Мишель Бюсси

Помнишь ли ты, Анаис?

© Нина Хотинская, перевод, 2019

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2019

Помнишь ли ты, Анаис?

Праздник, устроенный Виктором Гюго для детей Вёля

(24 сентября 1882)

По легенде, курорт Вёль-ле-Роз на Алебастровом берегу Нормандии основала в 1826 году актриса Анаис Обер. Эту историю рассказывают все местные путеводители – будто бы однажды утром, после скоропалительного бегства из Парижа, красавица влюбилась в рыбацкую деревушку. Если бы не памятливость местных жителей, имя Анаис Обер давно бы забылось, подобно именам многих былых знаменитостей.

Кто же она была, прекрасная мадемуазель Анаис? Какая тайна заставила ее бежать из Парижа в Вёль?

Любознательный турист может до бесконечности строить догадки. Упорствовать в поисках. Копаться в архивах. Тайна…

Остается единственный выход: ничего не выдумывать, но положиться на воображение.

Все места в этой повести, за исключением виллы «Одеон», существуют в Вёле и достоверно описаны. То же относится и к биографиям Анаис Обер и Виктора Гюго.

Что же касается деталей этого пазла, они собраны на мое усмотрение, и всю ответственность несу за это я.

1

Вёль-ле-Роз, 23 января 2016

Я держу в руках письмо. Жильбер Мартино позвал меня минут пять назад. Я была в мастерской, работала. Вырисовывала на бересте геометрические узоры, похожие на блестящие, словно покрытые лаком квадраты черепашьего панциря.

– Мамзель Ариана! – заорал Мартино.

В тот момент я прокляла его, испугавшись, что он разбудит Анаис. Она спит наверху, в своей комнате, но в этом доме ни одна дверь не закрывается и слышимость просто ужас какая. Сегодня в порядке исключения Анаис не проводит день у бабушки с дедушкой. Они уехали в Дьепп, у них там какая-то встреча – кажется, с нотариусом.

– Мамзель Ариана, – Мартино понизил голос под моим разъяренным взглядом встревоженной матери, – смотрите, что я нашел! Прямо в стене. – Он указал концом мастерка на щель, которую собирался замазать, и выглядывающий из нее конверт. – Странное дело, вчера я расчищал стены, но ничего не заметил. Можно подумать, кто-то подложил этой ночью.

Я улыбаюсь. Невольно отмечаю достижения. Жильбер Мартино и впрямь проделал большую работу, сбил кувалдой слои штукатурки с обрывками оранжевых обоев, весь этот жуткий декор пятидесятилетней давности. Я поручила Мартино ответственную миссию: вернуть дому дивную атмосферу вилл девятнадцатого века – эпохи моды на морские купания. Он откроет изначальное очарование помещений, стены из кирпича и руста и тесанные топором деревянные балки станут аутентичным антуражем для моих произведений и вызовут у туристов неодолимое желание купить их.

Письмо не особенно заинтересовало Жильбера Мартино, он уже макает мастерок в ведерко с бежевым раствором.

А вот меня…

Пальцы дрожат, когда я вскрываю конверт. Вижу старомодный почерк, изящные изгибы, тонкие линии, умело выведенные пером на толстой пожелтевшей бумаге. Что-то старинное, в этом нет сомнений. Взгляд останавливается на верхней строчке, подтверждая мою догадку.

Вёль-ан-Ко, 1851

В то время жители деревни еще не заменили «Ко» на «Роз». Имя украсили розами лишь в 1897 году.

Дорогая Анаис…

Зрение мутится, сердце бешено колотится. Возможно ли? Анаис. Не моя Анаис, разумеется, не моя дорогая детка, которая спит в своей кукольной кроватке, невзирая на крики и буханье кувалды Мартино. Письмо Анаис Обер, знаменитой актрисе…

Основательнице…

Взгляд скользит вниз, к подписи.

Ваш верный мушкетер

Меленг

Дрожь пробегает по телу. Меленг… Я вспоминаю рассказ Александра об истории Вёль-ле-Роз, о названиях улиц и прославленных артистах, основавших курорт почти двести лет назад. Меленг[1] был самым популярным актером девятнадцатого века, бессмертным д’Артаньяном, любимцем Александра Дюма, обожающим Вёль наперсником Анаис Обер. Стоп, надо успокоиться. Мартино насвистывает в соседней комнате, которая станет складом моего магазина. Слышу я и тихий шорох наверху – наверное, просыпается моя Анаис.

Подожди, подожди еще немного, сердечко мое. Быстро и жадно пробегаю глазами рукописные строчки. Сердце бьется так, словно письмо адресовано мне, словно я вскрыла послание от любовника. Меленг пишет странные вещи. Он успокаивает Анаис Обер, оставшуюся в Париже, напоминает о ее таланте, карьере, которую нельзя загубить. Слова нанизываются одно на другое. Приедете ли Вы в Вёль на романтические празднества? Все здесь ждут Вас. Вы желанная гостья, поверьте. Меленг приводит названия и имена, которых я не знаю, и они сразу западают в память. Эми Робсарт, «Король забавляется», Мадемуазель Марс[2].

Я переворачиваю лист. Со второго этажа доносится шебуршание, скрипит паркет под маленькими ножками. Анаис ступает в мягких тапочках, глядя на мир с высоты своих трех лет.

Иду, моя сладкая, иду.

Взгляд задерживается на последних строчках письма.

Как бы там ни было, милая Анаис, будьте спокойны. Вашу тайну здесь хранят свято. Она в надежных руках, которые дороги Вам.

Ваш верный мушкетер

Меленг

Все смешалось в моей голове, мне снова вспоминаются рассказы Александра, его длинные монологи во время наших прогулок, его одержимость тайной Анаис. Неужели я обнаружила неизвестный ему след? Совпадение кажется мне слишком невероятным.

Я складываю письмо и прячу его в конверт. Жильбер Мартино по-прежнему сидит на корточках у стены, спиной ко мне. Он насвистывает тот же мотив, который под сурдинку звучит по радио, кажется, я узнаю припев к шлягеру Мишеля Фюгена[3]. Спешу на лестницу, не хочу, чтобы Анаис одна спускалась по шатким ступенькам.

Подожди, моя красавица.

На ходу перебираю в памяти тринадцать дней – ровно столько я уже в Вёле. Все эти странные мелочи, маленькие тайны, на которые я не обращала внимания. Не до того было. Вот, например, ощущение, будто за мной следят, здесь, в этом доме, днем и ночью, даже когда я одна, даже когда Мартино, убрав свои инструменты, уходит к себе. И странные стихи Анаис, красивые, слишком красивые, чтобы их сочинила трехлетняя девочка. И фотография праздника, устроенного Виктором Гюго для детей Вёля в 1882 году, которую все почему-то от меня прячут. Ну и конечно, Адель. Бедняжка Адель. Мелочи. Ничего не значащие, если взять каждую в отдельности.

А теперь это письмо.

Я беру на руки мою маленькую Анаис, и от ее улыбки все тревоги рассыпаются звездной пылью. Она крепко прижимает к груди лилового страуса. Эму – так утверждают зоологи. Мёмё, уточняет Анаис.

– Ты хорошо спала, моя радость?

– А ты что делала, мама?

– Ничего, ничего.

Мне почему-то трудно сосредоточиться. Я думаю о том, что напишу сегодня вечером в дневнике.

– Мама, я есть хочу.

– Сейчас, милая, сейчас.

Мне нужно отмотать пленку в начало, ко дню моего приезда. Перечитать дневник. Подвести итог. Понять. Проследить в обратном порядке эти несколько дней, когда я поставила на кон свою жизнь.

Разыграла ее в орла или решку.

Тринадцатью днями раньше

2

Вёль-ле-Роз, 10 января 2016

Остановить мгновение трудно. Описать его – еще труднее.

Но я все же попробую. Я решила вести дневник новой жизни. Моей новой жизни! Итак, она начинается сегодня, 10 января 2016-го, у пруда в Вёль-ле-Роз.

Ровно в 9 часов 11 минут.

Моя белая «панда» стоит поперек дороги у водоема размером сорок метров на пять на въезде в Вёль. Капот почти уткнулся в воду, как морда животного на водопое. Маленькая коровка. Большой баран. Я действовала инстинктивно, затормозила, заблокировала ручник, выскочила из машины, схватила с заднего сиденья Анаис, даже дверцы не захлопнула.

Я ставлю Анаис у самой воды.

Красота такая, что дух захватывает.

Прямо перед нами танцуют, отражаясь в прямоугольнике чистой воды, фахверковые стены домиков вперемешку с листвой берез. Сказочный пейзаж, вне времени, вне жизни. Интересно, что сейчас думает Анаис, что творится в ее головке? Действует ли на нее странное очарование этого места так же, как на меня?

Холод щиплет нам подбородки и уши. Сухой морозец, серое небо, коварный ветер. Анаис молчит, из чуть приоткрытого ротика выпархивают облачка пара.

Да, описать мгновение нелегко.

Я выехала из Нантера в 6 часов утра. Я все увозила с собой, запихав жизнь в багажник и на заднее сиденье «панды». В том числе Адель в банке из плексигласа, которую, как взрослая, держала на коленях Анаис. Стояла непроглядная темень. Потом мне долго казалось, что я еду все прямо и прямо, на север, до конца дороги, до края света, до берега моря, которое откроется передо мной между двух скал.

Сюда.

В Вёль-ле-Роз. Затерянную деревушку. Мифический оазис на краю урбанистической пустыни, забытый городскими кочевниками.

На улице ни души. Вода речки Вёль как будто не может решить, притихнуть ли на время в запруде, поиграть между мхом и галькой, дождаться серебристой форели или бежать быстрее под мостик из песчаника и дальше к морю. Безразличные к нерешительности течения домики дрожат в холодной воде. Анаис тоже дрожит, крепко держится за мою руку и прижимается ко мне. Я даже не надела пальто, оно так и лежит на пассажирском сиденье.

Как странно выглядит эта пустая, словно покинутая, улица; все жители попрятались, их одолела зима. Я помню Вёль другим, это воспоминание из моей прошлой жизни, когда я приезжала сюда впервые с Рюи четыре года назад. Улицы Вёля были полны народа. Нежданная жара обрушилась на Алебастровый берег в середине августа. Туристы съезжались отовсюду, просто из-под земли вырастали как грибы после дождя. Веселая толпа, поднимаясь на полтора километра по течению самой маленькой реки во Франции, брала штурмом террасы кафе. Песчаный пляж при отливе никогда еще не казался таким широким. Обнаженные тела невозможно было сосчитать, как, впрочем, и машины, растянувшиеся у дороги вдоль скал бесконечной разноцветной змеей.

Когда стемнело, погасли огни Вёля и огромная автомобильная змея уползла к суше, к городам Руану, Нанту, Парижу, Рюи показал мне деревню. Свою деревню. Мы поужинали в «Ле Гале», а потом поднялись по течению Вёли. У истока, в зарослях кресс-салата, он поцеловал меня долгим поцелуем. Мы были одни в потемках. Пройдя еще сто метров, Рюи остановился – на этом самом месте, у водопоя. Я чувствовала себя потерянной и держалась за его руку, как держится сегодня Анаис за мою. И Рюи рассказал мне историю Анаис Обер – могло ли быть иначе? Анаис Обер была одной из самых знаменитых актрис начала девятнадцатого века. Существует легенда, что она внезапно покинула «Комеди Франсез» летним вечером 1826 года, сразу после представления. Будто бы просто сказала кучеру: «Трогай, езжай прямо и не жалей лошадей. Прямо, все время прямо. Не останавливайся». Беглянка Анаис Обер добралась сюда, к водопою, в то время только этой дорогой можно было въехать в Вёль. Она влюбилась в эту рыбацкую деревню с первого взгляда. И, вернувшись в «Комеди Франсез», рассказала о своем открытии всему парижскому бомонду. Сюда устремились актеры, художники. Родился новый курорт, Вёль-ан-Ко… Только один вопрос, один-единственный, оставался без ответа, то была великая, так и не разгаданная тайна Вёля. Глаза Рюи лукаво блеснули, когда он наклонился меня поцеловать.

Почему Анаис Обер в тот вечер покинула Париж?

Рюи посмотрел на желтый ореол фонаря, отражавшийся в черной воде запруды, обнял меня за талию и прошептал простые слова, такие неожиданные в его устах: «Если когда-нибудь у меня будет ребенок, дочь, я назову ее Анаис. Это не обсуждается, Ариана!»

Анаис тянет меня за рукав. Ей холодно. Она права, я не могу больше терять время на воспоминания.

Смотрю на часы: уже четверть десятого. Через пятнадцать минут я встречаюсь с Ксавье Пуленом, риелтором из местного агентства, он передаст мне ключи от моего магазина. Ну, магазина – это сильно сказано… ключи от развалюхи на улице Виктора Гюго, которая уже этой весной должна стать изысканным художественным салоном. Мысли разбегаются, и я ничего не могу с этим поделать. Силюсь отогнать липкий страх, парализовавший горло, все яснее осознавая свою безответственность: надо же было додуматься – приехать сюда одной, с трехлетним ребенком, среди зимы, чтобы открыть лавочку.

Я растираю Анаис, согревая ее и одновременно успокаивая себя. Оборачиваюсь к машине. Дверцы «панды» распахнуты, она притулилась у воды, как большая птица, присевшая утолить жажду.

– Пойдем пешком, милая. До дома недалеко.

– А Адель возьмем?

– Нет, она подождет здесь.

Адели все равно. Она спит на заднем сиденье в своей банке. Адель – водяная черепаха. Насколько мне известно, она уже жила на свете, когда я родилась. Мне подарил ее крестный, которого я видела раз в жизни. Значит, Адели не меньше двадцати пяти лет, а водяные черепахи, говорят, живут до шестидесяти. Еще бы им не жить! Адель целыми днями только и делает, что ест сушеных креветок и кусочки мяса на декоративных скалах в своем аквариуме. Или в банке, когда путешествует.

– Сиди смирно, Адель, – велит ей Анаис, – мы скоро.

Анаис любит Адель, она с ней разговаривает, кормит, поверяет свои секреты, даже гладит, как лилового страуса Мёмё. Панцирь и плюш, ее единственные друзья.

Я закрываю дверцы «фиата», даже толком не припарковавшись. Проверяю, тепло ли одета Анаис. Шапочка, рукавички, шарф.

– Вот увидишь, милая, здесь очень красиво!

Мы шагаем по тротуару улицы Доктора Пьера Жирара. Деревня потихоньку просыпается. Мимо идут люди, все больше пожилые, с хозяйственными сумками в руках. Дует холодный ветер. Закутанные прохожие, кажется, не очень-то привычны к холоду. Это меня немного успокаивает.

– Пахнет морем, – шепчет Анаис.

Она улыбается, я смеюсь. Я рада, что она не жалуется на погоду. За домами угадывается плеск волн о бетонную дамбу, а может, это журчит вода на мельницах, убыстряющих течение Вёли шумными каскадами. Мы приближаемся к цели. На улице Виктора Гюго большинство домов пустует. Виллы выстроились в ряд, они соревнуются в причудливости и выглядят еще красивее, чем в моих летних воспоминаниях, наверно, из-за расцветок: деревянная обшивка фахверковых стен, двери и ставни синевато-зеленые, оранжевые, красные.

– Смотри, мама, это дом принцессы, правда?

Гостевой дом «Милая Франция». Замок в самом сердце деревни. Под каменным портиком висит огромная люстра между опереточными занавесями. Я как могу отгоняю воспоминания о теле Рюи в мансарде сказочной гостиницы, его медной коже в лунном свете, романтическом завтраке в беседке.

Я крепко-прекрепко обнимаю мою маленькую Анаис.

– Я люблю тебя, детка, вот увидишь, нам будет здесь хорошо вдвоем.

Холод незаметно пробирается под одежду и прочно укореняется там. Сомнения тоже. Неужели я безумна, как Анаис Обер? Странно, до чего судьба актрисы, жившей двести лет назад, близка к моей: бросить все, бежать из Парижа, чтобы осесть здесь.

А вот и вывеска агентства недвижимости. Это старый каменный дом, входишь туда, как в пещеру, пригнув голову. Я толкаю тяжелую синюю дверь.

Тепло окутывает нас животворным коконом.

3

Вёль-ле-Роз, 11 января 2016

Время за полночь. Я на ногах с пяти утра, но до сих пор не сомкнула глаз. Не могу уснуть. Сборы, дорога, обустройство на новом месте – все смешалось в моих усталых мозгах в коктейль тревоги и возбуждения. Я пишу в постели. Начинаю вести дневник. В комнате кое-как свалены коробки, подобно мыслям у меня в голове. В уголок задвинуто чувство, что я повела себя как легкомысленная девчонка, совершенно не владеющая ситуацией, и мне ни за что не справиться. Но в другом уголке я обнаруживаю ощущение, что здесь я наконец-то на своем месте. Что держу собственную судьбу в своих руках – впервые в жизни.

Анаис спит наверху. Наш кукольный домик, как она его называет, невелик: на два этажа семьдесят квадратных метров. Кому придет в голову, что эти четыре облупленные и заплесневелые стены станут самым шикарным адресом на улице Виктора Гюго?

Даже когда деревня Вёль окончательно онфлёризуется[4], они будут обеспечивать меня… Надо только верить! Немного везения, мастерство Жильбера Мартино, деньги, которых у меня нет… и побольше фантазии! Старая уроженка Вёля жила здесь до меня восемьдесят лет. Оранжевые обои. Голубой пластик. Жить можно… в ожидании лучшего. Мои скудные сбережения придется истратить на обустройство магазина. Жилые комнаты подождут.

Анаис уснула как убитая, прижимая к груди Мёмё. Мы зашли к ее бабушке с дедушкой всего на несколько минут, малышка слишком устала.

– До завтра, – пообещала я.

Они поняли, они всегда все понимают. Элиза настояла на том, чтобы оставить мне готовый ужин в контейнере, нужно только разогреть говядину под соусом с морковью. Порывшись в коробках, я отыскала микроволновку и кое-какую посуду.

Я вымоталась. Я так счастлива. Когда я пришла в магазин с ключами в руке, Мартино был уже там – припарковал грузовичок перед домом, двумя колесами на тротуаре, и стоял рядом, прижав к уху мобильный телефон. Он представил мне краткий обзор моих семидесяти квадратных метров, по ходу составляя смету на калькуляторе. Три месяца работы как минимум… Он, конечно, понял, что у меня есть четкое представление, чего я хочу, и вкус. Ну, скажем так, мой вкус. Союз кирпича, железа, камня. Он улыбался, почесывая затылок, словно искал самое доступное и недорогое решение. Да уж… Мартино, может, и не похож на бандита с большой дороги, но я-то, подозреваю, очень похожа на одинокую парижанку, не имеющую иного выбора, кроме как довериться ему. То есть на птичку, которую легко ощипать.

Адель в своей банке на полу смотрит на меня, щурясь, как будто насмехается. Открывает рот и угрожающе скалит до смешного крошечные зубки. Путешествие, должно быть, утомило и ее. Анаис все три часа пути говорила с ней, рассказывала, что мы переезжаем и будем жить у моря.

Возбуждение не проходит, словно я выпила литр кофе. Вечером, когда ушел Мартино, мы с Анаис прогулялись к морю. Она видела его дважды в жизни, первый раз – в Довиле, второй – в Булони, через стекло большого аквариума. Анаис завороженно смотрела, как река вытекает из большой каменной трубы прямо на пляж. Она что-то говорила о больших белых птицах, но я не слушала, пляж Вёля напомнил мне ласки Рюи, полуночное купание в августовскую жару. Мою любовь, мою историю.

Мне надо ее рассказать, изложить на бумаге, сейчас самое время.

Все равно не спится…

С тех пор не прошло и шести лет. Я была студенткой, как тысячи моих ровесниц. Ушла, хлопнув дверью, от разведенных родителей, каждый из которых обзавелся новой семьей – в Бретани и в Анси. Я поступила на историю искусств, получала стипендию и снимала квартирку за двести пятьдесят евро в месяц на паях с подругой. Рюи я встретила на студенческой вечеринке, на набережных Руана. Он учился на музыковеда. Красивый, черноволосый, небритый, играл на гитаре, на саксофоне, всегда держал между колен африканский барабан… Короче, Артист.

Он, должно быть, подумал то же самое обо мне. Хочется в это верить. Парней тогда вокруг меня крутилось много, и не только из-за моего таланта к рисованию и способности с выдумкой расписать любой «холст», в том числе плинтусы в квартирах друзей. Домашние граффити стали моим коньком. Но мужчин я привлекала непосредственностью, этакое дитя природы, жадно вонзающее зубы в жизнь, без кривляний, без прикрас. В иных кругах искренность и простота значат больше, чем тугой кошелек. В это мне тоже хочется верить.

Дальнейшее – красивая история, каких множество на университетских скамьях. Вечеринки с друзьями, косяки и пиво, нам принадлежит мир, построенный и перестроенный, повернутый и перевернутый, ночи почти без сна, экзамены, кое-как сданные наутро. В общем, студенческие годы, когда факультет служит детским садом для больших мальчиков и девочек, фабрика надежд, воспоминаний и друзей навеки, как будто делаешь запас на долгую зиму. На всю оставшуюся жизнь! Беда в том, что понимаешь это много позже.

Я все меньше времени проводила в нашей квартире и все больше у Рюи. Моя подруга Селина дулась, раздраженная чужим маленьким счастьем, понимая, что скоро ей придется платить за жилье одной.

Мы были вместе уже полтора года, когда однажды, в августовскую пятницу, Рюи привез меня в Вёль-ле-Роз, свою родную деревню. И я влюбилась в нее с первого взгляда. Да, именно влюбилась. Это было так же очевидно, как желание, заставившее меня уступить Рюи. Вёль и Рюи были неразделимы: то же неброское очарование, скрытое, почти робкое, тот же артистизм. Рюи выложил все козыри: ужин в «Ле Гале» (одном из лучших ресторанов в Нормандии, но это я узнала потом), мансарда в «Милой Франции», берега Вёли, которых я не видела, потому что не отрывалась от его губ, полуночное купание, а назавтра, просто потому что нельзя было иначе, мы зашли – ненадолго, только на чашку кофе – к его родителям на улицу Меленга. И пробыли там три часа!

Элиза и Анжело тоже занимают место в картине, покорившей мое сердце. Очаровательные. Любящие. Своеобразные. И я убеждена, что их сердца я тоже покорила. Рюи ужасно стеснялся. Я была первой девушкой, которую он представил родителям. Пожалуй, я его немного поторопила. Я сразу поняла, что Элиза и Анжело – две половинки. Семья, которой у меня никогда не было.

Все рухнуло через месяц.

Непринятая таблетка, задержка… пришлось сказать Рюи.

Никогда, ни на мгновение, я не думала об аборте. Господи, как может прийти в голову избавиться от ребенка Рюи? Малыша, который унаследует гены его таланта и его красоты? Я еще не догадывалась, что Рюи был милым, тонким, ласковым, но… как бы это сказать не зло… слабовольным. Он понял по моим глазам, как я счастлива, и не захотел огорчать. Для него, единственного сына дружной четы, семья была святыней, нерушимой крепостью. Он решил попытаться, по примеру родителей, построить собственную. Да, я уверена, что хотел. От всей души. Но не выдержал столкновения с реальной жизнью. Он завалил все экзамены. Легкая депрессия, подавленность, называйте как хотите. Во время моей беременности мы несколько раз побывали в Вёле на улице Меленга. Элиза и Анжело были предупредительны, заботливы, теперь мне кажется, что даже слишком – как врачи, скрывающие от пациента неизлечимую болезнь. Вероятно, они уже тогда предполагали, чем кончится эта история, и не верили в превращение своего богемного сына в образцового отца. Когда Анаис было неполных три месяца, если быть точной – семьдесят три дня, Рюи ушел. Без объяснений. Просто оставил мне книгу Паньоля[5] «Мариус».

Я не дура, я все поняла еще раньше. По-прежнему влюбленная, но не законченная же идиотка.

Да, Рюи, при всем твоем таланте, Паньоль был не лучшей идеей.

Ты – Мариус, тебя зовет морской простор; я – Фанни. В порту, с пеленками.

Кажется, Рюи живет теперь в Нью-Йорке. Так мне сказали в последний раз друзья. Или в Дакаре? Я не ищу его – больше не ищу.

Пеленки, сами понимаете. Возлюбленная прочно застряла в порту.

Жизнь не роман, Рюи. Мне пришлось работать. Все изменилось в одночасье: прощай, учеба, история искусств, мечты об Эколь Нормаль[6] или Школе декоративно-прикладного искусства имени Буля[7]. Курс на Париж, первая подвернувшаяся работа в квартале Дефанс, с тремя сотнями тысяч таких же наемных служащих в одной электричке утром и вечером. Продавщица в «Декатлоне», обязанная сбывать спортивное оборудование для таких видов, которыми никогда в жизни не занималась, – гольф, теннис, горные лыжи, вездеходные велосипеды.

Шеф оказался моим ровесником с хорошо подвешенным языком.

«У тебя симпатичная мордашка, и дипломы есть. Научишься быстро».

В остальном ход событий ускорился. Квартирка в Нантере, на пятом этаже многоэтажки; районные ясли, закрывающиеся в 18.30, не позже. Я выматывалась в ежедневной гонке, контраст со студенческими годами был такой, как будто переход из юности в зрелость равен прыжку со скалы. Наказанию за неведомое преступление. Вкрадчивый голос шептал у меня в голове: «Ты правильно сделала, красавица, что накопила мечты впрок». Я держалась ради Анаис, я держалась благодаря Анаис. Только ради нее. Новости о Рюи я узнавала от общих друзей.

Сидней. Рио. Ванкувер.

А потом мало-помалу в голове стала вызревать идея. Я думала об этом, когда вела не перестающую кашлять Анаис в детский сад, и она дышала выхлопными газами; когда пустые банки из-под креветочного корма для Адели с грохотом летели по мусоропроводу с пятого этажа; когда машинально черкала что-то на клочке бумаги.

Вёль-ле-Роз.

Мои университетские запасы мечтаний были на исходе. Вкрадчивый голос издевался: «Тебе не пережить зимы, бедная моя Ариана».

Единственный выход. Безумная идея заключалась в том, чтобы собрать то немногое, что у меня осталось, – мое искусствоведческое образование, мой предполагаемый талант, бабушку и дедушку Анаис – в Вёль-ле-Роз, сказочной деревушке на берегу моря. Из всех этих деталей я сложила невероятный пазл…

Два месяца назад я приняла решение.

Бросить все к черту!

Бежать в Вёль.

Купить помещение и открыть магазинчик.

Попытать счастья, рисовать.

Я опустошила квартиру, запихала все в белую «панду», оставив место только для Анаис и Адели, и уехала… Это было сегодня утром, в 6 часов. Теперь можно и рухнуть. Я вымоталась. Пора спать.

Мне хорошо.

Было бы совсем хорошо, если бы не странное ощущение, возникшее сегодня вечером после ухода Мартино.

Странное и какое-то ирреальное.

Кто-то следит за мной. Здесь. В моем доме.

4

Вёль-ле-Роз, 12 января 2016

Сегодня мы ужинаем у родителей Рюи. Анаис недовольна, она хотела взять с собой Адель, но сразу перестает хныкать, увидев подарки, ожидающие ее в гостиной, – томик стихов, пастель, альбом для рисования… Все необходимое для начинающей художницы. Анжело и Элиза плохо знают свою внучку, но о многом догадываются.

Ужин изумительный, беседа тоже. Говорить о Рюи мы избегаем, все внимание отдано Анаис. Анжело счастлив, что внучка попробует сокровища Вёля – устриц, форель, кресс-салат… Поставив на стол сыры, Элиза робко вступает в разговор:

– Если хотите, Ариана, я могу сидеть с Анаис днем, чтобы вы спокойно работали.

Она как будто угадала мою просьбу.

Я с радостью согласилась. Во-первых, мне польстило, что мое занятие – расписывать кору, гальку и старые доски – они считают работой. Вот так-то, Мартино! И потом, работа действительно предстоит титаническая, у меня всего четыре месяца, чтобы запастись товаром, всевозможными произведениями искусства на продажу до открытия магазина. Если Анаис будет целый день путаться под ногами, ничего не выйдет. Не говоря уж о ремонте и пылище.

– Знаете, – добавила Элиза, – я ведь нянька. Всегда была, как и моя мать, и все женщины в роду. Я сижу с малышкой Клеманс, она на месяц старше Анаис, и Полем, двухлетним шельмецом. Анаис подружится с ними, и на будущий год они вместе пойдут в садик.

Анаис – вот неблагодарная! – хлопает в ладоши.

– Можно я возьму с собой Адель?

– Кто такая Адель, детка?

Все смеются. Мы переходим в гостиную. Из окна открывается великолепный вид на Вёль. Я чувствую себя почти в семейном кругу. И убеждаюсь, что сделала правильный выбор, вернувшись сюда.

Элиза убирает со стола. Анжело успокаивает меня:

– Я знаю Жильбера Мартино как облупленного, уверен, он будет с утра до вечера твердить вам, что вы спятили, что никто никогда не станет покупать штучки-дрючки, которые вы расписываете. Имейте в виду, он в этом ни черта не понимает! Его дело – подновлять лавки, которые открываются в мае и закрываются в сентябре. Но вы не такая, как все, детка, вы талантливы. В Вёле зима суровая, но как только дождемся теплых деньков, от курортников у вас отбоя не будет.

Спасибо! Спасибо, Анжело.

Анаис выгребает вещи из гостиной, роется в книжном шкафу, вытаскивает книги и альбомы.

– Нельзя, Анаис.

– Оставьте, пусть…

Анаис раскладывает на ковре иллюстрированные издания, кипы пожелтевших брошюр по местной истории, целую коллекцию старых черно-белых альбомов. Я читаю имена на обложках. Жюль Трюфье, Поль Мёрис, братья Гонкур, Жюль Мишле, Виктор Гюго, Меленг… и, конечно, Анаис Обер.

Удивительно, что Анаис это интересно. Вот ведь маленькая хитрюга – знает, за какие ниточки потянуть, чтобы очаровать деда. Она забирается к нему на колени с брошюрой в руке.

– Кто эта красивая дама?

– Анаис Обер, актриса. Это она открыла…

– Ее зовут как меня, дедуля!

Анжело улыбается. Он не может удержаться и в очередной раз рассказывает об актрисе, ее бегстве из столицы и приезде в Вёль, к водопою. Я спрашиваю, пользуясь случаем:

– Удалось выяснить, почему она так спешно покинула Париж?

Анжело почесывает бороду.

– Увы, нет! Тайна не разгадана и, боюсь, еще долго останется тайной… Наверное, серьезным историкам и без нее есть чем заняться.

Анаис, продолжая листать книгу, перебивает деда:

– А кто вот этот старый дядя с большой бородой?

– Виктор Гюго. Писатель. Как бы тебе объяснить… Ты слышала про горбуна из собора Нотр-Дам?

И продолжает рассказ – для внучки и для меня – о том, как Виктор Гюго любил Вёль-ле-Роз, как с 1879-го по 1884-й приезжал на курорт к своему лучшему другу Полю Мёрису, как в 1882 году устроил большой праздник для всех деревенских детей.

– Вот, Анаис, смотри.

Я наклоняюсь. Тоже хочу взглянуть.

На большой черно-белой фотографии множество детей стоят в каком-то дворе, в центре – старый Виктор Гюго, но Анжело вдруг захлопывает книгу. На какую-то долю секунды в его глазах мелькает паника.

Появляется Элиза с горячим чаем.

Мне почудилось.

Может, и так, но Анжело продолжает держать книгу закрытой. Анаис уже соскочила с его колен, а дед все сидит неподвижно, зажав брошюру под мышкой.

Я уверена: он что-то от меня скрывает!

В следующую секунду уже ругаю себя за глупость. Какая тайна может крыться в старой книге с фотографиями, в снимке, сделанном почти полтора века назад? Смешно! Через минуту я и думать об этом забуду.

Не забыла. Думаю об этом весь вечер.

Я успела запомнить название: «Прогулки в Вёле», книжица издана Ассоциацией за сохранение вёльского наследия. Схожу в библиотеку Вёля, что рядом с мэрией, там наверняка есть экземпляр.

* * *

Возвращаемся к себе уже затемно. На склонах утеса светятся окна вилл, как будто их прорубили прямо в звездном небе. Анаис в восторге: проводить дни у бабушки с дедушкой в компании ровесников – что может быть лучше?! Ей не терпится все рассказать Адели, но бедная черепашка открывает узкие глазки и устало склоняет голову, словно не мы, а она побывала на роскошном ужине.

– В кровать, детка! Расскажешь ей все завтра.

Если бы я знала…

В ту самую минуту, когда я закрываю дверь комнаты Анаис, снова накатывает неотвязное и странное чувство: кто-то за мной наблюдает. Ходит следом по всем комнатам.

Идиотка!

Я тихонько приоткрываю дверь.

Стою и говорю сама с собой в холодном коридоре.

Моя дорогая, если хочешь продержаться всю зиму одна в этой конуре, не давай воли воображению.

5

Вёль-ле-Роз, 13 января 2016

Сегодня с утра, вместо того чтобы работать над очередными картинками, я как последняя дура ищу в интернете информацию о знаменитой Анаис Обер. Мартино трудится за стеной и насвистывает мелодии, вторя потрескивающему транзистору, настроенному на «Ностальжи». Джо Дассена с «Индейским летом» сменяет Мишель Сарду с «Любовным недугом».

