.

— А она не уйдет, пока мы подъедем? — забеспокоилась я. — Ищи ее потом…

— Уйдет, но не в неизвестном направлении, а к Стрешневу в кабинет. Володя сейчас скажет, чтобы ее пропустили.

Она сидела, скромно пристроившись на стуле в самом дальнем уголке, словно пряталась от Володи за большим сейфом. Жена (гражданская), точнее, вдова Олега Сатинина, она же шалава, она же — женщина, не допускающая даже мысли, что Сатинин добровольно ушел из жизни. Высокая, стройная блондинка поднялась со стула, когда мы с Гошей вошли в кабинет, и неуверенно шагнула нам навстречу. М-да, фигурка-то у нее модельная, ничего не скажешь, но лицо… замерзшая, заплаканная, глаза опухли, нос покраснел — фотографы не передерутся за право снимать такую красу.

Володя тоже поднялся из-за стола и быстро, размахивая руками, протараторил:

— Это Гоша, это Рита, это Лариса. Лариса, они готовы вас выслушать, ребята, она мечтает с вами поговорить. А теперь убирайтесь из моего кабинета, дайте, наконец, мне заняться делом!

— Спасибо, Володя, — кивнул Гоша и улыбнулся Ларисе особенной, специально для женщин на грани нервного срыва, улыбкой — улыбкой безупречного рыцаря в сияющих доспехах: — Я тоже считаю, что на нашей территории беседовать будет удобнее. Прошу!

Он протянул вперед руку, слегка согнутую в локте, и девушка вцепилась в нее, как кошка в спасительную ветку. Лариса смотрела на неизвестно откуда взявшегося рыцаря с надеждой и готова была идти за ним на край света.

— Зашугал ты девушку, — укорила я Стрешнева, когда напарник с Ларисой вышли из кабинета.

— Это еще кто кого зашугал. Подожди, она отдышится, соберется с силами и такую истерику закатит, что вам тоже небо с овчинку покажется.

— Пусть, нам не привыкать. Володя, но это ничего, что мы ее уводим? Ты не возражаешь?

— С чего вдруг?

— Ну-у, ты же следователь. Я думала, ты захочешь послушать, что она нам говорить будет.

— Спасибо большое за заботу, но я ее песни уже две недели слушаю и наизусть выучил. Развлекайтесь без меня, а я эту дамочку уже видеть не могу, у меня изжога начинается.

— Зачем тогда ты ее в кабинет позвал? Передал бы ей, что мы сейчас подъедем, подождала бы нас на улице пять минут.

— Зачем, зачем. — Стрешнев вернулся за стол, открыл какую-то папку и уткнулся в нее. — Чтобы погрелась немного и с мыслями собралась. Все, Ритка, сгинь уже, наконец, дай мне спокойно поработать!

Я догнала Гошку с Ларисой на лестнице, и на улицу мы вышли вместе. Около машины девушка снова схватила Гошу за рукав:

— Вы мне верите? Вы действительно хотите мне помочь? То есть не помочь, я понимаю, Олега не вернешь… но чтобы хоть не говорили, что это самоубийство!

— Конечно, мы вам верим. — Он успокаивающе похлопал Ларису по плечу и открыл ей заднюю дверцу. Дождался, пока она сядет, потом обошел машину и устроился за рулем.

— Мы хотим разобраться в этой истории. — Я села рядом с Ларисой. — Стрешнев что-нибудь вам о нас говорил?

— Только, что приедут люди из детективного агентства и что они интересуются смертью Олега.

— Правильно. Мы из детективного агентства «Шиповник», и нам показались странными обстоятельства смерти вашего… — я на мгновение замялась, потом решила пренебречь формальностями, — вашего мужа.

— Они не просто странные, они нелепые, невозможные. — Лариса расплакалась. — А мне никто не верит! Смотрят на меня, как на дурочку!

Гошка поймал мой взгляд в зеркальце заднего вида и выразительно шевельнул бровями. Дескать, приведи девушку в рабочее состояние, нам сейчас по делу разговаривать. От управления до крыльца нашего офиса ехать не больше десяти минут, и скажу, не хвастаясь: этого времени мне хватило, чтобы успокоить Ларису. Когда мы вошли в офис, она была готова к беседе с шефом. Гошка коротко представил их друг другу и скромно устроился на привычном стуле, я последовала его примеру.

— Итак, — Александр Сергеевич откинулся на спинку кресла и смотрел на Ларису, не скрывая сочувствия, — вы не верите в то, что Олег Юрьевич ушел из жизни добровольно. Нам версия самоубийства тоже кажется сомнительной. Но у нас это пока только подозрение, зыбкое и никакими достоверными фактами не подкрепленное. У вас, как я понимаю, есть какие-то более существенные основания?

— Я не знаю, какие факты вам нужны, — неожиданно сникла девушка. — Олег не убивал себя, не мог он этого сделать. И причин у него, чтобы там ни говорили, не бы… — Голос Ларисы сорвался, и она с трудом договорила: — Не было у него никаких причин.

— Угу. — Баринов привычно взял карандаш, выбил им по столешнице легкую дробь. — Знаете что, давайте вы нам расскажете всю историю с самого начала. Как вы с ним познакомились?

— Как все знакомятся. — Лариса всхлипнула и начала шарить в сумочке. — Подруга моя встречалась с одним таким, с бизнесменом, она меня и провела однажды на закрытую вечеринку. Подруга со своим давно разбежалась, а у нас с Олегом сладилось… я даже сама не ожидала. Он очень хороший человек был, Олег, хоть и старше меня намного.

Лариса продолжала безуспешно рыться в сумочке, и я протянула ей упаковку бумажных салфеток. Девушка благодарно кивнула и вытащила сразу две. Одной промокнула слезы, второй вытерла нос и попыталась улыбнуться.

— Да, хороший, и жили мы с ним очень хорошо. Конечно, он женат был, но я его с женой не разводила, они уже несколько лет врозь жили, до меня. А не разводились просто потому, что Олегу не хотелось на всякие формальности время тратить, да и не мешало ему, что он женат. Но когда мы с Олегом два года прожили, он сам сказал, что будет разводиться. Он хотел, чтобы мы поженились и чтобы дети были… Жена его рожать не хотела, а Олег мечтал о сыне! Чтобы наследник был, и фамилии, и делу.

Ну, и не только сын, конечно, Олег много детей хотел и говорил, что надо побыстрее этот вопрос, с разводом, решать. Он ведь уже в возрасте был, ему в прошлом году сорок шесть исполнилось, а детей не только родить, их на ноги поставить надо, образование дать. Олег говорил, что, когда ему семьдесят исполнится, он на пенсию уйдет, а фирму на старшего сына оставит… ну какое тут может быть самоубийство?! У Олега планы были, мечты, он еще много лет жить собирался!

Баринов слушал ее, время от времени поглядывая на нас с Гошкой. Я каждый раз согласно кивала — история, которую рассказывала нам Лариса, казалась мне правдивой, да и держалась девушка очень естественно. Гошка слегка кривил губы и поднимал бровь: дескать, рассказывает-то она хорошо и даже душещипательно, но верить в этот сериал я не обязан.

— А в тот день, когда ваш муж погиб? — спросил шеф (его нисколько не смущало, что Сатинин если и был мужем Ларисы, то только гражданским). — Ничего странного, необычного не произошло? Может, он вел себя не так, как всегда, нервничал?

— В том-то и дело, что ничего подобного! — Лариса прижала руки к груди, и ее сумочка упала на пол. — Все, ну буквально все, как обычно! Утром Олег уехал на работу, все нормально было, днем приехал, пообедал… я борщ сварила. Я очень хорошо борщ варю, и Олег всегда домой приезжал обедать. А вечером, сказал, в ресторан сходим. Мы редко дома сидели, почти каждый вечер или в ресторан, или в казино, или просто за город погулять. Вот и в тот день Олег сказал, что мы поедем в ресторан, ужинать. Сказал, что часам к восьми освободится, чтобы я готова была. Я собралась, до половины девятого ждала, а его все нет. Но тогда я еще не волновалась, у Олега иногда так бывало, что он задерживался. И он просил меня в таких случаях не звонить, чтобы я не отвлекала его. Я сначала хотела поехать в ресторан и подождать его там, а потом решила: лучше я за ним в офис заеду. Если Олег занят, то подожду, зато потом уже вместе в ресторан.

— В какое время вы в офис приехали, не помните?

— В девять, минут пять десятого. Вахтер очень недоволен был, что я ему телевизор смотреть помешала. Он меня вообще пускать не хотел, говорил, что все уже ушли и этажи на охрану сдали… Тут, понимаете, я уже начала беспокоиться. Звоню Олегу, а он трубку не берет. Я вахтера стала уговаривать, чтобы он меня пустил, кабинет проверить, а он все отказывался… такой неприятный дядька. Но я уже распсиховалась, кричать начала, ногами топать… Он мне милицией пригрозил, а я сказала, что сама сейчас милицию вызову и на него жалобу напишу. В общем, поднялись мы на третий этаж, он ключи с собой взял от всех дверей, открыл кабинет, а там…

Лариса закусила губу и замолчала. Я вышла в приемную, налила в высокий стакан минеральной воды, плеснула, не считая капли, валерьянки, вернулась в кабинет Баринова и протянула стакан.

— Спасибо. — Она выпила залпом, поставила стакан на край стола и продолжила тонким, ломким голоском: — Полицию, кажется, он вызвал, этот вахтер. Я не помню. Со мной что-то такое случилось… Главное, они сразу сказали: самоубийство. Да еще смотрели на меня так, словно это я Олега довела. А это неправда, у нас все хорошо было, как в сказке! Скорее уж эта ведьма, жена Олега, постаралась! Это она ему жить мешала и развод не давала — хотела, чтобы он фирму свою на нее переписал. Я ему один раз предложила согласиться — мне все равно было, мне не фирма была нужна, а он, Олег. Он тогда рассердился на меня, даже накричал. Сказал, что он все собственным горбом зарабатывал и делиться с ней не собирается, потому что она ему не помогала, а только нервы трепала! И сказал, что отступного она, конечно, получит, но на фирму пусть даже не думает рот разевать, а он разведется с ней, что бы она там ни выдумывала.

— По Семейному кодексу, имущество, нажитое в браке, в случае развода делится между супругами поровну. — Судя по направлению взгляда, Гошка поделился этой ценной информацией со стеллажом для документов.

— Да знаю я, — отмахнулась Лариса. — И я говорила Олегу, пусть подавится… только обидно теперь. Вот вы говорите, супруга. А она даже на кладбище не пришла, когда Олега хоронили. И знаете, почему? Потому что в это время, пока меня не было, она в дом заявилась, как хозяйка. Сказала домработнице, что все теперь принадлежит ей. Мастера привела, он новые замки врезал. Я с поминок вернулась — калитку открыть не могу. Начала звонить, думала — от мороза замок заело, а она мне по домофону велела убираться. Даже дверь не открыла. Хорошо, что Игорь тогда со мной приехал…

— Игорь?