Тучи сбежали от прилива, и квадрат голубого неба заливает светом лужайку позади дома. В конце садовой ограды маленькая деревянная калитка выходит прямо на дорогу Пюшё, еще одну восхитительную деревенскую приманку для туристов. Рыбацкие домики выстроились вдоль речки, радуя взгляд прохожих кружевными занавесками и безделушками за стеклами низких окон. Берега украшают миниатюрные мостики, кукольные шлюзы и микроводопады. Перед каждым жилищем три ступеньки и причал, так и кажется, что вот-вот мимо проплывут гондолы.

Адель нежится на солнышке, загорая в своей банке. Надо бы найти для нее аквариум или другую емкость, но побольше. Анаис сегодня впервые проводит день у бабушки с дедушкой. Я всячески сопротивляюсь желанию звонить ей каждый час и злюсь на себя: могла бы использовать свободное время более продуктивно – например, порисовать.

Любопытство борется с чувством вины.

Еще десять минут, говорю я себе, не больше. Потом только работа! Мой старенький ноутбук подключен к интернету через смартфон. Сначала я искала праздник, устроенный Виктором Гюго для детей Вёля, но ничего не нашла. В некоторых статьях действительно упоминается застолье со старым писателем в 1882 году, однако никаких фотографий нет – во всяком случае, той, которую я мельком видела вчера.

Мартино насвистывает мелодию из фильма «Снега Килиманджаро». Это невыносимо! Я закрываю дверь ногой и навожу курсор на экране ноутбука на «Мою музыку». По папке на исполнителя. Брассенс; Ферсен; Тьефен; Сансеверино[8].

Тьефен!

Кликаю мышкой.

Ну конечно же, «Последняя остановка до автострады».

Это больше чем песня, четыре строчки и четыре такта мелодии стали гимном, который мы столько раз распевали во все горло с Рюи, соло, дуэтом, на двадцать голосов в квартирке-студии, на три тысячи на концерте в Ла-Курнёв.

Неповторимый голос Тьефена льется из колонок моего компьютера.

Дождик над полем повис.

Помнишь ли ты, Анаис,

Опиум серых небес,

Эту дорогу и лес?[9]

Эй, Мартино, вот классик, которого не крутят по «Ностальжи»!

Тьефен поет не умолкая, пока я просматриваю сайты с упоминанием Анаис Обер. Хочется рвать и метать. Каждый раз, когда я набираю в поисковике Анаис Обер, вижу одну и ту же информацию об открытии Вёль-ле-Роз! Можно подумать, что актриса за всю жизнь больше ничего не сделала. Или жители Вёля просто сочинили миф о лесной нимфе.

Ладно, тут я, пожалуй, преувеличила. Постепенно узнаю, что Анаис Обер была маленького роста, миниатюрная, очаровательная травести и играла в основном субреток да всяких ангелоподобных существ. В начале XIX века мадемуазель Анаис, как ее называли, была любимицей парижского бомонда.

Любопытство. Чувство вины.

А Тьефен, допев «Последнюю остановку», заводит рассказ о «дочери косца конопли».

Интернет снова отключился. Я обреченно вздыхаю, понимая, что поймать сигнал в моей хибарке на краю света было чудом само по себе. Выключаю компьютер, через три часа пора будет идти за моей Анаис.

* * *

– Адель, Адель! – Я срываюсь на крик.

Мартино не было, когда я вернулась от Элизы и Анжело.

– Адель, Адель! – Анаис тоже кричит.

Бедняжка Адель, она не может нас услышать. Пластиковая банка валяется в траве. Калитка в углу садика приоткрыта.

Я бегу туда и, охваченная недобрым предчувствием, выхожу первой.

Вот она, Адель. Ей не суждено прожить шестьдесят лет.

Черепаха лежит передо мной, панцирь раздавлен, липкая масса растеклась посреди дороги Пюшё. Я и не знала, что панцирь так легко разбить. Я прикрываю ладонью глаза Анаис, прижимаю ее к себе. В голове мечутся мысли.

Что могло случиться?

Какой-нибудь бродячий кот или пес перепрыгнул через ограду или открыл калитку, опрокинул банку и… раздавил панцирь? Смешно!

Анаис вырывается, всхлипывает.

Или какой-то мальчишка-садист воспользовался моим отсутствием и выместил злость на черепахе парижанки? Выполнил фант дурацкой игры?

Анаис бьет меня крошечными кулачками. Ей было так хорошо сегодня у бабушки с дедушкой. Рисунки, которые она гордо преподнесла мне, разбросаны по саду, и ветер уносит их, как грязные бумажки.

Безумие какое-то. Может, в сад и правда забрался бродячий пес, Адель сама убежала, а по дороге ехал мотоцикл? Может ли он раздавить панцирь? Разве бывает такое стечение обстоятельств?

Анаис обмякает в моих объятиях, как тряпичная кукла.

Из-за черепахи не заявляют в полицию. И траура по черепахе не носят.

Все, хватит!

Я тащу за собой Анаис, и мы входим в дом. Теперь она прижимает к груди Мёмё. Вот-вот задушит.

Ситуация вышла из-под контроля.

Я не управляю неотвязным чувством, необъяснимой уверенностью, что кто-то наблюдает, как мы плачем!

6

Вёль-ле-Роз, 14 января 2016

Анаис не сразу, но утешается.

Сегодня я с утра рисую черепашек на старых дубовых дощечках от ставен. Об этом попросила Анаис, когда я отводила ее к Элизе.

Я спросила Мартино насчет Адели – не заметил ли он чего, прежде чем ушел? Он ничего не знает. По правде говоря, ему плевать на мою черепаху. Поделилась я с ним и ощущением, что за мной постоянно следят. Он пожал плечами. Должно быть, считает меня чокнутой. Как минимум чудачкой. Спросил с ухмылкой, почему я рисую больших устриц.

Повезло этому придурку, что у него золотые руки!

* * *

Я иду по Вёлю. Местные решат, что столичная фифа ищет вдохновения. На самом же деле я решила сходить в библиотеку, перед тем как забирать Анаис.

Пройти из конца в конец деревни можно за несколько минут. Фолиант из кованого железа на каменной стене сообщает, что в этом великолепном строении размещается местная библиотека. Бывший дом ткачей, гласит табличка для туристов. Я медлю, в очередной раз завороженная красотой этих мест: виллы вокруг перекрестка дышат странным очарованием, строгим и дерзким, как будто сами не знают, выставить напоказ или спрятать от прохожих свои причудливые фантазии; чуть дальше угадывается двор мэрии; библиотека утопает в зелени старых деревьев большого парка.

Толкаю дверь и вхожу. За безупречно чистым столом сидит женщина с безупречной высокой прической. Она одаривает меня красноречивым взглядом: «А, вы та самая чудачка, которая расписывает всякую фигню, чтобы продавать ее парижанам…»

Новости здесь разносятся быстро.

На полке с табличкой «Местная жизнь» я без труда нахожу книжицу, которую видела в руках Анжело, «Прогулки в Вёле». У них здесь вся серия, десяток брошюр. Нетерпеливо открываю, смотрю оглавление. Вот – Гюго и его праздник, 24 сентября 1882-го. Страница 42.

Переворачиваю страницы.

38, 39, 40, 41…

О господи!

42-й страницы нет. Она вырвана.

Женщина с высокой прической смотрит удивленно. Не возмущается, но негодует ровно настолько, чтобы выглядеть искренней.

– Я… Я ничего не понимаю. Очень странно, эти старые брошюры берут редко, но за всем не уследишь. Люди совсем совесть потеряли. Вы все-таки хотите ее взять?

* * *

Я тороплюсь, обходя квадратную колокольню церкви Сен-Мартен, чтобы вернуться на улицу Меленга.

Меня ждет Анаис.

Шагаю стремительно и твержу себе: ничего необычного не происходит, все это мелочи. Вырванная из книги страница. Сбежавшая черепаха. Чувство, что за мной следят. На миг мне чудится угроза в тени вилл Вёля: деревня-призрак, деревня-ловушка. Я здесь чужая, меня заманили. Беззащитная одинокая жертва, которую будут мучить забавы ради. А потом… Что потом?

Бред чистой воды!

Надо взять себя в руки, я должна заботиться об Анаис и думать о моем магазине.

Я должна держаться.

7

Вёль-ле-Роз, 18 января 2016

Набережная Вёль-ле-Роз безобразна. Единственное безобразное место в Вёле – выход к пляжу! На открытках с видами деревни его прячут, как физический изъян. Ладно, согласна, «безобразная» – суждение субъективное. Следовало написать, что набережную Вёль-ле-Роз реконструировали после войны. Наспех.

Говорят, Вёль-ле-Роз мог войти в число самых красивых деревень Франции, но его кандидатура была отвергнута – из-за набережной. Только представьте, вся коммуна пережила фиаско по вине трех уродливых домов, глядящих на Ламанш, и старого казино. Три дома из… скольких? Трехсот? Пятисот? Похоже, обитатели трех коттеджей, стоящих на первой линии и портящих вид, испытывают мстительное удовольствие. В парижских агентствах недвижимости их жилища выставляют на продажу за несколько миллионов евро. Забавный парадокс: лучший вид на деревню, где панораму не уродуют эти бородавки, открывается, если в них жить.

А в остальном я обожаю Вёль!

Все сильнее и сильнее.

Мне не приедаются долгие прогулки вдвоем с Анаис по пляжу в час отлива, когда солнце садится за скалы, и утром, в тумане, среди грядок кресс-салата. Анаис больше всего любит гулять вдоль леса, по Елисейским Полям[10]. Я узнала, что эту тропу так называют, потому что два столетия назад там жил некий папаша Элизе[11]. Парижане нашли это забавным. По дороге Анаис останавливает меня у каждой мельницы, при виде каждой плещущейся в Вёли утки, каждой взлетающей птицы. Моя любопытная малышка любит заглядывать за ограды садов. Я терпеливо жду. Не спорю, когда она говорит, что мы должны посидеть пять минут на каждой скамейке. Как в песенке.

Местные жители начинают меня узнавать, кто-то уже здоровается. Я почти подружилась с Клер из блинной «Марина» на улице Виктора Гюго, в двух шагах от моего магазина. Я трижды заходила туда выпить кофе. Мы с Клер ровесницы, и она уже заказала мне десяток натюрмортов для своего ресторана.

«Женская солидарность», – рассмеялась она, скрестив пальцы. Еще я часто встречаю парализованного старика – прикрытый клетчатым пледом, он сидит в инвалидном кресле, которое катит сиделка. Старик живет на вилле «Маржолен». Клер рассказала, что его семья разбогатела в начале двадцатого века на торговле страусовыми перьями. Анжело подтвердил. Любопытные персонажи встречаются в Вёле. Таких немного, но все заслуживают внимания.

Анаис часто играет на деревянной плотине. Целая игровая площадка в ее единоличном распоряжении, с огромной горкой, веревочными мостиками и песочницей. Она прыгает по лужам в лягушатнике, пустом и грязном, словно простуженном в ожидании тепла.

Да, я обожаю эту деревню зимой. Этот лабиринт в спячке. Этот диковинный микрокосм.

Все знакомы, никто друг с другом не общается.

8

Вёль-ле-Роз, 19 января 2016

Сегодня, во второй половине дня, у меня случилась удивительная встреча.

Я стою на большой деревянной террасе на сваях, построенной над пляжем и Вёлью. Здесь ее называют эстакадой. Начинается прилив, но песок между камнями еще виден. Вдали возвращается на стоянку трактор устричного хозяйства. Я провожу здесь много времени – ищу вдохновения в белых и охряных скалах, похожих на огромный каменный водопад, бесконечно стекающий в море. Солнце щекочет лицо, и мне хочется выпустить из-под кепки мои белокурые волосы, которые тут же растреплет сильный западный ветер. Если повернуться к нему лицом, нетрудно понять, почему самые красивые виллы построены на западном склоне. Под защитой.

Позже, там, где оставалось место, возвели новые. Хлопают под ветром четыре флага на высоких шестах, качели на пустой игровой площадке раскачиваются, как будто невидимое дитя-призрак играет там в одиночестве.

Из моря выходит мужчина в черном гидрокостюме с красными и зелеными флуоресцентными вставками. С него течет вода.

Его зовут Александр.

Не юноша, я бы дала ему лет сорок с хвостиком. Но когда он высвободился из второй неопреновой кожи и подставил торс ледяному ветру, я невольно задержала на нем взгляд. Молния расстегнулась до середины живота, под ней угадывался пучок седой поросли – ровно столько, сколько надо. Эффект был умело рассчитан, но это я поняла позже.

Александр идет босиком по гальке с легкостью, которая, поверьте мне, требует долгих лет тренировки. Нет, не так. Для этого надо просто родиться здесь. У жителей Вёля, вследствие эволюции по Дарвину, наверняка затвердела кожа на подошвах. Александр, наплевав на волну, бросает на берегу свой виндсерф с красным парусом, украшенным золотым шлемом викинга, взъерошивает волосы и ослепительно улыбается.

– Вы Ариана? Художница? Невестка Элизы и Анжело?

Я изумленно таращусь на него из-под козырька бархатной кепки, тру окоченевшие руки в перчатках, а этот почти голый чудик, вышедший из ледяной воды, продолжает:

– Удивляетесь моей осведомленности? Все просто – в деревне только о вас и говорят. А как же иначе? Красотка-парижанка, та, что сумела заарканить Рюи.

– А…

Он смеется и, подтянувшись на руках, влезает на дамбу метрах в трех от меня. Его ноги оставляют мокрые следы на экзотическом дереве эстакады.

– На ваш счет даже заключают пари. Продержится парижанка, не продержится. Протянет зиму, протянет лето, дотянет до Рождества…

Я смеюсь в ответ. Мне нравится этот бабник, возникший из пены морской. Я принимаю игру:

– А вы как думаете?

Шесть мокрых шагов по дощатому настилу. Вода с его торса уже капает на мои сапоги. Я почти утыкаюсь носом в седую поросль на груди.

– Что они чертовски правы, когда говорят, что парижанка – красотка!

Выпад и туше!

Я опять смеюсь. Не могу вспомнить, когда в последний раз мужчина пытался меня охмурить. Пялились – это да, в Дефанс, тысячу раз на дню. Тысячи спешащих безымянных встречных провожали взглядом, оценивали, касались. Но чтобы кто-то подкатился…

Александр предложил мне выпить кофе в «Викторе Гюго», огромном уродливом ресторане над пляжем.

Я посмотрела на часы. Через пятнадцать минут надо идти за Анаис, но это в двух шагах.

Я опоздала на двадцать минут. Впервые!

Не сказать чтобы Александр очень мне понравился, о нет. Ему бы скинуть лет двадцать и рисоваться поменьше. Он полная противоположность мужчине, в которого я могла бы влюбиться, но с ним приятно… поболтать. Я сознательно не использую слово «диалог», Александр не готов к диалогу, не готов хотя бы делать вид, что слушает женщину. Он вёлец – вёлец по рождению, по крови… вплоть до подошв! Его жена работает в центре развития туризма в Дьеппе, он же летом трудится инструктором по парусному спорту и музыкантом по выходным и праздникам. За его услуги платят курортники, когда играют свадьбы на виллах, празднуют крестины и первое причастие. Еще он ухаживает за садами, орудует газонокосилкой за отдыхающих, подрезает розовые кусты. Времена для сыновей ветра нынче суровые. Он пожирает меня небесно-голубыми глазами и говорит, говорит без умолку. Развлекается, похоже. Многое явно присочиняет. Я верю ему в одном – в том, что очевидно. Этот парень знает Вёль, его историю и жителей как собственный карман. В который он за словом не лезет.

9

Вёль-ле-Роз, 22 января 2016

Когда я в пять часов забирала Анаис у Элизы, она не преминула съязвить, что я вовремя… сегодня! Мы возвращаемся домой с неизменным заходом на пляж, через лужи в лягушатнике и холодный пластик горки, потом играем в прятки на почти пешеходных улицах – Анаис Обер и Морской, на просеке Сен-Николя.

* * *

Анаис полдничает за импровизированным обеденным столом – Мартино соорудил его из широкой доски, уложив ее на козлы. Тараторит без устали, описывает, как прошел день. Дочь не перестает удивлять меня талантом рассказчицы, сочиняет невероятные истории, песенки и иллюстрирует их потрясающими рисунками. Иногда я думаю, что у нее уникальные способности. В другой раз одергиваю себя – не заносись! Впрочем, каждой матери хочется видеть в своем ребенке вундеркинда.

Вот только Анаис, хотите верьте, хотите нет, и правда вундеркинд!

* * *

Анаис разложила на столе пастельные краски, играет, смешивая их. Она рисует разных животных. Только не черепах. Моя детка ни разу не заговорила об Адели. Бедная крошка.

Даже Мартино заглянул через плечо девочки и шепнул: «Здорово, красивые рисунки». Анаис раздулась от гордости. Подумать только, мою живопись мужлан Мартино, который весь день торчит в соседней комнате, криво усмехается и слушает «Ностальжи», ни разу не похвалил. Одно из двух: или от робости… или мои картинки и вправду гроша ломаного не стоят.

* * *

Купаться!

Анаис любит плескаться в старой чугунной ванне. Еще одна древность, которую со временем надо будет заменить. Пока дочка мокнет, я за стеной готовлю ужин. Мартино ушел с час назад.

В этот самый момент я и услышала, как Анаис поет.

Мы по берегу над Вёлью

Нагулялись вволю!

Здесь цветы и рыба вместе

С овощами, честь по чести,

Слава яблоку и песне!

– Что ты там поешь, милая?

Здесь увидишь спозаранку

Поселянку —

Рынок ждет ее, а там

Слава всем ее трудам?

Слава всем ее плодам!

Я стою в ванной. Анаис сидит ко мне спиной, всецело сосредоточившись на словах песенки.

Поцелуй купить-продать —

Благодать!

Эй, монету приготовь,

Потому что вновь и вновь

Славим юность и любовь!

– Кто тебя научил этой песне, детка?

До чего же день веселый,

Вот сюрприз!

Вот где настоящий рай —

Эти люди, этот край,

Слава, слава Анаис!

Дочка наконец оборачивается и смотрит на меня с ангельской улыбкой.

– Никто!

– Как это – никто? Не ты же ее сочинила.

– А вот и я, мамочка. Сама придумала.

У меня на языке вертится слово врушка.

Элиза не поет таких песен. Анжело тем более, к тому же сегодня он уезжал в Сен-Валери. Читать Анаис не умеет.

– Продолжай, дорогая. Хорошая вышла песенка.

Анаис умолкает, ее взгляд туманится.

Такое часто случается, с тех пор как Адель…

Она замерзла и дрожит, я даю ей полотенце.

* * *

Позже, вечером, оставшись одна в своей кроватке и думая, что я не слышу, она снова запела. Те же куплеты. Я слушала молча, не приближаясь. Чем старше становится Анаис, тем больше она похожа на Рюи. Мечтательная и обидчивая, очаровательная и неуловимая.

Вот где настоящий рай —

Эти люди, этот край,

Слава, слава Анаис!

Слова вторят моему наваждению.

О ком они? Об Анаис Обер, опять о ней?

Меня преследует призрак.

10

Вёль-ле-Роз, 23 января 2016

За мной шпионят!

Теперь я в этом уверена. У меня нет никаких доказательств, никаких материальных улик, но я точно знаю. Это не объяснить словами, но спиной я чувствую чей-то взгляд. Можно ошибиться раз, другой, но не каждый же день, не постоянно. Кто-то бродит по дому, вторгается ко мне, подсматривает, я под наблюдением во всех комнатах.

Я поделилась с Мартино. Он смотрел недоверчиво, но я не оставила ему выбора.

– Обыщите все комнаты. Каждый уголок!

Он пожал плечами, словно хотел сказать: «Любой каприз за ваши деньги». Тщательно осмотрел весь дом сверху донизу. Я ходила за ним по пятам, на осмотр ушло все утро.

Впустую!

Не нашлось ни склепа под плиточным полом, ни потайной двери в стене, ни подземного хода, ни шкафа с двойным дном.

Ни-че-го!

– Это вам не приключения Арсена Люпена, – лаконично прокомментировал Мартино.

Но я-то знаю, что говорю!

Кто-то проникает в мой дом, ходит за мной по пятам.

Вполне реальный человек.

Не призрак Анаис Обер.

* * *

Я снова увиделась с Александром. Он очень хотел показать мне знаменитый грот Виктора Гюго, и я согласилась, понимая, что это классический местный прием соблазнения, наверняка сто раз опробованный на других женщинах. На самом деле в Вёле называют гротом Виктора Гюго дыру в скале два на три метра, куда можно подняться по трем ступенькам. Говорят, писатель на старости лет размышлял там, глядя на море. Вилла его друга Поля Мёриса располагалась прямо под гротом, там, где сейчас ресторан «Виктор Гюго».

Александр, как и Виктор до него, был прав: вид из грота на длинный изгиб побережья открывается изумительный… правда, места для двоих маловато.

– Знаете, Ариана, – мурлычет мне на ухо Александр, – в Вёле рассказывают, как один местный поклонник Виктора Гюго написал на песке имя писателя. «Смотрите, – сказал ему кто-то из друзей, – море стирает ваше имя». – Он придвигается еще ближе, голубые глаза ищут мой взгляд, и договаривает: – «Оно его не стирает, – якобы ответил Гюго, – а уносит с собой…»

На секунду мне показалось, что он меня поцелует прямо здесь, в этом каменном алькове. Но Александр, должно быть, инстинктивно почувствовал, что не стоит спешить, дама может чисто рефлекторно дать в челюсть.

Мы больше часа простояли в этой меловой дыре, прижавшись друг к другу, после чего размяли затекшие мышцы долгой прогулкой под скалами. Правда, вскоре красавчик исчерпал запас из десятка дежурных шуток и перестал быть интересным собеседником. А уж комплименты, которые он отвешивал женщине в джинсах, свитере, зимней куртке и теплом шарфе, были, ей-богу, не к месту. Зато я выяснила, что у него есть странная, но истинная страсть к местной истории вообще и тайной истории жизни Анаис Обер в частности.

Он рассказал, что раньше мой дом принадлежал чете рыбаков, у которых и нашла приют Анаис Обер, когда в 1826 году открыла деревню. Гостеприимство вёльцев стало одной из тех искр, которые разожгли пламя ее любви к будущему курорту.

Сама не знаю почему, но это открытие меня взволновало.

Я ведь не с кондачка купила именно этот дом. Все переговоры с агентом по недвижимости Ксавье Пуленом взяли на себя Элиза и Анжело. Одна, сидя в нантерской квартире, я бы ничего не сумела. Похоже, недвижимость в Вёле сдают и продают только своим. И войти в этот круг со стороны практически невозможно.

Мы взбираемся на бетонную дамбу, которая пытается задержать уплывающую к северу гальку, и я, воспользовавшись короткой паузой в его тираде о художниках-импрессионистах в Вёле, вставляю слово о том, как приехала к водопою почти две недели назад и оставила свой «фиат» с дверями нараспашку. Александр вдруг впадает в раж, его громкий голос будит эхо в скалах. Он взахлеб рассуждает о пресловутой «тайне Анаис Обер», о секрете, который она увезла с собой в дилижансе из Парижа в Вёль и спрятала где-то здесь, в этой деревне. У меня возникает чувство, что этот местный донжуан больше не смотрит на меня как на объект желания и мог бы с тем же успехом распинаться перед устрицей.

– Что же за тайна была у Анаис Обер? Можете себе представить – я с детства всю жизнь только о ней и слышу. Где Анаис Обер ее спрятала?

Впору подумать, что Александр подкатил ко мне позавчера исключительно потому, что я поселилась по первому вёльскому адресу Анаис Обер. Что я интересна ему только через призму памяти об актрисе… Мне почти хочется, чтобы он взял меня за руку, обнял за талию, прижал к груди, – только ради удовольствия послать его подальше. Но этот хам не позволил себе ни единого неуместного жеста…

Мы возвращаемся на набережную. Я размышляю под рассказ Александра о том, как Виктор Гюго подал в Национальное собрание проект закона об охране скал Вёля. А он хитер, этот профессиональный соблазнитель. Но меня не проведешь. Александр решил потомить меня на медленном огне, заманить в сети тайнами любимой актрисы. Вынуждена признаться: мне нравится его метода!

* * *

Все это было вчера.

Я простилась с Александром на пляже и вернулась домой, где продолжала рисовать рядом с Мартино, который сносил перегородки и ухмылялся, поглядывая на моих черепашек, котиков, волны и утесы, закаты и радуги, чем безмерно меня раздражал. Я легко угадывала его мысли: скоро, очень скоро эта пустоголовая столичная штучка узнает, как сурова жизнь.

А потом Мартино нашел письмо.

Письмо Меленга к Анаис Обер.

И все переменилось.

11

Вёль-ле-Роз, 23 января 2016

Я поставила компьютер под единственным слуховым окошком в крыше. Шарю по интернету при слабом свете лампочки, свисающей с балки посреди комнаты. Я протестировала все уголки дома, здесь сигнал самый сильный. У меня не выходит из головы письмо Меленга к Анаис Обер.

Что бы ни случилось, милая Анаис, будьте спокойны. Вашу тайну здесь хранят свято. Она в надежных руках, которые дороги Вам.

Ваш верный мушкетер

Меленг

Анаис спит за стеной. Мои пальцы летают по клавиатуре. Не в пример Анаис Обер Меленг оставил немало следов в интернете. Если верить Всемирной паутине, он был самым популярным актером своей эпохи, играл во всех великих пьесах Александра Дюма – «Юность мушкетеров», «Королева Марго»… Этьен-Мартен – так его звали – не только блистал на сцене, еще он занимался скульптурой и живописью.

Меленг был близким другом Анаис Обер и впервые приехал в Вёль-ле-Роз по приглашению красавицы-актрисы. Любовь с первого взгляда! Он купил триста метров побережья и построил опереточную виллу, Постоялый двор Д’Артаньяна, – безумство, вдохновленное самыми причудливыми театральными декорациями. Виллу Меленга снесли в 1925 году и заменили… паркингом! В одиночестве, под звездами, я размышляю. До чего же люди глупы! Сровняли с землей опереточную декорацию. Забыли славные роли актера. Все, что осталось от Меленга, – улица и площадь в Вёле, названные его именем… которого ни один турист в жизни не слышал. Пальцы постукивают в полумраке по клавишам, словно мышка бежит мелкими шажками по мостовой в ночи.

Меленг говорит в письме о какой-то Эми Робсарт. Гугл на эту тему оказался неиссякаем! Интернет – бездонный кладезь знаний для невежд. Эми Робсарт жила в XVI веке и была женой некоего Роберта Дадли, фаворита королевы Елизаветы I. Ее величество намеревалась вступить в брак с красавцем Робертом, и однажды Эми Робсарт нашли мертвой у подножия лестницы в своем доме. Убийство? Самоубийство? Грандиозный скандал при дворе! Имя Эми и тайну ее смерти прославил знаменитый Вальтер Скотт, ей же, судя по всему, посвятил пьесу Поль Фуше, шурин Виктора Гюго. Премьера состоялась 13 февраля 1828-го… и провалилась с оглушительным треском!

Сигнал, кажется, подает признаки слабости. Кликаешь и ждешь несколько долгих секунд. Проклятье! Что же связывает Вёль, Меленга и Эми Робсарт? Бездонный кладезь знаний бывает порой суше обычной книги на нужную тему. Но я терпелива и все равно продолжаю поиски. Меленг упоминает также пьесу «Король забавляется». Гугл просвещает меня, и на этот раз связь гораздо очевиднее. «Король забавляется» – одна из первых пьес Виктора Гюго, ее премьера состоялась 22 ноября 1832-го. Публика освистала пьесу, критики единодушно ее осмеяли, а правительство сразу запретило за политические аллюзии. Надо же, и великий Виктор сталкивался с трудностями в начале творческого пути!

Я не знаю, что делать дальше.

Продолжать в том же духе, провести ночь, бродя с сайта на сайт в поисках химеры? Какой, собственно, химеры? Передать письмо Меленга на экспертизу какому-нибудь историку? Да, конечно, это было бы лучше всего. Если повезет, артефакт сделает мне рекламу перед открытием магазина. Вот только я не знаю ни одного историка… И…

Я поднимаю голову, смотрю на звезды. Есть решение получше! Чего-то я не могу ухватить, с тех пор как приехала в Вёль. Слишком много здесь тайн, слишком много совпадений, вот и это письмо нашлось в стене вроде бы случайно. Я больше не раздумываю. Беру телефон и жму на последний номер в списке контактов.

Александр.

Попадаю на автоответчик.

«Александр, это Ариана. Мне нужно с вами увидеться. Завтра, если можно. Ничего страшного не случилось. Я… я кое-что нашла. Эта находка вас чертовски заинтересует».

И отключаюсь.

Сколько времени я просидела, обхватив голову руками?

Ночную тишину разрывает рев.

Телефон. Не мой мобильный – стационарный, в комнате.

Я вскакиваю, срываю трубку. Это материнский инстинкт, главное – не разбудить дочку.

Голос, только голос. Холодный. Резкий.

– Идиотка! Не вздумайте ничего говорить. Никому не доверяйте!

И трубку вешают.

Я дрожу всем телом. Капли пота стекают по ногам. Заледеневшие ступни оставляют влажные следы на холодном камне.

12

Вёль-ле-Роз, 24 января 2016

Я жду Александра у стелы Виктора Гюго, прямо надо мной развалины церкви Сен-Николя – разбросанные вокруг креста камни из песчаника. Александр опаздывает. Я успеваю во всех деталях рассмотреть бронзовый горельеф, на котором Виктор Гюго предстает в окружении десятка своих героев, – тут и Эсмеральда, и Квазимодо, и Козетта с Гаврошем… Час назад я отвела Анаис к бабушке с дедушкой. Я всю ночь не сомкнула глаз. Мне кажется, что события обрушиваются на меня, как валы на скалу, и я с каждой волной все больше покрываюсь трещинами.

Александр появляется из ниоткуда, совершенно запыхавшийся.

– Ну что, Ариана? Я бежал всю дорогу, даже отменил выход в море с друзьями в Антифере. Говорите скорее, что вы нашли?

Я медлю, вспоминая ночной телефонный звонок.

Идиотка! Не вздумайте ничего говорить. Никому не доверяйте!

Плевать! Я протягиваю Александру письмо Меленга. Он смотрит удивленно, берет его, утыкается в рукописные строчки, проглатывает единым духом, щуря глаза и приговаривая: «Боже мой, боже мой». Читает письмо снова и снова.

– Александр!

Меня больше нет.

– Александр?

Я срываюсь на крик.

Злость, усталость, страх.

Он наконец поднимает на меня глаза:

– Идемте!

Александр тащит меня за руку, я не сопротивляюсь. Мы почти бегом пересекаем деревню. Морская улица, площадь Шотландцев, квадратная башня церкви Сен-Мартен, ткацкая фабрика. Я узнаю фолиант из кованого железа.

Библиотека Вёля.

– Идите за мной, – выдыхает Александр.

Хлопает дверь низкого строения.

– Привет, Мадо! – бросает мой провожатый библиотекарше.

Женщина сидит за столом – похоже, за неделю не сдвинулась ни на миллиметр. Ни один волосок не выбился из прически. Когда мы подходим к полкам, посвященным местной истории, я поворачиваюсь к Александру:

– Что за цирк?

– Вы мне все равно не поверите, так что я лучше сразу предъявлю вам доказательства. Присядьте.

Я падаю на стул, пытаюсь отдышаться. Александр, привстав на цыпочки, достает толстый том в картонном переплете и кладет его передо мной на стол. Я едва успеваю прочесть название: «Иллюстрированная энциклопедия французского романтического театра в XIX веке».

– Послушайте меня, Ариана. Мы знаем, что Анаис Обер бежала из Парижа в 1826 году. По какой, черт возьми, причине? Несчастная любовь? Провал в театре? Вы наверняка пошарили в интернете, не так ли? И ничего не нашли, ровным счетом ничего! А я потратил годы, искал в архивах, в редких изданиях, в памяти старых историков. Ваша находка подтверждает все мои выводы. Самую безумную из моих гипотез.

Александр подозрительно косится на чучело библиотекарши и понижает голос, напуганный собственной эйфорией.

– В письме, которое вы нашли, Меленг упоминает какую-то Эми Робсарт.

– Да, речь идет о пьесе, написанной шурином Гюго, Полем Фуше.

У Александра вырывается презрительный смешок.

– Ничего подобного! Никогда не довольствуйтесь сведениями из интернета. На самом деле Виктор Гюго в девятнадцать лет создал три акта пьесы «Эми Робсарт» в соавторстве с неким Суме, который должен был дописать еще два. Этот самый Суме нашел материал, предложенный никому не известным Гюго, скверным: юный автор, по его мнению, недопустимым образом смешал трагедию с комедией. Было это в 1822 году, и текст остался лежать в ящике стола. Через шесть лет шурин Гюго Поль Фуше попросил родственника «отдать» ему раннюю пьесу, которую писатель собирался сжечь. Тот согласился. И напрасно! Первое и единственное представление обернулось колоссальным фиаско для Поля Фуше… а рикошетом досталось и Виктору Гюго. Только в 1889 году, через четыре года после смерти Гюго, пьеса снова увидела свет рампы… Думаю, вы догадываетесь, что на этот раз все критики превозносили ее как подлинный шедевр!

Я сбрасываю пальто на ближайший стул. Он меня утомил. Я, пожалуй, предпочту полуголого Александра-серфингиста Александру-эрудиту, равнодушному к остаткам моих женских чар.

– Хорошо, понятно. Но где же связь с Вёль-ле-Роз?

Александр придвигает ко мне «Иллюстрированную энциклопедию французского романтического театра в XIX веке», переворачивает страницы и находит главу, посвященную «Эми Робсарт».

– Красиво, да? Костюмы как-никак рисовал Эжен Делакруа. Уже нечто! Но посмотрите вот сюда! Видите, кто играл Эми Робсарт в том единственном представлении?

Пробегаю список действующих лиц и исполнителей.

Эми Робсарт – Анаис Обер.

Боже мой!

– Подождите, дальше еще интереснее. – Александр крепко сжимает мою руку. – Перейдем к пьесе «Король забавляется». Это 1832 год. Второй болезненный провал Гюго в театре. И на сей раз под собственным именем!

Я перебиваю Александра:

– Об этом я читала в интернете. Пьеса была плохая. Единственное представление. Освистана!

Александр негодует.

– «Король забавляется» – плохая пьеса?! Да, вы правы, она была сыграна всего раз, но известно ли вам, что двадцать лет спустя Верди написал по ее мотивам оперу? «Риголетто»! Одну из самых знаменитых опер в мире. На самом деле, провал пьесы объясняется двумя причинами. Всего двумя.

– Какими же? – спрашиваю я, как прилежная ученица.

– Первая причина политическая. Герой пьесы и оперы – злобный шут, открыто насмехающийся над монархией.

– Понятно. А вторая?

Александр стучит пальцем по энциклопедии, листает страницы и продолжает менторским тоном:

– Гюго написал классическую трагедию. Злой шут Трибуле безумно любит свою единственную дочь Бланш. Это коронная драматическая роль в пьесе! Король Франциск I похищает Бланш и пытается ее соблазнить. Королевское право первой ночи! Шут Трибуле жаждет мести и хочет убить короля, но Бланш расстраивает его планы, подставив под удар себя, и погибает… от руки собственного отца! Мрачная романтическая драма. Кто, по-вашему, играл роль Бланш?

Я читаю, заранее зная ответ.

Бланш, дочь Трибуле, – Мадемуазель Анаис.

– Читайте дальше, – настаивает Александр, – читайте отзывы критиков.

Перехожу к длинному комментарию о поправках, которые внес Гюго в надежде сбить с толку цензуру и расположить к себе критиков.

После переработки из второго акта почти полностью исчезли подробности похищения Бланш: на сцене Мадемуазель Анаис была похищена вниз головой и ножками кверху.

Все, с меня довольно!

– Хватит играть со мной в кошки-мышки, Александр! Излагайте вашу гениальную теорию.

Его лицо расплывается в широкой улыбке. Приложив палец к губам, он косится на статую-библиотекаршу.

– Пусть это останется между нами. Я вам доверяю и открою секрет. Насколько мне известно, ни один специалист по Гюго никогда такой гипотезы не выдвигал.

Он достал меня своими предосторожностями.

– Ну же, говорите!

– Хорошо, Ариана, не сердитесь. Виктор Гюго, как известно, родился в 1802 году. Веку было два года! Как вы думаете, в каком году родилась Анаис Обер?

Я молчу, твердо решив больше не играть в угадайку.

– В 1802-м! Как и Гюго! Итак, Ариана, давайте подытожим. Виктор Гюго – молодой писатель-романтик, самый многообещающий в Париже. Мадемуазель Анаис – самая красивая актриса в столице. Они были рождены, чтобы встретиться. Так оно, впрочем, и случилось, я представил вам исторические доказательства этой встречи: молодой Виктор Гюго доверил Мадемуазель Анаис главные роли в двух своих первых пьесах. Невероятный факт, если вдуматься! Анаис Обер известна как исполнительница ролей субреток в «Комеди Франсез». Жюль Трюфье даже сказал однажды, что она совершенно неспособна играть трагедию. Стало быть, главный вопрос следующий: почему молодой и талантливый Виктор Гюго отдал красавице Анаис, этой несостоятельной актрисе, звездные роли в своих первых великих трагедиях?

Я почти кричу:

– Потому что он с ней спал!

– Это очевидно, – торжествующе заключает Александр. – Анаис Обер была любовницей Гюго. Знаю, специалисты скажут, что он долго любил свою неверную жену Адель. Я в это не верю ни на йоту! У Гюго было множество связей в течение всей жизни, мужчина редко на старости лет в одночасье становится ходоком. Поверьте мне, Ариана, Анаис Обер была любовницей Виктора Гюго. Писатель бросил ее после 1832 года и провала пьесы «Король забавляется». Второго провала, первым была «Эми Робсарт». Два провала подряд, вызванных, в числе прочего, смехотворной игрой Мадемуазель Анаис. Через несколько месяцев Гюго сошелся с Жюльеттой Друэ. Одна любовница вытеснила другую.

– Хорошо, согласна, ваша гипотеза выглядит вполне логичной. Но в 1826-м? Что произошло в 1826-м?

Он настороженно озирается. Ни дать ни взять чайка, высматривающая рыбу.

– Теперь нам известно, что в 1826 году красавица-актриса бежала от своего любовника, который был не кем иным, как Виктором Гюго. Мы вряд ли когда-нибудь узнаем, по какой причине они поссорились. Гюго недавно стал отцом – возможно, его мучила совесть, не исключено, что Анаис хотела от молодого человека большего, чем любовная связь. Одно я знаю точно… – Голос его становится глуше, серьезнее. – Я обнаружил это после долгих лет поисков в письме Жюля Трюфье, известного актера, друга Гюго, Меленга и Вёль-ле-Роз. Трюфье рисует не очень лестный портрет Анаис Обер, пишет, что женской прелести в ней было больше, чем таланта, ну, вы понимаете, что я хочу сказать. Но главное…

Александр снова медлит. Ну почему я должна все вытягивать из него клещами?

– Главное?

И Александр решается:

– Но главное – Трюфье намекнул, как и Меленг в вашем письме, что Анаис Обер спрятала какой-то секрет здесь, в Вёле, – секрет, с которым она бежала из Парижа. Трюфье, однако, высказался гораздо конкретнее Меленга.

Еще одна бесконечная пауза. Я вздыхаю, и он продолжает:

– Трюфье утверждает, что Анаис Обер из ревности украла рукопись молодого Гюго! Оригинал пьесы, романа или эссе – точно неизвестно. Гюго работал в 1826-м над «Кромвелем». Анаис говорила своему окружению об этом таинственном тексте, который она похитила. Вот этот автограф Гюго я и ищу много лет. Всю жизнь!

Я молчу – дыхание перехватило.

* * *

Александр говорил еще долго. Больше часа. Высказал множество соображений о таинственной рукописи, с 1826 года ожидающей своего часа где-то в Вёль-ле-Роз. Соображения, впрочем, были скорее финансового, чем культурного плана. Сколько может стоить рукопись Виктора Гюго? Неизданное произведение самого, быть может, известного в мире писателя? Миллионы? Десятки миллионов? Столько же, сколько полотно кисти прославленного мастера? Или даже больше?

Мало-помалу до меня начало доходить, что я единственная, не считая Александра, посвящена в эту тайну. И всему виной письмо Меленга. На меня как будто обрушилась скала.

В какую безумную историю я влипла?

13

Вёль-ле-Роз, 25 января 2016

Сегодня утром я опаздываю. Анаис не одета, мы не позавтракали. Я еще стою под душем. Этой ночью я снова спала меньше трех часов. Так мне долго не выдержать.

Вода идет едва теплая.

В этой развалюхе все прогнило и вышло из строя. Вода из душа больше попадает на пол и стены, чем в чугунную ванну. Я невольно, в который уже раз, прокручиваю в голове откровения Александра. Анаис Обер – любовница Виктора Гюго. Украла рукопись, увезла ее далеко, очень далеко, и спрятала на краю света.

Вода из чуть теплой становится холодной. Я ерошу пальцами волосы, пытаясь их прополоскать.

Здесь, в этом самом – теперь моем – доме, остановилась Анаис Обер в 1826-м. Брось, урезониваю я себя. Все это только домыслы, чистое безумие. Ты должна думать об открытии магазина через четыре месяца, должна рисовать. Вот-вот придет Мартино.

Звонит телефон.

Мне вдруг становится страшно. Предчувствую, что услышу давешний голос.

Я перешагиваю через край ванны, забыв, что подо мной мокрый пол, и, даже не прикрывшись полотенцем, голая, бегу через комнату. Хватаю трубку.

Анаис в комнате нет – наверное, играет на кухне. Я подношу трубку к уху.

И слышу голос, от которого леденеет затылок. Все тот же безымянный голос. На этот раз испуганный.

Ваша дочь, боже мой! Ваша дочь на кухне.

Я ору как резаная, бросаю трубку, мчусь туда, ныряю в густой пар и слышу бульканье кипящей воды.

И вдруг как стоп-кадр, как при вспышке молнии. Анаис стоит на стуле. Ее рука в двух сантиметрах от кастрюльки. Я отчаянно кричу:

– НЕТ!..

Она уже почти коснулась раскаленного металла. Я срываюсь на нутряной, животный вопль:

– НЕТ, АНАИС!

Малышка замирает. Стул покачивается, словно раздумывая, не рухнуть ли на газовую плиту, и вновь опускается на четыре ножки. Я хватаю одной рукой Анаис, другой отодвигаю кастрюльку и выключаю газ.

– Детка, деточка моя.

Ее сердечко бьется у моей груди.

– Ты меня намочила, мама.

Я голая и мокрая.

Плохая мать. Безумная. Безответственная.

Телефонная трубка так и висит на проводе.

Я поднимаю ее, подношу к уху.

Тишина, никого нет.

Никого в кухне.

Никого в доме.

Только теперь до меня доходит, что я не одета.

Кто-то наблюдает за мной, видит меня под душем, в постели, каждую минуту.

Кто-то вторгается в мое интимное пространство.

Кто?

Монстр-извращенец? Ангел-хранитель?

Как это возможно?

И этот голос, боже мой. Я уверена, что этот голос мне знаком.

14

Вёль-ле-Роз, 26 января 2016

Я открываю «Желтые страницы», зажмуриваюсь, палец скользит вниз, останавливается.

Я полагаюсь на случай в чистом виде.

Читаю.

Мишель Деламар. Каменщик в Кани-Барвиле. Звоню.

Разумеется, этот Мишель Деламар не вполне понял, чего я хочу. Плевать, главное сделано, он придет завтра на улицу Виктора Гюго и тщательнейшим образом обследует стены, пол и чердак. Потом я позвонила Мартино и сказала, чтобы завтра не приходил. Он тоже ничего не понял. Ворчал, по своему обыкновению, мол, так он никогда не закончит мой магазин.

Я ужинаю с Клер в «Марине». Мы в блинной одни. На горизонте ни тени клиента. Клер, как и я, зимой выживает как может и с нетерпением ждет майских праздников. Она одна растит четырехлетнего сынишку Тома, мальчик даже ходил к Элизе в прошлом году, до того как пошел в садик.

Пока мы едим, Анаис и Том играют вместе на полу, у коробки с «Лего». В своем ресторане Клер устроила детский уголок, как в приемной врача: игрушки в ящике, журналы на низком столике, на этажерке книги.

Я пробую блинчик с морскими гребешками, луком-пореем и дьеппским соусом. Не знаю, каковы блинчики Клер в разгар лета, но в мертвый сезон… пальчики оближешь! Я вообще-то не пью, а тут подруга наливает мне уже третий стакан сидра.

За ужином я и рассказала Клер все. Просто так, без особой причины. Наверное, сказались усталость, одиночество и страх. Я все выложила. Про письмо Меленга, секрет Анаис Обер, одержимость Александра, анонимные звонки, песни Анаис и… про Адель.

Клер долго сидит, уставившись на меня, так смотрит психотерапевт на пациента с отклонениями. Потом, покусав губы, говорит:

– Про все остальное ничего не знаю. Если честно, я мало что поняла про рукопись Виктора Гюго, пьесы, Мадемуазель Анаис и призраков, которые проходят сквозь стены и пользуются мобильником. А вот насчет Александра могу сказать одно: будь с ним поосторожнее!

Я удивлена!

– Что ты имеешь в виду?

Клер краснеет. Вернее, розовеет. Она хорошенькая, чуть полноватая, с большими светлыми глазами, на щеках россыпь веснушек, густые кудрявые волосы делают голову похожей на шар. Симпатяга, говорят вёльцы. Она кашляет, осушает стакан сидра и наконец решается:

– Знаешь, Ариана, моя история матери-одиночки далеко не так романтична, как твоя. Твой Рюи улетел на край света, а чтобы отыскать отца Тома, GPS-навигатор не нужен. Он работает вахтовым методом на атомной электростанции Палюэль и получает достаточно, чтобы содержать дом в Блосвиле – меньше чем в десяти километрах отсюда – и выплачивать алименты еще двум дурочкам вроде меня.

Мы смеемся. Вылетает пробка из второй бутылки сидра. Наши стаканы встречаются звеня.

За здоровье подлецов!

Но нить я не потеряла.

– Так что насчет Александра? Что значит твой совет?

– Какое определение ты предпочитаешь? Бабник? Трепач? Захребетник? Я не знала, что он еще и двинутый на этой истории с актрисой и книгой Виктора Гюго, но меня это не удивляет.

Последний морской гребешок. Под сидр. Я смакую. Во мне просыпается стерва.

– У тебя с ним было?

Клер отвечает смущенной улыбкой, лицо покрывается розовыми пятнами.

Нет уж, я ее дожму.

– Уверена, что да!

Клер опускает глазки. А я не отстаю:

– Я не ревную, Клер, плевать мне на этого типа.

– Один раз, сто лет назад. Тому еще и года не было. Но я знаю, что говорю, Ариана. Не подпускай его близко.

Мы снова смеемся. Я встаю, меня чуть пошатывает. Сколько лет я не брала в рот ни капли спиртного? Иду к Анаис и Тому. Повсюду валяются пластмассовые детали конструктора, журналы и книги тоже разбросаны.

Внезапно мой взгляд застывает.

Книга!

Невозможно не узнать «Прогулки в Вёле».

Наклоняюсь, беру брошюру и лихорадочно листаю. Где же страница 42? Фотография с праздника Виктора Гюго? Та, которую от меня скрывают, с тех пор как я приехала?

42-й страницы нет… Остался жалкий клочок бумаги возле корешка.

Зал ресторана качается. Когда же кончится это безумие?

Я оборачиваюсь к Клер и кричу:

– Почему? Почему она вырвана, эта страница?

Анаис с Томом смотрят на меня как-то странно.

Клер, убирая посуду, пожимает плечами:

– Понятия не имею, книга старая.

– Вот именно, – не унимаюсь я, – как она здесь оказалась, эта книга, в твоей блинной?

Клер отвечает сухо, ее раздражает моя истерика:

– Не знаю. Вообще-то, в деревне у всех она найдется, на полке или в чулане…

15

Вёль-ле-Роз, 27 января 2016

Мишель Деламар, каменщик из Кани-Бравиля, пришел утром, как обещал. Пузан лет шестидесяти в сопровождении двадцатилетнего подмастерья, застенчивого и красивого как бог. Деламар проверил все, от фундамента до конька. Простукивал стены, передвигал мебель, осмотрел чердак. На это ушел почти весь день. Я не отходила от него ни на шаг, как второй подмастерье, только более неповоротливый, чем красавчик в рабочей спецовке. Чем дальше продвигалось дело, тем шире становилась улыбка Деламара.

– Что вы, собственно, ищете, дамочка? Если гоняетесь за привидением, то вам не каменщик нужен, а колдун.

Около пяти я пошла за Анаис. Деламар был еще в доме, на пару с подмастерьем исследовал фундамент. Несмотря на все насмешки, к работе своей он, похоже, относился серьезно. Закончил он в шесть, не обнаружив в доме никаких потайных ходов. Ни тайника, ни микрофона, ни скрытой камеры, даже миниатюрной. За работу Деламар взял триста евро.

– Теперь-то ваша душенька спокойна, – сказал он, пряча в карман чек.

Подмастерье собрал инструменты, пока Деламар потягивал пиво, которое я предложила ему из вежливости, и они сели в свой фургон.

Спокойна?

С точностью до наоборот, как никогда в жизни. С минуты на минуту я жду, что тишину разорвет телефонный звонок и зловещий голос примется дразнить меня:

Ищи, дорогая, ищи дальше, ищи до посинения. Я здесь, я совсем рядом.

Анаис играет на кухне.

– Посмотри, мама, посмотри.

Как хорошо, что есть Анаис, только благодаря ей я все еще цепляюсь за разъезжающуюся реальность. Дочка протягивает мне тетрадь:

– Мы это сделали сегодня с бабулей Элизой.

Я пробегаю глазами по строчкам, выведенным круглым почерком. Волнение зашкаливает, я не могу сдержать слез.

– Это… Это бабуля написала стихотворение?

– НЕТ! – обиженно отвечает Анаис. – Она написала, а я сочинила. Честное слово, мама.

– Я верю тебе, милая, верю.

Слова Анаис как песня, они прекрасны, слишком совершенны, для того чтобы оказаться сочинением трехлетней девочки.

Танцуйте, маленькие волны,

Вдвоем-втроем,

Играйте, пойте, и за вами

Мы поплывем!

Крутитесь, мельницы, над нами,

Смелей, смелей,

Кружиться с вами в хороводе

Все веселей!

Ищите, матушки и тети,

Грозя, шутя, —

Вы в хороводе не найдете

Свое дитя!

Я крепко обнимаю Анаис. В моей измученной голове борются гордость и недоверие, угрожая мозгу шизофренией. Анаис не могла сочинить это стихотворение сама. Зачем она врет? К чему эта новая ложь, новая тайна? Я мысленно повторяю песенку, которую все время напевает Анаис.

Вот где настоящий рай —

Эти люди, этот край,

Слава, слава Анаис!

Что от меня скрывают? Какой секрет охраняют от меня, объединившись, жители деревни? Все жители!

Я схожу с ума.

* * *

Анаис в кроватке, я подтыкаю ей одеяло.

– Тебе понравилось мое стихотворение, мама?

– Оно самое лучшее на свете, милая.

Ее глаза сияют от радости.

– Я завтра еще напишу, мама.

– Хорошо, мой ангел.

Я целую ее в щечку, глубоко вдыхаю, мой голос дрожит, как будто я в чем-то провинилась.

– Завтра, детка, ты останешься ночевать у Клер, ладно? Сможешь поиграть с Томом. Тебе ведь нравится Том, правда?

16

Вёль-ле-Роз, 28 января 2016

По контрасту с блинной Клер в «Ле Гале» полно народу. Лучший, если верить гурманам, ресторан департамента Приморская Сена не простаивает ни летом, ни зимой. Накрахмаленная и накрашенная девушка отбарабанивает состав первого блюда, как будто читает стихи Виктора Гюго на прослушивании в «Комеди Франсез».

– Равиоли с сыром нёшатель, цветами тимьяна, дикими побегами и ореховым маслом.

Да, первое официальное приглашение Александр обставил по высшему разряду. Столик на двоих в «Ле Гале». Мне немного совестно, что я оставила Анаис одну у Клер, хотя моя дочь наверняка предпочтет блинчики с ветчиной и сыром изысканному детскому меню за пятнадцать евро в «Ле Гале».

Верный своим привычкам, Александр поддерживает беседу за двоих. Вот уже полчаса Виктор Гюго остается единственной темой разговора. Александр наклоняется ко мне и почти все время шепчет, как будто боится любопытных ушей за соседними столиками или скрытых микрофонов в кадках с растениями. Он строит всевозможные гипотезы по поводу рукописи, украденной Анаис Обер. В 1826 году Гюго писал «Кромвеля», непригодную к постановке стихотворную драму в шесть тысяч строк; известным осталось только предисловие, и его считают манифестом романтизма! Не эта ли рукопись была украдена? Еще одно предисловие к «Кромвелю»? Новые стихотворные строки, помимо шести тысяч известных? Или – почему бы нет? – политический трактат, написанный молодым пылким Гюго? Против смертной казни. За объединение европейских государств. Против монархии.

– Как знать? – горячится Александр, постепенно забывая всякую осторожность.

Я слушаю. Мысли мои далеко. Я не могу не вспоминать другой ужин в этом же ресторане, за несколько столиков отсюда, ближе к морю. С Рюи.

Рюи был забавнее. Рюи был красивее. Рюи был…

– Ариана?

– Фуа-гра из утиной печени по-фермерски, обжаренное и карамелизованное, на ломтике поджаренного деревенского хлеба на закваске из сидра, – декламирует девушка.

До Александра наконец доходит, что мне скучны его теории, и он меняет тему. Правда, не совсем. Он рассказывает, как на протяжении двадцати лет сумел проникнуть во все виллы деревни в поисках хоть малюсенького следа! Годился любой предлог: уроки музыки или тенниса для детей, уход за садом, реставрация старой мебели, игра на фортепьяно и аккордеоне в праздники. Надо было проявлять смекалку… курортники не любят открывать свои двери уроженцам Вёля. Разные миры не пересекаются.

– Засахаренные помидоры черри, запеченные с сухофруктами и орехами, и салат из свежих фруктов.

Вот теперь Александр забавен донельзя. Я узнаю в подробностях, как он становился – по обстоятельствам – любовником мамаш или дочек, наперсником бабушек, собутыльником мужей. Иногда все это под одной крышей. Коварный внутренний голос подсказывает, что Александр – идеальный кандидат на роль шпиона, пробравшегося в мой магазин. Его одержимость, страсть к тайнам, знание секретов деревни и это нездоровое любопытство – подсматривать за мной даже под душем. Но нет, кое-что не сходится. Во-первых, голос по телефону. И главное, вспоминая все труды побывавших у меня каменщиков, я должна признать очевидное: проникнуть ко мне и спрятаться в доме невозможно!

– Пройдемся?

– С удовольствием, Александр. Это было божественно.

С Рюи мы когда-то прошли по всему течению Вёли, целовались у каждой мельницы, купались голышом, занимались любовью на пустом пляже, потом под низким потолком мансарды, за завтраком в беседке – и до, и после.

А сейчас у меня только одно желание. Лечь.

– Выпьем по последней, Ариана?

Лечь. Одной. Или не одной.

Какая разница? Мой магазин всего в нескольких шагах, моя спальня в нескольких ступеньках ведущей наверх лестницы.

Мы идем по улице Виктора Гюго. Проходим мимо блинной Клер. Ставни закрыты, свет не просачивается, все наверняка уже спят. Конечно же, я думаю об Анаис.

Еще тридцать метров.

Наконец мы останавливаемся у моей двери. Поворачивая ключ в замке, я чувствую губы Александра, целующие меня в затылок, его рука уже скользит по моей талии.

Я вхожу. Александр прижимается ко мне.

– Ты не зажжешь свет? – шепчет он мне в шею.

– Нет. Свет нам точно не нужен.

17

Вёль-ле-Роз, 29 января 2016

Александр еще спит в моей постели.

7 часов утра, я уже встала, спать больше не хочется. Пройдясь по комнатам при свете дня, обнаруживаю, что Анаис перед уходом наклеила повсюду на мебель розовые стикеры в форме сердечка.

Ливень маленьких экспресс-стишков.

Много на небе звезд, а я маму люблю еще больше, долго лететь, а я маму люблю еще дольше.

И десятки других подобных.

Я тронута до слез. Анаис как будто угадала, что я буду спать не одна, что в мою постель ляжет мужчина, но ей хотелось быть здесь, когда я проснусь. Наверняка она и в этот раз готовила сюрприз вместе с бабушкой. Анаис видела Александра раз или два – мельком, издалека, когда мы с ним разговаривали. Поздоровалась, опустив глаза.

Мне кажется, он ей не по душе.

Спускаюсь в магазин босиком, в одной длинной футболке. Еще осталось ощущение от давления пальцев Александра на мои бедра, ягодицы, груди. Я почти не помню удовольствия, только чувствую приятную боль в мышцах, ломоту, как после физической нагрузки, равноценной пробежке, сеансу фитнеса или вечеру на дискотеке. Затекшее тело пробуждается к жизни.

Наливаю стакан воды.

Я знаю, что здесь кто-то есть, что чьи-то глаза подсматривают за каждым моим движением.

Кто это?

Дух, разбуженный молотком Мартино? Невидимка, которому известен тайник, оказавшийся не по зубам армии каменщиков? Замысловатая миниатюрная камера, скрытая бог весть где?

Я уверена в одном: за мной кто-то наблюдает. Следит. Может быть, даже бережет.

Внезапно меня отвлекает глухой стук, словно что-то упало. Наверху, прямо над моей головой. По лестнице я поднимаюсь бесшумно. На цыпочках. Затаив дыхание, толкаю дверь спальни.

Александр не спит.

Он стоит в одних трусах, перегнувшись через полки за кроватью. И простукивает стену, ударяя по кирпичам кулаком.

Какая же я дура!

А ведь меня предупреждали. Да и сам Александр признался: все средства хороши, чтобы завоевать доверие местных жителей, чтобы проникать к ним в дома, рыскать, вынюхивать, красть. Разрабатывать многоходовые комбинации, манипулируя чувствами, с единственной целью: найти окаянную рукопись Гюго!

– Вон отсюда, Александр. Вон из моего дома. Сейчас же!

18

Вёль-ле-Роз, 29 января 2016

Сейчас 8 часов утра.

Я кружу по моим семидесяти квадратным метрам. Идти за Анаис еще рано, и вообще мы вчера договорились, что Клер отведет ее прямо к бабушке, когда моя дочка проснется. Она сама это предложила, подмигнув мне.

– Знаешь, Ариана, нежданный гость может и задержаться… Ты лучше и Мартино позвони, чтобы не приходил с утра.

Клер оказалась права по всем статьям. Я попросила Мартино прийти не раньше полудня, вот только гость свалил раньше, чем ожидалось. Невольно вспоминаю Александра, налитые кровью глаза и ярость, когда я полчаса назад выставила его за дверь.

Глаза безумца!

Я собираю одно за другим стихотворения Анаис, чудные розовые бумажные сердечки, и снова ловлю себя на мысли, что она не могла сама придумать эти невероятные строчки. Может быть, Элиза ей подсказала? Впрочем, сомневаюсь… На бабушку это непохоже. Надо сварить себе кофе. Пока фильтруется вода в старенькой кофеварке, рассеянно смотрю в окно на виллы Вёля, прилепившиеся к склону. Легкий туман висит над скалами.

Где-то совсем рядом хлопает дверь.

Мурашки бегут по спине к затылку. Звук донесся от входной двери.

Клер? Анаис? Мартино?

– Кто там?

Нет ответа.

Я тихонько выхожу из кухни, не в силах справиться с нехорошим предчувствием. Кто-то вошел в дом, кто-то прячется в моем недоремонтированном магазине, и на сей раз это не призрак и не голос в телефонной трубке.

– Есть… Есть тут кто-нибудь?

Слова застревают в горле.

– Кто…

Больше я ничего сказать не успеваю. За моей спиной возникает тень. Я отчаянно пытаюсь отскочить. С грохотом падает полка с десятком недавно расписанных кусков коры. Неделя работы коту под хвост.

Но сейчас это заботит меня меньше всего.

Тень ловит меня. Я вырываюсь, обдираю пальцы о камень стены. Две руки ползут к моим плечам, потом хватка ослабевает: одна тянет меня за волосы, откидывая назад голову, вторая зажимает рот.

Тень нависает надо мной, сильная, безжалостная. Жгучая боль. Пытаюсь вывернуться, задыхаюсь. На меня с широченной улыбкой смотрит Александр. Он удерживает меня за волосы еще несколько долгих секунд, как будто хочет сломать шею. Я чувствую, что позвонки вот-вот хрустнут, один за другим. Вдруг он с размаху бьет меня по лицу.

Я оседаю на пол, откатываюсь на пивные бутылки, которые оставил здесь Мартино. Они разбиваются о стену.

Я кашляю, не в состоянии произнести ни слова. А Александр уже рядом, наваливается сверху, у него в руке тряпка. Он запихивает ее мне в рот. Губы кривятся в усмешке.

– Ну, красавица моя, захочешь ответить – кивнешь. Если тебе есть что мне сказать, выну кляп.

Господи, на какого психа я нарвалась?

– Мне не понравилось, красавица, совсем не понравилось, как ты меня вышвырнула.

Он давит ногой расписанные куски коры, лаковые узоры на гипсовом фоне. Кошечки, солнышки, скалы, черепашки перемешались с осколками пивных бутылок.

Я смотрю на обломки под его ногами. Он знает: я поняла.

– Полно, милочка, ты же не станешь закатывать истерику из-за какой-то черепахи. Это была, скажем так, торжественная встреча в Вёль-ле-Роз. Чтобы ты быстрее освоилась, если угодно. У меня были большие надежды на этот дом. Ты, надеюсь, в курсе, что в нем ночевала Анаис Обер в 1826-м? Где еще она могла спрятать рукопись Гюго? И вот являешься ты, делаешь ремонт, хочешь снести стены. Чудо, да и только! Вся охрана в доме – молодая красотка, ее малявка да черепаха. Я был прав, а? Ты нашла письмо Меленга! Но теперь пора поговорить серьезно. Где рукопись Гюго?

Я таращусь на него, во рту скопилась слюна, щека горит от новой пощечины. Перед глазами пляшут искры.

– Где книга?

Я мотаю головой. Как убедить этого психа, что я ничего не знаю? Я стою перед ним на коленях и чуть не плачу.

– Где книга? Все сходится, Ариана. Она здесь, наверняка здесь.

Я покорно киваю. Александр подходит ко мне и вынимает кляп.

Я ору что есть мочи:

– Понятия не имею, недоумок!

Пусть меня услышит весь Вёль!

От звонкой оплеухи вспыхивает болью все лицо. Липкая ткань снова затыкает мне рот.

– Ты врешь, лапочка. Тайник здесь, иначе и быть не может. Все остальные гипотезы завели меня в тупик. Ты должна была как минимум найти другие письма Меленга или еще что-нибудь, неважно что.

Наклонившись, Александр берет осколок бутылки и подносит к моему горлу.

– Ты заговоришь, дорогая. Разгадка тайны здесь, в этих стенах, я достаточно ломал голову все эти годы, чтобы понять, где искать.

Он убьет меня. Я вижу это по его глазам. И сделает он это здесь, в моем доме, ради химеры, которая свела его с ума.

Осколок стекла впивается в шею.

И в эту самую секунду с треском вылетает входная дверь.

На пороге трое полицейских. Александр не успевает даже обернуться, как его прижимают к полу четыре сильные руки. Третий полицейский вынимает у меня изо рта кляп. Улыбается:

– Что ж, кажется, мы вовремя.

Я с трудом сглатываю. Горло еще болит, как будто туда продолжает затекать липкий яд.

– Ка… Как вы узнали? – невнятно бормочу я.

Молодой полицейский удивлен:

– От вас!

– От меня?

– В жандармерию позвонили пять минут назад. Звонок поступил отсюда, из этого дома.

19

Вёль-ле-Роз, 29 января 2016

Полицейские увели Александра и оставили меня одну. Я должна зайти к ним как можно скорее, чтобы дать показания.

– Да, да.

Я пообещала. Сказала: дайте только одеться.

– Я скоро, я сама приду в жандармерию.

Я позвонила Элизе. Поговорить, правда, пришлось с Анжело. Да, Анаис пришла. Она играет в саду. Спокойно переночевала у Клер, все в порядке. Потом я долго стояла под душем, пока вода не стала ледяной.

Не думать больше ни о чем.

Я вернулась в магазин. Начала собирать куски дерева, осколки стекла и гипса. Встала на колени, чтобы все рассортировать. Солнечный луч вдруг залил пол светом – так в театре софит освещает пустую сцену.

В этом помещении одно окно. Из него видна деревня: множество вилл громоздятся одна на другую по всему склону, и кажется, будто каждая расположилась здесь, не думая о соседях, с единственной целью – захватить наилучший вид на море. Когда я сидела на полу с кляпом во рту, окно было у меня за спиной.

Я же не сошла с ума!

Встаю, беру самую большую кисть, баночку черной гуаши, лист ватмана формата А0—1200 × 840 мм. Пишу огромными буквами:

КТО ВЫ?

Беру стул и сажусь перед окном. Импровизированный плакат держу на коленях. В окно его хорошо видно.

КТО ВЫ?

Я жду.

20

Вёль-ле-Роз, 29 января 2016

Сколько я уже сижу на стуле перед окном? Час, не меньше. Телефон молчит. Если нужно, буду сидеть здесь весь день.

* * *

В первое мгновение я не верю своим глазам. Сначала различаю только расплывчатые цвета, лиловый и красный, просто пятно… пятно в точности тех же оттенков, что и свитер, который я купила Анаис месяц назад в квартале Дефанс. Ее зимний свитер для Вёля. Тот, который я положила вчера вечером в дочкину сумку, тот, который Клер должна была надеть ей сегодня утром. Пятно появилось в окне самой верхней виллы – дома с пурпурными ставнями, в стиле швейцарского шале, трехэтажного, с башенками.