— Игорь Ордынцев, начальник службы безопасности, очень хороший человек. И работник тоже, Олег его ценил. Знаете, ведь с перегоном иномарок всякое случается, но Игорь так хорошо дело поставил, что у фирмы никогда особых проблем не было.

Гошка встрепенулся, бросил взгляд на меня, на шефа и спросил, умело маскируя заинтересованность равнодушной небрежностью:

— Этот начальник службы безопасности, он давно с вашим мужем работает? Лет десять? Или больше?

— Не знаю. Десять лет назад я еще в седьмом классе училась и про фирму «Европа-сервис» не слышала. Когда мы с Олегом познакомились, Игорь там уже работал.

— И он, говорите, вместе с вами с поминок приехал?

— Да, Игорь рядом стоял, когда Кира отказалась меня впустить. Он меня тогда к маме отвез.

— Но как же вы теперь? — неловко спросила я. — Где вы живете?

— У мамы, как раньше. Тесновато, конечно: квартира двухкомнатная, а кроме нас еще брат с семьей. Они привыкли за эти годы, что я отдельно живу. Да и Олег маме никогда не нравился, она не верила, что женится он на мне. А теперь с утра до вечера только и слышу: «Мы тебе говорили! Мы тебя предупреждали!» Как будто Олег нарочно…

Лариса взяла стакан, заглянула в него и поставила на место.

— Еще воды? — предложила я.

Она отрицательно покачала головой и продолжила:

— Я потом еще раз приходила, просила хотя бы вещи отдать. А эта ведьма даже разговаривать не стала. Сказала только: «В этом доме ничего твоего нет». Да бог с ними, с вещами, хотя непонятно, что она с ними делать будет? Вы ее видели? На нее же ничего из моего просто не налезет. Разве что на помойку выкинет, из вредности. Но получилось, что у меня даже пустяка какого-нибудь на память об Олеге не осталось, даже фотографии общей. Знаете, такое странное ощущение: мы с Олегом счастливы были, мечтали о семье настоящей, о детях. А потом словно кто-то перечеркнул — раз и ничего нет. Ни семьи, ни детей, ни Олега. Нет, и уже никогда не будет. А тут еще они говорят: самоубийство! Да никогда я в это не поверю!

— Но пистолет у него был? — словно только сейчас об этом вспомнив, спросил Баринов.

— Был, конечно, большой такой, я не знаю, как он правильно называется. Олег еще столько намучился, пока разрешение на него выхлопотал, столько взяток занес в разные кабинеты! И то, если бы ему Игорь не помог, ничего бы не вышло. А у Игоря какие-то старые приятели есть в полиции, они и помогли договориться.

— Понятно. Ну, про Игоря вы нам уже рассказали, а как насчет остальных? Что за люди там работают?

— Да люди, как люди, обычные. Я в основном с Игорем общалась да с Михаилом Дмитриевичем, заместителем Олега. Он совсем старенький, хороший такой дедушка. И с Верой Николаевной, конечно, с секретаршей. Этой я не очень нравилась, но она мне никогда не грубила.

— В подробности своей деятельности муж вас посвящал?

— Вы насчет того, не было ли у него неприятностей на работе? В полиции тоже про это спрашивали. Случались, конечно, проблемы, как без них? Но ничего такого, с чем нельзя было справиться. Олег мне в подробностях, конечно, не рассказывал, но и не скрывал ничего. Когда полгода назад в Германии шофер в аварии погиб, я все знала и даже помогала немного. Тогда надо было и с немецкой полицией разбираться, и со страховкой решать, и организовать, чтобы тело домой доставили, и похороны… Нет, на работе все нормально было. Это и остальные подтверждают: Михаил Дмитриевич то же самое следователю сказал, и Игорь.

— А здоровье? На здоровье Олег Юрьевич не жаловался, по врачам не ходил?

— Нет. Олег не любил врачей. Были у него неприятности с печенью, но это еще до того, как мы встретились. Олег за своим здоровьем следил — зарядку делал, диету соблюдал, почти не пил и не курил совсем.

— Смотрите, что получается, Лариса. — Баринов выставил вперед ладонь с растопыренными пальцами. — Самоубийства без причины не бывает. И причины, как правило, самые простые. А у вашего мужа на работе все было в порядке. — Шеф загнул мизинец. — Со здоровьем, как вы утверждаете, тоже проблем не было. — Безымянный палец составил компанию мизинцу. — В семье…

— Неправда! — перебила его Лариса. — Следователь тоже мне так и сказал, что меньше надо было истерик мужику закатывать! А это неправда, я никогда Олегу истерики не закатывала! Да, я хотела за него замуж выйти, но я же не дура, понимаю, что такие дела быстро не делаются. Я Олега не торопила, я ведь думала, что у нас еще вся жизнь впереди. — Она снова всхлипнула. — Кто же знал, что все так сложится…

— То есть в семье тоже все было хорошо, — невозмутимо подвел итог Александр Сергеевич и загнул средний палец. — Получается, что не было у вашего мужа причины стреляться.

— Вы мне верите? — Лариса забыла про салфетки и по-детски вытерла щеки ладонями.

— Я же говорил, у нас тоже были сомнения, — хмуро напомнил Баринов. — Вопрос в том, есть ли еще лица, заинтересованные в том, чтобы выяснить правду? Кроме вас?

— Почему, кроме меня? — не поняла Лариса. — Зачем вам еще кто-то нужен? Или это из-за того, что я не жена Олегу?

— Это вопрос денег, — мягко объяснила я. — Работа сотрудников детективного агентства — удовольствие недешевое. А вас нельзя назвать богатой наследницей.

— Да, с деньгами у меня… — Девушка не договорила и махнула рукой. — Нет, все не так плохо, на жизнь хватит. Я на работу выхожу с начала февраля, уже договорилась. Снова в магазин вернусь, где раньше работала, так что с голоду не умру. Но сыщиков нанимать мне действительно не по карману.

Она наконец подняла с пола сумочку, зачем-то заглянула в нее, застегнула и снова поставила на пол. Задумчиво почесала щеку и вдруг хлопнула в ладоши:

— Есть! Будут у вас настоящие клиенты, с деньгами! Завтра же, с утра приведу! Вы только от своего слова не отказывайтесь, вы найдите того, кто Олега убил!

Кабинет у шефа небольшой, и всем собравшимся там было тесновато. Лариса выполнила обещание и привела клиентов с деньгами: на стуле, придвинутом к столу Баринова, сидел Михаил Дмитриевич, заместитель покойного Сатинина, — действительно, старенький дедушка, очень похожий на доктора Айболита. В кресле расположилась Кира Сатинина, а рядом с Гошей, у стены, присел Игорь Ордынцев, начальник службы безопасности фирмы «Европа-сервис». Это о нем Лариса сказала, что он хороший человек. Хороший человек и выглядел привлекательно: высокий рост, приятное лицо, немного грузноват, но движения плавные и четкие. Сама Лариса, не в силах сидеть спокойно, ерзала на стуле рядом со мной.

— Вот, я их привела! — торжествующе объявила она. — Они готовы нанять вас для расследования смерти Олега, осталось только обсудить условия!

— Готовы? — Баринов с сомнением обвел взглядом кислые физиономии. — Вы действительно хотите, чтобы расследование было проведено?

Представители фирмы «Европа-сервис» обменялись хмурыми взглядами, но рот никто так и не открыл.

— Конечно, они не хотят! — ответила за них Лариса. — Я их вынудила!

— Это был наглый шантаж, — не выдержала Кира Сатинина. — И я категорически против, так себе и запишите! Я вообще не понимаю, почему мы пошли на поводу у наглой девчонки!

— Потому что деваться некуда. И вам, Кира Андреевна, лучше помолчать. Вы от смерти Олега только выиграли: все вам досталось, и дом, и фирма! Я просто не могу не сомневаться — может, вы и ручку приложили?

— Идиотка, — прошипела Кира. — Сто раз тебе сказано, это было самоубийство!

— А я еще сто раз отвечу, что самоубийства не было! Это подстроено, неужели непонятно? Конечно, убийство полиции, хочешь — не хочешь, пришлось бы расследовать, а с самоубийством никаких проблем!

— Лариса, я тебя прошу. — Пожилой заместитель Сатинина, как всякий добрый дедушка, старался быть миротворцем. — Мы все понимаем, что ты расстроена, но не нужно говорить того, что ты сама не думаешь.

— А откуда вы знаете, что я думаю? — огрызнулась она. — Я, может, и про вас думаю: что-то вы с Кирой Андреевной слишком быстро спелись? Или у вас свой интерес имеется?

— Как тебе не стыдно! — задохнулся от обиды Михаил Дмитриевич.

— Наглая девчонка! — Кира, не вставая с кресла, немного наклонилась вперед. Хорошо, что она сидела далеко от Ларисы, иначе без пощечины бы не обошлось. Лариса, скорее всего, ответила бы, и получили бы мы, вместо делового совещания, вульгарную женскую драку. Впрочем, скандал и так разгорелся на славу: Михаил Дмитриевич громко возмущался, призывая Александра Сергеевича в свидетели, Кира шипела и фыркала, как кошка, а Лариса выдвигала все новые обвинения, одно нелепее и чудовищнее другого. Ордынцев в сваре не участвовал, слушал, щурился и молчал.

Гоша дружелюбно ткнул его кулаком в плечо:

— Что скажешь, «безопасность»? Ты сам, что по поводу смерти шефа думаешь? Есть смысл расследовать?

— Нет, — не задумываясь ответил Игорь. — Пустая трата времени и денег. Я уверен, что Олег Юрьевич покончил с собой.

— А мотив? Можете предложить?

В интонациях шефа чувствовалась явная, хотя и тщательно скрываемая неприязнь. Кроме меня и Гошки (напарник тоже покосился на Баринова и тут же перевел задумчивый, очень задумчивый взгляд на Ордынцева), ее никто не заметил. Странно — почему вдруг такая немилость? На первый взгляд дядечка вполне добропорядочный, даже симпатичный. Или потому, что поверил в самоубийство Сатинина?

— Нет. — На этот раз отрицание прозвучало не так решительно, начальник службы безопасности словно сомневался в своих словах. — Логичного, убедительного мотива у меня нет. Но мы с Олегом Юрьевичем не были закадычными друзьями. Проработали много лет вместе, это да, но я не могу сказать, что хорошо его знал.

— Кстати, сколько лет вы вместе проработали? — небрежно поинтересовался Гошка.

— В должности начальника безопасности — десять. А до этого четыре года был рядовым сотрудником. Я вас понимаю, кажется, я должен был знать о начальнике все. Увы. Олег Юрьевич был довольно замкнутым человеком. Но если я не могу предложить убедительного мотива, это не значит, что он не существует.