Неужели у меня галлюцинация? Еще одна?

Щурюсь, стараюсь сосредоточиться – нет, ничего больше не разглядеть. Но я не сдамся. Всматриваюсь в виллу несколько долгих секунд, и вот высокая массивная фигура затеняет оконный проем, как будто кто-то приближается к лилово-красному пятну. Это свитер Анаис, теперь я уверена. В следующее мгновение цветная точка исчезает.

Я захожусь в крике. С грохотом распахиваю входную дверь магазина и бегу, даже не прикрыв ее, по улице Виктора Гюго. Я не оделась, на мне только широкая рубашка. Зимний холод кусает голые руки, грудь, живот. Плевать. Ноги сами несут меня вверх по улице Поля Мёриса. Я сворачиваю на улицу Вакери, задираю голову, пытаясь сориентироваться в этом лабиринте переулочков среди вилл. Выше, выше – фахверковая стена и пурпурные ставни выше. Тупик Сотвиль заканчивается тремя десятками ступенек, и я взбегаю по ним, прыгая через одну. На эспланаде полно чаек. С круглой площади открывается несравненный вид на пляж Вёля. Но я не обращаю на него внимания, вилла с пурпурными ставнями прямо передо мной, десятью метрами выше, справа, у шоссе.

Я бегу. Останавливаюсь, запыхавшись, с горящими ногами, у деревянной двери. Толкаю ее. Она открывается.

Меня как будто ждали.

Я медлю на пороге, но мой материнский инстинкт яростно отметает последнюю предосторожность. Я вхожу. Иду по длинной пыльной прихожей. Почти сразу слышу быстрые шаги, от которых вибрирует большая дубовая лестница, ведущая на второй этаж.

Сердце вот-вот вырвется из груди. В тишине вдруг звенит радостный голосок:

– Мама!!!

– Анаис?

Моя дочка сбегает по последним ступенькам и прыгает мне на шею:

– Мама, мамочка, ты нашла дома стихи?

– Да, да, спасибо.

По моим щекам текут слезы. Я больше не пытаюсь понять что бы то ни было.

– А я тебя видела, мамочка, – продолжает Анаис со своей ангельской улыбкой, – я видела тебя в окне. Я тебе помахала, а ты не видела меня. Ты так быстро вскочила и помчалась!

Лестница снова вибрирует. Кто-то тяжело спускается к нам. Появляются две ноги, потом высокая фигура.

Анаис радостно хлопает в ладоши:

– Дедуля!

Голос моего свекра гулко разносится по пустому дому:

– Идемте, Ариана, не задавайте вопросов, все потом, пока просто идемте со мной.

Мы поднимаемся по лестнице. Анжело идет замыкающим. Голос его спокоен. Каждое слово он произносит так, словно долго и тщательно его обдумывал:

– Вилла «Одеон» была построена по заказу Анаис Обер в 1827 году, меньше чем через год после ее первого приезда в Вёль. Именно в театре «Одеон» на долю Мадемуазель Анаис выпали почти все ее сценические успехи. Она сама утвердила планы дома и руководила строительством.

Анаис бежит по коридору:

– Смотри, мама, как здорово! Из каждой комнаты в этом доме видно в окно комнату у нас – спальню, ванную, кухню. Дедуля дал мне бинокль, я тебя отлично видела.

Анжело наклоняется к Анаис:

– Детка, иди поиграй в саду. Мне надо поговорить с мамой.

Личико Анаис вытягивается, но она не спорит, дедушка – непререкаемый авторитет. Дом она, очевидно, уже знает как свои пять пальцев и уверенно спускается по ступенькам. Я слышу, как открывается дверь.

– Там безопасно, – опережает мой вопрос свекор. – Сад окружен высокой оградой. Есть старые качели, стол, стулья. А вид…

Я резко перебиваю Анжело и даю волю гневу:

– Довольно! Хватит играть в кошки-мышки. Сейчас вы мне все расскажете.

Анжело ласково улыбается мне.

– Конечно, Ариана. Конечно, расскажу. Думаю, вы и так уже знаете немало. Александр был очень хорошо осведомлен. Он почти все понял. Действительно, Анаис Обер и Виктор Гюго были любовниками. Великолепная пара. Их связь продолжалась до 1832 года, когда Гюго встретил Жюльетту Друэ. Он был автором трагедий, Мадемуазель Анаис мечтала о карьере трагической актрисы. Гюго женат, его жена Адель ему неверна, но все же он связанный узами брака отец пятерых детей. В 1826 году Анаис Обер бежала от него, от своего любовника Виктора Гюго.

Прямо, кучер, все время прямо, на край света, как можно дальше.

И да, она увезла с собой тайну.

Анжело делает несколько шагов. Я иду за ним к окну в коридоре. В шестидесяти метрах ниже отлично видно окно моего магазина.

– Да, Ариана, догадка Александра была верна – отчасти. Анаис Обер в 1826 году спрятала свой секрет в этом доме рыбаков, где прожила несколько недель. В этом самом «нижнем доме», где на протяжении многих поколений жила моя семья, в доме, который я выторговал для вас у Ксавье Пулена, агента по недвижимости, когда вы сообщили о своем желании поселиться в Вёль-ле-Роз с нашей внучкой.

Я захлебываюсь вопросами:

– Подлинная рукопись Виктора Гюго, да? Книга? Бумаги? Их спрятала Анаис Обер?

Анжело идет дальше по коридору – в полутемную гардеробную, свет проникает только через слуховое окошко.

– Посмотрите, Ариана.

Я встаю на цыпочки. Сквозь круглое оконце далеко внизу мне отлично видна кухня в моем доме. Два окна точно ориентированы по одной оси. Дрожь пробегает по моим напряженным ногам.

Анжело продолжает ровным голосом:

– Она якобы увезла с собой неизданную рукопись Виктора Гюго. Этот слух пустила сама Анаис Обер, так она говорила знакомым – например, Жюлю Трюфье, чтобы ее оставили в покое. Вот только история с украденной рукописью была обманкой, Ариана, отвлекающим маневром, чистым вымыслом. И Александр повелся как лох, подобно многим искателям сокровищ до него. Только самый близкий друг Анаис Обер, Меленг, знал правду.

Я открываю окошко, слышу скрип качелей в саду. Мой голос теряется в ирреальной атмосфере этой виллы.

– Какую правду, боже мой?

– Это же так просто, Ариана. Так очевидно. Анаис Обер двадцать четыре года, весь Париж у ее ног, и Виктор Гюго в ее постели. Перед ней блестящее будущее. Правда не должна была выплыть наружу.

Анжело входит в следующую комнату. Я за ним. Окно смотрит на запад, и внизу, по прямой линии, я вижу через стекло мою ванную. Анжело поворачивается и обнимает меня:

– Ариана, послушайте, что я вам скажу. Анаис Обер была беременна! Беременна от Виктора Гюго. Она бежала из Парижа, когда скрывать это стало невозможно. Актриса знала правила игры. Первая красавица Парижа утратит всю свою привлекательность, став матерью-одиночкой. Хуже того – если узнает Виктор Гюго, разразится скандал! Он только что стал отцом третьего ребенка, сына Шарля, родившегося 4 ноября 1826-го. Если эта внебрачная беременность станет достоянием парижского света, конец честолюбивым мечтам об актерском поприще, о трагических ролях, которые обещал ей любовник… Бланш, Эми Робсарт… Анаис Обер родила здесь, в Вёль-ан-Ко, в том самом «нижнем доме», который теперь стал вашим, Ариана. В Вёле испокон веков мужчины надолго уходили рыбачить, а женщины сидели с детьми – своими, а иногда и с чужими. Анаис Обер доверила чете рыбаков своего ребенка. Сына Виктора Гюго. Он рос у них, подобно всем детям в деревне. Анаис приезжала так часто, как могла. В остальное время новости ей сообщал Меленг.

Я сажусь на мягкую кровать. Меня окутывает облачко пыли, но я стараюсь не кашлять. Скрипит паркет под ногами Анжело.

– Из осторожности Анаис Обер не могла приближаться к сыну. Он не должен был знать, кто его настоящая мать. И тогда, по совету Меленга, она построила виллу «Одеон». В деревне тогда было не так много домов. Приезжающие на лето парижане строили что хотели и где хотели. Идея Меленга была проста: расположить виллу над домом рыбаков, где рос сын Анаис, так, чтобы из любого места она могла видеть все их комнаты. Два строения были как будто связаны невидимым коридором! С архитектурной точки зрения это оказалось нелегкой задачей. Пришлось изменить расположение окон в нижнем доме, одни увеличить, другие переориентировать, в зависимости от игры света и тени, переместить даже внутренние стены. Результат получился ошеломляющий. В нижнем доме невозможно ни о чем догадаться, но сверху, с помощью простой подзорной трубы, Анаис Обер могла долгие годы наблюдать, как растет ее сын, как он ест, спит, играет. Это на диво современно, Ариана, вы не находите, – наблюдать на расстоянии за няней, которой вы поручили ребенка? Элиза где-то читала, что сегодня некоторые родители требуют, чтобы няня включала веб-камеру, и смотрят все онлайн на своем компьютере, когда сидят на работе.

От пыли щиплет глаза, першит в горле. Анжело так удивительно спокоен, что ругаться с ним просто нелепо.

– Значит, это вы, Анжело, постоянно смотрели мне в спину? Уж не знаю, проклинать вас или благодарить.

– Проклинайте, Ариана. Проклинайте. Может быть, не окажись я у окна в тот день и не позвони вам в панике, Анаис опрокинула бы на себя кастрюлю с кипятком. А не вызови я сегодня жандармов, Александр в своем безумии всадил бы вам осколок стекла в горло. Но, наверное, я зря не рассказал вам обо всем этом раньше. Зря хотел, чтобы вы сами, шаг за шагом, приближались к истине, зря спрятал письмо Меленга между старыми кирпичами в стене.

Я вскакиваю. В голове крутится неотвязное подозрение: Анжело скрывает от меня что-то еще. Скрывает главное, мотив всего происходящего. Какова моя роль во всем этом безумии? Какая может быть связь между давней историей актрисы и мной?

Я невольно повышаю голос:

– Что за истина, Анжело? Что за тайны? Каким боком ребенок Анаис Обер и Виктора Гюго, родившийся почти двести лет назад, касается меня?

Анжело медлит. Его рука ныряет в карман темной куртки. Время как будто остановилось в этой комнате с выцветшими обоями. Наконец мой свекор достает из кармана сложенный вчетверо листок бумаги и вкладывает мне в руку.

Я разворачиваю его – это вырванная страница.

42-я страница.

На ней самая обыкновенная черно-белая фотография. И не оставляющая никаких сомнений подпись: Снимок с обеда, устроенного Виктором Гюго для детей Вёля, опубликован в «Иллюстрасьон», Париж, 7 октября 1882. Писатель стоит в окружении сотни детей от двух до десяти лет – прелестные девочки в нарядных платьицах, примерные мальчики в праздничных костюмчиках и шляпах-канотье.

Сдержанный голос Анжело снова нарушает тишину:

– В конце жизни Виктор Гюго часто, очень часто бывал в Вёле. Почти каждое лето он проводил здесь у Поля Мёриса, своего лучшего друга и душеприказчика, который был и близким другом Меленга. Гюго очень интересовался детьми Вёля, даже удивительно насколько.

Я не могу оторвать глаз от старой фотографии. Почему Анжело взял на себя труд вырвать сорок вторую страницу из всех экземпляров брошюры по истории Вёля, какие только сумел найти? Что скрывает снимок? Нет, я сейчас с ума сойду!

– Можно предположить, – продолжает Анжело, – что после смерти Анаис Обер в 1871 году Меленг кое-что открыл великому писателю.

Я до боли в глазах всматриваюсь в фотографию. В лицо каждого ребенка. И вдруг – так всплывают порой образы из подсознания – мне открывается истина.

Господи, не может быть!

Это очевидно, но… невероятно, немыслимо. Я все понимаю в долю секунды. Вскочив, распахиваю окно. Анаис смирно сидит в саду, погруженная в созерцание, – это не свойственно трехлетним детям, но естественно для нее, так естественно, что я этого просто не замечаю. Анаис заворожил сказочной красоты вид на скалы. Ее губы тихонько шевелятся, будто шепчут слова, магия которых понятна ей одной.

Снова опускаю глаза на снимок 1882 года.

Прямо перед Виктором Гюго, этаким патриархом, массивным и бородатым, стоит маленькая девочка лет трех. Кажется, что она держит за руку дедушку.

Это не иллюзия. Девочка на фотографии – близнец Анаис! Моей Анаис, которая сидит в саду и смотрит на море и скалы.

– Жанна, – тихо говорит Анжело. – Ее звали Жанна. Ей было чуть больше трех лет, когда она впервые встретилась со своим дедом Виктором Гюго. Ее бабушка Анаис Обер умерла за несколько лет до ее рождения.

Анжело долго молчит. Сглатывает, дернув кадыком, и продолжает:

– Жанна была моей бабушкой. Я хорошо ее помню, она скончалась в «нижнем доме» на улице Виктора Гюго в апреле 1969 года. Вы уже поняли, Ариана, что потомки Виктора Гюго и Анаис Обер до сих пор живут в деревне. Никуда не хочется уезжать, когда вокруг такая красота, особенно если поэзия и искусство у вас в крови. А кто уезжает, тот непременно вернется. Еще раз простите меня, я не хотел, чтобы вы догадались слишком быстро. Знаете, Ариана, не весь наш род унаследовал артистические гены. Мне, например, ничего не досталось. Зато нашей маленькой Анаис… Боже, какой талант! Намного, намного одареннее Рюи. А ведь мы бесконечно гордились сыном, когда он был в ее возрасте, о, как мы были уверены в его гениальности! Поди знай, Ариана, какую роль здесь играет наследственность, а какую – то, как мы смотрим на наших детей, как вы будете смотреть на вашу малышку Анаис теперь, когда знаете, кто ее предок.

Анжело подходит ко мне и крепко обнимает. Тепло окутывает меня, словно дарованное наконец счастье.

– Добро пожаловать в семью, Ариана.

21

Вёль-ле-Роз, 1 мая 2016

«Чердак Анаис» открылся 1 мая 2016 года.

Солнечный праздничный уик-энд, первый по-настоящему погожий день в Нормандии. С раннего утра я с изумлением наблюдаю, как пустые улочки Вёля постепенно заполняются сотнями, тысячами гостей, – словно нарциссы расцвели в одну ночь на поляне или лесные звери все разом вышли из зимней спячки. Стоянки переполнены, дети бегают от Пюшё до Елисейских Полей, пуская по Вёли кораблики. Море отступает насколько хватает глаз, словно хочет порадовать семьи, которые уходят босиком далеко-далеко по мокрому песку; улица Виктора Гюго стала пешеходной, разве проедешь сквозь толпу восхищенных приезжих? Террасы, блинчики, вафли. Опытная Клер наняла двух помощников, и очередь перед ее блинной неуклонно растет. Везде полно народу, и у меня тоже.

Приезжие удивляются. Смотри-ка, новая вывеска! Вёль – деревня завсегдатаев.

Они все прибывают, и «Чердак Анаис» не пустует. За несколько часов я продала десятки вещиц и уже получила кругленькую прибыль, совсем неплохую для начала. А комплименты гостей окончательно меня успокоили.

Анаис играет в продавщицу. Сияет улыбкой, дает советы, тянет покупателей за рукав, чтобы показать то, что ей нравится. У нее не только писательский гений в крови, но еще и обаяние, такт, коммерческая жилка.

Анжело и Элиза, разумеется, тоже зашли.

Явился даже Жильбер Мартино – единственное угрюмое лицо в веселой толпе, – притворяясь, будто смотрит больше на безупречно оборудованный магазин, дело его рук, чем на мои товары. На восторженную толпу строитель косится недоверчиво.

Я так и слышу, как он бормочет себе под нос, рассматривая потолочные балки: «Они любое барахло купят, парижане эти, с жиру бесятся!»

Красавчик лет тридцати в обуженных полотняных брюках и накинутом на плечи небесно-голубом кашемировом свитере получает пылкий поцелуй от своей спутницы, худенькой блондиночки в коротком платье, со свежей стрижкой каре: он только что купил у меня черепашку, нарисованную на дощечке от старого ставня. За шестьдесят девять евро!

Мартино наблюдает за этой сценой с явным подозрением.

– Ты прелесть! – мурлычет девушка, прижимаясь своим декольте к кашемировому свитеру.

Дождавшись, когда они выйдут, Мартино подходит ко мне и цедит сквозь зубы – смущенно, но и насмешливо:

– Мамзель Ариана, если я возьму такую для моей хозяйки, ну, черепашку, скидку-то мне сделаете?

Нормандский шкаф

Они вышли из машины и остановились полюбоваться фермой.

Все выглядело в точности как на фотографиях в рекламном буклете. Длинная тополиная аллея ведет к очаровательному кирпичному домику, утопающему в зелени, рядом колодец, голубятня; полевые цветы – лютики, гвоздики, маки – рассыпаны, точно конфетти, на безупречно зеленом ковре свежеподстриженной лужайки.

– Как тебе наше любовное гнездышко?

Диана-Перль взяла Говена за руку:

– Спасибо, мой рыцарь.

Она чуть крепче сжала его пальцы. Он все еще красив, ее Говенчик. С седыми, поредевшими волосами, морщинами и смеющимися глазами пожилого Роджера Мура. Ей вдруг захотелось близости. Такого давно не случалось.

Впервые за три года они выбрались из пятнадцатого округа Парижа и отправились на каникулы вдвоем, как влюбленные. Их дети много лет назад покинули квартиру на улице Театр и разлетелись во все концы Европы – Леопольд в Амстердаме, Аликс в Копенгагене, а Сибилла в испанской Альмерии, – но Диана-Перль отказывалась уезжать из Парижа даже на несколько дней, пока были живы ее родители – оба лежали в специализированной палате в клинике Жарден-Мирабо.

Бешеные деньги. Жертвенное служение.

Мама умерла зимой, на Богоявление, папа пережил ее ненадолго, ушел после Масленицы. Говен выждал сорок дней Великого поста и снял комнату на пасхальные каникулы.

В «Лисьей норе», близ Дудевиля, в самом сердце области Ко, в Нормандии.

Они шли по аллее из насыпного гравия рука об руку, ни дать ни взять молодожены. Так оно и было… но сорок девять лет назад! Диане-Перль шел шестьдесят девятый год, а в тот день ей едва исполнилось двадцать, – в день, когда она сказала «да» своему Говену, который был старше ее на пять лет.

– Здесь чудесно, мой рыцарь! Чудесный вид! Чудесный свет! Чудесный запах!

Говен считал подлинным чудом превращение Дианы в принцессу, в сумасбродку, которая вечно переигрывала, выражая восторг слишком бурно, как плохая актриса.

Она снова начала свою игру.

Говорливая и вполне осязаемая актриса.

– Спасибо, мой Говенчик!

Ласковая, шаловливая кошечка.

Еще немного – и он увлек бы ее в сторону от дороги, чтобы поцеловать, обнять, а может быть, даже – почему бы нет? – заняться любовью за яблоней во фруктовом саду, раскинувшемся по ту сторону изгороди. Все равно ведь приехали раньше. Им часто случалось заниматься любовью в полях, только было это давно.

Он рискнул сделать шаг в сторону. Ну что же, посмотрим…

Диана-Перль последовала за ним, хотя могла понять движение иначе.

Еще шаг? – размышлял Говен. – Решиться или нет? Перелезть через изгородь?

Его рука легла на талию жены.

– Перестань, – успела возразить она.

И оба вздрогнули, услышав крик.

Крик, полный ужаса, короткий, громкий, пронзительный.

Диана-Перль инстинктивно спряталась за Говена, он же приосанился, контролируя ситуацию с той британской флегмой, которая так восхищала ее все эти годы и еще чаще раздражала.

– Прелести деревни, милая. Где-то режут свинью или барашка… Природа. Жизнь во всей своей натуральности. Они покажут тебе, как потрошат кролика или ощипывают курицу, если захочешь.

Диана-Перль еще дрожала, но постепенно успокаивалась.

Через несколько минут они уже стояли у дубовой двери дома.

Стучать пришлось долго, Говен даже обошел дом и заглянул в самое низкое окно, но занавески оказались задернутыми. Видно было только движение расплывчатой тени за матовым стеклом слухового окошка под крышей.

Наконец спустя долгие пять минут дверь открылась.

Перед ними стоял мужчина лет пятидесяти. Растрепанный, запыхавшийся, рукава засучены, рубашка расстегнута, круглое красное лицо в испарине.

Природа, жизнь без прикрас, вспомнила Диана-Перль, представив себе тушки кур и уток в кладовой за кухней.

– Мсье Лефевр? – Говен с улыбкой протянул руку: – Говен Бодрикур. Мы сняли комнату на неделю.

Лефевр смотрел ошарашенно, словно не понимал, о чем идет речь, но потом вроде бы сообразил, что здесь делают двое приезжих.

– Ах да. Да. Э-э… Заходите.

Внутри дом был обставлен со вкусом. Приглушенные тона, чуть выцветшие краски, патина; все здесь ненавязчиво напоминало о времени, которое проходит, придавая ценность самым обычным вещам, – красно-коричневая терракотовая плитка на полу; видавшая виды мебель светлого дерева; тусклые отблески засушенных цветов.

Неужто вещи блекнут со временем, как краски? – подумал Говен, ощутив прилив вдохновения.

– У вас мило, – сказал он, оглядываясь.

Диана-Перль решила, что пора вмешаться. Эту романтическую жемчужину отыскал в интернете муж, но всю практическую сторону она взяла на себя. Говена вечно обводили вокруг пальца. Он ведь не от мира сего, достаточно почитать его электронную почту!

– Мадам Лефевр нет дома?

– Э-э…

– Дело в том, что все детали я обговорила с ней.

– Она… Она вышла. Скоро будет.

Диана-Перль употребила слово «детали», но это было преуменьшением. Она держала в голове целый список требований, внесенных по ее настоянию в контракт. Постельное белье, доступ к стиральной машине и инструкция к ней, одеяла, сушилка, пароль к интернету для Говена…

Они так и стояли в коридоре в ожидании мадам Лефевр, не зная, появится она через две секунды или через два часа.

– Может, покажете нам дом, пока ее нет?

– Э-э… да.

Экскурсия затянулась. Лефевр путался, бесконечно отвлекался на технические подробности, в которых разбирался. Через сколько минут выключается свет на лестнице, как запирается дверь, какие половицы скрипят, какие ручки заедают, как работает микроволновка и ненужный в это время года кондиционер, как отрегулировать душ. Диана-Перль засыпала его конкретными вопросами, на которые он неизменно отвечал: «Моя жена вам объяснит».

Диана-Перль пожимала плечами, уже слегка раздраженная неведением хозяина и насмешливой улыбкой Говена.

Вот и комната, наконец-то…

По образу и подобию всего дома прелесть ее состояла в неуловимом налете прожитых лет – слегка выгоревшие обои, потускневшие панели, шаткое равновесие балдахина над кроватью… все будто специально для старых супругов.

Глаза у Говена загорелись при виде широченной кровати с толстым матрасом и белоснежным кружевным подзором. А Диана-Перль, наскоро проверив, чистые ли простыни, повернулась к балдахину спиной и залюбовалась великолепным нормандским шкафом, занимавшим половину стены.

– Какая роскошь! – восторженно ахнула она.

Шедевр краснодеревщика! Дверцы и карниз этого произведения искусства были изукрашены резьбой, и не какими-нибудь классическими корзинами фруктов, снопами пшеницы и букетами цветов, а целыми вереницами животных, от буколических – бабочки, голубки, ягнята – до самых диковинных – единорог, сова, лисица, змея. Тонкость работы поразила Диану-Перль. Она любила старину, вечно таскала Говена то в антикварные лавки Лувра, то на блошиный рынок в Ванве, но никогда еще ей не попадалось такой коллекционной вещи.

Она хотела было коснуться резьбы, но Лефевр молниеносно, с каким-то почти священным ужасом перехватил ее руку:

– О нет, мадам! Пожалуйста, только не шкаф.

Диана-Перль удивленно захлопала глазами.

– Он здесь исключительно для декора. – Лефевра вдруг как прорвало. – Это семейная реликвия, он для нас большая ценность. Мой дед спасал этот шкаф под бомбежкой в 1943-м, когда от попадания снаряда особняк запылал. Ему это стоило трех пальцев, они совсем обгорели, и их пришлось ампутировать. А до этого шкаф пережил оккупацию 1870-го, тогда усадьбу реквизировали пруссаки. Рассказывают, что во время Великой французской революции граф Одибер де Люссан, позже продавший свой замок нашему предку, спрятался в этом шкафу в ночь на 4 августа и просидел там одиннадцать дней.

Говена история интересовала куда больше столярного искусства. Он подошел к шкафу и протянул руку к деревянным скульптурам. Но Лефевр помешал и ему:

– Нет! Не трогайте! Ни в коем случае! Дверцы держатся на честном слове. Петли, замки, шарниры – все расшатано. Если попытаетесь его открыть, он сложится как карточный домик.

Диана-Перль и Говен посмотрели на него с недоумением. А хозяин не унимался, тон его стал менторским, почти угрожающим:

– В вашем распоряжении весь дом, вся усадьба, все этажи до чердака, сады, угодья, гуляйте, отдыхайте, где вам вздумается, об одном только прошу: не трогайте этот шкаф! Вы меня поняли? Он представляет для нас огромную ценность, так что смотрите на него, любуйтесь сколько угодно. Только не трогайте!

– Хорошо, – покладисто согласился Говен. – Мы будем паиньками. Обещаем!

Он вновь с вожделением покосился на балдахин. Жена смотрела в ту же сторону… но настроена была опять скорее прагматично, чем романтично.

– А что насчет белья? – спросила Диана-Перль. – Я договорилась с вашей женой, что мы будем сами прибирать дом и менять простыни и полотенца, а грязные оставлять за дверью. Я не очень люблю, когда вторгаются в наше личное пространство, понимаете? Мадам Лефевр была согласна.

Говен вздохнул. Все эти годы Диана-Перль никого не подпускала к домашнему хозяйству, не желала, чтобы приходящая домработница гладила ее белье или пылесосила в комнатах. Она всегда справлялась одна, даже в те времена – Говен вспоминал о них с ужасом, – когда совмещала работу (она преподавала французский), воспитание Леопольда, Аликс и Сибиллы и председательство в клубе «Пятнадцатая муза». Диана-Перль и в отпуске никого не допускала до уборки – ни в съемной комнате, ни в номере отеля. Она готова была каждый раз оставлять «маячок» под дверью, лишь бы убедиться, что никто не входил к ним в их отсутствие. Лефевру это не показалось обидным.

– Ну, если вы договорились с моей женой…

С этими словами он вышел.

Говен запрыгнул на кровать. Не то чтобы он надеялся порезвиться до вечера, но все же ждал того короткого момента, когда Диана-Перль наконец расслабится, а на него еще не навалится усталость. Диана-Перль между тем обследовала плинтусы на наличие пыли.

– Странно, что нет его жены, – рассуждала она вслух.

– А он ее убил!

Диана-Перль чуть не подскочила и обернулась. Говен, воспользовавшись случаем, обхватил ее обеими руками.

– Помнишь, недавно в доме кричали? Женщина… Убил и закопал, никаких сомнений.

Диана-Перль внимательно посмотрела мужу в лицо, поняла, что он шутит, и высвободилась из его объятий.

– Какой же ты дурак! Иди принеси чемоданы!

Когда он вернулся, Диана-Перль уже начала обживать комнату: засунула под кровать висевшую на стене репродукцию «Скала Игла в Этрета» Моне (импрессионизм она терпеть не могла!) и переставила лампы у кровати. Левая, со стороны Говена, была не нужна, он не имел привычки читать перед сном.

– Я все думаю о том, что ты сказал, – крикнула она мужу, приступив к осмотру туалета.

– О чем?

– Что он убил свою жену!

Говен пришел в восторг. Прекрасная была идея – приправить их каникулы перчиком подозрения, трепетом неизвестности. Он обожал эту игру. Диана-Перль когда-то тоже ее любила.

– И что же?

– Этот тип. Лефевр. У него на брюках кровь.

На этот раз онемел Говен. Сам он обычно не замечал подобных мелочей.

– Неужели?

– Точно тебе говорю, – кивнула Диана-Перль, рассеянно пересчитывая рулоны туалетной бумаги.

Говен потирал руки. Жена сказала правду или решила поймать мужа в его собственную ловушку?

В эту ночь, дочитав первую главу и погасив свет, она прижалась к нему и почти сразу уснула.

Назавтра еще не было восьми, когда Диана-Перль встала и распахнула окно. Говен потянул на себя одеяло:

– С ума сошла!

– Здесь пахнет. – Жена была уже умыта, одета, надушена. – Я спущусь, повидаю эту мадам Лефевр. В ванной нет коврика, фена и стаканчиков. Да и стиральную машину хочу запустить уже сегодня.

Говен накрылся с головой и глухо крикнул из-под одеяла:

– Спроси ее, подают ли они завтрак в постель!

Мадам Лефевр дома не оказалось. Ее муж завтракал один, сидя в гостиной с чашкой кофе, и время от времени поднимал глаза к телевизору, настроенному на спортивный канал, где каждые три минуты повторялись одни и те же голы. Нет, его жены дома нет. Она будет вечером, а может, и раньше, во второй половине дня, но пусть они чувствуют себя как дома, день чудесный, им повезло, прогноз обещает ясную и солнечную погоду.

Диана-Перль хотела было вернуться в комнату, взять контракт и, спустившись, помахать им перед его носом, но передумала и только окинула взглядом фотографии на стенах, в том числе свадебную – уж ее-то, висевшую в рамке над камином, невозможно было пропустить. Мсье и мадам Лефевр стояли, осыпанные рисом, соединившиеся «на радость и на горе», он – еще не располневший, она – хорошенькая, сияющая улыбкой, очень аппетитная.

Контраст с сегодняшним хозяином, в одиночестве уткнувшимся в чашку в конце длинного стола, был разительным. Странный он все-таки, подумала Диана-Перль. Что и говорить, Лефевр заинтриговал ее с первого взгляда, но с утра он показался ей другим. Не злым и не страшным.

Просто… отсутствующим.

Диана-Перль с Говеном провели день в Этрета, забрались в Девичий грот, спустились к пляжу пообедать, прогулялись в другую сторону, к часовне Нотр-Дам-де-ла-Гард, и вернулись едва живые от усталости.

Припарковав машину, они не встретили Лефевра, только мельком увидели его на другом конце фермы: он катил тачку к сараю, где, видимо, держал садовый инвентарь.

Они вошли в «Лисью нору», задержались внизу, обследовали весь дом, скрипя половицами, и оказались наконец у двери своей комнаты, не обнаружив никаких следов мадам Лефевр.

– Иди спроси его, – предложила Диана-Перль. – Спроси у этого медведя, когда его жена вернется в берлогу.

Говен уже лежал на кровати.

– Так она же мертва!

Диана-Перль не поддержала шутку и, пожав плечами, пошла открывать окно. На этот раз Говен тоже почувствовал неприятный запах. Прелести деревни, подумалось ему, старые дома, коварная сырость, незримые преступники – годы, время-убийца, лишь слабый запашок изобличает его черное дело, плесневеют обои, гниет дерево, желтеет ткань.

– Странно все-таки, что этой женщины нет дома, – не унималась Диана-Перль. Она потянула за покрывало: – Вставай, Говен. Go! Шевелись. Иди и спроси его.

У Говена не было ни малейшего желания вставать, но он никогда не умел говорить «нет» ученикам, директору, детям, Диане и потому в совершенстве овладел тонким искусством риторики.

– Подумай сама, Диана… Если нашей хозяйки нет дома, на то наверняка есть причины. Допустим, они поссорились перед нашим приездом и она хлопнула дверью. Не беспокоить же Лефевра из-за настройки микроволновой печи!

Диана-Перль смирилась и задернула занавески.

– Оправдания… Ты найдешь оправдания всем на земле! И тебя это устраивает, коль скоро ты все еще живешь не на Марсе.

В эту ночь, закончив вторую главу, она не легла к мужу под бочок. Говен перекатился поближе к ней, но, когда он положил руку ей на грудь, она отвернулась и прошептала:

– Не надо. Не сегодня. Перестань.

В постели Диана-Перль не заморачивалась искусством риторики. Эротики тоже, подумал Говен.

Чтобы поскорее уснуть, он пересчитывал ночи, оставшиеся до конца недели, пытаясь понять, почему фармацевтическая компания «Пфайзер» продает таблетки виагры в упаковках по восемь штук.

Утром третьего дня, собираясь ехать в Варенжвиль-сюр-Мер, они встретили Лефевра.

Он ровнял граблями аллею. Под лучами яркого утреннего солнца поблескивали осколки дробленого кремня.

– Все в порядке? – спросил он.

– Когда мы увидим вашу жену?

– Что-то не так? – встревожился Лефевр.

– Нет, но…

– Все прекрасно, – заверил хозяина Говен, увлекая Диану-Перль к их «крайслеру себрингу».

– Моя жена зайдет к вам, как только будет минутка, – бросил им вслед Лефевр, подняв грабли. – Она, верно, ушла сегодня рано.

Говен медленно въезжал в Дудевиль, строго соблюдая ограничение скорости, как вдруг Диана-Перль взвизгнула.

– Остановись!

– Что?

– Стой, говорю!

Минуту спустя они парковались на маленькой стоянке, которую указала Диана-Перль, под золотистой вывеской в виде снопа пшеницы. Она вошла в булочную, попросила два круассана, багет с льняным семенем и, расплачиваясь, заметила как бы невзначай, отчего у Говена мурашки побежали по спине:

– Мы здесь на неделю. Снимаем комнату в «Лисьей норе».

Булочница пару минут восторгалась архитектурой усадьбы, красотами парка, духом старины в доме и симпатичными хозяевами.

– Хм. – Диана-Перль поджала губы с таким видом, будто булочница уже стала ее закадычной подругой, готовой выслушать любые откровения. – Мсье Лефевр немного… как бы это поделикатнее выразиться… бирюк. Что до мадам Лефевр…

– Она прелесть, – поспешила заверить булочница. – Вы не могли не заметить! Кстати, передайте ей привет, она уже неделю не появляется в магазине. Это на нее непохоже, обычно мадам Лефевр каждый день приходит за хлебом. – Женщина отсчитала сдачу и добавила: – Приболела, наверное.

Диана-Перль хотела было ответить, но Говен увлек ее на улицу за ремешок сумочки. Он тащил ее и молился, чтобы она не раскрывала рот, пока они не останутся одни.

– Она не больна! – прошипела Диана-Перль, как только они вышли на стоянку. – Лефевр сказал, что она ушла рано утром.

– Или она очень, очень больна, – пошутил Говен, чиркнув большим пальцем по шее. – Каюк…

– Идиот! Как бы то ни было, Лефевр нам врет, и теперь у нас есть доказательство.

Говен втолкнул жену в «крайслер», не переставая улыбаться.

– Или он ее убил, или она его бросила… Душегуб или рогоносец! По статистике, милая, – это тебе говорит учитель математики на пенсии, – куда более высока вероятность второго варианта.

– Ты меня раздражаешь! – фыркнула она и стукнула мужа по голове багетом.

Когда они вернулись, Лефевр смотрел в гостиной телевизор. Мужские голоса обсуждали невероятное преимущество «Пари Сен-Жермен» в четыре гола. Диана-Перль задержалась в прихожей «Лисьей норы», заметив на вешалке женскую куртку. Длинный пуховик цвета металлик.

Может быть, у мадам Лефевр несколько пальто?

– Вашей жены все еще нет? – спросил Говен достаточно громко, чтобы перекричать телевизор. Лефевр взял пульт и нехотя убавил звук.

– Она вернется поздно!

Когда они поднимались по лестнице в свою комнату, Диана-Перль ущипнула мужа и прошептала ему на ухо:

– Не надо было спрашивать. Он поймет, что мы его подозреваем.

Ее так трясло, что она не могла найти ключи. Говен, воспользовавшись случаем, пробежался пальцами по ее спине – то ли приласкал, то ли изобразил паучка.

– Мы стали ненужными свидетелями, милая, он устранит нас сегодня ночью!

Он плотоядно сглотнул и приник к шее жены поцелуем вампира.

Диана-Перль закатила глаза, открыла дверь и поспешила запереть ее, дважды повернув ключ.

– Снова этот запах! Пресвятая дева, что за вонь!

Ночью Диана-Перль не сомкнула глаз.

Так ему и надо, Говену!

Она проглотила два десятка глав, нимало не заботясь, что свет мог мешать мужу. Время от времени она отрывала глаза от книги, смотрела в потолок и прислушивалась, точно мышь к шагам кота. Лампу Диана-Перль погасила около трех часов ночи, а проснулась, как от толчка, в половине шестого и немедленно снова зажгла весь свет в комнате.

Пока Говен протирал глаза, жмурясь и закрываясь ладонью от люстры, моргал – в черепной коробке плясали зеленые молнии, как будто он уснул под лазерными лучами дискотеки, – жена уже вскочила с постели.

Он обнаружил ее стоящей на четвереньках. Диана-Перль возилась под нормандским шкафом.

Наконец она поднялась и торжествующим жестом сунула мужу под нос тряпку:

– Кровь!

Говен молча, еще не совсем проснувшись, смотрел на темные пятна на светлой тряпке.

– Кровь, Говенчик. Уж поверь мне, я ее всегда распознаю.

– Здесь, наверное, не убирались много месяцев, – вздохнул Говен, отворачиваясь.

– Свежая кровь. Меньше недели!

Не имея сил спорить, Говен сел в кровати. Он не мог отрицать, что гнилостный запах в комнате становится все невыносимее и идет, вне всякого сомнения, из нормандского шкафа.

– Хоть раз в жизни, – прошептала Диана-Перль, – открой глаза и посмотри на вещи серьезно. Этот тип убил свою жену и спрятал труп в шкафу. Мы спим рядом с покойницей, милый!

Говен пробормотал что-то невнятное. В шесть утра, в чем мать родила, ослепленный светом – в такой позиции не до обсуждений и даже легендарная риторика не помощница.

– Мы сообщим в полицию, – решила Диана-Перль.

Говен потер виски, взъерошил волосы.

– В полицию? И что мы расскажем? Про твою грязную тряпку? Про запах гнили? Про женщину, которая так рано уходит на работу и так поздно возвращается, что мы ее ни разу не видели? Да нам рассмеются в лицо!

– Тогда открой шкаф!

– Лефевр запретил его трогать.

– Та-та-та! Конечно, запретил, там же труп его жены.

Говен решился. Встал и, не тратя время на одевание, как был, без трусов, начал осматривать запертые дверцы. Никаких инструментов у него не было, и он попытался просунуть пальцы в узкие, в несколько миллиметров, щели над дверцами. Безуспешно.

Диана-Перль накинула на плечи одеяло и села на кровать.

– Ну что за недотепа! Меня зарежет первый встречный психопат – только потому, что я вышла замуж за человека, не умеющего обращаться с отверткой.

И тут в кои-то веки раз Говен вспылил. Слегка. На свой лад. То есть произнес три фразы кряду и всерьез, повысив тон. Такого не случалось практически никогда, что давало ему значительный перевес в спорах с женой. При одном условии: чтобы метода оставалась действенной, пользоваться ею следовало крайне экономно.

– Послушай, Диана, давай рассуждать спокойно. Ты сама сказала – тут с тобой не поспоришь, – что этот шкаф – коллекционная вещь и стоит целое состояние. Было бы варварством сломать его из-за смехотворных подозрений.

– А что ты предлагаешь? Пойти к Лефевру и сказать, что в нашей комнате стоит вонь, что пахнет из шкафа и так продолжаться не может?

– Пожалуй, это было бы логично…

Диана-Перль окинула его взглядом, полным ужаса. Сверху вниз, снизу вверх, как будто прикидывала, годится ли это старое голое тело еще хоть на что-нибудь или его пора выбросить на свалку, в лучшем случае – сдать в утиль.

– Да ты просто боишься открыть этот окаянный шкаф!

– Диана, будь благоразумна. История с убийством была игрой. У нас нет никаких объективных причин подозревать этого человека. И тем более нет резона его не слушаться. Он дал нам четкие указания насчет шкафа. Мы отдыхаем, комната у нас прекрасная…

– Если не считать запаха!

– Значит, надо сказать ему об этом! Откуда он может знать? Ты же запретила ему входить в комнату.

Говен взглянул в окно. Рассвет уже забрезжил на горизонте, позолотив волнистый рельеф плоскогорья Ко. Просыпались горы, им, мирным и безмятежным, не было дела до моря, год за годом обгрызавшего кончики их пальцев. По посыпанной гравием аллее шел Лефевр, ранняя пташка, в заляпанном темными пятнами фартуке; в каждой руке он нес по обезглавленному гусю.

Говен кашлянул, задернул занавеску и повернулся к жене. Повысив голос и почти восстав, он возбудился. Началась эрекция, но учитель математики на пенсии постеснялся открыто прикинуть в градусах угол наклона.

Главное было констатировать факт.

Это стало стимулом.

Несколько красных капель… эффективнее голубых таблеток.

– Послушай, Диана, – заключил он в поисках компромисса, – есть только один выход. Давай сегодня копнем глубже, разведаем, поищем улики и какой-нибудь инструмент. Тогда, если к вечеру таинственная мадам Лефевр не объявится, я вскрою этот шкаф.

Диана-Перль опустила глаза в знак капитуляции, бормоча что-то невнятное – мол, до вечера она может и не дожить.

Говен шагнул к ней, его рука скользнула под ночнушку.

В конце концов, если этот рассвет станет для них последним…

– Нет! – осадила она его и вскочила с кровати, кипя энергией. – Нам предстоит расследование! Одевайся, мой Геркулес! (Она скользнула насмешливым взглядом по «анатомии» мужа.) Мой Эркюль Пуаро![12]

Весь день, как и собирались, Диана-Перль и Говен посвятили «расследованию». Их главной целью было найти следы мадам Лефевр. Рука об руку прогулялись они вокруг голубятни, как бы между прочим заглянули в колодец, походили туда-сюда по саду.

Лефевр ни о чем их не спрашивал и никуда не отлучался, с утра укрепляя бетонным раствором кирпичную стену одной из надворных построек.

– Он закатает ее в цемент. Точно тебе говорю, вот как только мы уедем, – шепнула Диана-Перль на ухо мужу и крепко прижалась к нему.

Прогулка была бесспорно не лишена приятности, хоть Говен уже не надеялся увлечь жену за голубятню или за самую толстую яблоню.

– Смотри, – вдруг сказала Диана-Перль. – Белье.

– Что – белье?

– Оно так и висит на веревке, с тех пор как мы приехали. Даже если мадам Лефевр уходила рано и возвращалась поздно, как сказал нам ее муж, она бы обязательно белье сняла! Дом содержится безупречно, с чего бы ей проявлять такую небрежность?

Они продолжали поиски, в обнимку, никуда не торопясь.

– Почтовый ящик, Говен. Смотри, он битком набит проспектами и газетами!

Они продвигались все дальше. Под ручку. Лефевр все еще возился с раствором, время от времени улыбаясь им.

Осторожно, делая вид, будто любуются цветочными клумбами, они свернули за сарай и дошли до гаража, кирпичного строения на самом краю усадьбы. Под крышей из листового железа, возле черного внедорожника, оснащенного внушительным «кенгурятником» (Говен не знал, какой марки машина, и впервые видел логотип – растопырившего когти медведя в короне), они увидели яблочно-зеленый «рено твинго».

– Машина его жены! – возликовала Диана-Перль. – Ты думал, что она каждый день навещает свою больную бабушку? Вот тебе ответ – она не покидала усадьбу!

Говен ничего не ответил. Он шагнул в гараж, лавируя между штабелями всевозможного барахла – тут были шины, садовые инструменты, мешки с землей, доски и железные прутья, – и начал один за другим выдвигать ящики большого стола-верстака.

– Осторожнее, Говенчик, – шепнула Диана-Перль, стоя на шухере.

Таким вот, деятельным, чуточку неловким, он очень нравился ей. Мужчина с характером, на свой лад. Мужчина с убеждениями, на свой фасон. Когда через несколько секунд муж вернулся, пряча под пальто гвоздодер, она почти пожалела, что он не повторил предложения насчет любовной игры.

Не в этот раз.

– Теперь все прояснится! – только и сказал он с внезапной решимостью.

Они снова оказались во дворе.

И тотчас замедлили шаг.

Лефевр в облегающей футболке шел им навстречу, поигрывая мускулами и прищурясь на манер Чарльза Бронсона – может, от солнца, светившего в глаза, а может, что-то прикидывая. Двумя руками он прижимал к груди увесистую кувалду – ту самую, которой с утра дробил кирпич, кремень и старый цемент.

Говен стиснул гвоздодер под пальто. Диана-Перль дрожала.

Лефевр остановился в двух шагах от них и вдруг свирепо нахмурился, как будто в одночасье утратил всякую вежливость, а вместе с камнями растрескался и без того тонкий налет цивилизации.

– Вы сегодня никуда не едете?

Говен шагнул вперед и встал между женой и мужиком с кувалдой. Диана-Перль нашла его поведение изумительно рыцарским.

Настала ее очередь защищать Говенчика.

– Нет, – сказала она, томно опустив лиловые веки. – Мы немного устали. Вчерашний подъем к висячим долинам нас доконал. А у вас в усадьбе так мило, что будет приятно провести денек здесь.

– Угу. Работы только невпроворот, с ног сбиваюсь. Иной раз так хочется послать все к черту.

Он поиграл у них перед носом своей железякой, как мажоретка жезлом. Ни Говен, ни Диана-Перль не посмели спросить его о жене. Каждый взмах кувалдой словно говорил: только заикнись о ней – размозжу тебе башку. Оба понимали, что впервые ни словом не обмолвились о мадам Лефевр, что само по себе не может не вызывать подозрений.

Они простояли так целую вечность, не решаясь повернуться к нему спиной. Хозяин явно ждал, что жильцы поддержат разговор, и, не дождавшись, ушел первым, все с тем же хмурым видом.

Когда они поднялись в свою комнату, Говен бросил гвоздодер на кровать и нежно обнял жену.

– Давай еще подумаем… Не стану скрывать, моя Диана, не мне тягаться с этим животным, силы слишком неравные. Не лучше ли нам просто унести ноги и забыть обо всем?

– И жить с таким грузом на совести? Невозможно!

Она посмотрела на черную железку с раздвоенным загнутым концом, прятавшуюся в складках соломенно-желтого одеяла, как змея, под тяжестью которой просел песок.

– Открой шкаф, Говен, и покончим с этим!

– Минутку, милая. Я знаю, ты терпеть не можешь, когда я рассуждаю как учитель математики и картезианец[13], но иногда это необходимо. Если я открою шкаф этим гвоздодером, возможны два исхода. Всего два. И ни один мне не нравится. Или внутри нет никакого трупа, и тогда мы зря сломаем нормандский шкаф бедной мадам Лефевр, или там действительно спрятан не первой свежести труп, и в таком случае мы окажемся свидетелями преступления психопата, с которым нам придется оставаться наедине достаточно долго, пока не явятся полицейские…

Диана-Перль потянула носом. Пахло тошнотворно и уже совсем не слегка.

– Ты просто трус! – взорвалась она и принялась лихорадочно выбрасывать содержимое из комода и всех шкафчиков в комнате, в кухоньке, в ванной. Потом схватила тряпку и в поисках малейшего следа совершенного здесь преступления прошлась по всем предметам мебели и углам комнаты.

Говен смотрел на нее ошеломленный, вздрагивая от каждого шороха.

– Помоги мне, трусишка! – приказала Диана-Перль, уже не понижая голоса.

Она хотела перевернуть матрас, но мешал балдахин.

Через несколько минут общих усилий им это удалось.

И оба оцепенели.

Под матрасом была спрятана рубашка. Женская – белая, в кровавых пятнах, – похожая на те, что надевали когда-то на приговоренных перед казнью на гильотине.

Еще одно доказательство… но гнилостная вонь исходила не от этой тряпки.

И Говен принял решение.

– Диана, – скомандовал он, – набери номер жандармерии Дудевиля. Как только я открою шкаф, звонишь туда и все объясняешь, потом выходим, вещи оставляем, идем к машине, держимся естественно, не бежим и не оглядываемся.

Диана-Перль кивнула, дрожащей рукой сжимая телефон. Говен осторожно выглянул в окно.

– Где он?

– Не знаю, я не вижу его.

– Ну и ладно!

Говен взял гвоздодер двумя руками, прикинул фронт работ и решил начать с правой дверцы.

Не успел он коснуться верхней петли, как дверца рухнула на пол. В следующее мгновение отвалилась вторая, за ней последовали все консоли и полки. Покачавшись, обрушились боковые стенки, и оставшийся без поддержки карниз с ужасающим грохотом упал с двухметровой высоты.

Покатились по полу резные деревянные животные, искалеченные бабочки, безногие барашки, обезглавленные совы, расчлененные змеи. Карниз развалился на составляющие, как и панель одной дверцы.

Катастрофа.

Грохот наверняка эхом отозвался в самых дальних концах усадьбы.

Убийца не мог его не услышать!

Вот только убийцы-то никакого не было. Ни убийцы, ни трупа.

На дне шкафа, на пожелтевшей тряпице, лежали две крысы и пять крысят. Мертвые, уже частично разложившиеся – наверняка поели крысиной отравы, разложенной по углам дома. Они-то и воняли.

Говен, все еще с ломиком в руках, зашелся нервным смехом, не в силах остановиться.

За спиной у них раздался рев:

– Что вы наделали?!

Не дожидаясь ответа, Лефевр рухнул на колени перед останками шкафа. С убитым видом он гладил рассыпанные деревяшки, дощечки, колышки, фигурки, все частицы пазла, который терпеливо собирали веками и в одну секунду разрушили – то ли в приступе безумия, то ли по недомыслию.

Он долго сидел на полу, словно окаменев, потом повернулся к жильцам.

– Как это случилось?

Потрясенная Диана-Перль как-то вдруг забыла об исчезновении мадам Лефевр, упорной лжи мсье Лефевра, окровавленной рубашке… Все вытеснило чувство вины: она стала ребенком, разбившим вазу в ту самую минуту, когда домой вернулись взрослые.

– Здесь… пахло, – сконфуженно призналась она, кивнув на мертвых крыс.

– Я решил посмотреть, – добавил Говен.

Он вытащил из-за спины гвоздодер. Лефевр таращил глаза – скорее удивленно, чем сердито, словно подобная глупость была выше его понимания.

– Но почему вы мне не сказали? – с трудом выговорил Лефевр. – Я же каждый день спрашивал вас, все ли в порядке.

Голос его был спокоен. Казалось, отчаяние в нем пересилило гнев.

Ну что взять с городских идиотов!

Говен молчал. Диана-Перль попыталась оправдаться:

– Сказать по правде… вы будете смеяться… мы ничего не сказали, потому что подумали…

Говен кашлянул и закончил за жену:

– Мы подумали, что вы очень заняты! Мы… мы не хотели вас отвлекать.

Диана-Перль не привыкла, чтобы ее перебивали, она надулась, но стерпела.

Лефевр повернулся к руинам шкафа. Объяснения парижан были просто смехотворны и нелепы на фоне масштабов бедствия.

– А ведь я вас предупреждал. Этот шкаф хрупкий, как стекло. Триста лет он принадлежит нашей семье. Разве я смогу его починить? Все пропало, все пропало…

Диана-Перль не выдержала. Игнорируя гневный взгляд мужа, она схватила найденную под матрасом рубашку с пятнами крови и сунула ее Лефевру под нос. У них были смягчающие обстоятельства! Она преисполнилась решимости перейти в контрнаступление и настаивать на каждом пункте контракта, который обговаривался с его женой и не был соблюден… но тут заурчал мотор въезжающей в усадьбу машины и все обернулись к окну.

Белый «Пежо 106» катил по аллее под тополями. Машина остановилась у дома, из нее вышла мадам Лефевр. Такая же живая и грациозная, как на фотографии в гостиной. Маленькая, кругленькая, энергичная.

Это их доконало!

– Но… Но оттуда правда воняло, – едва слышно пробормотала Диана-Перль.

Говен молча достал из кармана чековую книжку, нервно нацарапал сумму и резким движением оторвал чек.

– Нам искренне жаль. Мы повели себя как последние невежи, и это мягко сказано. Возьмите… Я знаю, это не залечит душевную рану и не возместит потерю семейной реликвии, – он снова посмотрел на кучу деревяшек на полу, – но это все, что мы можем сделать. Еще раз просим нас извинить.

Лефевр взял листок небрежным жестом и даже не взглянул на сумму, демонстрируя, что его волнуют только обломки шкафа.

Пять минут спустя Диана-Перль и Говен побросали вещи в чемоданы, закинули их в багажник и уехали.

Срам. Они никогда в жизни не испытывали такого стыда!

Когда «крайслер себринг» скрылся в конце тополиной аллеи, мадам Лефевр повернулась к мужу. Ей не терпелось.

– Ну, сколько?

– Четыре тысячи евро! – выпалил Лефевр.

Жена зааплодировала:

– Четыре тысячи! Отлично! До нашего рекорда далеко, но от четы учителей я такой щедрости не ожидала. – Она посмотрела на разбросанные по полу деревяшки. – Четыре тысячи за прогнивший нормандский шкаф, рваную рубашку и семейку дохлых крыс – неплохой доход, скажи? Ты сможешь все собрать?

– Как нечего делать! Это ведь ненадолго. Снова рухнет, как только тронут петли, не беспокойся. Времени полно, следующие парижане приедут только через три дня.

Мадам Лефевр подняла на него умоляющий взгляд:

– Можно, в этот раз убийцей буду я?

– И думать забудь! Я гораздо правдоподобнее смотрюсь в роли кровавого маньяка из Ко!

– Ну пожалуйста! Булочница тоже говорит – было бы хорошо для разнообразия. Только представь: я – ведьма из Ко, собираю травы под луной, варю ядовитые зелья, бормочу заклинания и не расстаюсь с черным котом…

– Ладно, там будет видно.

До Руана было недалеко, «крайслер себринг» тихо катил через лес в долине Остреберт. Ни Говен, ни Диана-Перль с самого отъезда не произнесли ни слова.

Смеркалось. Лес был густой, темный и тихий. Диана-Перль заметила дорожку, уходящую под деревья, и небольшую земляную площадку в тени чуть подальше.

Она положила руку на колено мужа. Передвинула ее выше, к бедру. Он сбросил скорость, вписываясь в поворот, она потянулась, включила поворотник и прошептала:

– Стоп. Остановись.

Вид с чердака

1

Все началось в одно майское воскресенье. Чудесное, погожее воскресенье.

Я понимаю, вам будет трудно поверить тому, что вы прочтете. Очень трудно.

Поэтому попытаюсь описать каждый этап этой тайны, как проживал их я, хотя говорить о себе – не мой конек.

Но Мюгетта свидетель, и она все подтвердит, а может, даже расскажет получше моего: я ничего не выдумал! Факты есть факты. Не укладывающиеся в голове, но вполне реальные. Я крутил-вертел их так и этак, чтобы сложить в цепочку. Чуть не тронулся умом и нашел единственное объяснение, которому никто не поверил. Но вы – сторонние наблюдатели, вы объективны, не задействованы, – вы можете и должны мне поверить!

Итак, все началось в одно майское воскресенье. Вот он я, сижу за письменным столом у окна.

На горизонте бескрайнего голубого неба ни облачка, ветерок не тревожит листву плакучей ивы, не морщит воду маленького пруда под моим окном. Тишь! Роскошный погожий майский день. Пожалуй, слишком – подозрительно – погожий.

Тридцатисантиметровая кипа газет высится справа от меня, слева стопка из десятка книг, на столе остается чуть-чуть места для ноутбука. Дело об отравленном джозамицине, кричат заголовки газет. Согласен, не самый оригинальный факт криминальной хроники, но от этого дела никуда не денешься, а главное, я на все сто уверен, что произошла непростительная судебная ошибка, если не сознательное игнорирование правосудием версии о бытовом отравлении.

После успеха первого тома «Преступлений под яблонями» (названием я очень горжусь, а подзаголовок Нераскрытые убийства и другие преступления в Нормандии придумал издатель) – на мой взгляд прекрасные продажи, а если в цифрах, то 773 проданных экземпляра – издатель требует от меня второй том к лету. Пришлось срочно выбрать десяток новых дел, раскопать сотни статей из старых газет, подобрать тысячи страниц из архивов и снять с них ксерокопии, после чего приступить к написанию, превозмогая неуверенность и надеясь, что вернется вдохновение, за которое я удостоился похвал от многих местных изданий. «Информасьон дьеппуаз», «Импарсьяль», «Эвей де Понт-Одемер» назвали мое перо легким, изящным и ироничным.

Если угодно, можете сами убедиться!

Я первый удивился, поверьте. Четыре года назад я вышел на пенсию[14], всю жизнь проработав контролером на железной дороге, а Флориан и Полина вскоре уехали учиться, и дом опустел. Я понятия не имел, чем заполнить свой досуг. Тогда мне и в голову не приходило, что сегодня вся моя энергия будет сосредоточена на одном-единственном занятии, увлекательном и даже захватывающем настолько, что мало-помалу отойдет на задний план все, что когда-то было для меня самым важным, – велосипедные прогулки с друзьями, ежемесячные посиделки в ресторане с бывшими коллегами из поезда Руан – Париж, уик-энды в кругу семьи.

Я всю жизнь ждал пенсии без нетерпения и особого страха – так ждут времени отхода ко сну после насыщенного дня, – а теперь боюсь не успеть, состариться, не написав всего. Не знаю, сможете ли вы понять. В местной уголовной хронике столько забытых дел, которые останутся таковыми навсегда, если никто не прольет свет на разбитые судьбы и нераскрытые преступления.

Пусть это покажется вам смешным, но я в свои пятьдесят девять каждое утро подсчитываю, сколько мне осталось хороших лет, таких, когда голова еще работает, и проклинаю быстротекущие дни.

Время летит во весь опор, и я вряд ли успею утолить до конца мою страсть. Выражусь точнее – исполнить миссию.

Этим-то размышлениям я и предавался, когда на лестнице раздались шаги.

Мюгетта, кто же еще.

Платье в цветочек, аромат весны, яркий макияж. Сейчас она меня гильотинирует.

– Собираешься сидеть взаперти весь день, Габриэль?

Бац!

Что я говорил?

Будь на улице дождь, хотя бы мелкая, симпатичная нормандская майская морось и градусов десять со свежим западным ветром, Мюгетта принесла бы мне кофе, спросила: «Как продвигается дело, милый?» – и дала бы мне весь день спокойно работать.

Но сегодня…

– Видел, какое сегодня чудесное солнце, дорогой?

Взявшись за перо, я понял, почему со времен Флобера и Мопассана писателей тянуло в Нормандию. Дело не в том, что Париж и море совсем близко, домики романтичны, а в аббатствах полно привидений. Уроженцы Нормандии во все времена были самыми плодовитыми исключительно по причине погодных условий!

Когда Мюгетта положила руку мне на плечо, я тут же выработал стратегию. Нет солнца или оно есть, я мало чем рискую – какие развлечения можно найти майским воскресеньем в Туфревиле-ла-Корбелин, в сердце области Ко? Дипломатично соглашусь выпить с Мюгеттой чаю в саду, поболтаю с ней полчасика, повосхищаюсь геранями и розовыми кустами и – готово дело! – вернусь за стол!

– Было бы преступлением не воспользоваться таким дивным деньком, – настаивает Мюгетта.

В ответ я широко зеваю, как медведь, мирно спавший в берлоге, пока его не разбудила весна. Мюгетта улыбается, ей не привыкать, убирает руку с моего плеча и разворачивает газету. Свежую, не древний пожелтевший экземпляр с заголовком о трупе, найденном в петле на чердаке старой фермы.

Сегодняшнюю газету.

Какой же я дурак!

Западня вот-вот захлопнется. При всей любви к уголовной хронике я вовсе не извращенный манипулятор. Совсем наоборот. Я интересуюсь этими преступлениями, потому что напрочь лишен воображения. Мое единственное удовольствие и мой единственный талант – скрупулезно препарировать каждую деталь дела, как часовщик, разбирающийся в сложном механизме. По сути своей я человек наивный, простой, душа нараспашку и не расчетлив ни на грамм. Полная противоположность Мюгетте, чей мозг только тем и занят, что строит планы, как меня защитить, развлечь, обогреть душевным теплом и осчастливить, хоть я ни о чем таком не просил.

– Пошли, Габи, давай проветрим твое серое вещество!

Я соглашаюсь, питая надежду отделаться малой кровью.

– Ладно. Небольшая передышка пойдет мне на пользу. Откупорим бутылочку сидра на веранде?

Полчаса – и свобода!

– Кое-что получше, милый.

Мюгетта сует мне под нос «Курьер Ко».

Меня поймали на живца. Облапошили. Загнали в угол.

Я смотрю на нормандское солнце и проклинаю его окончательно и бесповоротно.

Мюгетта торжествует сдержанно, но не унимается, как будто я сам не умею читать.

Воскресенье, 21 мая 2017

Ярмарка-от-всех в День святого Константина

Муниципальный стадион, Туфревиль-ла-Корбелин

С 9:00 до 19:00

Более 50 участников

Комментарий Мюгетты

Не заблуждайтесь!

Мой Габи лукавит. Интересничает, прикидывается несчастненьким. Мой муженек – душа нараспашку, бедняжечка мой, вытащили его, видите ли, из норы погреться на солнышке. Но согласитесь: не потому ли он так подробно описывает солнечное воскресенье, свои муки и происки хитрой женушки, что хочет отвлечься от всех этих убийств, одно другого кошмарнее?

В глубине души он и сам не прочь поговорить о себе.

Да и мне жаловаться не на что: он оставляет мне несколько строк в конце главы, чтобы я изложила свою версию.

Уж будьте уверены – я себе в этом не откажу!

2

Мне придется вас просветить, ибо выражение ярмарка-от-всех практически неизвестно за пределами Нормандии. Этакий экзотический варваризм. В других областях Франции говорят чердачная или гаражная распродажа, блошиный рынок, барахолка, на худой конец… Эти ценные знания я приобрел в долгие дни каникул, которые проводил в разных концах страны и бродил вдоль столиков, палаток, подиумов, выставленных на улицах, площадях и набережных.

Скажу вам еще кое-что. Только одно занятие скучнее прогулки по подобной ярмарке – это участие в ней. Всю неделю разбирать вещи, опустошая дом, потом упаковать безделушки, игрушки, одежки, запихать все в багажник машины, распаковать и разложить на отрезке в три метра, предоставленном вам на стадионе или в актовом зале, и ждать, ждать, ждать, ибо все сделки совершаются в первые четверть часа. Это золотое правило ярмарок-от-всех: выставленные вещи уходят сразу… или никогда! К концу дня вырученная вами сумма едва окупает хот-дог с жареной картошкой, который вы купили и съели в полдень, пополнив кассу футбольного клуба или товарищества пожарных.

Хороша загадка, не правда ли? Зачем подыхать со скуки день-деньской в выходные и праздники, если теперь можно куда быстрее и выгоднее сбыть лишний хлам через интернет? Думаю, я нашел объяснение. Кризис – не более чем неуклюжее оправдание небывалого всплеска интереса к нормандским ярмаркам-от-всех и всем барахолкам планеты, а на самом деле успех легко объясняется четырьмя словами, не имеющими никакого отношения к деньгам: людей посмотреть, себя показать.

Замечательно! Но я-то не хочу ни на кого смотреть и никому себя показывать! Мне вообще интересны только жертвы и их убийцы, тоже давно умершие, только в своих постелях и безнаказанными. Это мое неотъемлемое право и, смею добавить, даже долг!

Я уже почти четверть часа околачиваюсь на футбольном поле, забитом гостями и участниками. Мы с Мюгеттой пришли пешком. До стадиона в Туфревиле-ла-Корбелин от нашего дома метров восемьсот. Машины стоят у обочины и вдоль насыпей аж до ближайших поселков Бур-Ноден, Мон-дю-Кюль, Маре. Вереница в несколько километров.

Людское море. Мне кажется, население Туфревиля увеличилось как минимум вчетверо.

Одно утешение: навстречу попадаются и другие примерные мужья. Они, как и я, бредут по газону (хотя предпочли бы бегать по траве за кожаным мячом), рассеянно поглядывают на диски, книги, одежду, игрушки. Стенды неотличимы один от другого.

А вот Мюгетта полна энергии и попусту не суетится. У нее своя стратегия: она всегда отправляется на ярмарку-от-всех, имея четкую цель, практически невыполнимую. Когда Флориан и Полина были маленькими, это могла быть редкая книга, второй велосипед, чтобы держать его у бабушки, недорогие видеокассеты, старый молочный кувшин для сада… Поиск любой вещи становится делом жизни, ради него не лень методично исходить вдоль и поперек все аллеи, а в случае неудачи отправиться на следующей неделе в соседнюю деревню.

На этот раз Мюгетта ищет скамеечку или маленькую лесенку, недорогую, чтобы можно было перекрасить и поставить у фасада нашего дома под цветочные горшки. Поди найди такую редкость, все лето придется искать.

Но нет, немыслимая удача!

Везучая Мюгетта нашла именно то, что искала. Хозяин стенда не верит собственному счастью: ему не только не придется нести в утиль трухлявую скамеечку, он будет избавлен от нее… за деньги! Чудо, да и только, сказал я себе, дело сладилось в два счета… Но тут Мюгетта принялась торговаться.

Я жду. От нечего делать рассматриваю богатства ближайших продавцов. Должен признать, собравшиеся здесь семьи, расстающиеся с дорогими сердцу вещами, – зрелище довольно трогательное. Целые жизни выложены на продажу. Люди избавляются от воспоминаний, чтобы не мучиться сожалениями, когда придется умещать свою жизнь в десятиметровой комнатушке в доме престарелых. Или, чуть позже, на двух метрах в гробу.

Ну вот, я ударился в поэзию, а Мюгетта все еще торгуется.

Я топчусь на месте, задержав взгляд на стенде напротив. Наблюдаю. Философствую. Отмечаю еще одну константу ярмарок-от-всех: это же мусорные баки эпохи.

Все участники продают одни и те же вещи. Необходимые в каждом доме в одни годы. Вышедшие из моды через несколько лет.

Все. Без исключения.