Хм. Пожалуй, симпатичный Игорь мне тоже перестает нравиться. Четырнадцать лет проработать в фирме, из них десять — начальником службы безопасности, то есть в непосредственной близости от Сатинина, и не почувствовать, что тот собирается застрелиться? Даже задним числом не вспомнить, не предположить, какая к тому могла быть причина? И при этом не иметь ни малейших сомнений, что дело идет именно о самоубийстве, несмотря на активные возражения Ларисы? Каким бы замкнутым ни был покойный Сатинин, со стороны начальника службы безопасности — это или полный непрофессионализм, или нежелание вникать в обстоятельства смерти главы фирмы.

— Впрочем мое мнение не имеет никакого значения, — Ордынцев несколько натянуто улыбнулся. — Мы явились сюда, чтобы вас нанять, и нам придется сделать это, потому что Лариса, — он дотянулся до девушки и дружеским жестом положил ладонь ей на плечо, — иначе не успокоится.

— Не успокоюсь! — подтвердила Лариса. — Я хочу знать правду, и я ее узнаю!

— Мне бы хотелось. — Баринов посмотрел на карандаш, который держал в руках, потрогал острый грифель и положил карандаш на стол. — Мне бы хотелось, чтобы у руководства фирмы было общее мнение по этому вопросу. Иначе работать будет сложно.

— Общее мнение есть, — хмуро заверил его Михаил Дмитриевич. — Мы все желаем, чтобы вы разобрались в этом деле. Лариса об этом позаботилась. И лично я очень рассчитываю, что вы найдете и представите ей неопровержимые доказательства того, что Олег Юрьевич застрелился. И мы, наконец…

В последний момент он сообразил, что откровенное «сможем забыть всю эту историю и заняться делом» прозвучит не совсем тактично, тем более в присутствии сразу двух вдов покойного, но не сумел придумать, как закончить фразу, и замолчал.

— А я считаю, что все это ваша работа, — неожиданно взорвалась Кира. — Ваша, ваша. — Для верности, она ткнула пальцем в сторону Баринова. — Вы хотите подзаработать на этом деле, вот и науськали на нас эту дуру, научили ее, как нам руки выкрутить!

— Меня не надо было науськивать! — обиделась Лариса. — А если я и дура, то только потому, что две недели потеряла в полиции, когда надо было сразу сюда идти! И мне совсем не трудно было придумать, как заставить вас сюда прийти, — у вас же у всех только одна болевая точка, карман! Только о нем вы думаете и только за него трясетесь!

— Лариса! — Лоб Михаила Дмитриевича покрылся красными пятнами. — Я понимаю и разделяю ваше горе, но вы не имеете права нас оскорблять!

— Ну-ну, зачем так грубо. — Игорь, наоборот, продолжал придерживаться роли снисходительного друга и слегка похлопал Ларису по плечу. — В конце концов, мы ведь все с вами согласились.

— Пошли на поводу у шантажистки, — поправила его Кира.

— Минуточку. — Баринов постучал карандашом по столу, привлекая общее внимание, а когда все замолчали, вежливо попросил: — Может, кто-нибудь объяснит мне, что происходит?

— Разве непонятно? — Михаил Дмитриевич бросил раздраженный взгляд почему-то на меня, хотя я как раз сидела тихо, как мышка. — Мы, все трое, считаем, что Олег Юрьевич покончил с собой и расследование его самоубийства — это, как сказал Игорь, пустая трата времени и денег. Тем более сейчас, из-за смерти Олега Юрьевича, очень много работы: Кире Андреевне нужно войти в курс дел, кое-какие документы надо переоформить, кроме того, контракты… в общем, полиция сделала заключение о самоубийстве, и мы не считали нужным заниматься этим делом снова. Но Лариса действительно выкрутила нам руки. Она пригрозила, что, если мы не явимся сюда и не подпишем с вами договор, она лично уведомит важнейших партнеров и клиентов фирмы о своих сомнениях. И не станет скрывать своих мыслей о том, результатом какого преступного сговора явилась эта смерть и какие преступные махинации проворачиваются под видом благополучной фирмы.

— То есть публично поставит под сомнение как репутации отдельных руководителей, так и фирмы в целом! — Судя по физиономии моего напарника, способ, к которому прибегла Лариса, вызвал у него восхищение.

Я тоже одобрительно кивнула — изящный ход. Простой и действенный.

— А в бизнесе как? — Михаил Дмитриевич уже не сердился, он жаловался. — Вы можете сколько угодно заниматься темными делишками, но пока об этом не заговорили вслух — никаких проблем не будет. Но даже самая добросовестная, самая прозрачная фирма, если пустить о ней парочку достаточно правдоподобных и темных слухов, не сумеет удержаться на плаву. Серьезные люди от таких фирм шарахаются, как от чумы.

— И как я раньше не догадалась? — Лариса явно была очень довольна собой. — Давно надо было это сделать, вместо того чтобы в полиции крыльцо слезами поливать!

— А я говорю, что на нее и на ее бредни надо наплевать и забыть! — снова вскипела Кира. — Ей никто не поверит!

— Зря надеешься! Я этих людей как-нибудь получше тебя знаю и знаю, кому, что и как нужно сказать!

— Она права, — словно от зубной боли, поморщился Михаил Дмитриевич. — С большинством наших партнеров Лариса знакома лично. У Олега Юрьевича была привычка обсуждать дела в неформальной обстановке. Он встречался с нужными людьми в ресторанах, в клубах и, естественно, в присутствии дам. Если Лариса начнет рассказывать им всякие ужасы, то у нас возникнут серьезные сложности. В конце концов, Олег Юрьевич действительно… — Он на мгновение запнулся, потом тихо закончил: — Действительно умер.

Почему-то именно после этих слов у всех присутствующих пропало желание ссориться. Даже Кира опустила голову, аккуратно промокнула глаза платочком и пробормотала:

— Да делайте вы, что хотите…

Обычно, когда начинается оформление договора, мы с Гошей выходим из кабинета, но сегодня, в порядке исключения, остались. О технических деталях договорились быстро, и, как только последняя подпись в документах была поставлена, Михаил Дмитриевич поднялся.

— Мне надо ехать, масса дел, и все срочные. Телефон мой у вас есть, если будут какие-то вопросы, пожалуйста, я всегда готов к сотрудничеству.

— Зачем откладывать? Вы не возражаете, если Гоша к вам присоединится?

— Я бы, может, и возразил, если бы в этом был смысл, — кисло улыбнулся заместитель директора. — Все равно придется разговаривать, так уж лучше раньше начать и раньше закончить. Кира Андреевна, вы с нами?

— Конечно. Это же теперь моя фирма. — Она стрельнула глазами в сторону Ларисы. — Нужно брать управление в свои руки. И я надеюсь, что ко мне со всякими нелепыми вопросами приставать не будут. У меня нет никакого желания обсуждать смерть мужа.

— А вам и сказать нечего, — холодно отозвалась Лариса. — Вы Олега больше года не видели. Что вы можете знать о его настроении и его делах?

Кира не удостоила соперницу ответом — задрала подбородок и молча промаршировала к дверям. Гоша и немного смущенный Михаил Дмитриевич последовали за ней.

— А я никуда не тороплюсь. — Ордынцев любезно улыбнулся Баринову. — Поговорим, коллега?

Вот, я же говорила, что не такой он приятный, этот спец по безопасности! Ладно, он Ларису всерьез не воспринимает, держится с ней так, словно она несмышленая девчонка! Но меня он тоже в упор не видит — Баринов ему коллега, а я, получается, так, мимо прогуливаюсь?

— Поговорим, — согласился Александр Сергеевич и перевел взгляд на Ларису: — Я вас попрошу подойти к нашему секретарю. Сядьте с ней и постарайтесь вспомнить все, что происходило в последнее время, перед смертью вашего супруга. Чем он был занят, куда ходил, с кем встречался, какое у него было настроение… как можно более подробно, по дням, а еще лучше по часам. А день его смерти — по минутам. Сумеете?

Лариса вскочила:

— Да я каждую секунду вспомню, если надо! Куда идти?

— Рита, проводи, пожалуйста, и возвращайся.

Я вывела Ларису в приемную и быстро передала Ниночке указания шефа. Баринов вежливо дождался меня и, только когда я мышкой скользнула на свое место, спросил у Ордынцева:

— Скажите, коллега, а зачем «Европе-сервис» собственная служба безопасности? Фирма ведь сравнительно небольшая.

— Так и наш отдел, в пропорции к фирме, тоже невелик, весь мой штат — два человека. Но совсем без службы безопасности нам нельзя. Поставка машин из Европы — дело такое, слишком много криминала вокруг.

— Разве на дорогах до сих пор неспокойно?

— И на дорогах всякое бывает, хотя сейчас это, скорее, исключительные случаи. Охрану перегона мы, конечно, обеспечиваем, но это не главное. Проверка машин тоже на нас — можно ведь купить партию, а она вся окажется в списках Интерпола по угону. За водителями нужно присматривать, чтобы они не пытались растаможить за счет фирмы машины, которые покупают для себя лично. Со страховками мошенничества бывают, и попытки контрабанды тоже. Работы хватает. Хотя когда дело уже налажено, то все намного проще.

— А дело налажено. — Александр Сергеевич не спрашивал, он делал комплимент.

— Да, — не стал скромничать Игорь. — Я этим занимался не один год.

— Вы говорили, что давно в фирме работаете. — Александр Сергеевич рассеянно потянулся за карандашом. — Четырнадцать лет назад начальником службы безопасности, насколько мне известно, был Илья Алябьев. Вы, получается, у него начинали?

— Точно, так и было. — Ордынцев погрустнел. — Мы тогда еще «Иномаркой» назывались. Господи, Илья… Сколько же времени прошло? Наверное, лет десять уже? Вы знаете, как он погиб?

— Знаем, — подтвердил Баринов, но Игорь его не слушал, он продолжал говорить, негромко и горестно: — Вот ведь, что время делает, я уже и забыл про него. А мы ведь дружили, наш был человек, каленый мужик. Вам бы он понравился. И какой сволочи он дорогу перешел, я так и не понял. Его убили в собственной квартире, вы знаете?

— Знаем, — повторил шеф. — Вы пытались выяснить, кто его убил, я правильно понял?

— Конечно! Это же нашего товарища, нашего командира убили. Мы всем отделом больше месяца землю рыли, но — ничего. Ни одной зацепки.

— И никаких мыслей по этому поводу, никаких версий?

— Нет. Теперь уже нет. Все версии мы еще тогда, десять лет назад, проверили. Глухо.

— Начальник службы безопасности погиб, — Баринов словно размышлял вслух, — а теперь и сам хозяин фирмы.

— Вы говорите так, словно они на одной недели погибли, — с легким упреком откликнулся Игорь. — Десять лет прошло. И потом, Илью убили, а Олег застрелился. Ничего общего.

Я открыла рот и тут же закрыла его. Общее в смерти Ильи Алябьева и Олега Сатинина как раз было, и, если бы Александр Сергеевич положил перед Ордынцевым схемы, распечатанные Ниной, тот убедился бы, что положение тела в обоих случаях абсолютно одинаково. Но шеф не стал об этом упоминать, и я, разумеется, тоже не полезла поперед батьки.