Скосил глаза на ящик, разглядыаю диски и видеокассеты, мысленно заключая пари сам с собой насчет музыки и кино, которые там найду. Наверняка те же, что есть в каждой семье. Полный набор «Жандарма из Сен-Тропе», «Анжелики», Брюса Ли, «Звездного пути»… Старые виниловые пластинки – Селин Дион, Supertramp[15], Франс Галль, Pink Floyd. Подхожу ближе к коробкам с играми. «Клуэдо», «Четыре в ряд», головоломка «Мастермайнд». Разумеется, у Флориана и Полины были такие же.

Рядом куча фигурок, такие у нас тоже были – забытые звезды тысяч мультяшных шоу: «Телепузики» (Дипси), «Неугомонные детки» (Анжелика Корнишон), «Барбапапа» (Барбалала). Все-таки удивительно, что у меня когда-то были практически все вещи, выставленные на этом столе.

На коробке стоят две миниатюрные машинки – белый «Пежо 205 GTI» и желтый «Рено Спайдер», точно такие же наверняка нашлись бы в коллекции Флориана.

Поворачиваюсь направо, к детской секции.

Завороженно смотрю на лошадку-качалку, пеленальный столик, погремушки в виде сосок и зайчиков. Все покупали одно и то же, убеждаю я себя, но совпадения меня заинтриговали.

Все?

На меня накатывает дурнота.

Неужели в каждой семье была вот такая лошадка-качалка, которую моя мать подарила нам для Полины, когда та родилась? С красным седлом, полосатой гривой и серебряными копытами? И вот этот детский столик на толстых красных ножках со встроенным пианино на три клавиши и четырьмя лягушками, спрятавшимися в пластмассовых кувшинках? И эта бирюзово-голубая складная колясочка с откидным верхом, такая удобная, неотличимая от той, которую выбрали мы с Мюгеттой перед рождением Флориана двадцать пять лет назад?

Хозяйка стенда смотрит на меня и улыбается. Полноватая женщина примерно моих лет, одетая в широкое серое платье в мелкие маки. Я наверняка выгляжу хорошим клиентом. Мужчины покупают быстро и без капризов. Не торгуясь.

Я отвечаю на ее улыбку и продолжаю рассматривать стол, стараясь ничем не выдать охватившего меня волнения.

Рядом с игрушками – три пазла на сюжеты Уолта Диснея: «Мулан», «Король-Лев», «Покахонтас». Полина и Флориан когда-то получили в подарок такие же наборы, один в один!

Пытаюсь убедить себя, что это логично. Выбор поколения. Все дети одного возраста смотрели одни и те же фильмы. Играли в одни и те же игрушки, любили одних и тех же мишек и кукол. Вспоминаю, как Полина оккупировала гостиную со своей игрушечной посудой и колыбельками, как встречала меня вечером с рейса Париж – Руан, расположившись на диване в обществе всех своих кукол. Разве может папа, даже спустя годы, забыть их имена? Белокурая Шарлотта с длинными косами, лысый щекастый пупс Лора, большая кудрявая негритянка Имани и рыженькая Келли – младшая сестра Барби.

Боже мой!

Кажется, я выругался.

Они здесь! Все!

Замечаю, что дрожат руки. Шарлотта, Лора, Имани и Келли, вот они, передо мной. Сидят на доске. Пять евро за куклу. С одежками – десять евро. Улыбаются, как будто узнали старого знакомого.

Меня!

Я почти напуган и, кажется, готов окликнуть их. Вдруг отзовутся… Дурацкая мысль возвращает меня на землю. Чтобы унять дрожь в ногах, повторяю себе: все ровесницы Полины играли в детстве с одинаковыми куклами, а то, что они оказались на этом столе, – обычное совпадение.

Хозяйка в «маковом» платье не спускает с меня глаз.

Смутившись, я перемещаюсь к ящику с дисками. Подобно многим ровесникам, я слушаю только французские песни и рок, вкусы семьи продавца посвежее… и с уклоном в хард-рок. Примерно как у Флориана, моего взрослого сына-бунтаря, которому все же удалось в бытность свою подростком привить мне любовь к хеви-метал, гитарным переборам и рефренам-воплям, где не поймешь ни слова.

Вынимаю из ящика диски, один за другим.

– Два евро за диск, за семь – десять евро, – уточняет маковая мадам.

Флориан больше всего любил…

Nevermind[16] группы «Нирвана».

Я перебираю диски, будто листаю страницы книги. Триллера. Быстро-быстро. Как я и подозревал, маленький пловец[17] здесь. Ничего удивительного. Хотя дрожь уже охватила мои локти и колени.

Надо успокоиться. Успокоиться.

Еще Флориан слушал нон-стоп The Black Album группы «Металлика». Как старую знакомую, я приветствую устрашающую змею на черной обложке, все правильно…

Ладно, попробуем поискать что-нибудь более редкое. Флориан обожал еще и пластинку Ten группы «Перл Джем».

Есть! Его я тоже нахожу между альбомами «Эй-си/Ди-си» и «Рэдиохэд».

Ныряю в глубины памяти, все еще не веря. Вспоминаю Blue Lines группы «Мэссив Аттак».

Боже правый, и этот диск здесь!

Почти не дыша, я все глубже погружаюсь в прошлое, чувствую, что ставки высоки, на карте мое душевное здоровье, и вспоминается, что Флориан буквально боготворил альбом Act III[18]. Однажды ночью, часа в три, он разбудил весь дом, врубив его на полную громкость на своем музыкальном центре, в наушниках… которые забыл подключить. Не может быть, чтобы и эта коллекционная вещица оказалась здесь!

Я судорожно роюсь в ящике с дисками. Как загипнотизированный. Еще три диска – и в мозгу взрывается бомба.

Есть!

Я с первого взгляда узнаю алый занавес на обложке Act III, сразу за салатово-зеленой обложкой «Алан Парсон Проджект».

Все любимые альбомы Флориана, даже самые заветные!

Я опираюсь рукой о деревянный стол, сделав вид, что закружилась голова, и заставляю себя рассуждать здраво. Какова вероятность, что все эти знакомые мне предметы кто-то собрал вместе и разместил на двух квадратных метрах?

Констатирую – вероятность нулевая. Шансы один к миллиарду.

Маковая хозяйка больше не смотрит на меня, она уже убирает коробки в трейлер, стоящий за ее стендом.

Надо ловить момент. Попятившись, я достаю телефон и стремительно – никогда бы не подумал, что способен развить такую скорость, – делаю с десяток снимков: детская полка, одежда, игрушки, куклы, диски.

Хочу доказать себе, что не спятил, и показать их Мюгетте. Память у жены всегда была лучше моей. Она точно вспомнит. И прояснит эту тайну.

Мюгетта между тем все еще торгуется. Подойдя, я слышу, как она говорит продавцу скамеечки, который по ходу дела уже вдвое сбросил цену:

– Нет, все-таки я ее не возьму. Мне нужна лесенка на пять ступенек. Пожалуй, попытаю счастья на той неделе на ярмарке-от-всех в Ла-Фоллетьере.

Комментарий Мюгетты

На этом этапе, не желая испортить саспенс истории, которую так хорошо рассказывает мой муж-писатель, уточню одно: Габриэль сильно преувеличивает мою страсть к ярмаркам-от-всех.

Я бываю от силы на пяти в год! И тащу туда моего бедного муженька силой, но, как правило, возвращаюсь домой с пустыми руками, а он бродит по проходам часами и всегда уходит со стопками книг, пачками дисков и другими «несметными сокровищами». Как будто вещи тоже могут рассказать нам о прошлом.

3

Я распечатал все фотографии и разложил их на столе в гостиной. Внимательно рассмотрев каждую, Мюгетта высказывается, не пытаясь скрыть насмешливые нотки в голосе:

– Ну ты даешь, Габи! Ни за что не поверю, что у этой женщины были сын и дочка ровесники нашим детям, и она возила их в такой складной коляске, покупала девочке этих кукол, а мальчику мультяшных героев и машинки. И что он, когда подрос, слушал рок и хеви-метал.

Я не обижаюсь. Я сержусь на себя. За то, что не подвел вчера Мюгетту к тому стенду. На месте она бы узнала и кукол, и коляску, и лошадку, и диски. Наверняка вспомнила бы подробности: погнутое колесико, карандашную линию на коробке с игрой, царапину на фигурке… А я не решился. Мюгетта не умеет хранить чужие секреты.

Я не сдаюсь, указываю на укрупненный снимок с куклами:

– Да ты присмотрись. Узнаешь Полининых любимых кукол в полном составе? Шарлотта, Лора, Имани и Келли… Беленькая, лысенькая, черненькая и рыженькая. Ее знаменитые четверняшки. Все вместе!

На лице Мюгетты появляется противная улыбочка. Так бывает всякий раз, когда я пытаюсь изложить ей свою гипотезу очередного нераскрытого преступления.

– Брось, Габи, когда дети были маленькими, всем нам бросали в почтовые ящики одни и те же каталоги. По телевизору крутили одну и ту же рекламу. Все девочки просили на день рождения и Новый год одних и тех же кукол.

– Ладно бы только куклы… – Я нервным жестом откладываю фотографию. – Но сумма совпадений просто невероятна! Все наши игрушки, все диски, все вещи лежали, стояли и сидели на этом столе… как будто… – Я ищу слова. – Как будто эта женщина выставила на стенде нашу жизнь!

– Милый, мы с тобой покупали массу вещей, которых у нее не было.

– Ты права… но все, что она продавала, было у нас.

– Как и у миллионов других родителей… Что ты хочешь доказать, Габи?

– Ничего… абсолютно ничего. Ты затащила меня на ярмарку… Я просто говорю, что это поразительно!

Мюгетта уже не слушает. Расположилась на диване и уткнулась в нового Жиля Легардинье[19]. Детективы, тайны, расследования моя жена терпеть не может.

Я не унимаюсь, беру другую фотографию:

– А лошадка-качалка? Моя мать подарила ее Полине, когда та родилась. Вспомни, это штучная вещица, сделана на заказ ее знакомым столяром. Такую нельзя было купить в супермаркете.

Мюгетта покорно поднимает глаза от книги – так ведут себя с не в меру надоедливым ребенком.

– Да, милый, но эта лошадка почти сгнила на чердаке. Когда мы затеяли генеральную уборку, ты пустил ее на дрова.

– Уверена?

– Абсолютно. Ты аккуратно отвинтил все, что не горит, остальное распилил, а уж куда потом все делось, тебе видней.

Теперь я смутно припоминаю этот эпизод. Но ни за что не признаюсь Мюгетте, разве что попутно выдвину гипотезу: кто-то мог стибрить части лошадки и собрать ее заново.

Я продолжаю рассматривать снимки в поисках новых доводов. Мюгетта тихонько закрывает книгу и роняет фразу, которая меня добивает:

– Боюсь, коктейль из уголовной хроники ударил тебе в голову.

Нет, Мюгетта!

Только не этот аргумент!

Не подлый удар ниже пояса!

Мюгетта в очередной раз пеняет на мою страсть. Напоминает, до какой степени я изменился. Самоизолировался от реального мира. Этот наш единственный и вечный повод для ссор.

Хотите пример? Я знаю, нет ничего хуже, чем оказаться меж двух огней, когда ссорятся двое близких людей, но хочу, чтобы вы поняли. Через месяц у нас серебряный юбилей, двадцать пять лет совместной жизни. Мюгетта хотела поехать на неделю в Венецию, где мы были в свадебном путешествии, но на мне висит окаянный второй том нормандских тайн.

«Поедем позже, милая, – пообещал я однажды вечером. – Сразу как закончу книгу. Мы с тобой прожили двадцать пять лет, что изменят три месяца?» Компромиссное решение? Но Мюгетта хлопнула дверью и закрылась в кухне, а я ушел к себе в кабинет.

На сей раз я остался в гостиной. Переживаю. Пережевываю. Мюгетта валит все в одну кучу. Каким боком это совпадение касается моих расследований почти забытых преступлений? Просто-напросто, если рассуждать здраво, напрашивается однозначный вывод: вероятность того, что одни и те же вещи могли оказаться в двух разных домах, равна нулю.

Я встаю и заявляю победным тоном:

– Придется с этим разобраться!

Мюгетта хохочет, но ее рассмешил не я – Легардинье.

– Большинство этих вещей мы не выбрасывали. Достаточно их найти, и все станет ясно, – добавляю я решительно.

Комментарий Мюгетты

До чего же ты хорош, когда кипятишься, милый. Ссориться в тысячу раз лучше, чем дуться и молчать, каждый в своем углу. Я предпочту хлопающую дверь двери закрытой. Периодические грозы – вечно умеренному климату.

Я прекрасно знаю, что гондолы и Гранд-канале никуда не денутся и в сентябре. Но ты бы обиделся, не прояви я нетерпения, правда?

Что до всего остального, повторю твои слова, дорогой: пиши жалобу на себя!

4

– Добрый день, мадам, позвольте представиться: Габриэль Эспинас, автор «Преступлений под яблонями». Вы… Возможно, вы помните, пару лет назад я работал с документами из муниципального архива.

Секретарша мэрии смотрит с недоверием.

– Вот как?

Определенно, она не из числа моих «верных читательниц».

– Сегодня мне нужна совсем простая справка – фамилии участников ярмарки-от-всех в прошлое воскресенье.

– Зачем они вам понадобились?

Надо попытаться произвести впечатление на должностное лицо.

– Гм… Ну, скажем так… Это важно для одного из моих расследований… Дело довольно конфиденциальное…

Я кладу на стойку экземпляр моего бестселлера в красно-зеленом супере – захватил на всякий случай.

– Но как связаны ваши «истории о трупах» с ярмаркой-от-всех в Туфревиле?

Облом!

– Никак, просто… гм…

Секретарша продолжает буравить меня взглядом, как будто ждет, что я открою ей страшную тайну – например, о том, что один из участников продавал на своем стенде фамильное серебро некоей семьи, чьи обугленные останки нашли в печи для обжига негашеной извести.

Решаю сдать назад.

– Дело в том, что… Я присмотрел одну вещь… Не решился купить сразу, а теперь жалею и хотел бы связаться с продавцом. Это… это был третий стенд от северного входа на стадион. У вас должен быть план, координаты. Мне нужны только фамилия, адрес, номер телефона.

Секретарша не спешит, выравнивает на столе стопку проспектов с рекламой местных хостелов и гостевых домов.

– Знаете, мсье Эспинас, мы действительно просим участников заполнить анкету, когда они бронируют места, но по окончании ярмарки всегда выбрасываем весь этот бумажный хлам в корзину, негде это хранить…

Кого ты решила обмануть, чудачка? Надеешься так просто отделаться от самого ушлого сыщика во всей области Ко? У меня развязывали язык и не такие упрямцы.

Я выдаю самую обаятельную из своих улыбок и заговорщически подмигиваю:

– Вообще-то, я хочу сделать сюрприз жене… Подарить ей декоративную лесенку… Продавщица была в сером платье с маками и…

Секретарша расстреливает меня взглядом.

– Вот что я вам скажу, мсье Эспинас. Я не имею права сообщать вам данные участников. Что бы вы там себе ни думали, все сделки на ярмарках-от-всех строго регламентированы.

Вот ведь повезло! Нарвался на формалистку! Выслушав резкую отповедь, делаю очередную неуклюжую попытку договориться:

– Но речь идет о старой деревянной лесенке, я ведь объяснил, что…

Бюрократка вскакивает, не дав мне договорить.

– У нас тихая деревня, господин писатель! Вынюхивайте у соседей, если вам больше нечем заняться, здесь не найдете никакой уголовной хроники. Никаких секретов. Никаких нераскрытых убийств. – Она пытается взять себя в руки, снова нервно выравнивая и без того ровную стопку проспектов. – Мы не хотим, чтобы сюда хлынули туристы, как в Лепанж и Шевалин. Отправляйтесь ворошить ваши тайны в другое место, мсье Эспинас. Все поняли?

* * *

– Я кого-то потревожил, Мюгетта! Кому-то помешал. Сунул нос куда не надо. Поверь мне, реакция секретарши мэрии была совершенно неадекватной. Она не желает, чтобы я искал. Значит, ей есть что скрывать!

Мюгетта слушает внимательно, без привычного намека на иронию во взгляде. Спасибо, Мюгетта! И отвечает вполне серьезно:

– В чем-то ты прав, милый. Твои книги очень нравятся читателям. Всем без исключения. Кроме тех, кого они напрямую касаются.

– Что ты хочешь сказать?

– Сырье для твоей уголовной хроники – людские беды. Это безотказно работает, люди обожают жалеть несчастных. Но не забывай, что свои грошовые роялти ты зарабатываешь на жертвах.

– Ты правда так думаешь?

– Нет, а вот ты подумай.

– Считаешь, кто-то может иметь на меня зуб за… роялти? Хочет заткнуть мне рот? Помешать добраться до той женщины в платье с маками?

– Конечно, нет! Я имела в виду нездоровое любопытство и зависть.

Я не успеваю ответить: Мюгетта на секунду закатывает глаза, потом снова смотрит на меня, и на сей раз я вижу намек на иронию, а не насмешку.

– Ну хорошо, дорогой. Ты влез в дело государственной важности! Много лет мэрия Туфревиля-ла-Корбелин скрывает какую-то тайну. Замазаны все: мэр, секретарша, прочие должностные лица… Тебя надо убрать. Знаешь, как в песенке: первый, кто сказал правду…[20] Ты только подумай: эта твоя женщина в платье с маками все разведала о нашей жизни, скопировала каждую детскую игрушку, она знает даже цвет волос кукол нашей дочери и число лягушек на детском столике нашего сына. Как думаешь, эту информацию вырвали под пытками у няни Мартины?

Мартина Лувен была няней Полины и Флориана до садика, нянчила она и десятки других деревенских детей. Мы часто видим ее с детской коляской и полудюжиной малышей, цепляющихся за ее юбки.

Я всеми силами стараюсь сохранять спокойствие.

– Я не шучу, Мюгетта. Моя работа предполагает определенный риск. Я изучаю дела об убийствах. В том числе – до сих пор не раскрытые. Убийцы живут на свободе, где-то по соседству.

Разворачиваюсь и иду к лестнице, чтобы подняться в кабинет. Мюгетта провожает меня взглядом. Я застываю на ступеньке под большим постером с изображением горной цепи Пюи в Оверни. Великолепный вид сверху на Пюи-де-Дом, Пюи-де-ла-Ваш, Пюи-де-Саркуи и кратер вулкана Париу. Я знаю, как дорог Мюгетте снимок, это память о наших путешествиях до рождения детей. Одна палатка на двоих, по рюкзаку на каждого, километры горных троп. Каждое лето, когда Полина и Флориан отказывались от прогулки в горах, хотя бы и однодневной, мы с женой обещали друг другу опять надеть альпинистские ботинки, как только дети вырастут. Вместо палатки под звездами будут комнаты в гостевых домах, а вместо пикников на лоне природы – мишленовские рестораны.

Все будет, Мюгетта, клянусь тебе. Как только закончу второй том. И прежде, чем издатель закажет мне третий (а вдруг…).

Делаю шаг на следующую ступеньку и заслоняю собой овернский пейзаж. Мюгетта молчит. Наверное, думает о скопище монстров, психопатов и прочих маньяков всех мастей, явившихся под крышу ее дома и укравших у нее мужа. Увы, я знаю, какого она мнения о моей страсти – в глубине души.

Комментарий Мюгетты

Нет, не знаешь, милый.

Ты ошибаешься.

Я твою страсть уважаю. Это твой выбор, и я никогда, ни разу его не осуждала.

Да, я ее не разделяю, кори меня, если хочешь, но не за то, что препятствую тебе. Хотя знаю, какую цену нам всем приходится платить за нее.

Но если хочешь добрый совет от скромной читательницы, то есть в этой главе одна неувязочка.

Ты начал за здравие, с маковой женщины на ярмарке-от-всех, а кончил за упокой, кровавыми преступлениями.

Извини, Габи, но я при всем желании не вижу связи между всеми этими нераскрытыми убийствами и Полиниными куклами или машинками Флориана.

5

Вы меня уже немного знаете. И понимаете, что я так легко не сдаюсь.

Я снова побывал в мэрии, пытался хоть что-нибудь разузнать, разведать – исподволь, расспрашивая друзей. Безуспешно. Никто не знает участницу ярмарки в платье с маками, никто ничего не заметил, никто не понимает, что именно я ищу. А может, все притворяются…

Чем больше я думаю об этом стенде на ярмарке-от-всех, чем дольше рассматриваю фотографии, тем меньше верю, что столь невероятное совпадение могло остаться незамеченным. И тут я вспоминаю, что сказал Мюгетте. Большинство этих вещей мы ведь не выбрасывали. Достаточно их найти, и все станет ясно. Нужно только дождаться удобного случая.

Несколько дней спустя я работал у себя в кабинете, перечитывал показания санитаров скорой об отравлении цианидом маленькой Эмили, и увидел в окно въезжающую на нашу стоянку машину Флориана. Флориана и Амандины, если быть точным.

У меня всегда щемит сердце, когда я вижу, как мой двадцатичетырехлетний сын входит в сад рука об руку со своей любимой. Я вспоминаю, сколько раз здесь же вел Флориана за ручку. Или катил его, таща за руль детского трехколесного велосипеда. Или позже, страхуя на двухколесном, на роликах, на скейтборде. Сколько раз я бил по мячу в импровизированные ворота или по волану через натянутую вместо сетки веревку.

Я как дурак верил, что они вечны, эти дни игр с сыном в Большого Папу на парковке! Сколько это продолжалось? Десять лет? Сначала ты ждешь своего первенца, потом имеешь счастье длиной максимум в пятнадцать лет, а после еще лет тридцать вспоминаешь о нем. Пусть не так много лет, но с Флорианом нас связывала закадычная дружба. На наш манер. Никаких откровений, признаний, сердечных тайн, зато мы не могли наговориться – о том, кто победит в «Тур де Франс», кого надо включить в сборную по футболу, кто должен играть в Кубке Дэвиса – Санторо или Пьолин. Ну и о музыке, разумеется.

Шуршат шаги по гравию аллеи. Раз в две недели Флориан приезжает в Туфревиль. С женой. Сын покинул родительское гнездо, чтобы свить свое с Амандиной, три года назад, и с тех пор – хотите верьте, хотите нет – я ни разу не видел Флориана одного. Не припомню, чтобы он заговорил о звездах футбола, результатах Большого шлема или Гран-при «Формулы-1». Флориан благовоспитанно сидит на диване и слушает, как щебечут Амандина с Мюгеттой. Свекровь и невестка обожают друг друга и могут часами трепаться обо всем и ни о чем, а Флориан только кивает и нежно проводит пальцем по позвонкам любимой, если она в платье, или гладит бедро, когда она в брюках, будто боится, что стоит ему, забывшись, обронить имя Рибери[21], как его сокровище убежит без оглядки. Не бойся, сынок, я не выставлю тебя на позор. Так что когда Флориан с Амандиной приезжают, я вежливо здороваюсь, наливаю всем выпить и, посидев с ними немного для приличия, удаляюсь в свою берлогу – работать. «Ты должен с ним поговорить», – сто раз настаивала Мюгетта, после того как сын с женой садились в машину и уезжали к себе в Монтивилье.

Поговорить? О чем?

Флориан сделал выбор. Мужчина всегда выбирает женщину, с которой чувствует себя лучше, тоньше, умнее, чем он есть на самом деле.

– Я уважаю сына, потому и не разговариваю с ним, – ответил я однажды Мюгетте.

– А он, по-моему, уверен, что ты на него сердишься.

Когда я спускаюсь в гостиную, Мюгетта и Амандина увлеченно обсуждают непростой выбор между деревянными ставнями и рулонными шторами. Флориан вертит головой от матери к ненаглядной, напоминая теннисного арбитра, который устал считать очки, сидя на судейском насесте, и теперь делает это, удобно устроившись на диване.

– Можно задать тебе вопрос, Флориан?

Флориан поворачивается ко мне, в глазах тревога.

– Я давно хочу разобрать старые коробки. Не поднимешься со мной? Посмотришь старые диски, отберешь, что хочешь оставить себе?

Мюгетта недовольна. Амандину мое предложение скорее забавляет. Флориан удивлен, но он с детства сохранил хорошую привычку слушаться папу.

И вот несколько минут спустя – большая премьера! Отец и сын вдвоем на чердаке.

Мы открываем отсыревшие коробки. Сюда, под крышу, я убрал все вещи, которые понадобятся Флориану, когда придет его черед перебраться из квартиры в центре города в новенький коттедж и мечтательный-юнец-не-знающий-от-какой-стены-гвоздь окончательно превратится в рукастого-папу-занимающегося-по-воскресеньям-ремонтом. После его отъезда в Гавр я занял бывшую детскую, устроил в ней свой кабинет, заменил японские комиксы на полках подборками «Курьера Ко», тщательно составил архив детства Флориана и отправил все это добро на чердак.

Под балкой, наполовину укрытой стекловолокном, стоит CD-плеер, старенький, но все еще в рабочем состоянии. Я вскрываю ножом коробку с надписью: «Музыка. Флориан».

И как минимум на четверть часа мой сын исчезает. Его голова ныряет глубоко в коробку и высовывается на несколько секунд, только чтобы глотнуть воздуха и выложить очередную стопку дисков, по большей части помеченных маркером.

Хиты 94–96

Французский рок 97

Шлягеры лето 99

Я украдкой рассматриваю каждую обложку. Пока Флориан не достал из коробки ни один альбом из тех, что я узнал на ярмарке, а ведь именно их он слушал нон-стоп в подростковом возрасте. «Нирвана», «Металлика» и прочие «Ангелы смерти».

Флориан разгибается, вставляет диск и нажимает play. Плеер скрежещет, как ржавая фреза, кажется, диск так и будет вечно крутиться вхолостую, но вот вступают полнозвучные гитары «Крэнберриз»[22], сотрясая балки чердака.

Zombie.

– Вау! – выдыхает Флориан. – Это было здорово!

Несколько долгих секунд он, закрыв глаза, отдается медленному, гипнотическому ритму, потом перещелкивает дальше. В динамиках стрекочет вступление ко второй песне. Звучат гитарные аккорды – самые знаменитые за последние двадцать лет.

– Wonderwall![23]– кричу я, как будто мы играем в «Кто первый».

– Отлично, пап. Вопрос был из простых. А вот это?

От мощного гитарного риффа дрожит пыльный пол.

– Легко! Ленни Кравиц! Are You Gonna Go My Way![24]

– Еще одну?

Звуки гитары внезапно становятся тише, новая мелодия сменила предыдущую.

– Группа «Ред Хот»! Californication![25]

– Ты силен, пап. Значит, не забыл мои уроки настоящей музыки, а?

Мы с Флорианом улыбаемся друг другу, и я задумываюсь, когда вот так общался с сыном в последний раз? Годы назад? До того, как он поступил в лицей, или позже?

Песни следуют чередой. Флориан ставит диск с французским роком. Мы с моим большим мальчиком ничего не говорим, ну почти ничего. Прислонясь к балкам, слушаем, роняем слово-другое о мелодии, одни песни прокручиваем, другие повторяем. Друг друга сменяют Les Nuits parisiennes группы «Луиза атакует», Onde sensuelle неповторимого – M-[26], L’Homme presse группы «Темные желания» и L’Apologie от «Матматаха».

Пользуясь случаем, решаюсь задать вопрос, когда Флориан меняет диск (ему любопытно послушать тот, на обложке которого нет пометки маркером). Я долго собираюсь с духом, мне неловко портить редкий момент близости, скрывая от сына подлинные намерения, наконец выпаливаю на одном дыхании:

– Раз уж мы устроили большой концерт твоей дикарской музыки, скажи, ты случайно не находил в коробке Nevermind? Я имею в виду «Нирвану». И других твоих любимых металлистов, «Металлику», «Перл Джем», «Массив Аттак»?

Флориан как-то странно смотрит на меня. Похоже, удивляется моей памяти.

– Нет, пап. Сам не пойму. Никаких следов.

– А «Ангел смерти»?

Детская улыбка озаряет лицо моего мальчика.

– Черт, ты прав. «Ангел смерти»! Это сила! Нет, в коробке ее не было.

Я хочу задать следующий вопрос, но Флориан продолжает:

– Наверное, дал их послушать приятелю, а он не вернул. Ничего, все по-честному. Большинство дисков в этой коробке я сам заиграл у друзей.

Я медлю – спросить? не спросить? Какому приятелю? Когда? Они общаются? Чувствую себя до ужаса нелепым и предпочитаю промолчать.

Между тем вступили «Скорпионз», и на чердаке задул ветер перемен[27].

Передохнув, Флориан берется за другие коробки, затормозив над той, где сложены его машинки.

– Смотри-ка, – замечает он, – пропали мои «пежо 205 GTI» и «рено спайдер».

Как будто балка рухнула мне на темечко. Я напрягаю помятые мозги, вспоминаю две машинки на стенде ярмарки-от-всех. Накатывает странное, сродни эйфории, чувство: я с самого начала был прав! Но смятение перед необъяснимым сильнее.

– А их ты не давал приятелю?

– Мою коллекцию? Ты издеваешься? До чего жалко, что машинки пропали. Особенно мой серый «спайдер».

Я мысленно сосредоточиваюсь на двух машинках, стоявших между плюшевыми любимцами и развивающими играми.

– Твой «спайдер» был желтый, мой мальчик.

– Серый, пап, я точно помню.

Я не спорю, но остаюсь при своем мнении.

Нет, сынок, он был желтый! Желтый, как на снимке, что я сделал в воскресенье на стенде, он лежит на моем столе, и белый «пежо» рядом.

Флориан тоже не настаивает. Поразмыслив, я прихожу к выводу, что уже не так уверен, какого цвета была эта старая модель с откидным верхом.

Раздался вопль What’s going on![28]

– Если исключить бойбэндзы, – размышляет вслух Флориан, – хорошее было время – девяностые.

– Да, – соглашаюсь я, – пару-тройку вещей даже можно слушать.

Флориану явно не хочется возвращаться на диван к Амандине и слушать про рулонные шторы. Я поудобнее устраиваюсь у балки с единственным желанием продлить этот момент. И повторить его еще раз и еще. Начинается сезон музыкальных фестивалей, почему бы не предложить Флориану сходить вместе на концерт?

А он тем временем находит на дне другой коробки старые альбомы Panini Foot[29] со звездами футбола. Сезон 1997–1998. Невероятная победа клуба «Ланс» за месяц до чемпионата мира. Забытый всеми чемпион. Везде, кроме, наверное, городишки Ланса. В голову приходит еще более безумная идея: купить два билета и пойти с Флорианом на стадион, как много лет назад, когда ему было шесть.

Комментарий Мюгетты

Я ни в коем случае не хочу омрачить чудесное воссоединение отца и сына. Поэтому не скажу ни слова о Рибери, миниатюрных машинках, лучшем форварде «Ланса» двадцатилетней давности…

Позволю себе всего одно замечание: уверяю тебя, милый, женщины в отсутствие мужчин найдут о чем поговорить – кроме рулонных штор…

Да-да, клянусь, не в обиду тебе будет сказано. Я пишу это ради твоей карьеры, мне бы не хотелось, чтобы из-за сексистских настроений ты потерял читательниц!

Твоя женушка чуть-чуть ревнует, но очень тронута вашей вновь обретенной дружбой с твоим – нашим – сыном.

6

– Я уверен, в мэрии что-то скрывают.

– Что? – рассеянно отзывается Мюгетта, водя тряпкой по мебели красного дерева.

После чудесного общения с Флорианом на чердаке сомнения вернулись, еще более неотвязные. Я прокручиваю в голове картины: вот пустая коробка из-под дисков, вот другая, в которой была коллекция машинок, потом перед глазами встают те недостающие предметы, что были разложены на доске у женщины в платье с маками. Как она сумела их украсть?

Я продолжаю изливать душу Мюгетте.

– Боюсь, я, сам того не желая, затронул больное место, какую-то старую историю. Я просмотрел подшивки местных выпусков «Курьера Ко» почти за семьдесят лет. В округе были странные случаи, пропавшие подростки, подозрительные смерти. Если подойти к прошлому методично, связать незначительные с виду происшествия, все станет ясно. Булочница так странно смотрела на меня сегодня утром. А когда я проходил мимо школы, родители почему-то…

Взметнувшееся облачко пыли щекочет Мюгетте ноздри, и она звонко хохочет.

– А чего ты хотел? Три недели подряд донимаешь людей расспросами о ярмарке-от-всех. Суешь им так называемый фоторобот женщины, который нарисовал по памяти. Твердишь, что она не могла раствориться в воздухе… Просишь сообщить, если встретят ее…

Пресловутый фоторобот, действительно нарисованный по памяти, лежит на пианино прямо возле Мюгетты – набросок толстой краснощекой женщины весьма умеренного сходства с оригиналом. Только серое платье с маками может послужить зацепкой, но с 21 мая непрерывно льет дождь, и эта участница вряд ли появится на следующей ярмарке одетой по-летнему.

Даже погода против меня!

Я посвятил расследованию три недели и сумел отыскать всего одну ниточку. Бывшая нянька из соседней деревни Мон-де-л’Иф отдаленно похожа на маковую женщину. Ее дети ходили в начальную школу в Туфревиле-ла-Корбелин одновременно с Флорианом и Полиной. Но, во-первых, нянька давно переехала, а во-вторых, никто, как ни странно, не помнит ее имени.