— Но с чего ему стреляться? Лариса утверждает, что никаких причин не было.

— Лариса, — небрежно отмахнулся Игорь. — Лариса славная девушка, но что она понимает? Да и не думаю я, что Олег Юрьевич с ней особенно много о делах говорил.

— А что, были проблемы?

— Проблемы всегда есть. Только за последний месяц: один шофер в аварию попал, в тяжелую, с трупами, а другой, в Польше, в историю с проституткой влип. Снял девчонку на ночь, а она у него деньги и документы украла. Так этот придурок, вместо того чтобы сразу со мной связаться или, на худой конец, в полицию пойти, сам ее нашел и избил до полусмерти, да еще при свидетелях. Еще на таможне «майбах» придержали, заказной — в общем, есть от чего голове разболеться. А если какие домашние проблемы прибавились… я, конечно, к Олегу Юрьевичу не присматривался, мое дело — персонал контролировать, а не руководство. Но он был в последнее время мрачноват.

— Что вы имеете в виду под домашними проблемами?

— Домашние проблемы, — многозначительно улыбнулся Игорь. — Понимаете, все эти рабочие вопросы, они решаются технически. С эксклюзивными машинами на таможне всегда заморочки, там ведь тоже живые люди работают, и, когда мимо них такая машина проплывает, им кусочек отщипнуть хочется. Но с «майбахом» все практически улажено, на будущей неделе заказчик его получит. В Польшу уже мой человек улетел и занимается этим делом… в общем, все решаемо. А что у Олега Юрьевича дома происходило? Туда я своего сотрудника отправить не мог.

— Лариса утверждает, что дома все было нормально.

— Лариса славная девушка, — повторил Игорь. — Но я не могу быть уверен, что она правильно оценивает обстановку. То, что ей казалось нормальным, Олега Юрьевича, вполне возможно, угнетало. Лариса очень хотела выйти за него замуж и могла не рассчитать силу давления. Еще есть Кира Андреевна, ее тоже можно отнести к домашним проблемам. Он собирался получить развод, а Кира могла выдвинуть очень жесткие требования. О дамах так не принято говорить, но, поверьте, она — редкая стерва.

— М-да, Кира Андреевна. — Шеф внимательно смотрел на Ордынцева. — А вам с ней теперь работать.

Начальник службы безопасности скривился так, словно ему под нос сунули дохлую крысу.

— Да. Врагу не пожелаешь такого начальства, а придется. Не увольняться же теперь. Где я в моем возрасте работу сейчас найду? Да и фирму жалко, если честно. Столько лет там — все родное, как дома.

Когда Александр Сергеевич закончил беседу с Ордынцевым и мы вышли проводить его в приемную, оказалось, что Лариса уже ушла. Шеф дождался, пока дверь за начальником службы безопасности закроется, и тяжело опустился на стул около Ниночкиного стола.

— Ну? — коротко спросил он.

— Девочка сделала все, что могла. Она уверена, что у мужа не было причин покончить с собой, но конкретной информации у нее немного. Ушел на работу, вернулся с работы, настроение ровное. Рабочих проблем не скрывал, но и не был ими обеспокоен. Расписание за последнюю неделю, как смогла, вспомнила, ничего настораживающего. В день смерти тоже все, как обычно. Позавтракал утром, ушел на работу, в обед приехал, поел, предупредил, чтобы к восьми часам была готова ехать в ресторан. Когда Сатинин вечером не появился, она поехала в офис. А дальше — пререкания с вахтером и труп мужа. Протокол разговора я распечатала. — Нина положила перед шефом несколько листочков, второй экземпляр протянула мне.

Я взяла протянутые бумаги, а Александр Сергеевич на свои даже не посмотрел.

— Твое мнение?

Нина на мгновение задумалась, потом развела руками.

— Не понимаю. Я не понимаю Володьку, как тут можно было соглашаться на самоубийство? Ни тени мотива!

— Рита? — Шеф перевел тяжелый взгляд на меня.

— А что я? Человек в обед договаривается с женой, что вечером они пойдут в ресторан, а через несколько часов пускает себе пулю в лоб? Я тоже не понимаю, о чем Стрешнев думал. Явная же инсценировка!

Разумеется, именно в это время позвонила Маринка — как ей удается угадать самые неподходящие моменты, для меня загадка. Я извинилась и спряталась в нашей с Гошкой комнате — отчасти, чтобы не мешать Баринову думать, отчасти потому, что подозревала: то, что скажет сестренка, мне совсем не понравится, а я не привыкла выносить на люди наши семейные разборки.

Разумеется, я была права, Маринкины слова мне не понравились. Моя нахальная сестрица, оказывается, потеряла свой экземпляр согласованного и подписанного меню, и поэтому я должна сегодня заехать в кафе и взять копию! Как вам это понравится? Разумеется, я не сдержалась, разумеется, Маринка ответила… некоторое время мы довольно шумно выясняли, чья намечается свадьба и в чем заключаются по этому случаю обязанности старшей сестры. Разумеется, Маринка победила — я обещала заехать в кафе.

Когда я вышла в приемную, оказалось, что вернулся Гошка. Причем вернулся не один, он привез строгую женщину лет пятидесяти. Сейчас она скромно сидела на стуле у стены, а Гоша докладывал:

— Побывал я в «Европе-сервис», посмотрел на обстановочку, с людьми поговорил. Начал, разумеется, с Михаила Дмитриевича, и, доложу я вам, непростое это дело, с заместителем директора в рабочее время разговаривать. Звонят непрерывно, двух слов сказать невозможно. При этом мадам Сатинина — я официальную мадам имею в виду, Киру Андреевну, все время первая трубку хватала. Да с таким умным видом: дескать, сейчас я все разрулю! Потом послушает, глазками поморгает и небрежно эдак трубочку Михаилу Дмитриевичу передает — разберитесь, пожалуйста. Я недолго с ними беседовал, все равно ничего интересного Михаил Дмитриевич не рассказал. Неприятности на работе были, как без них, но обыкновенные, все вопросы постепенно решались. А за настроением Сатинина он не следил, у него, как у заместителя директора фирмы, без того дел хватает. В тот день Михаил Дмитриевич несколько раз заходил к Сатинину и ничего особенного не заметил. В четыре часа он уехал на деловую встречу и на работу, естественно, не вернулся. А поздно вечером ему позвонила Лариса.

Гоша достал из холодильника бутылку минералки, отпил из горлышка и вытер губы.

— Потом я пошел по офису, пообщался с людьми. В основном народ ничего не знает, ничего не понимает, и смерть Сатинина для всех — неожиданность и шок. В самоубийство не то чтобы не верят, но не понимают, с чего вдруг? В общем, было бы дубль-пусто, если бы не Вера Николаевна. — Напарник эффектным театральным жестом указал на женщину. — Вера Николаевна, расскажите, пожалуйста, еще раз все, что вы мне говорили!

Женщина встала и неуверенно кашлянула.

— Я не знаю, с чего начать…

— Садитесь, пожалуйста, — попросил ее Баринов. — Вы ведь были секретарем Сатинина?

— Да. — Она зябко передернула плечами и опустилась на стул. — Как это звучит — «была»… а придется привыкать. Да, я была секретарем Олега Юрьевича и работала с ним много лет. Не скажу, что он легкий человек был, но у нас отношения сложились достаточно… уважительные. И я не уверена, что у Олега Юрьевича были причины кончать жизнь самоубийством. Я, конечно, не могу сказать, что так уж хорошо его знала, мы всегда держали определенную дистанцию — Олег Юрьевич не одобрял панибратства, и меня это вполне устраивало. Но если много лет работать вместе, так, как мы, можно с одного взгляда определить, какое, например, у человека настроение.

— Супруга Олега Юрьевича утверждает, что настроение у него было обычное. — Баринов внимательно смотрел на Веру Николаевну. — Я не Киру Андреевну имею в виду, а Ларису. Как вы, кстати, к ней относитесь?

— Она что, жаловалась? — насторожилась Вера Николаевна.

— Нет, что вы! Она просто упомянула, что вы ее э-э… несколько не одобряете.

— Семейная жизнь начальника меня не касается, — ответила секретарша таким тоном, что всем стало ясно: Ларису она действительно не одобряет. Впрочем, Вера Николаевна тут же добавила: — С тех пор как она появилась, Олег Юрьевич стал выглядеть более ухоженным и спокойным — обязанности жены Лариса выполняла хорошо. И со мной она всегда была вежлива. А я ведь помню время, когда он жил с Кирой Андреевной… — Она осеклась и снова кашлянула. — В общем, дело тут совсем не в Ларисе. Просто у одной моей подруги муж ушел к молодой женщине. Я понимаю, что здесь совсем другой случай, но ничего не могу с собой поделать. Хотя я всегда старалась держаться корректно.

Почему-то при этих словах она бросила взгляд на меня (возможно, потому, что мы с Ларисой примерно одного возраста), и я поежилась. Если Вера Николаевна регулярно одаривала нашу клиентку такими взглядами, неудивительно, что Лариса уверена — секретарше мужа она не нравится.

— Но наши взаимоотношения с женой Олега Юрьевича не имеют значения, не так часто мы с ней встречались. И не ради этого я приехала сюда. Ваш сотрудник, — Вера Николаевна кивком указала на Гошу, — просил меня составить расписание последнего дня жизни Олега Юрьевича, и я это сделала.

Шеф повернул голову в сторону Гошки, и тот жестом фокусника достал из кармана и выложил на стол лист бумаги. Александр Сергеевич прочитал:

— Пришел на работу в девять ноль семь… планерка… так… звонки… обеденный перерыв… как обычно… в пятнадцать десять продиктовал письмо… что за письмо?

— На таможню. Они задержали «майбах», а у нас договоренность с клиентом, сроки. Я отправила письмо в пятнадцать двадцать пять, по электронной почте.

— Вижу. — Баринов сверился с расписанием, которое держал в руке. — А когда Сатинин диктовал это письмо, он не выглядел подавленным? Или, наоборот, слишком нервозным?

— Олег Юрьевич выглядел совершенно нормально, — отчеканила секретарша. — Естественно, ситуация на таможне его не слишком радовала, но и катастрофы там никакой не было.

— Хорошо. — Шеф продолжил чтение. — В шестнадцать ноль-ноль, кофе…

— Олег Юрьевич всегда пил кофе в четыре часа, — пояснила Вера Николаевна. — А вскоре после этого пришел посыльный, передал пакет для него.

— Посыльный с пакетом, шестнадцать двадцать, — подтвердил Баринов. — А что за пакет?

Вера Николаевна не ответила. Несколько секунд она разглядывала шефа, потом спросила:

— Вы верите в самоубийство Олега Юрьевича?

— Это не вопрос веры. Мы взялись выяснить обстоятельства смерти господина Сатинина.

У нас есть основания подозревать, что это было умышленное убийство. И мы хотим найти убийцу.