– Круговая порука области Ко, – смеется Мюгетта. – Край молчунов! Могу выдвинуть другую гипотезу: ты рисуешь не лучше малолетки из детского садика.

Ничто так не мотивирует, как поддержка близкого человека.

Я подхожу к ней, держа в правой руке ножницы, а в левой газету. Ни дать ни взять злостный анонимщик, готовящийся завалить деревню подметными письмами. Наклоняюсь к фотороботу, потом к Мюгетте:

– Клянусь тебе, я выясню, почему эта женщина копирует нашу жизнь.

– Тебе не кажется, что ты хватил через край, Габи?

– Я?! А Полинины куклы? А коробки с дисками Флориана, в которых не хватает именно тех, что я видел на ярмарке?

– Флориан дал эти диски приятелю!

– Вот именно! У нас этих дисков больше нет, а та женщина их продавала. Она как будто нарочно собрала все вещи, которые принадлежали нашим детям.

– Все?

– Очень многие.

Отложив тряпку, Мюгетта садится на табурет у пианино.

– Итак, по твоей версии, Габи, эта женщина много лет коллекционирует вещи, которые мы разбрасываем направо и налево. Как фанатка или помешанная… ну, скажем, на Амели Нотомб, рылась бы в ее помойке, проникала к ее друзьям, к няне ее детей, чтобы стянуть забытые мелочи, выслеживала ее в пункте приема утиля и присваивала ненужное ей старье?

В точку, Мюгетта!

Я торжествую.

– Да. Именно так.

Увы, радуюсь я недолго.

– С какой стати ей фанатеть по тебе?

– По нам, Мюгетта. По нам. По нашей семье…

– Ты меня утомил…

Она поднимает крышку пианино и выстукивает три ноты.

До, ми, соль.

Трех нот достаточно, чтобы я прикусил язык. Наше пианино онемело, с тех пор как Полина перебралась в Тулузу. Раньше дочь играла едва ли не каждый день. Музыка была частью нашей жизни. Полинино пианино, диски Флориана, песенки Мюгетты. В каждой комнате звучала своя мелодия. Что такое счастливая семья? Какофония.

Сегодня напевает только Мюгетта. Над клавишами стоит партитура «Прекрасной Елены» Оффенбаха. В молодости жена пела в маленькой местной труппе, которая ставила оперетки. Я сопровождал ее на гастроли – дальше Парижа они не уезжали. Только через пять лет я набрался духу и признался ей, что терпеть не могу музыкальные комедии. В тот день я почувствовал себя предателем.

Потом Мюгетта бросила петь. Первое время еще ходила с подругами на спектакли, но скоро перестала. Никто, кроме Мюгетты, оперетту не любит.

Ми, фа, соль.

– Едем!

Мюгетта оборачивается ко мне, смотрит удивленно:

– Куда?

– В Тулузу, к Полине.

– Вот так просто возьмем и поедем?

– Да, вот так просто! Ты недовольна, что я сижу в четырех стенах, что отвык от спонтанных поступков. Так что давай – быстро собираем чемоданы, снимаемся с якоря и едем к дочери в Тулузу… Мы с Рождества ее не видели!

– А твой второй том?

– Три дня. Мы едем на три дня. Могу себе позволить посвятить три дня дочери раз в полгода.

Я кладу руку на плечо Мюгетты, провожу пальцем по клавишам пианино.

Фа, си, до.

Комментарий Мюгетты

Хороший вопрос, Габриэль. Я задавалась им не один год, с тех пор как ты признался мне, что терпеть не можешь Оффенбаха, Франсиса Лопеса[30] и Жоржа Гетари[31].

Да, просто замечательный вопрос.

Заверить любимого, что любишь то же, что любит он… Это доказательство любви или предательство?

Со временем я получила ответ. Пять лет ходить на мои спектакли, слушать «Дорогу цветов»[32], когда любишь только рок и авторскую песню, – это было доказательство любви, лучшее доказательство из всех возможных.

Таких доказательств ты давно не даешь мне, милый.

И еще, откровенность за откровенность, все эти годы я пела для тебя и только для тебя.

7

С террасы открывается восхитительный вид на Тулузу, Южный канал и аэробусы, взлетающие из аэропорта Бланьяк.

– Не спорю, – убеждает Станислас нас с Мюгеттой, поднимая бокал, – от самолетов немного шумно, но это лучше, чем жить, как мои коллеги-инженеры, на другом конце Тулузы и проводить два часа в пробках, чтобы добраться через весь город на работу.

От меня трудно дождаться доброго слова о зяте, но должен признать, что дом великолепен: терраса из потемневшего тикового дерева располагает к отдыху, искрится солнечными бликами бассейн, зеленеет свежеподстриженный сад. Коттедж, превращенный во дворец по мановению волшебной палочки «короля Мерлина», как говорила в детстве Полина, в сказочный дворец, где теперь царит и правит моя дочь.

Полина всегда обожала сказки! Я каждый вечер, если возвращался не слишком поздно, рассказывал ей про фей и добрых волшебниц. Полина была девочкой увлекающейся, мечтательницей, фантазеркой. Способной и старательной ученицей. Степень бакалавра по гуманитарным наукам. Диплом с отличием по современной литературе, специализация в книжной области в магистратуре в Тулузе. Стоило ли уезжать так далеко от Нормандии, чтобы получить образование без дальнейших перспектив? Все произошло, как в моих худших кошмарах.

Полина влюбилась в начинающего инженера авиации. Полина стала приезжать в Туфревиль-ла-Корбелин от силы на три дня. Полина бросила учебу, как только Станисласа после стажировки приняли на постоянную работу в Центр авиационных технологий в Бальма. Они залезли в долги на двадцать пять лет, чтобы купить этот дом, террасу, бассейн, и маленькая фея Полина превратилась в домохозяйку. Они хотят ребенка, у них пока не получается, а я – признаюсь начистоту – почти надеюсь, что и не получится. Никогда. Я чувствую, что для Полины это последний шанс когда-нибудь снова стать свободной.

Не то чтобы Стан был плохим мужем (Станислас терпеть не может, когда его называют Станом).

Не то чтобы Полина не выглядела счастливой. Просто не о такой жизни для нее я мечтал.

– Твои куклы еще у тебя?

Я задал вопрос с самым невинным видом, за аперитивом – бокал розового вина с грейпфрутовым соком перед каждым и блюдце с оливками посередине.

Мюгетта прожгла меня взглядом. Прицельный огонь, да и только.

– Мои куклы? – переспросила Полина, и ее огромные глаза от удивления стали еще больше.

А ведь я постарался подобраться к теме как бы между прочим. Упомянул для начала каникулы на Кикладах – лучшее из наших воспоминаний – вдвоем, потом вчетвером (Мюгетта уверяет, что мы зачали Полину на Санторини, под кратером, и это она настояла на том, чтобы вернуться туда десять лет спустя с детьми). Флориану было шесть лет, и он целыми днями выстраивал в ряд свои машинки, чтобы они заехали на паром. А плутовка Полина то и дело нарушала строй, как сбивают с пути цепочку муравьев, катая туда-сюда складную колясочку, в которой теснились четверняшки.

И готово дело, можно спросить о куклах!

Моя грубая уловка не обманула Мюгетту, но Полина отвечает, не заморачиваясь лишними вопросами:

– Я не знаю. Разве они не остались у вас?

Я помню, как однажды субботним утром Стан и трое его друзей с тулузским акцентом прикатили к нам в фургоне и за какой-то час вынесли из дома все детство Полины: мебель, книги, тетради, игрушки, одежду.

Грабеж средь бела дня. Нам осталась пустота.

– Нет, Полина. Ты все забрала.

Она задумывается. Моя дочь все такая же хорошенькая, когда хмурит брови. Паршивец Стан осознает, как ему повезло? Понимает, что поймал в свои сети лучшую в мире девушку?

– Не все, – возражает Полина. – Я увезла только нужное: письменный стол, музыкальный центр, книги и конспекты. Игрушки я точно в Тулузу не брала.

Не может быть, Полина!

Я только качаю головой, чтобы не перечить моей детке при муже, но знаю, что говорю. Кукол в доме нет. Я все перерыл. Нашел какие-то старые игрушки, школьную доску, пеленальный столик, но ни одной куклы!

– А разве вас не заливало? – спрашивает вдруг Полина.

Черт! Она права! Заливало! В конце зимы 2014-го сорвало черепицу, и мы обнаружили протечку на чердаке. Многие коробки промокли, пришлось выбросить все, что заплесневело. Пытаюсь вспомнить, что именно, и не могу…

– Да, – утвердительно киваю я.

Кажется, Мюгетту все это забавляет. Но пусть не надеется, я легко не сдамся. Коль скоро у Полины такая хорошая память, пусть покажет, на что способна!

– Ты их помнишь? – Выдержав театральную паузу, достаю фотографию из висящей на спинке стула сумки.

Четыре куклы сидят в ряд. Черненькая, беленькая, рыженькая и лысая.

Такое чувство, что Мюгетта сейчас плеснет мне в лицо розовым вином с грейпфрутовым соком. Или запустит в меня блюдцем с оливками. Но она колеблется – выбирает между боевым истребителем и пикирующим бомбардировщиком. Воспользовавшись ее замешательством, передаю снимок Полине. Моя бывшая фея-егоза, ныне почтенная матрона, берет фотографию равнодушно, и вдруг лицо ее так и сияет.

Как при вспышке молнии.

Сразившей меня наповал.

За долю секунды мне открылась истина: все, что я пережил, чего ждал, что терял, стоило этой минуты. Этой чистой эмоции.

Моя дочка, ставшая женщиной, ставшая серьезной, ставшая сексуальной, знающая, от чего отказалась, и довольствующаяся тем, чего добилась, моя Полина, взглянув на фотографию, вновь обернулась девочкой, со всеми детскими мечтами, откуда ни возьмись всплывшими на поверхность, девочкой без комплексов, без мальчиков, без бремени двух тысячелетий женского удела на плечах… Просто девочкой, которая твердо верит, что жизнь можно лепить, как пластилин.

Что четыре ее куклы живые и единственные в мире.

Полина проводит пальцем по четырем пластмассовым рожицам:

– Шарлотта, Лора… Имани и Келли.

Я гоню от себя мрачную мысль.

Ты бросила их. И папу тоже бросила.

– Ты их нашел! – радуется Полина. – Ты привез их?

Мое сердце дрожит, как веки дочери.

Стан смотрит на жену как на безумную.

Ничего, привыкай, старина, в твоей одомашненной фее живет фея-мечтательница, которую тебе никогда не приручить!

Окрыленный (теперь у меня есть доказательство! Полина с уверенностью опознала на снимке своих кукол!), я открываю рот, чтобы рассказать всю историю – про ярмарку-от-всех, женщину в платье с маками, невероятные совпадения, диски, машинки, игры, лошадку-качалку… но Мюгетта пребольно пинает меня под столом ногой.

В ход пошла тяжелая артиллерия.

* * *

– Ты только за этим и поехал в Тулузу! Не для того чтобы повидать дочь. Не для того чтобы повидать зятя. Исключительно потому, что одержим этой дурацкой историей!

Мюгетта бушует, сидя на кровати. Когда моя жена в таком состоянии, лучше спрятаться под зонтом и переждать грозу.

– Тсс! – шиплю я. – Они услышат.

– Ну и пусть!

Мюгетта встает и начинает расхаживать вокруг чемоданов в гостевой комнате. (Кретин Станислас не меньше пяти раз повторил: Дорогая, твои родители займут гостевую комнату! Значит, мы теперь гости, а не семья?)

– Ты вообще соображаешь? – орет Мюгетта. – Ты врал мне с самого начала. На поездку в Тулузу тебя сподвиг твой бред! История с куклами! Которых мы выбросили на помойку сто лет назад.

Я помалкиваю, жду, когда утихнет буря, а Мюгетта, покружив еще немного, осматривает комнату, распаковывает чемоданы и говорит, говорит обо всем на свете – какой изумительный дом, какой замечательный муж Станислас, какая они чудесная пара.

Лучше еще раз попросить прощения, чем все это выслушивать!

– Мне очень жаль, Мюгетта. Это вышло само собой, по ходу разговора, вспоминали Грецию, каникулы, детские игрушки…

Напрасный труд. Мюгетта слишком хорошо меня знает, чтобы купиться на жалкие извинения. За неимением других аргументов иду ва-банк.

– И все-таки, скажи, ты видела глаза нашей девочки? Заметила, как загорелся ее взгляд, когда она держала в руке фотографию кукол? Ты не можешь этого отрицать. Улыбка дочери стоила всех на свете тестов ДНК. Полина их узнала!

– Ты больной, Габи. Больной на всю голову!

* * *

Наутро мы выходим к завтраку и по пути заглядываем в будущую детскую. Большая комната с белыми стенами практически пуста, только матрас на полу, коробки, древний компьютер и допотопный принтер.

Комната ожидания. Комната ребенка, которого не чают дождаться.

В центре, как стреноженная, спокойно покачивается лошадка.

Мюгетта, конечно же, ее заметила! Она тянет меня за руку:

– Смотри, Габи… лошадка! Та самая, которую подарила нам твоя мать, когда родилась Полина. Она здесь!

Я ошарашенно рассматриваю красное седло, полосатую гриву, серебряные копыта. Непослушными губами выговариваю вопрос:

– Разве не ты сказала, что она лежит в гараже, развинченная и распиленная?

– Ну, значит, Полина забрала ее, починила, покрасила, – радуется Мюгетта. – Или я ошиблась. Но не это главное. Раз лошадка-качалка, сделанная в единственном экземпляре, как ты сам мне напомнил, терпеливо ждет своего часа в этой комнате, значит, на стенде ярмарки-от-всех ты видел другую игрушку!

Этот раунд за тобой, Мюгетта.

По крайней мере, на первый взгляд.

Рассмотрев повнимательнее тулузскую лошадку, я начинаю сомневаться. Насколько мне помнится, у нашего скакуна седло было посветлее, уши подлиннее, копыта не такие блестящие. Мелочи, о которых я тебе не скажу, Мюгетта, но меня они убедили, что на ярмарке в Туфревиле была выставлена лошадка моей дочери… а в этой комнате живет самозванка!

Завтрак напоминает прекрасный сон. Стан отправился в Бальма учить летать самолеты, и дочь сегодня принадлежит только нам. В доме царит восхитительный кавардак, Полина выглядит более раскованной.

Я ликую. Моя маленькая фея снова со мной, полная жизни, забавная, веселая, она копирует окситанский акцент, подражая булочнице, рассыпает по всей кухне крошки, запихивая в тостер слишком толстые ломти хлеба, жонглирует тремя апельсинами, перед тем как выжать из них сок, звонко хохочет при виде обуглившихся тостов.

Как я мог прожить почти полгода, не видя Полину? Даю себе клятву, что мы будем приезжать часто, очень часто. И не только из-за истории с куклами… и не только ради будущей внучки (у них будет девочка, я уверен).

Мы сидим втроем, нежась на утреннем солнышке. Я терплю, прикусив язык. Клянусь вам, я терпел весь завтрак.

Наконец, допив кофе, я отодвигаю стул подальше от туфелек Мюгетты, перевожу взгляд на Лангедокский канал и спрашиваю Полину:

– А откуда лошадка-качалка в будущей детской? Она очень похожа на ту, которую подарили тебе на рождение. Где ты ее нашла?

Дочь отвечает, расплываясь в клоунской улыбке из капучино:

– Мне ее подарила бабуля!

Комментарий Мюгетты

Ты оставляешь мне мало места, Габи, поэтому отвечаю точечно. Во-первых, ты несправедлив к Станисласу, милый. Ты так трогательно относишься к Полине и по-глупому дуешься на зятя. Боюсь, тебе все-таки придется смириться.

А насчет гнева Тяжелой Артиллерии ты малость преувеличиваешь, тебе не кажется? Пусть и в интересах читателей.

И наконец, ты ошибаешься в главном, мой Габи. Когда Полина родит, мы с тобой будем нянчить маленького мальчика!

8

Я ненавижу это место! Бываю здесь так редко, как только могу. Если моему рассказу суждено принести хоть какую-то пользу, то вот эту: я черным по белому, при свидетелях, пишу эти строки, которые прошу считать завещанием. Я отказываюсь здесь доживать!

Хотя бы ради того, чтобы не терзать моих детей этим испытанием.

От которого, должен признать, максимально часто уклоняюсь. Жизнь мамы в доме престарелых организована, распланирована, расписана по часам двумя моими сестрами, они делят между собой и еженедельные посещения: Стефани по средам, Брижит по субботам. Они взяли на себя все: белье, медицинский уход, бумажную волокиту и даже разговоры. Мне оставили большие праздники, Рождество и дни рождения, а в остальном: Оставь, Габи, оставь, не грузись, мы сами.

Вот так же мамы никогда не дают папам толком заниматься детьми. В чем-то они правы – не мамы в отношении детей, нет, дочки в отношении мамы.

Стефани и Брижит наделены удивительным даром находить темы для разговоров, они могут по три часа тянуть время за остывающим чаем, под бормотание телевизора, заполняя послеобеденные часы вереницами слов.

В те редкие разы, когда я навещаю маму в дневное время, успеваю исчерпать все темы едва ли не за три минуты. Сестры меня понимают, они знают, что любовь измеряется не количеством слов. Ее можно выражать молча и доказывать делами, найти, например, уютный ресторан, чтобы собрать всю семью, симпатичное местечко у моря, музей или выставку, куда можно пойти всем вместе.

Можно было.

Маме исполнился девяносто один год.

– Габриэль, почему ты здесь? Ничего не случилось?

Мама уже не очень дружит с головой, но память сохранила превосходную. Самые давние ее воспоминания – они же самые точные.

– Не волнуйся, все хорошо. Я просто ехал мимо.

– Тебе не надо извиняться, ты же знаешь.

Нам почти нечего сказать друг другу, но мама знает меня как никто. Она умеет расшифровывать мое молчание. Толковать мои жесты. В четыре слова уместилась невысказанная жизнь.

Тебе не надо извиняться.

Будь мы способны поддержать беседу, могли бы проговорить весь день. Мама рада моему визиту, так с какой стати мне оправдываться? Разве я не могу просто войти и сказать: Мне захотелось повидать тебя, мама. Наверное, я должен приезжать чаще?

И я мысленно повторяю: Я должен приезжать чаще.

Мы говорим о детях, о Мюгетте, немного о моих книгах (первый том «Преступлений под яблонями» лежит на тумбочке у кровати) – и ни слова о моей пенсии (кто может вообразить, что будет однажды говорить о своей пенсии с родителями?). Я с удивлением замечаю, что выдержал почти тринадцать минут. Повисает пауза, мама уверена, что ее сын сейчас встанет и смоется, но я усаживаюсь поудобнее и, откашлявшись, продолжаю разговор:

– Ты подарила Полине лошадку-качалку?

Мама удивлена. Она лепечет сконфуженно, как ребенок, застигнутый с банкой варенья:

– Ну да, подарила, уж ты меня прости. Обычно эту игрушку дарят, когда малыш уже родился. Но я знаю, что у Полины и Станисласа трудности. Все будет, надо только набраться терпения, раз Полине нужен именно такой мужчина. У них будут чудесные дети. Но ведь я старею. Сердце колотится как шальное, боюсь, что уйду раньше, чем появится правнук. Или руки у столяра будут слишком дрожать…

– Столяра?

– Андре. Они с твоим отцом были однополчанами, так, кажется, говорили в старину. Наш свидетель на свадьбе. Он живет в Кань-сюр-Мер. Ты можешь его помнить, вы иногда встречались, а когда тебе исполнилось десять лет, он переехал. Андре делает таких лошадок. Ему под девяносто, но руки золотые. Почти как раньше.

– А другая лошадка, та, что ты подарила к рождению Полины, что с ней сталось?

– Откуда мне знать? Надеюсь, она у вас сохранилась.

Я прокручиваю в голове слова Мюгетты. Лошадка-качалка пылилась на чердаке, почти сгнила, и я распилил ее на куски. Медленно достаю фотографию деревянной игрушки на стенде маковой женщины и протягиваю ее маме:

– Это она?

– Да, она!

– Ты уверена?

– Конечно. Каждая лошадка Андре уникальна, понимаешь? Сделана специально для ребенка, который должен родиться, каждая отличается от других формой ушей, густотой гривы, цветом глаз. Никаких сомнений, Габриэль: это лошадка Полины. Я рада, что вы так хорошо ее сохранили.

Я едва сдерживаюсь, чтобы не вцепиться в спинку кровати. Мюгетта ни за что не поверит. Мне придется привезти ее сюда, чтобы мама все повторила, чтобы…

– Ты еще приедешь ко мне?

– Конечно, мама.

Я приеду. Я искренне так думаю. Да, я приеду с вещами, с фотографиями, с книгами, и мы поговорим о прошлом и о будущем… И о моей книге тоже. Множество людей, которых я знать не знаю, заговаривают со мной, чтобы обсудить ее, почему же я ни разу не говорил о ней с родной матерью? Я смотрю на зелено-красную обложку лежащего на тумбочке томика, поднимаю взгляд на маму, точно школьник, предъявивший родителям дневник:

– Как она тебе?

Мама улыбается.

– А я уж думала, ты никогда не спросишь!

Комментарий Мюгетты

А я, мой Габи? Обо мне ты подумал?

С твоим завещанием все ясно, я усвоила, намотала на ус, выбила на мраморе, мне придется терпеть тебя дома до конца, если ты первым превратишься в развалину…

А как же я?

Что, если мне хочется именно этого – доживать в уютной палате с заботливыми сиделками? Проводить дни в компании старушек, играть с ними в домино или вязать?

Ты не последовал бы за мной? Ты даже не приезжал бы меня навестить, мой Габи? С фотографиями и вещами, чтобы освежить мою память?

Это бабушка надвое сказала, я знаю, все зависит от того, кто первым выживет из ума.

Коль скоро ты так любишь обращаться к читателям, можешь спросить их мнение.

Сдается мне, у тебя есть фора, милый:)))

Я шучу! Видишь, я поставила смайлик, как научила Полина?

Я шучу, Габи. Я очень надеюсь, что мы, не раздумывая и взявшись за руки, прыгнем вместе в безумие безвременья.

9

В дни и недели, последовавшие за описанными выше событиями, я постарался сосредоточиться на втором томе «Преступлений под яблонями». И более-менее преуспел, проклиная безумную историю с ярмаркой-от-всех, которая так и оставалась непроясненной.

Я продолжал расследование тайком, стараясь, чтобы Мюгетта ничего не узнала. Задействовал свою сеть, бывший родительский комитет, друзей по библиотеке, служащих мэрий окрестных поселков. Показывал всем фоторобот, и кольцо вокруг бывшей няни из Мон-де-л’Иф, чьи дети ходили в школу одновременно с Полиной и Флорианом, постепенно сжималось. Я наконец выяснил ее имя: некая Сильви Тонневиль!

От моих источников я также узнал, что Полина могла ходить в цирковой кружок в коллеже с дочкой этой Сильви, что Мюгетта могла быть избрана в родительский комитет одновременно с ней, но что с тех пор она успела развестись, переехала и, скорее всего, снова вышла замуж, потому что никакой Тонневиль не оказалось ни в телефонном справочнике, ни в интернете. В общем, я по-прежнему ничего о ней не знал, кроме того, что наши дети, возможно, вместе учились.

Мало-помалу у меня оформилась безумная гипотеза (и сколько я ни ломал голову, она оставалась единственной правдоподобной): что, если эта женщина и вправду отслеживала нашу жизнь? Как в жутковатом фильме «Одинокая белая женщина»[33]. Только Сильви Тонневиль показалось мало подражать (как делала героиня фильма) одной женщине, которой она болезненно завидовала, нет, она решила подражать целой семье. Чтобы в один прекрасный день послать все к чертям и сбыть на барахолке скопированную жизнь.

Почему? Совесть замучила? Что-то стряслось у Тонневилей? Ушли дети? Бросил муж? Зачем было копировать именно нашу семью? Что в ней завидного? Исключительного? Не было ли у Полины и Флориана особых отношений с детьми Тонневилей?

Мюгетте я ничего говорить не стал. Твердо решил держать все в себе, пока не пролью свет на это дело, но часто жалел об этом. А что, если Мюгетта подвергается опасности? Что, если она дружила с этой Сильви Тонневиль, когда дети были маленькими?

Второй том «Преступлений под яблонями» вышел 30 июня. Все лето я мотался по окрестным книжным салонам и, сбывая любопытным зевакам от десяти до тридцати книг каждый уик-энд, к концу августа превысил цифру продаж в пятьсот экземпляров, так что издатель сразу заказал мне третий том. С одним пожеланием: не расширять географические рамки и по возможности углубиться в прошлое. В идеале – написать криминальную историографию коммуны и окрестностей со времен античности! Выкопать все трупы, спрятанные под домами мирных обывателей в разных геологических слоях, начиная с юрского периода.

Ничего не скажешь, программа обширная. Амбициозная. Заманчивая. Самоубийственная.

Я начал собирать материал. И чем больше я звонил в двери, сидел в архивах, рылся на чердаках, бродил по кладбищам, тем чаще ловил на себе косые взгляды. Казалось, каждый местный житель боялся, что я обнаружу у него прадеда-садиста или предка-педофила.

В День всех святых, на официальной автограф-сессии моего второго тома, устроенной в библиотеке Туфревиля, за широкими улыбками и дежурными поздравлениями мэра и советника по культуре мне почудилось нечто странное. Я кого-то потревожил.

Все связано.

Деревня меня сторонится. Мои источники молчат. Знакомые не здороваются. Друзья отворачиваются. Плевать! Пусть расследование будет стоить мне добрых отношений со всеми соседями – благодаря ему я вновь обрел семью!

В ноябре у мамы случилось просветление и она назвала имя свидетеля-столяра: Андре Ломбар. Я отыскал его в доме престарелых в Манделье. Он продолжал выпиливать и сколачивать деревянные вещицы, однако только сам и знал, кого они изображают, но больше не помнил решительно ничего.

«Не настаивайте, у него в мозгах опилки», – деликатно шепнула мне сиделка. Я также дал объявление о розыске Шарлотты, Лоры, Имани и Келли. Специально открыл страницу в фейсбуке. Безуспешно. Похоже, девочки забывают своих кукол, едва зарегистрировавшись в социальных сетях.

Еще я сделал несколько телефонных звонков ближайшим друзьям Флориана – тем, кому он мог одолжить альбомы Nirvana, Metallica и Death Angel. Через несколько часов проклюнулся Флориан.

– Папа? Я сейчас говорил с Нико. Ты спрашивал, у него ли еще диски, которые я дал ему десять лет назад?

– Гм… Да… Ну, ты же сам сказал, что кто-то не вернул их тебе.

– Ты спятил, пап? Позоришь меня перед моими друзьями!

– Я серьезно, сынок. И, кстати, Нико и другие твои приятели считают, что спятил ты. Им совсем не понравились твои обвинения. Они утверждают, что никогда в жизни не брали у тебя ни единого диска.

Флориан расхохотался.

– Вот паршивцы! А ты – самый нудный отец в мире. Если тебе так дороги эти диски, я хоть сегодня закажу их на «Амазоне», и завтра они будут у тебя.

В середине декабря Полина сообщила нам, что беременна. Мы сразу поехали в Тулузу вместе с Флорианом и Амандиной и впервые провели Рождество по-семейному. Стан просто лопался от гордости: ведь это благодаря его преуспеянию родня жены могла собраться на его тиковой террасе. Чтобы доставить удовольствие зятю, мы с Мюгеттой задержались до начала января. И правильно сделали! Стан в конце концов едва нас не выставил.

За все время пребывания в Тулузе третий том не продвинулся ни на строчку. А Мюгетта на обратном пути перешла в наступление.

Габи, милый, почему бы нам не остановиться в каком-нибудь гостевом доме в горах Пюи? Купим тебе свитер, шарф, ботинки на меху и побродим несколько дней по горным тропам. Совсем небольшой крюк, просто чтобы развеяться. Бесс-ан-Шандесс не так далеко, как Венеция или Санторини.

«Посмотрим, – ответил я. – Там будет видно». Это была отговорка. Для меня вопрос не стоял.

Только прямо.

Сначала разгадать тайну Тонневиль. Потом придет черед тайн юрского периода. Горы подождут.

Комментарий Мюгетты

Ладно, мой Габи, ладно. Я тоже подожду, я терпеливая.

Сначала разгадать тайну Тонневиль.

Я не так глупа, как ты думаешь. Я знаю, чего ты ждешь.

Ты пометил этот день красным в своем ежедневнике.

Воскресенье.

Майское воскресенье.

Если бы я только могла представить…

Ничего, я подожду, обещаю, подожду до этого дня.

А потом, милый, ты будешь мой!

10

Все должно было закончиться, как и началось, в майское воскресенье.

Я сижу в моем кабинете у окна. Ни единого солнечного лучика на горизонте, только бескрайнее серое небо, ни малейший ветерок не всколыхнет листья плакучей ивы и не разгонит мелкий дождик, испещривший каплями воду маленького пруда под моим окном. Ничего! Только дождливый майский день. Пожалуй, слишком ненастный, чтобы не ждать подвоха.

Тридцатисантиметровая кипа газет высится справа от меня, слева от меня стопка из десятка книг, на столе остается чуть-чуть места для ноутбука.

Я, по обыкновению, размышляю, когда раздаются шаги на лестнице.

Мюгетта, кто же еще.

На ней джинсы и толстый шерстяной свитер. Я понимаю, что сейчас она меня гильотинирует.

– Если собралась на прогулку, ничего не выйдет! Бум!

Что я вам говорил?

Если бы было солнышко, ну хотя бы градусов двадцать, я бы сам пришел к Мюгетте с широкой улыбкой и сказал: Я славно поработал, милая, можем прогуляться, если хочешь.

Но сейчас…

– Ты видишь, какие сегодня тучи?

Я беру лежащую поверх архивных материалов газету, не ксерокопию, не древний пожелтевший экземпляр с заголовком о трупе, найденном в петле в сарае старой фермы.

Сегодняшнюю газету.

Воскресенье, 20 мая 2018

Ярмарка-от-всех в День святой Троицы

Муниципальный стадион, Туфревиль-ла-Корбелин

С 9:00 до 19:00

Более 50 участников

– Неужели этот дождичек нас остановит, милая?

Мюгетта с тревогой смотрит на капли-камикадзе, разбивающиеся об окно моего кабинета. Она превосходная актриса, но на сей раз я решил положить конец нашему импровизированному матчу. Разумеется, Мюгетта поняла, чего я хочу. Целый год я только и ждал случая вернуться на стадион и походить между стендами. С единственной надеждой – вновь встретить маковую женщину.

– Если это излечит тебя от навязчивой идеи! – смеется Мюгетта.

– Навязчивой? – ощетиниваюсь я. – Сколько месяцев я тебя этим не донимаю?!

– И тайком продолжаешь поиски… Я же не на другой планете живу, Габи. Твоя мать со мной говорила, и Полина, и Флориан. И все соседи.

Разоблачили!

Мюгетта всегда была хитрее меня.

Мы одеваемся по погоде, выходим на улицу, шагаем быстрым шагом по мокрым тротуарам. Зонтики стекаются к стадиону, словно брошенные чьей-то рукой конфетти.

Я продолжаю разговор. Наконец-то можно высказаться.

– Хорошо, Мюгетта, не спорю, я время от времени думал об этой истории. Но признай, что у моих поисков есть и хорошая сторона. Благодаря им я снова навещаю маму, побывал с Флорианом на матче «Олимпик Марсель» – «Стад Малерб Кан»[34] и на концерте рок-группы Les Insus, съездил к Полине. Все, чего я давно не делал…

Мюгетта отвечает улыбкой, истолковать которую выше моих сил. Вот и стадион. Толпа такая же, и дождь никого не напугал. Участники прячутся в импровизированных палатках или под полиэтиленовыми полотнищами, а десятки посетителей шлепают по грязи.

Человек ко всему привыкает, даже к худшим метеоусловиям. Я собираюсь развить очередную теорию, как вдруг все мысли вылетают из головы. Я останавливаюсь как вкопанный, ноги словно увязли в свежем цементе.

Маковая женщина здесь! Через три стенда от нас. На этот раз не в платье, а в вельветовых брюках и зеленом дождевике с капюшоном, но сомнений быть не может. Это она!

Размокшая земля стадиона превращается в быстро схватывающийся цемент. Я каменею с ног до головы. Прошел целый год, я и сам уже поверил, что этой женщины нет в природе, что мне все померещилось и при любом раскладе найти ее не светит, как бывало в молодости, когда не решишься подойти к понравившейся девушке и она исчезает навсегда, оставив по себе бесконечные сожаления.

С тех пор как я с некоторой долей вероятности установил имя неизвестной, Сильви Тонневиль, но так и не сумел напасть на ее след, чутье мне подсказывало, что женщина прячется. Как будто я, сам того не желая, разоблачил аферу, к которой не имел ни малейшего отношения, оказался случайным свидетелем хитрой махинации, и мошенница, перед тем как скрыться, тщательно замела все следы.

Я ошибался с самого начала! Вот она, Сильви Тонневиль, передо мной!

Непринужденная. Приветливая. Беседует с прохожими. Шутит.

И не думает прятаться.

Рядом со мной молчит Мюгетта. От стенда нас отделяют тридцать метров, но я отлично вижу стол перед женщиной. И не узнаю ни одной вещи. Нет ни машинок, ни фигурок, ни кукол, ни дисков, ни лошадки-качалки. Ничего, чем мог бы заинтересоваться ребенок.