— Хорошо, — сдержанно кивнула она. — Ваш сотрудник мне примерно так же объяснил. Я расскажу вам то, что всем этим, — она махнула рукой куда-то в сторону окна, — не говорила.

— Этим — это кому?

— Тем, кто считает, что Олег застрелился. Полиции и нашим… Они бы тогда еще больше уверены стали, а я же видела, что все совсем не так было… — Она запнулась и смущенно порозовела. — Что-то у меня бестолково получается. Лучше я просто расскажу обо всем.

— Было бы очень любезно с вашей стороны. — Шеф откинулся на спинку кресла, всем своим видом выражая готовность внимательно слушать.

— Значит, так… Посыльный с пакетом пришел двадцать минут пятого. Я хотела забрать пакет, но посыльный сказал, что обязан вручить лично. Раньше такого не случалось, и я заглянула к Олегу Юрьевичу, спросила. Он вроде даже обрадовался и велел пропустить. А когда я спросила, нужно ли регистрировать пакет, он сначала задумался, а потом сказал, что это к работе отношения не имеет, так что не обязательно. Но я запомнила, что пакет был от фирмы «Константа».

— И что это за фирма, вы не знаете?

— Нет, мы никогда с ними не работали. Может, новые клиенты.

— Хорошо. Что было дальше?

— Я впустила посыльного в кабинет и занялась своими делами. Рабочий день у меня заканчивается в шесть, но за пятнадцать минут до этого я всегда захожу к Олегу Юрьевичу, чтобы получить указания на завтра и узнать, не нужно ли что-то срочно сделать или задержаться. И в тот день… в тот день, когда я зашла, у Олега Юрьевича по всему столу были разложены какие-то бумаги и фотографии.

— Думаете, это и было содержимое пакета?

— Я уверена в этом. И Олег Юрьевич выглядел очень озабоченным. А когда уже… когда все случилось, потом, утром, ничего такого на столе не было, ни бумаг, ни фотографий. И даже конверта от пакета не было.

— И вы не сказали об этом следователю? — обычно в присутствии старших партнеров я стараюсь не высовываться, но тут просто не смогла сдержаться.

— Как раз об этом следователю я сказала, — обиделась Вера Николаевна. — Но он заявил, что, наверное, в этом пакете и было что-то, из-за чего Олег Юрьевич застрелился. А пакет исчез, потому что сам же Олег Юрьевич его и уничтожил. И предположил, что раз Олег Юрьевич сказал, что пакет не имеет отношения к работе, значит, он имеет отношение к личной жизни. И что, наверное, там были фотографии Ларисы, компрометирующие ее.

— Логичное предположение, — пробормотал Гошка.

— Ничего логичного! — вскинулась она. — Я, конечно, не присматривалась, но Ларисы на этих снимках не было, это точно! И никаких других женщин тоже! Я пыталась объяснить это следователю, но он от меня отмахнулся. Тогда я на него обозлилась и не стала говорить, что там же, на столе, лежал пистолет.

— Пистолет Сатинина? — Александр Сергеевич слегка подался вперед.

— Я не знаю. Наверное, его, чей же еще. Но я вам точно говорю, Олег Юрьевич не собирался стреляться. Он выглядел совсем по-другому… Понимаете, он выглядел не подавленным, а, наоборот, сосредоточенным и решительным. Как мне это объяснить? Ну, так, словно на охоту собрался!

— Поэтому вы уверены, что его убили. — Александр Сергеевич положил листок с расписанием последнего дня Сатинина на стол и разгладил его ладонями. — А кто, по-вашему, мог это сделать?

— Не знаю. — Вера Николаевна неожиданно всхлипнула. — Я ведь тогда ничего плохого не подумала. Только узнала, можно ли мне домой идти? Олег Юрьевич меня отпустил. Ой, он еще спросил… не знаю, наверное, это не имеет значения… он спросил про Михаила Дмитриевича и про Игоря. Я сказала, что ни того, ни другого на месте нет — Михаил Дмитриевич уехал в четыре часа на встречу с клиентом, а Игорь как ушел на обед, так и не возвращался.

— Это нормально, что начальника службы безопасности половину дня на месте нет?

— Ну… не так часто это бывает. И потом, у него рабочий день ненормированный, по обстоятельствам. Иногда он сутками из офиса не уходит, а иногда вовсе не появляется. Кто же знал, что именно в этот день такое случится?

— Верно, этого никто знать не мог. Итак, вы сказали Сатинину, что ни Михаила Дмитриевича, ни Ордынцева на работе нет. А он что?

— Ничего. Кивнул и сказал, что я могу быть свободна. И я ушла домой. А и на следующий день узнала, что Олега Юрьевича убили.

Шеф продержал Веру Николаевну еще минут двадцать, хотя больше она ничего важного вспомнить не смогла. Впрочем, мне, например, и этого было достаточно. Когда секретарша ушла и прозвучало традиционное: «Ну, что скажете, молодежь?», я объявила:

— Убийство, стопроцентное! Убийство, замаскированное под самоубийство. А если вспомнить события десятилетней давности и самоубийство Ильи Алябьева…

— Ты хочешь сказать, убийство Алябьева, — негромко уточнила Ниночка.

— Да-да, именно об убийстве Алябьева я сейчас и говорю!

— Вообще-то, сейчас мы обсуждаем смерть Сатинина, — напомнил шеф. — Ну-ка, Гоша, доложи, что мы имеем?

— Секретарша ушла в шесть, остальные сотрудники тоже, — отрапортовал Гошка. — Михаил Дмитриевич уехал в четыре. Ордынцева никто не видел после обеда. Вахтер клянется, что после окончания рабочего дня никто чужой мимо него не проходил.

— Ему можно верить? — сдвинула брови Нина.

— С оговорками. Специально он врать не станет, но вполне может ввести в заблуждение неумышленно. Сидит дядька в своей будке, пьет чай и смотрит телевизор, вот и вся его вахта. Чужой, может, и не пройдет, а кто-то из сотрудников, знающий его привычки, запросто.

— То есть ты уверен, что кто-то из сотрудников вернулся?

— Я уверен, что знаю, кто из сотрудников вернулся, — тонко улыбнулся Гоша.

— Согласна, — поддержала я напарника. — Я тоже уверена, что это он.

— Больше некому, — добавила Нина. — Пакет ведь исчез. Стрешнев не нашел ни фотографий, ни документов, ни хотя бы конверта! Где они?

— Уничтожить их Сатинин не мог — сжечь в кабинете негде, измельчителя у него тоже нет, — подхватил Гоша. — Не съел же он все эти бумаги. Логичный вывод только один — что бы ни говорил вахтер, некто пришел в кабинет Сатинина уже после шести. Причем тот, судя по словам секретарши, ждал визитера, понимал его опасность и даже приготовил пистолет для самообороны.

— Но это не помогло! — Я решила продемонстрировать, что соображаю не хуже товарищей. — Преступник застрелил Сатинина из его же собственного пистолета, забрал документы и скрылся. Значит, — я обвела всех торжествующим взглядом, — ключевым моментом в этом деле являются документы!

— Хорошо рассуждаете, — усмехнулся Баринов. — Меня, по крайней мере, вы убедили. Ниночка, посмотри — что за фирма такая, «Константа»?

— И смотреть не надо, это наши конкуренты. Костю Векшина помните? Он уже два года как из органов ушел, сейчас работает самостоятельно. Специализируется на проверке деловой репутации, но и другими делами не брезгует.

— То есть Векшин собрал на кого-то компромат, передал его Сатинину, того застрелили… но почему убийца остановился на этом?

— По логике, ему теперь надо заняться Костей, — поддержал шефа Гошка. — У него наверняка остались копии отчетов.

— Кости в городе нет, — снова дала справку Нина. — Он женился недавно и уехал в свадебное путешествие — не то в Турцию, не то в Грецию — куда-то, где тепло.

— И этот женился, — с отвращением пробормотала я, — просто эпидемия какая-то.

Баринов меня не услышал.

— Нина, а ты сможешь его найти?

— Без проблем, Сан Сергеич.

Проблем действительно не возникло. Баринов успел только выразить удивление, что у такого старого холостяка, как Костя Векшин, хватило духу жениться, а Нина уже дозвонилась.

— Но связь плохая, — предупредила она, протягивая трубку шефу. — Говорите громче.

— Привет, молодожен! — послушно проорал Баринов. — Как дела?

Очевидно, плохой связь была только в одну сторону — Костя не напрягался, но его было прекрасно слышно даже нам.

— Здорово, Сан Сергеич! Лежу пузом к солнышку, а рядом жена! Я и не думал, что это может быть так приятно. А вы хотите мне отдых испортить?

— Извини, Костя, так уж получается. Ты работал на фирму «Европа-сервис»? И отчет Сатинину прислал с курьером? — Не дожидаясь ответов на свои вопросы, Баринов продолжил: — Через два часа после получения отчета Сатинин застрелился.

— Черт! Нет, это ерунда какая-то! С чего ему вдруг стреляться! Сан Сергеич, это точно самоубийство? Сомнений нет?

— В том-то и дело, Костя, что сомнения есть, и очень серьезные. Во-первых, никто не может предложить мотива для самоубийства. Во-вторых, десять лет назад произошло такое же странное самоубийство начальника службы безопасности фирма «Европа-сервис» Ильи Алябьева.

— Начальник службы безопасности? Черт!

— Причем детали этих двух самоубийств совпадают в точности. А в-третьих… — Шеф сделал многозначительную паузу. — В-третьих, отчет агентства «Константа» из кабинета Сатинина исчез. Ты меня понимаешь?

— Черт! — в третий раз повторил Костя. — Хотите сказать, что теперь могут на меня сезон охоты открыть?

— А ты сам что хочешь сказать?

— Цензурными словами? Ничего. И вообще, это не телефонный разговор. Давайте так, я завтра прилечу и мы все решим. Гоша сможет меня встретить?

— Разумеется. — Шеф даже не взглянул в сторону согласно кивающего Гошки. — Пришли Нине номер рейса. Ты один будешь или с женой?

— Один. Татьяна меня здесь подождет.

Костя оказался невысоким и худощавым. Он был немного старше Гошки, но рядом с моим мощным напарником казался его младшим братом. В приемную мужчины ввалились веселые и оживленные — похоже, Костя всю дорогу делился курортными впечатлениями, а Гошка их комментировал.

После короткого обмена приветствиями Векшину представили меня, и мы все устроились в кабинете Баринова. Александр Сергеевич еще раз, гораздо подробнее, чем по телефону, рассказал Косте о смерти Олега Сатинина и Ильи Алябьева. Тот слушал очень внимательно и мрачнел на глазах.

— Работу на Сатинина я закончил в последний момент перед отъездом. Вызвал курьера, отдал ему отчет, а сам подхватил Татьяну и рванул в аэропорт.

— Что в отчете было, сказать не хочешь?

— Да что ж теперь скрывать? Сатинин обратился ко мне, потому что заподозрил своего начальника службы безопасности. «Европа-сервис» — фирма солидная, машины через границу не первый год гоняет, есть завязки, связи. Можно сказать, они себе «зеленый коридор» на таможне организовали. А Ордынцев, начальник службы безопасности, под это дело приладился контрабанду возить. Полгода назад один шофер, из тех, что в этом участвовал, погиб в аварии. Ордынцев сразу выехал на место, зачистил все, но какой-то след, видимо, остался, и слухи о контрабанде дошли до Сатинина. Он сначала сам хотел разобраться, потом понял, что с собственной безопасностью ему не справиться, надо искать специалиста. Вот он и вышел на меня.

— И ты выяснил, что контрабанда была?

— Да. Написал отчет, приложил фотографии, отправил клиенту и укатил в свадебное путешествие. Кто же знал, что все так получится? Я думал, Сатинин с моим отчетом сразу в полицию двинет, а он, видно, решил по тихой разобраться, не выносить сор из избы. Черт, я даже не знал, что у него оружие есть. Сатинин, наверное, думал: если у него пистолет под рукой будет, то Ордынцев сразу поплывет и во всем признается. А то, что опытный человек, даже безоружный, пистолет всегда в нужную сторону повернуть может, это ему в голову не пришло.

— Бизнесмен, — со снисходительной жалостью заметил Гошка. — В бизнесе они, может, и понимают…

— Жалко Сатинина, хороший мужик был.

— Жалко, — согласился шеф. — Но сейчас наша задача, чтобы нам тебя жалеть не пришлось. Ордынцев наверняка ждет твоего возвращения с курорта. И наверняка у него есть план, как тебя убрать.

— Планом нас не напугаешь, планы мы и сами составлять умеем. — Костя слегка наклонился вперед и потер руки. — Как считаете, Сан Сергеич?

— На живца хочешь ловить? — недовольно откликнулся шеф.

— Хочу. — Векшин неожиданно повернулся ко мне и подмигнул: — Ты как, Рита, согласишься стать моей супругой?

— А? — довольно глупо отозвалась я.

— Согласится она или нет, это не Ритке решать, — вмешался Гошка. — Ты сначала свои мысли изложи.

— Мысли самые простые. Если Ордынцев меня ждет, то должен поставить человечка за моей квартирой присматривать. Значит, мне там сегодня светиться не стоит.

— Никаких проблем, переночуешь у меня, — предложил Гоша.

— Спасибо, принято. Тогда дальше: Рита ваша, как я понимаю, достаточно хорошо подготовлена, и подыграть сумеет, и, в случае чего, не растеряется. Значит, возвращаемся мы с ней в паре ко мне домой, да пошумнее — все такие из себя молодожены…

В целом Александр Сергеевич и Гошка Костину разработку приняли, шеф даже похвалил его за четкость мысли. Но над деталями велел подумать, и не только Косте, а всем нам. С тем мы и разошлись. Я честно думала всю дорогу, пока ехала домой. В результате о том, что должна была заехать в кафе, забрать меню, вспомнила, уже въезжая в собственный двор. Пришлось поворачивать, ехать в кафе, потом искать там женщину, которая это меню вместе с Маринкой составляла, потом ждать, пока найдут ключи от сейфа, в который она это меню спрятала… кто бы мне объяснил, зачем меню рядового свадебного банкета прятать в сейф? Что там может быть секретного? Сотрудница кафе ничего внятного на эту тему сказать не смогла.

Получив, наконец, меню, я снова развернулась в сторону родного дома. История с сейфом немного выбила меня из колеи, и я решила пока отвлечься от предстоящей операции. Просто забыть ненадолго и о ловле Ордынцева «на живца», и о том, что «живцами», в данном случае, будем мы с Костей Векшиным. Надо же, каков наш благородный рыцарь: молодой женой он рисковать не хочет, жену он на пляже оставил, загорать! А использовать в качестве наживки почти незнакомую девушку Риту — это без проблем! Хотя, если быть объективной, вряд ли его жена подготовлена лучше меня. Для меня риска не будет почти никакого, да и Гошка подстрахует… Вы, наверное, уже поняли, что отвлечься мне не удалось. Наоборот, у меня даже кое-какие дельные мысли замелькали. Вот и хорошо. Сейчас отдам Маринке меню и сяду запишу по пунктам, пока не забыла.

Увы. Меню мою сестренку уже не интересовало. Маринка активно разгонялась на самую грандиозную за последнее время истерику. Родители не выдержали и сбежали из дома, оставив мне, как старшей дочери, сомнительное удовольствие разбираться с фурией, которая металась сейчас по нашей комнате.

Голос сестры я услышала еще на лестничной площадке и немного удивилась. Родители наши — люди старомодные и в дочерях воспитывали почтение к старшим. Мы с Маринкой, конечно, не ангелы, но повысить голос на маму или на папу никогда в жизни не решились бы. На Бориса до завершения свадебной церемонии сестренка тоже не стала бы так орать. Кто же тот несчастный, который пожинает сейчас плоды дурного Маринкиного настроения?

Я позвонила в дверь, готовая с порога начать разнимать драку, но была озадачена тем, что, открыв мне, Маринка рявкнула:

— Нашел время, идиот!

Судя по использованию мужского рода, оскорбление относилось не ко мне. Я прошла через коридор, заглянула в комнаты, на кухню — никаких идиотов в нашей квартире мне не удалось обнаружить. Через некоторое время я поняла, что Маринкины вопли были, по сути своей, монологом, обращенным к некоему отсутствующему лицу.

— Главное, чего поперся на улицу в такой гололед?! Не умеешь ходить, сиди дома! Да лучше бы я сама ему ноги переломала, по крайней мере, руки целы были бы! А теперь что?

Сестренка требовательно уставилась на меня.

— Что? — вздрогнула я.

— Это я спрашиваю, что? Что мне теперь делать? Ему, конечно, теперь и горя нет, сидит с переломанными руками, чай пьет, а мне — хоть в речку с обрыва!

— Зачем такой экстрим? — Мы с сестрой как-то интересно устроены — никогда не заводимся одновременно. Чем больше нервничает одна, тем спокойнее становится другая, и сегодня, похоже, моя очередь быть невозмутимой. — На речке сейчас лед в два метра толщиной — с любого обрыва прыгай, все равно не пробьешь.

Почему-то именно невозможность пробить на речке лед окончательно подкосила Маринку: она плюхнулась на кровать и разрыдалась. Я присела рядом, поглаживая ее по спутанным кудрям, вслушиваясь в невнятные жалобы и в коротких паузах издавая неопределенно-сочувственные звуки. Мне хотелось побыстрее успокоить сестру — интересно же, кто, не ведая забот, пьет чай с переломанными руками и почему это, вполне мирное, занятие вынуждает Маринку прыгать с обрыва.

— Никакой совести у людей, — всхлипывала сестра. — Договорились ведь, время назначили, а он руку сломал! Где я другого парикмахера найду? Что мне теперь, свадьбу переносить, ждать, когда у него перелом срастется? Или лохматой под венец идти?

— И всего-то забот? — Когда я поняла, из-за чего Маринка так распереживалась, мне стало смешно. — Попросим Гошку, он не откажется тебе прическу сделать.

— Что ты мелешь?! — возмутилась она. — Я тебе про свадебную прическу говорю, а ты — Гошка! Только вашей сыщицкой самодеятельности мне не хватало!

— Ты просто не знаешь, насколько Гошка талантлив. — Я запустила обе руки в волосы сестры и медленно потянула их вверх, пропуская пряди между пальцами. — Он на твоей пустой голове такое чудо сотворит, что все остальные невесты от зависти побегут искать тот самый обрыв, с которого ты прыгать собиралась!

— Я предлагаю действовать просто и нагло, — начал Костя, когда на следующее утро мы собрались в кабинете Баринова. — Офиса я не держу, работаю дома, поэтому квартирка у меня обустроена по принципу «мой дом — моя крепость»: двери железные, решетки, ловушки хитрые — лихой человек просто так не пройдет. Ордынцев ко мне забраться не мог, это сто процентов. Но уверенности, что я храню копии отчетов дома, а не в каком-нибудь банке, у него тоже нет. Значит, ему ничего не остается, как захватить меня врасплох и допросить.

— И славный парень Игорь появится, как только ты с женой вернешься домой, — поддержал Гошка.

— Нам тоже нет смысла тянуть, так что это даже хорошо. — Баринов привычно потянулся за карандашом. — Долго ждать не придется.

— Думаю, к вечеру мы вполне успеем подготовиться. Часов в шесть подъедем на такси, с чемоданами по лестнице побегаем, потом во всех комнатах свет включим, музычку погромче заведем… в общем, изобразим активную жизнь. Сто процентов, что не пройдет и часа, как этот тип будет стоять под нашей дверью. Ты, Рита, его впустишь, он, ничего плохого не чуя, зайдет, уверенный, что сейчас очередное самоубийство случится, — тут мы его и встретим! Сан Сергеич, как вам план?

— Действительно, просто и нагло. А Рита для твоей жены не высоковата будет? — Он повернулся ко мне и попросил: — Ну-ка, встань, примерься!

Я послушно поднялась со стула и сделала шаг к Косте. Он тоже поднялся, посмотрел на меня снизу вверх и весело подмигнул:

— Всегда любил высоких женщин. И Татьяна моя примерно такого же роста. Только тебе парик придется надеть, она блондинка.

— Париком не обойдемся. — Александр Сергеевич посмотрел на меня и перевел взгляд на Гошу. — Ордынцев вчера имел возможность Риту хорошо разглядеть. Ты ее по полной программе загримируй.

— Слушаюсь! — отсалютовал напарник. — Сделаем так, что родная мама не узнает!

— Если ты опять собираешься превратить меня в старуху… — угрожающе начала я, но напарник замахал руками:

— Какая старуха, о чем ты? Мы же тебя не в наблюдение снаряжать будем, а для исполнения роли Татьяны Векшиной! Она — женщина вполне молодая и цветущая. Костя, ты фотографии привез?

— А как же! Вот, только позавчера снимал, на пляже. — Костя веером разложил на столе несколько снимков.

Я первая протянула руку и взяла одну: в конце концов, я лицо заинтересованное, именно мне в эту женщину скоро придется превратиться. Татьяна мне понравилась — спортивная подтянутая фигура, симпатичное личико и приятная улыбка. Сама я точный портретный грим не сумею сделать, но для Гошки это не проблема. Вот только ощущение счастья, которым буквально искрится Костина молодая жена, я, наверное, не смогу скопировать. Впрочем, это и не обязательно — даже самая счастливая женщина имеет право устать после долгой дороги и сиять не так ослепительно, как на теплом песочке пляжа.

— Хороша. — Гошка посмотрел на фотографию в моей руке. — Поздравляю, Костя, такую красавицу отхватил!

— Спасибо, мне тоже нравится. Так что, сумеешь к вечеру из Риты мою Татьяну слепить?

— Не вопрос. Фигурки у них схожие, да и в лицах что-то общее есть. Глазки контактными линзами поправим, на лицо тон потемнее, под южный загар… два часа работы, и сам Ритку от своей Татьяны не отличишь!

Положим, на мое превращение в Татьяну Векшину ушло не два часа, а полных три, но результат того стоил. Костя несколько раз обошел вокруг меня, дернул за светлый локон парика и попросил:

— Шею в плечи втяни.

— Вот так? — Я не стала спрашивать, зачем это нужно. Очевидно, у Татьяны именно такая привычка. — И все время так ходить?

— Нет, она, только когда задумывается, на черепашку становится похожа. Вытянет шею, головой повертит и снова под панцирь прячется. А глаза при этом такие, задумчиво-мечтательные.

Я, как смогла, изобразила черепашку: и шею вытянула, и головой повертела, и под воображаемый панцирь спряталась. Не знаю, насколько мне удался взгляд — был он задумчиво-мечтательным или просто тупым?

— Больше похоже на змею, — коротко хохотнул Костя, — но в первом приближении сойдет. Не думаю, что Ордынцев настолько хорошо Татьяну успел изучить, чтобы подмену заметить.

— Главное, что Рита на себя не похожа, — заметил шеф. — В первые десять минут он ее не узнает, а больше нам, я думаю, не понадобится.

— Шаг укороти, — посоветовал Гошка. — И за жестами следи, руками мягче двигай, плавнее.

Мужчины еще немного подрессировали меня — Костя хотел, чтобы я переняла несколько характерных жестов Татьяны, а Баринова с Гошкой больше заботило, чтобы я избавилась от своих характерных жестов. Наконец, все трое решили, что исполнительница главной женской роли готова и труппа может отправляться к месту, где будет разыгран спектакль.

Александр Сергеевич и Гоша выехали первыми, чтобы пробраться в квартиру Кости незаметно, через соседний подъезд и чердак. Мы двинулись на полчаса позже, заехали на вокзал, там взяли такси и подкатили к подъезду с максимально возможным шумом и суматохой. Костя весело и очень громко выяснял отношения с таксистом и требовал, чтобы тот помог поднять чемоданы на четвертый этаж. Таксист — совершенно случайный человек, не имеющий к нашим играм никакого отношения, тем не менее активно включился в действие: размахивал руками, хлопал дверцами и кричал еще громче Кости. Я тоже не осталась в стороне — громко подсказывала реплики то таксисту, то «мужу» и сама же хохотала над ними. В конце концов Костя победил, и таксист, ругаясь, потащил чемоданы наверх. А я вспомнила, что формально являюсь новобрачной, и потребовала, чтобы Костя, кроме чемоданов, поднял на руках на четвертый этаж и меня…

— Ф-фу! — Костя шагнул через порог и стряхнул меня на пол. — Дальше давай своими ножками. Сан Сергеич, Гоша, все чисто, выходите!

— Как вы думаете, заметил Ордынцев наш приезд? — спросила я у шефа, показавшегося из кухни.

— Если он не глухой и не слепой, то — да.

— Вы всю улицу оповестили. — Гошка вышел следом за Бариновым. — Молодцы, красиво цирк устроили. Я думаю, наш общий друг через час появится, максимум, через два. Сейчас сколько, шесть? Значит, к восьми он будет здесь.

— Время есть, — согласился Баринов. — Вы с Ритой переодевайтесь, а мы пока комнату приготовим.

Я послушно отправилась в спальню, чтобы принять «домашний» вид. Сделать это было просто: я сменила джинсы и водолазку на длинный, темно-синий, расписанный крупными розовыми цветами шелковый халат, а ноги сунула в такого же, темно-синего, цвета пушистые тапочки, украшенные розовыми перышками и бусинами. Я посмотрела на себя в зеркало и убедилась, что эта симпатичная молодая женщина может быть кем угодно — например, женой Кости Векшина. Но на сотрудницу детективного агентства Риту Рощину, которую Игорь Ордынцев видел вчера в офисе «Шиповника», она нисколько не похожа. Походка моя, благодаря шлепанцам, тоже изменилась. Обычно я ношу обувь на устойчивом невысоком каблучке (есть у меня, разумеется, и шпильки, но это для особых случаев), шаги делаю довольно крупные и четко ставлю ногу на пятку. А сейчас, с совершенно не свойственной мне плавностью, шаркая мягкими подошвами по полу и слегка покачивая бедрами, я проплыла из спальни в гостиную, где меня уже ждали мужчины.

Гоша с Бариновым поработали на славу. В центре комнаты стояли два раскрытых, наполовину опустошенных чемодана. Какие-то яркие тряпки растрепанной кучей были свалены на диване, еще одна кучка поменьше заняла одно из двух кресел. На журнальном столике лежали три большие ракушки и засушенная морская звезда, а рядом со столиком на пол упало несколько ярких туристических проспектов. На мой, почти уже профессиональный взгляд, декорация «хозяева квартиры только что вернулись из отпуска на море» была выстроена безупречно.

— Ух ты! — восторженно встретил мое появление Костя. Он тоже был в халате, только в махровом и босиком. — Татьяна! Вылитая! Рита, нам потом надо сфотографироваться вместе, а то она не поверит, что такое возможно! Хотя нет, фотографироваться лучше не стоит, — тут же передумал он. — Татьяне не понравится, что ты тут в ее халате разгуливаешь.

— Но ты же сможешь ей все объяснить, — подмигнул Гошка.

— Смогу, — с достоинством согласился Костя. — И она поймет. Но ей все равно не понравится. Моя супруга — женщина строгая.

Интересные все-таки существа — мужчины! Меня в данный момент совершенно не интересовало, что подумает строгая супруга Кости. Меня волновало, долго ли нам придется ждать Ордынцева? И придет ли он вообще? И что будет, если он придет? А если мы ошиблись в своих логических построениях и начальник службы безопасности вовсе не причастен ни к каким преступлениям? Что, если он просто хороший человек и сидит сейчас дома, пьет чай, а мы тут клоунов разыгрываем…

— Рита, ты что ежишься? — спросил Александр Сергеевич. — Нервничаешь?

— Немного. Вдруг мы неправильно все рассчитали? Вдруг он не придет?

Словно в ответ на мои вопросы, раздался громкий, уверенный звонок в дверь.

— Все по плану, — ободряюще улыбнулся шеф и снова скрылся в кухне.

Гошка показал мне большой палец и последовал за Бариновым, а Костя на цыпочках пробежал в ванную комнату. На пороге обернулся, скорчил мне непонятную гримасу, быстро прикрыл дверь, и тут же зашумела вода в душе.

Я сделала глубокий вдох, потом медленно выдохнула и подошла к двери:

— Кто там?

Не помню, открывала ли я рот, когда Ордынцев был у нас в офисе, но на всякий случай немного понизила голос — так он меня точно не узнает.

— Добрый вечер. — А вот я Ордынцева узнала сразу. — Мне нужен Константин Векшин, он дома? Это по работе.

— Минуточку! — Я открыла дверь, повернулась, прошла по короткому коридору и стукнула в дверь ванной. — Костя, к тебе пришли! По работе!

— Сейчас, — невнятно откликнулся он сквозь шум воды, и я обернулась к Ордынцеву:

— Проходите в комнату. Вы извините, у нас не убрано, мы только что вернулись с курорта.

Игорь молча прошел за мной, молча осмотрел столь тщательно подготовленную сцену и перевел взгляд на меня. Неужели узнал? Или догадался? Или просто почувствовал неладное? Нет, ерунда, ничего такого быть не может! Просто он нервничает, не меньше чем я!

От этой мысли мне сразу стало спокойнее, и я кокетливо стрельнула глазками.

— Почему вы на меня так смотрите? Мы раньше встречались?

— Не думаю. — Ордынцев растянул губы в улыбке, но взгляд его оставался напряженным. — Такую красавицу я бы непременно запомнил!

Я потупилась и польщено хихикнула.

— Но мне кажется, что вы… — неуверенно продолжил он, — простите, я не слишком хорошо знаю Костю, но мне кажется, что вы немного выше его.

Я расхохоталась:

— Костя любит высоких женщин. А я не смогла перед ним устоять. Впрочем, наша история вам вряд ли интересна. Присаживайтесь, — указала я на единственное свободное от вещей кресло, — а я сейчас кофе сделаю. Или вы предпочитаете чай?

— Спасибо, ничего не нужно. Я ненадолго. — Он рассеянно прошелся по гостиной, остановился перед журнальным столиком, посмотрел на ракушки, потом нагнулся, чтобы поднять один из проспектов. А когда выпрямился, в руке его был пистолет.

— Что? — сипло выдавила я (можно было взвизгнуть, но я решила, что сдавленный от ужаса голос тут подойдет больше). — Что это? Зачем? Кто вы?

Вы мне поверите, если я скажу, что на самом деле не была напугана? Нет, мне совсем не нравится, когда на меня направляют пистолет, и я прекрасно понимаю опасность такого положения. Возможно, страх еще придет — потом, когда все будет уже закончено, ночью, когда я смогу забраться под одеяло с головой, вспоминая все это и переживая заново. Но сейчас была работа. С Бариновым и Гошкой мы обсудили и расписали все детали моего поведения, а с напарником еще и потренировались немного. Ордынцев пока вел себя в соответствии с нашими заготовками (разве что нервничал чуть сильнее, чем мы рассчитывали), значит, и мне следовало действовать по разработанному плану: убедительно изобразить, что жена Векшина в полной панике и на активное сопротивление не способна. Это я умею делать на пять с плюсом, Гошка меня хорошо натренировал. Дальнейшие действия по ситуации: отвлечь внимание, или помочь старшему товарищу, или, наоборот, откатиться в сторонку и не путаться у старшего товарища под ногами.

В общем, я была слишком напряжена и сосредоточена, чтобы бояться. Тем более я прекрасно знала, что рядом трое мужчин, которые не позволят причинить мне вред. И если в Косте, с которым познакомилась только сегодня, я еще могла сомневаться, то Александру Сергеевичу и Гоше доверяла больше, чем себе.

— Слишком много вопросов. — Ордынцев поднял руку с пистолетом, и я, зажмурившись, попятилась. — Где документы?

— А? — Я раскрыла глаза и уставилась на него. Рука с пистолетом шевельнулась, я торопливо сделала еще шаг назад, споткнулась о кресло и упала на мягкое сиденье. После чего очень натурально всхлипнула и слабым голосом позвала: — Костя!

— Иду я, иду. — Костя вышел из ванной.

Ордынцев мгновенно развернулся, направляя пистолет на него, и не сдержал легкой усмешки. Вид у Кости был совершенно не героический: невысокого роста, худой, даже щуплый (как у меня хватило совести заставлять его тащить меня на четвертый этаж? И как у него хватило сил на это?), мокрые волосы растрепаны, босой, вокруг бедер обмотано полотенце… Понятно, что Ордынцев уже чувствовал себя победителем.

А Костя сделал шаг в комнату и медленно поднял руки:

— Спокойно, Игорь. Не нужно волноваться.

— Узнал меня? Но ты ошибаешься, мне волноваться не о чем. — Усмешка Ордынцева стала презрительной. — А ты не валяй дурака. Мне нужна копия отчета, которую ты сделал для Сатинина, и все документы по делу. Быстро!

— А смысл? Ты меня все равно в живых не оставишь. Кстати, интересно, что ты придумал на этот раз? Двойное самоубийство?

Невозмутимость Кости не понравилась Ордынцеву.

— Сильно умный, да? Несчастный случай у вас будет. Молодожены только что вернулись из свадебного путешествия, выпили, потом закурили в постели.

— И огонь уничтожит все следы? — Костя покачал головой. — Не прокатит. У меня тут сигнализация стоит — пожарные приедут, мы даже обуглиться не успеем.

— Сигнализацию я отключу.

— Как? Она с секретом.

— Все секреты ты мне сейчас расскажешь. — Ордынцев выразительно шевельнул пистолетом.

— А смысл? — все так же спокойно повторил Костя. — Может, лучше договоримся?

— О чем? — короткий и очень неприятный смешок. — Что ты можешь мне предложить?

— Я могу работать на тебя.

— Со своими делами я сам неплохо справляюсь.

Костя опустил руки:

— Ты имеешь в виду убийство Сатинина?

— И это тоже. Мне, конечно, повезло, что он решил с полицией не связываться, не портить фирме репутацию. Позвонил мне, велел срочно прийти. А я как только понял, что за бумаги у него на столе… сам понимаешь, выбора у меня не было. Тем более Сатинин, наивный человек, пистолет приготовил для самозащиты!

— С предохранителя хоть снял?

— Конечно, нет. Олег Юрьевич понятия не имел, как с оружием нужно обращаться. Вот и пришлось ему показать. Так что, извини, Костя. Ты хорошо держишься, но помощники мне не нужны. И хватит болтать. Где документы?

Костя молчал, словно задумавшись.

— И побыстрее! Иначе я для начала сделаю пару дырочек в твоей милой женушке!

Ордынцев на мгновение повернул голову, отвел взгляд от Кости и бросил на меня… точнее, на кресло, в котором я, по его разумению, должна была находиться в полуобморочном от ужаса состоянии. Ага, стану я его дожидаться! Я давно сползла с мягкого сиденья и плавно, медленно, не издавая лишнего шума и не отвлекая выясняющих отношения мужчин, перебралась за диван. Гошка с самого начала объяснил мне, что предпочитает вариант, когда я не буду путаться под ногами.

Взбешенный Ордынцев выругался и снова повернулся к Косте, который за это мгновение успел сбросить полотенце. Он был по-прежнему мокрым, взъерошенным и щуплым, но уже никак не мог считаться смешным, потому что на бедрах, над короткими шортами, была закреплена кобура, из которой Костя выхватил пистолет.

— Извини, Игорь. Но сейчас ты медленно положишь пистолет на пол и отойдешь к стене.

— Кхе, кхе, — услышала я кашель Баринова, и тут же заговорил Гошка:

— И мы очень надеемся, господин Ордынцев, что вы проявите благоразумие и ничего неуместного…

Из моего убежища за диваном я видела только Костю, поэтому не могу сказать точно, что, собственно, произошло. Очевидно, Игорь не внял голосу разума и моего напарника. Дверь — путь к свободе — была совсем рядом, но ее загораживал Костя. И Ордынцев совершил тот самый неуместный поступок, против которого его предостерегали. Думаю, что он выстрелил, не целясь, просто пальнул в сторону Кости и рванулся к двери. А Костя за мгновение до выстрела упал и покатился ему под ноги. Ордынцев попытался перескочить через него, но Костя поймал Игоря за ногу, а Гошка прыгнул ему на спину.

Я решила, что могу осторожно высунуть кончик носа из-за дивана, так что успела полюбоваться копошащейся на полу кучей-малой и Бариновым, который благоразумно отступил к стене и держал эту «кучу» под прицелом.

Первым поднялся Гошка, в правой руке он держал свой пистолет, а в левой, очевидно, пистолет Ордынцева. Потом встал запыхавшийся Костя и повертел головой.

— Рита, с тобой все в порядке?

— Да. — Я тоже выпрямилась и вышла из-за дивана. — Гоша велел не мешать, вот я и убралась в сторонку.

— Молодец, — похвалил меня Александр Сергеевич, а напарник в воспитательных целях добавил каплю дегтя:

— В кои-то веки выполнила указания в точности, без глупой самодеятельности.

Ордынцев слабо застонал, потом выругался и сел, неловко вывернув руки, скованные наручниками. Баринов обратился к нему:

— За что вы убили Илью Алябьева? Он вам мешал поставить на поток контрабанду?

— А если и так? — Игорь вытер рукавом кровь — кто-то из ребят во время потасовки разбил ему губу. — Этот идеалист, когда узнал, что именно наши машины через границу возят, сразу хотел во все стороны бежать, и к Сатинину, и в милицию. Но сейчас все равно никто уже ничего не докажет.

— Это верно. Для суда доказательств, что это вы убили Алябьева, у нас недостаточно. Хотя Ивану Алябьеву будет легче жить, зная, что убийца его брата арестован. А вот за смерть Олега Сатинина вам придется отвечать. И за контрабанду тоже. — Шеф оглянулся на Гошу и попросил: — Камеру выключи. Больше ничего интересного не ожидается.

— Сейчас. — Напарник подошел к журнальному столику, взял самую большую ракушку и аккуратно отлепил от нее миниатюрную камеру. — Готово.

— Тогда звони Стрешневу, пусть приезжает забирает его.

* * *

Разумеется, Маринка мне не поверила. То есть она поверила, что Гоша может сделать прическу, но ведь речь шла о случае особом, о ее собственной свадьбе! И сестренка потребовала провести репетицию. Напарник поворчал, но согласился, заметив, что заодно попробует кое-какие новые идеи. Услышав про новые идеи, будущая невеста слегка напряглась, но, когда Гошка явился к нам и первым делом достал из сумки здоровенные ножницы для стрижки овец, успокоилась, дала ему по шее, уселась перед зеркалом и строго предупредила:

— Имей в виду, я с тебя глаз не спущу.

Я возмутилась:

— Гошка, что за свинство! Если бы это я тебя стукнула, сразу бы сдачи получила, а Маринке ты даже пальцем не погрозил!

— Марина со мной не работает. — Напарник невозмутимо начал раскладывать инструменты на тумбочке под зеркалом. — И держать ее постоянно в тонусе в мою задачу не входит. А вот тебя…

Гоша взял железную расческу с тонкой длинной ручкой и задумчиво осмотрел. Прежде чем он зажал эту расческу в кулаке и повернулся ко мне, я вскинула руки в умоляющем жесте:

— Я тебя прошу! Здесь места мало, мы же всю комнату разнесем!

— Наверное. — Гошка с сожалением осмотрел нашу с Маринкой небольшую и, признаюсь, довольно захламленную комнату. — Ладно, тогда продолжим наши игры. Мариша, тебе сразу под фату изобразить или просто показать, что я могу из тебя сделать, в первом приближении?

— Давай в первом приближении, — подумав, решила Маринка. — Если не понравится, потом раздеру все, что ты мне там начешешь, помою голову и пойду сломаю этому гаду вторую руку!

— Надо же, какие мы сердитые, — промурлыкал напарник и взмахнул расческой. — Сиди спокойно, моя радость, никому тебе руки ломать не придется. Зрителей, — он бросил короткий взгляд на меня и на маму, потихоньку просочившуюся в комнату и удобно устроившуюся на моей кровати, — тоже попрошу не шуметь. Не отвлекайте мастера, когда он творит!

Маринка, несмотря на свои сомнения и угрозы, надеялась, что Гошка сумеет сделать прическу, как минимум, пристойную. Мама верила, что ему удастся сотворить нечто такое, что раз и навсегда посрамит неуклюжего парикмахера, позволяющего себе ломать руки в самый неподходящий момент. А я просто знала, что напарник за какой-то час (работа «в первом приближении» больше времени обычно у него не занимает) превратит мою симпатичную сестренку в сказочную принцессу. А теперь угадайте, кто оказался прав?

Кроме прически, Гоша слегка (тоже — в первом приближении) сделал Маринке макияж. Когда он закончил, мама еще пару минут разглядывала младшую дочь сияющими глазами, потом встала и молча поцеловала Гошку в щеку. Маринка, в отличие от нее, голоса не лишилась — она была в полном восторге, и ей необходимо было сообщить об этом всему миру… или хотя бы нам троим.

— Нет, правда, если бы не мой Борька, я бы за тебя замуж вышла, — закончила сестренка свое эмоциональное выступление.

— Наконец ты оценила мои таланты. — Гошке были приятны похвалы, и он вовсе не собирался этого скрывать. — Хочешь, я на Ритке женюсь?

— Хочу! — искренне обрадовалась Марина. — Такого парикмахера нельзя из семьи выпускать!

— Значит, тебе придется уговорить Маркина усыновить это сокровище! Потому что я вовсе не собираюсь ради сомнительного удовольствия… — Зазвонил мой сотовый, и я, не договорив, схватила трубку: — Слушаю!

Маринка покрутила пальцем у виска:

— Ненормальная. Что же тут сомнительного? — и тут же снова переключила внимание на Гошку: — Слушай, а как же на свадьбе? Фата ведь всю эту красоту закроет?!

— На свадьбу я тебе другой вариант сделаю, эта прическа к свадебному платью не пойдет.

— А мне так понравилось! — огорчилась Маринка. — Может, оставим такую?

— Не спорь со специалистом! У тебя регистрация в три?

— В три.

— Значит, я приеду в десять. Ты оденешься, и я буду делать тебе прическу и макияж уже под платье. Фату мы подколем, и она будет спускаться такими мягкими складками, а из-под веночка выпустим несколько мягких локонов и чуть подовьем…

— Мастер-куафёр, заканчивай свою арию. — Я убрала телефон в карман и дернула напарника за рукав. — Нина звонила, «Наше все» объявляет общий сбор. Она уже в офисе, и клиент сейчас будет, так что поехали.

— Айн момент! — Гошка быстро, но аккуратно собрал свои парикмахерские инструменты в сумку и застегнул молнию.

— Как же так, — огорчилась мама. — У меня борщ готов и мясо, тушенное со специями… может, успеете покушать?

Напарник принюхался, и на мгновение мне показалось, что мы задержимся. Но Гошка с явным сожалением покачал головой:

— В другой раз. А сейчас — начальство ждет, сами слышали.

Маринка вышла в коридор проводить нас.

— Рита, не ходи за него замуж, я передумала! Что это за муж, если его вот так, в любой момент, из дома выдернуть могут? — Она посмотрела в большое, висящее у нас в коридоре зеркало и улыбнулась своему отражению. Потом перевела взгляд на меня: — Тебя, впрочем, тоже. Вот ведь работу себе нашли, ненормальные! Лучше бы в бизнесмены подались.

Content

Ирина Комарова
Список опасных профессий