Вытаскиваю ноги из топкого месива и шагаю вперед, силясь разглядеть, что же продает в этом году таинственная женщина. Выбор на сей раз победнее. Товар, преимущественно мелкий, занимает едва ли четверть стола.

Я приближаюсь. И наконец вижу.

Не удержи меня Мюгетта за руку, я бы поскользнулся в ручье жидкой грязи, растекающемся под нашими ногами.

Мюгетта подталкивает меня вперед. Мне странен этот жест – приглашение к новому наваждению. На миг мне кажется, что женщина в зеленом дождевике, предполагаемая Сильви Тонневиль, улыбается Мюгетте, более того, она (если только дело не в капле, упавшей с мокрого капюшона) ей подмигивает.

Я делаю еще шаг. Организаторы рассыпали перед стендами опилки, и в непосредственной близости от участников не так скользко.

Почему Мюгетта так крепко сжимает мою руку?

На столе, среди незнакомых безделушек, красуются: старенький путеводитель туристического маршрута № 30 по горной цепи Пюи и Овернским озерам, сильно потрепанный, в точности такой мы с Мюгеттой таскали в рюкзаке двадцать с лишним лет назад;

две венецианские маски, Пьеро и Коломбина, точно такие же мы привезли из свадебного путешествия, и они долго висели над камином; старые программки оперетт Оффенбаха «Прекрасная Елена», «Орфей спускается в ад» и «Парижская жизнь» (мне смутно помнится, что когда-то давно я был на этих спектаклях); стопка почтовых открыток, на первой – вид Санторини, и я мог бы поклясться, что только вчера отправил ее из Тиры, с самого кратера, и на обороте еще написано «Люблю» и нарисованы два сердечка, которые мы с Мюгеттой когда-то переплели.

Под проливным дождем ее рука еще крепче сжимает мою.

Комментарий Мюгетты

Ты прав, милый. Твоя одержимость пошла всем на пользу. Я и не представляла, до какой степени.

Я ломала голову, как вытащить тебя из скорлупы, чтобы ты снова стал отцом твоим детям и сыном твоей маме. Я не нашла лучшего способа, чем использовать твою страсть. Твою любовь к тайнам. Остальное для такой хитрюги и хорошей актрисы, как я, было детской игрой. И спасибо моей старой подруге Сильви.

Сдается мне, Габи, ты пришел в восторг от первого тома «Вида с чердака»!

Надеюсь, что и второй том понравится тебе не меньше.

Запомни хорошенько каждый из этих вещдоков и – главное – ни одного не забывай. Я жду не дождусь твоего нового расследования, мой страстный сыщик.

Чтобы ты умолял меня пойти на все оперетты – вдвоем, только ты и я.

Чтобы ты обманом увез меня в Овернь, в горный поход.

Чтобы ты сделал мне сюрприз и преподнес билеты на ночной поезд в Венецию.

Чтобы ты прошептал, целуя меня утром: «Давай уедем вместе, как в первый раз, уедем любить друг друга на Санторини».

Бегство в рай

Пляж Эрмитаж, Сен-Жиль-ле-Бен

Семь часов после полуночи

Силиан проснулся первым. Стремя в стремя с солнцем. Вничью. Он открывает свою палатку в ту самую минуту, когда первые лучи просачиваются сквозь огромные иглы-ветки казуарин. Обходит большую, давно остывшую жаровню, кастрюли с остатками карри, ступает между бутылками из-под рома, перешагивает через Гибера и Кефрена, уснувших прямо на песке (празднование Нового года затянулось до поздней ночи), и берет с низкого столика маску и трубку Фафана, своего старшего брата.

Силиан живет в деревне До-д’Ан – ну и название, Седельный вьюк осла, – на вулканическом плато-островке в чаше Мафата – самой труднодоступной кальдеры[35] Реюньона. В лагуне он бывает два-три раза в году, не чаще, их привозит автобус от школы или летнего лагеря, ну и 31 декабря… если нет дождя.

Большинство его одноклассников плевать хотели на океан, это развлечение для зореев[36], там акулы, ну его, но Силиан – другое дело. В комнате, которую он делит с Кефреном, Фафаном и Гибером, каждому отведена стена. Гибер украсил свою постером с Джексоном Ричардсоном, Кефрен выбрал Димитри Пайета, Фафан – Валери Бег[37], а вот Гилиан предпочел повесить афишу с рыбами лагуны, купленную в аквариуме Сен-Жиля.

Шаг в воду, второй.

Маска ему великовата.

Ну и ничего страшного. Вокруг ступней уже вьются рыбешки-спинороги. Лагуна Эрмитажа – аквариум, в который можно нырять, хочешь с разбега, а хочешь солдатиком.

Несколько долгих минут Силиан плывет неспешным брассом вслед за желтым светящимся плавником рыбы-хирурга, потом сворачивает к ветвям большого коралла, похожего на цветную капусту. Десятки крошечных синих рыбок-ангелов хотят защитить свой риф, но напасть не решаются – предпочитают спастись бегством. О поверхность лагуны разбиваются первые капли дождя.

Опустив лицо в воду, раскинув руки и ноги на манер морской звезды, Силиан чувствует себя в сердце бездны, над самой глубокой океанской впадиной, где ему открывается тайная подводная жизнь… а ведь здесь нет и метра глубины. Если встать, будет едва по пояс.

Он старается плыть как можно медленнее, чтобы рыбы-клоуны не прятались от него между прозрачными щупальцами актиний.

И как только ребята могут плевать на такие сокровища?

То там, то сям на дне лагуны Силиан видит останки китайских фонариков. Вчера, ровно в полночь, их запускали с пляжа и загадывали желания, но эти высоко не поднялись, огонек погас слишком рано. Вот так и бывает – веришь в приметы, а потом случается облом, и… прости-прощай, голубые мечты!

Силиан мало-помалу удаляется от пляжа, следуя за черно-белыми полосками хирурга-каторжника[38], который держит курс в открытое море. Дно отодвинулось, но Силиан по-прежнему может встать, на цыпочки. Он продвигается осторожно, чтобы не оцарапаться о кроваво-красные кораллы.

И тут видит его.

Прямо под собой. Как отражение в зеркале.

Лежащего плашмя, как и он.

Кафра[39], как и он.

Его первая реакция, парень спит. Все, случается, спят на пляже. Перебрал, компания разошлась поздно, а он уснул, где упал. Только вот почему на дне лагуны?

Расписной спинорог кружит над человеком, путается в черной, цвета морского ежа, шевелюре, обнюхивает тонкие волоски на мускулистом торсе, скользит вдоль согнутой руки, ниже, покачивается над пупком и резко сворачивает, огибая препятствие.

Рукоятку ножа, торчащего из груди.

У Силиана отсроченная реакция: ему кажется, что он тонет, хотя по-прежнему достает до дна; паника берет верх над разумом, он резко опускает ноги, обдирая их о кораллы, и вопит на весь пляж:

– В лагуне мертвец!

Три часа до полуночи

Жюстина ставит свою маленькую палатку «кечуа» на краю пляжа. Тут даже молоток не нужен, колышки сами уходят в песок между корнями казуарин. Закончив, она на несколько секунд замирает, сидя на корточках – смотрит, как солнце садится за коралловый риф. Небо пламенеет, красные облака словно бы собрались нырнуть в лагуну, как бросаются в море сильно обгоревшие курортники; океан стал золотым, пляж – медным, черные силуэты казуарин прямо-таки просятся на почтовую открытку, но Жюстина не фотографирует.

Она – часть пейзажа.

Невероятно, но факт.

Как же все тут прекрасно.

Этот Новый год обещает быть самым необычайным в ее жизни.

Жоана протягивает ей стакан пунша.

«Мы сбежали в рай», – думает Жюстина, чувствуя, как ветер ласкает кожу. Пунш, солнце, вода в море тридцать градусов, а еще вчера вечером она ехала в набитом вагоне RER по линии «Б» в Руасси-Шарль-де-Голль, а часом раньше в торговой галерее на вокзале Сен-Лазар ее рвали на части покупатели, желавшие приобрести шмотки H&M, связанные десятилетними детьми где-то в Азии. Поди объясни девице из центра занятости, что, несмотря на ваш диплом о высшем коммерческом образовании, вы не желаете работать в определенных магазинах из этических соображений.

На неделю Жюстина хочет обо всем забыть. Хотя если бы не H&M, она бы не встретила Жоану.

Ее подруга летает на Реюньон каждый год, платит только за билет. На острове живет вся ее семья, так что прием обеспечен королевский.

Жоана умоляла ее.

Ну давай, Жю, полетим вместе! Да, за билет придется выложить месячную зарплату, но ты прикинь, сколько их еще будет, этих месячных зарплат, до самой пенсии, посчитай, старушка, сорок пять лет помножь на двенадцать… а сколько раз в жизни получится сбежать в рай?

Жоана была права.

Здесь такая красота, просто дух захватывает. Жоана – прелесть. Метиска. Маленькая, тоненькая, спортивная. С курчавыми волосами. И почему-то очень застенчивая. Жюстина впервые увидела ее зимой 2012-го, Жоана к тому моменту была в столице две недели. Париж занесло снегом, какой выпадает раз в десять лет. Жоана стучала зубами, глядя из-под вязаной шапки большими миндалевидными глазами. Она стояла у памятника часам[40] на площади перед вокзалом Сен-Лазар, Жюстина взяла ее за руку. Вернее, за рукавичку. Они заказали по горячему шоколаду в знаменитом «Молларе», Жоана впервые увидела такой роскошный и стильный пивной ресторан: фрески, мозаичный потолок, хрустальные люстры и официанты, похожие на пингвинов – с утра во фраках и белых манишках.

Само собой получилось, что с тех пор они каждое утро завтракают вместе. Уже шесть лет.

Подруги до гроба. Сестры. Близняшки. Они знают друг о друге все.

Поедем, Жюстина, пожалуйста, поедем в этот раз вместе, умоляла Жо.

И поехали!

Жюстина никогда не путешествовала дальше Ла-Транш-сюр-Мер в Вандее, в тот раз она погрузила свой велосипед в скоростной поезд, и ее достали велодорожки через болота, длинные песчаные пляжи и вода не теплее двадцати градусов.

Не то что здесь, где все прекрасно.

Даже парни!

Жоана достает из сумки-холодильника креольские котлетки из лосося и пикули, которые приготовила для них ее мать. Они чокаются – в стаканчиках местный белый ром – и смеются.

– За рай! И за ангелов, которые тут загорают!

В пятидесяти метрах от их палатки разбили лагерь ребята – ну не разбили, просто расстелили полотенца. Квадрат сигнальной ленты между казуаринами обозначает их территорию, так пометили участки все другие семьи, которые много недель готовились к замечательному празднику и теперь толпятся на берегу. Их особенно много сегодня, ведь погоду обещали без дождя.

– Ты принесешь нам удачу, – пророчит Жоана, и они снова чокаются.

Им и правда повезло найти свободный уголок в роще у самого пляжа, среди десятков тысяч островитян, вставших лагерем у лагуны со столами, стульями, холодильниками, плитками и всевозможной техникой, дружно извергающей музыку и новости.

Удача выпала двойная: ближайшие соседи – парни, да какие!

Сексуальные до невозможности. Высокие. Чернокожие. Накачанные.

Их человек пятнадцать. Жюстина не верит своим глазам!

– Как дела, девочки?

Жоана смотрит на окликнувшего их парня и переводит взгляд на три пластиковые ленты, привязанные к деревьям вокруг их палатки.

– Граница на замке, – грозно отчеканивает она. – Частное владение.

Ребята смеются. «Владение» – два метра на два.

– Это Шенген? Может, впустите? Мы беженцы.

Жоана собирается спровадить трепачей… Но Жюстина тает от счастья.

Она не красотка, не то что Жоана. Лицо у нее заурядное, тело самое обыкновенное, но у моря на белокожую девушку в купальнике алчно глазеют все эти мускулистые, здоровенные, сексульные парни, у которых одно на уме…

Восемь часов после полуночи

Труп лежит на шезлонге отеля «Риф», первого, к которому они вышли. Ближайшего к пляжу.

«Счастливчик…» – думает Кристос Константинов, младший лейтенант жандармерии Сен-Жиль-ле-Бен.

Все остальные шезлонги свободны, никто не досаждает, и весь бассейн в его распоряжении. Пальмы вокруг все еще переливаются огоньками новогодних гирлянд, безостановочно крутится мигалка скорой.

«Да, он счастливчик… – Кристос массирует виски, – у него-то голова не болит! И его мобильник мог часами звонить в кармане, разрываться, принимая новогодние поздравления, пожелания здоровья и счастья, а он дрых себе спокойненько на дне лагуны».

Бедняга младший лейтенант лег в шесть утра, а разбудили его в семь. Из Сен-Луи в Сен-Жиль его отвез сын. Дориану семнадцать, чтобы получить права, он должен проехать три тысячи километров в сопровождении взрослого. Если этот самый взрослый спит на пассажирском сиденье, потому что злоупотребил пуншем в новогоднюю ночь, это все равно считается.

Кристосу ужасно хочется попросить Габена Пайе, здешнего бармена-виртуоза, приготовить ему коктейль. Уж если оказался в «Рифе», куда только что переманили лучшего купажиста на острове, будет глупо не начать год лучше, чем он закончился, – но Рейнальд Бертран-Ги, директор отеля, зорей, недавно явившийся с Опалового берега на севере Франции, недоверчиво косится на него. Он еще не оправился от теплового удара, но с утра при галстуке, в застегнутой на все пуговицы рубашке и антрацитового цвета костюме. Чем недоволен этот тип? Его бассейн, его стол и его меню появятся крупным планом во всех завтрашних газетах.

Ну же, вперед, до бара двадцать метров.

Он успевает пройти только пять, его окликает рядовой первого класса Морез.

Ламба, другой дежурный жандарм, зараб[41], трезвый, как истинный зараб, уже час как на месте и ждет его, чтобы отчитаться. Парень рвет подметки на ходу.

Он уже установил личность мертвеца. Маню Нативель. Тридцать восемь лет. Не женат. Все еще живет с родителями в Тампоне. Служит в муниципалитете, в департаменте городского озеленения. Пожарный-волонтер. Футболист-любитель. В общем, отличный малый…

Ламба даже нож, который всадили в сердце Маню, успел идентифицировать.

Кухонный нож, собственность Оаро де Сен-Филиппов. Семнадцать членов этой большой семьи праздновали на пляже под казуаринами; нож, по их словам, исчез незадолго до полуночи. Мария-Тереза, ответственная за карри, утверждает, что искала его. Ее еще допросят – официально, в жандармерии, как и всю семью Оаро, – но в темноте, сутолоке, грохоте петард и мигании новогодних фонариков кто угодно мог стащить это оружие с их раскладного стола.

– Отличная работа, Ламба, – признает Кристос. – Дело за малым – найти связь. Как нож Марии-Терезы оказался в груди парня, лежащего на дне лагуны? Есть идеи?

Ламба не отвечает. Не великого ума служака… Мысли Кристоса заняты Габеном – еще пятнадцать метров, и он прочтет будущее в «мутных водах» мохито.

Кристос делает три шага, но его ждет Дориан, сын сидит на пластмассовом стуле с банкой колы в руке. С ним малыш Силиан, паренек, который нашел тело в лагуне.

– Я не ослышался? – спрашивает Дориан. – Ты говорил о Маню Нативеле?

– Знаешь его?

– Как и все. Он был центральным защитником на чемпионате[42].

– Хорошим?

– А то! Он играл за клуб «Марсуен», Сен-Лё. Я не про нынешних попрыгунчиков, а про легендарную команду сезона 2000/2001. Про ту, которая дошла до одной восьмой финала в Кубке Франции, побила «Гавр» в одной шестнадцатой на муниципальном стадионе и только потом проиграла «Васкеалю».

Кристос задумывается над причудами подростковой памяти. Дориан тогда только родился, и нате вам – помнит все это, а сам Кристос почти забыл ту короткую футбольную лихорадку и неожиданную победу команды Сен-Лё над клубом французской первой лиги, но не забыл обидное поражение в следующем туре, когда весь остров болел у телеэкранов.

– Спасибо за информацию, – кивает Кристос, – но ты малость приукрасил. Тоже мне эпопея, счет 4:0 в предместье Лилля при температуре в минус пять. Это скорее похоже на поход Наполеона в Россию. Дай-ка пройти, парень… Беспокоить Габена из-за колы все равно что просить Моцарта сыграть «Макарену».

Кристосу остается два шага до заветной цели, но тут звонит его телефон.

Это Паче, еще один жандарм. Они что, сговорились?

– У нас проблема, лейтенант.

Черт, до бара всего метр.

– Что еще?!

– Две девушки. Пропали. Я в роще у пляжа Эрмитаж, перед их пустой палаткой. Соседи в один голос утверждают, что не видели их с ночи.

Час до полуночи

Они уселись в круг на песке, под казуаринами, у самого пляжа. Окружили три сумки-холодильника. Сидят тесно. Пятнадцать парней и две девушки.

Жо и Жю.

Жюстина немного жалеет, что согласилась, да еще уговаривала подругу. Пойдем, Жоана, ну что тебе стоит выпить с ними, не сидеть же нам монашками до полуночи. Они вроде симпатичные, и ты же сама говорила, что твой остров – это melting-pot![43]

Жюстина разочарована. Нужно было слушать Жоану. Ребята и впрямь ничего, но неотесанные какие-то…

Все пятнадцать щеголяют в фирменных футболках и плевать хотели на возраст шивших их детей. Они передают по кругу бутылку рома и косячок замала[44]. Наверное, в обычные дни они нормальные, веселые, любят свою работу, а с каждым по отдельности и поговорить будет о чем, но… стая каждое слово встречает дружным ржанием.

– Ну же, девчонки, затяжечку, всего одну.

Жюстина соглашается – ладно, один раз попробую. Жоана наотрез отказывается.

Пущена по кругу «трубка мира». Вместе с бутылкой. Действо слегка затянулось. Все разговоры – о тачках… и сексе.

Жюстина давится дымом. Накачанный великан бросается ей на помощь:

– Не пошло, красавица? Глотни – и все пройдет.

Жюстина отталкивает руку с бутылкой, Жоана тоже не хочет пить.

А парни и не настаивают. Необидчивые, да и не назойливые.

– Вы здесь одни или друзей ждете?

– А может, подружек?

И снова ржание…

Жюстина только сейчас поняла – их никто не клеит. Все пришли оттянуться со всеми, с парнями, с девчонками, кто присоединится к кругу, – расширять его можно до бесконечности. Это вечер большой кармы, но никак не ночь Камасутры. Для любви никто из них не пригоден, да и уединиться на берегу, где сегодня и яблоку негде упасть, не получится.

Жаль…

Жюстина была бы не против маленького приключения с каким-нибудь расслабленным ромом парнем, чтобы он хвалил ее красивые глаза, называл экзотическим цветком, попросил рассказать про Эйфелеву башню, предлагал потрогать свои железные мускулы. Этакий темнокожий красавчик в джинсах в облипку, не дурак и не нахал, в меру дерзкий и чуточку застенчивый.

Она обводит круг взглядом.

Есть такой!

Молчаливее других, пожалуй, даже немного замкнутый. И красивый. Она бы не отказалась от ночки с ним.

Только он один смотрит на девушек, а не на пущенные по кругу косяк и бутылку.

Будем точны, поправляет себя Жюстина, он смотрит не на обеих девушек.

А на одну девушку.

Не на нее. На Жоану.

Восемь часов пятнадцать минут после полуночи

– Кристос?

– Ну?

– Это Айя.

Черт, шефиня! Младший лейтенант Константинов прячет за спину мохито, как будто капитан жандармерии Сен-Жиля может по телефону разглядеть, что у него в руках.

– Сегодня вроде не твое дежурство, красавица!

– ЧП, великан!

– А как же твои принцессочки Жад и Лола без мамочки?

– Том о них позаботится. Они едут на новогодний обед к его родителям в Плато-Кайу. Закончу с делами и присоединюсь к ним.

Кристос думает про себя, что ждать семейству шефини придется долго, а она, скорее всего, удовольствуется разогретым земброкалом[45] в пластиковой упаковке.

– Ты где сейчас? – спрашивает младший лейтенант.

– В Университетском клиническом центре Феликса Гюйона, в Сен-Дени. Я нашла вашу пляжную пропажу. Жоана Фонтен и Жюстина Патри здесь, в палате 217.

Ламба и Морез напряженно прислушиваются. Директор отеля тоже. Кристос отходит в сторону. Дело осложняется, а капитан Айя Пюрви не из тех, кто жалеет подчиненных, даже в праздник.

Он смотрит на труп Маню Нативеля, лежащий на шезлонге. Нож. Засохшая кровь.

– Какого черта они там делают? – спрашивает он начальницу. – Они ранены?

– Одна из девушек, Жоана Фонтен, в коме. Врачи не могут понять почему. Ни видимых повреждений, ни следов насилия. Что-то ее сильно травмировало. Эмоциональный шок, она словно закрылась изнутри и не хочет выходить.

– А ее подруга?

– Жюстина Патри? Тоже в шоке, но в сознании. Судя по всему, это она доставила Жоану Фонтен в отделение скорой помощи. Сейчас сидит рядом, ни на шаг не отходит. Я попытаюсь ее допросить и перезвоню тебе. Она выглядит так… – Айя понижает голос, будто не решается договорить, – словно вырвалась из ада.

Тридцать минут до полуночи

Жюстина пропускает между пальцами мелкий песок. Набирает его в ладони. И под ногами тоже песок. Жоана сидит напротив нее на пляже, рядом с палаткой, но уже так темно, что видны только отсветы ее светлого парео и висящий на шее акулий зуб.

Рядом горит огонек: семья по соседству с девушками готовит на газовой плитке карри. За большим котлом присматривает грамуна[46], вооружившись половником, ножами и ложками, разложенными на столике.

Когда между девушками и котлом склоняется длинная тень парня, они оказываются в полной темноте.

Парня зовут Маню.

Он шел за ними.

Жо и Жю покинули круг вскоре после одиннадцати под шуточки оставшихся:

– Что, запах изо рта не нравится?

– Вы ведь не ляжете спать до полуночи?

– А на ночлег в свою палатку не прихватите?

Жюстину позабавили их раздосадованные голоса. Приятно было почувствовать голодные взгляды всех этих самцов, которые пялились на ее белые ноги и попку, пока она удалялась, неловко ступая босиком по сухим ветвям казуарин.

Спиртное, жара, экзотика. Жюстина сбежала от сальных шуточек, но чуточку сожалела.

О чем?

Они с Жоаной ушли недалеко, метров на пятьдесят. Парни знают, где ее найти, а ночь будет долгая. Если один из ребят окажется посмелее, не вырубится от возлияний, он, возможно, расстегнет молнию палатки и пригласит ее прогуляться в дюнах. А потом предложит снять платье и станцевать – лежа – под луной. Почему бы нет? На вокзале Сен-Лазар подобное вряд ли случится. Но она молода, свободна, одинока и оказалась за десять тысяч километров от сплетен и пересудов.

Ей не хватает одного – знания кодекса.

Кодекса тропиков.

Могут ли девушки выбирать? Провоцировать? Ждать?

Жо, та знает правила.

Поднявшись, чтобы разорвать круг, Жоана посмотрела в глаза тому самому парню. Только он был способен оставить приятелей, пожать плечами, улыбнувшись на их подначки (ну и олухи же вы, ребята), и уйти как ни в чем не бывало, пусть мучаются комплексами, которые даже в выпивке не удается утопить.

Маню.

Молчун.

Высокомерный.

Потом он вернется с таинственным видом, возьмет косяк, бутылку и не промолвит ни слова, оставив остальных гадать.

Сейчас Маню с ними.

Милый, ласковый, обходительный.

Он даже разговорился, рассказал, что он пожарный, что потому и не пьет, описал, как в полночь повсюду начнут рваться петарды и зажгутся тысячи китайских фонариков, полетят вверх, будут рыскать по ветру во все стороны, цепляться за ветки, падать на крыши машин, на палатки… 31 декабря в лагуне красиво, что и говорить, но небезопасно. Не то чтобы люди ничего не соображали, нет, но он предпочитает быть начеку, вдруг факел упадет на ребенка или от фейерверка загорится соломенная хижина.

На вкус Жюстины, он уж слишком разговорился, красавчик Маню. Она бы предпочла поменьше трепа – бери пример с поддавших друзей! – и побольше… дела.

Жо, судя по всему, другого мнения. Она слушает пожарного серьезно, одной рукой пощипывает нижнюю губу, другая уже лежит на колене доблестного спасателя. Да и он, похоже, распинается ради нее одной.

Подружка-зорей стала невидимкой.

Тихое ах, тихое ох. Ладно, думает Жюстина, все всё поняли, Жо.

Остынь.

Маню тоже понял. Вы друг друга выбрали, вам обоим этого хочется, и вы не откажете себе в удовольствии. Ты будешь зажигать звезды, а я подержу свечку – несколько секунд, пока ее не задует пассат.

Обижаться на подругу Жюстина не может. Тем более ревновать, хотя парни всегда смотрят на Жо и уходят с Жо. Ничего, что Жюстина проведет новогоднюю ночь одна в их палатке, что Жоана бросает ее ради своего пожарного.

Жюстина знает историю Жоаны. Она единственная посвящена в тайну. Только ей юная креолка решилась все рассказать. После бегства с родного острова.

Жоане потребовались годы, чтобы снова улыбнуться и довериться мужчине. Так что нет, Жюстина не ревнует, хоть миляга пожарный ей тоже понравился.

– Искупаемся? – предлагает Маню.

– Не знаю… – не решается Жоана.

Она смотрит на Жюстину. Ждет совета.

– Лично я пошел, – объявляет Маню.

И шагает к океану.

– Иди, – шепчет Жюстина. – Иди к нему. Я тебя подожду.

Жоана освобожденно вздыхает, как будто и впрямь ждала разрешения подруги. Она встает, бормочет спасибо, сжимает руку Жю, целует ее в щеку.

На пляже Маню срывает футболку, джинсы, и – опля! – красавчик предстает в узеньких плавках.

Ты не можешь ревновать к Жоане, твердит себе Жюстина, а лунный свет играет на мускулах кафра, его широкой груди и крепких ногах.

Ты не можешь к ней ревновать после того, что она пережила.

Жоана скидывает парео и остается в купальнике. Само совершенство. На такую всю ночь простоит и у «заснувшего»[47]. Она бежит по пляжу к Маню, а в нескольких метрах от них взмывает ракета фейерверка, осветив черную кожу пожарного. Искры на секунду рассыпаются над лагуной, и снова воцаряется тьма.

Этого мгновения света Жюстине хватает, чтобы заметить – подруга вдруг замерла. Задрожала. Она сейчас упадет! Да нет, уроженку Реюньона не может испугать фейерверк.

В следующее мгновение она теряет из виду подругу с кавалером. И больше не пытается найти их глазами во вспыхивающей темноте.

Восемь часов сорок пять минут после полуночи

– Расскажите мне, Жюстина, – просит Айя. – Что произошло? – Капитан жандармерии протягивает девушке носовой платок.

Та разрыдалась, как только вышла из палаты Жоаны. Они немного прошлись и отыскали тихий закуток в конце коридора. По стенам развешены гирлянды. Рядом с ними мигает огоньками искусственная елочка. Медсестры движутся медленно, толкая перед собой кресла с дремлющими больными, кажется, что вся больница – и персонал, и пациенты – весело отпраздновала Новый год.

– Что будет с Жоаной? – всхлипывает Жюстина.

– Она выкарабкается. Физически с ней все в порядке.

Они садятся на парные стулья.

– Что произошло? – повторяет Айя.

Капитан аккуратно кладет пачку носовых платков на низкий столик перед ними. Она знает, что должна сдерживать нетерпение. Не делать резких движений, расспрашивать Жюстину осторожно. Что ей нельзя думать о времени, о своем обещании поздравить родителей Тома, особенно его мать, настоящий вулкан, способный выдать извержение, если кто-то не соблюдает традиций. Сегодня утром, когда зазвонил телефон и она, одевшись за минуту, схватила ключи от служебной машины, Том ни словом не упрекнул ее, только задержал на секунду в дверях, быстро поцеловал – держись! – и шепнул: «Возвращайся скорее».

– Я не знаю, – отвечает Жюстина.

– Мадемуазель Патри, а давайте начнем прямо с начала вечера.

Жюстина рассказывает. Палатка, сигнальные ленты вокруг. Компания парней. Ром и замал. Они уходят, Маню идет за ними. Маню уходит к лагуне, Жоана идет следом. Оба скрываются в темноте.

– А потом? Когда Жоана вернулась?

Жюстина шмыгает носом. Берет новый платок. Вытирает глаза и рассматривает пятна туши на смятой бумаге.

– После полуночи, – отвечает она наконец. – Сразу после полуночи. Я увидела, как она выходит из воды.

– Одна?

– Да, одна.

Айя все запоминает, ничего не записывает, чтобы не спугнуть девушку. Значит, Жоана идет купаться с Маню Нативелем, возвращается четверть часа спустя одна – ее спутник уже лежит на дне лагуны зарезанный, – после чего впадает в травматическую кому.

– Когда Жоана вышла из лагуны, – спрашивает капитан, – она выглядела… взволнованной?

Жюстина отвечает на удивление быстро:

– Нет! Нет, не в тот момент. Совсем наоборот. Я не ожидала, что Жо вернется так быстро, но она выглядела умиротворенной. Не такой, как обычно. Она вообще-то дерганая. Но когда вышла из воды, я подумала, что никогда не видела у нее такого безмятежного лица.

Обе умолкают. Они думают о Жоане, лежащей в коме в палате 217. Чем объяснить резкий переход от состояния внутреннего покоя к глубочайшему шоку?

– Что же было потом? – продолжает Айя. – Что произошло?

Жюстина шмыгает носом, сморкается, опять вытирает потеки туши бумажным платком.

– Я не знаю. Все случилось очень быстро. Парни на пляже искали Маню, хотели поздравить его с Новым годом. Они увидели Жоану, она как раз выходила из воды с широкой, безмятежной улыбкой и помахала мне рукой – а потом вдруг упала на песок, соскользнула бесшумно, как Маленький Принц, когда его укусила змея. Будто громом пораженная – в разгар праздника, среди незнакомых людей, которые обнимались и целовались, под китайскими фонариками и фейерверками. Можно было подумать, что снайпер дождался грохота петард и подстрелил Жоану, вот выстрела никто и не услышал.

Айя берет руки Жюстины в свои.

– Ваша подруга не подвергалась насилию. В нее никто не стрелял. Ее никто не бил. Она пережила психологический шок. Чистая психотравматика. – Айя крепче сжимает пальцы девушки. – Вы ее подруга. В прошлом Жоаны были… как бы поточнее сформулировать… события, которые могли бы объяснить этот шок? Тяжелые расставания? Душевные надломы?

Жюстина с тоской смотрит на бумажные платки. Хорошо бы сейчас высморкаться, скатать все в один большой комок и мять его, мять… Ну и пусть, что похоже на нервный тик, зато становится легче… Но капитан не отпускает ее рук.

– Жоана сбежала с острова. Уехала в метрополию. Шесть лет назад.

– Почему?

– Это… Это тайна… Никто не знает, кроме меня. Не уверена, что Жоана…

По щекам Жюстины снова текут слезы. Айя поднимает глаза к настенным часам над елочкой. Думает о Томе, Жад и Лоле. Муж и дочки сейчас, наверно, завтракают на террасе. Кажется, оставались манго, литр свежевыжатого сока гуайявы, макатья[48]. Она вздыхает:

– Подумайте, не спешите.

У входной двери «Рифа» раздаются женские крики. Возгласы. Даже вопли. Кристос косится на директора отеля – тот наконец скинул пиджак и ослабил узел галстука, – потом переводит взгляд на агентов Мореза и Ламба, давая команду: зону огородить, зевак прогнать, и все должны заткнуться. Ему надо сосредоточиться, вот-вот прибудут эксперты из Сен-Дени.

– Я хочу видеть сына!

Морез и Ламба не спеша идут к выходу. Дверь распахивается. Врывается женщина лет шестидесяти, невысокая, крепкая; она кидается к шезлонгам, на ходу так сильно толкая Рейнальда Бертрана-Ги, что директор едва не падает в бассейн.

Кристос первым успевает загородить ей дорогу. Заключает женщину в объятия, прижимает ее голову к своей груди, ждет, когда она успокоится, сделав знак жандармам не вмешиваться. Проходит несколько бесконечно долгих секунд, прежде чем он ослабляет хватку, ведет несчастную в патио, пододвигает стул, она не желает садиться, и Кристос обещает:

– Вы увидите вашего сына, обязательно увидите, мадам Нативель, но пусть эксперты сделают свою работу. Он… его…

– Я знаю! – истошно кричит женщина. – Его убили!

В распахнутую дверь «Рифа» входит мужчина с седыми, курчавыми, коротко стриженными волосами – отец; за ним еще люди – братья и сестры. Все проснулись, все уже знают о драме, поддерживают друг друга. У Кристоса духу не хватает не пустить кого-то. Рейнальд Бертран-Ги давно повесил галстук на пальму, расстегнул рубашку, под мышками мокрые пятна, он, похоже, не знает, куда кидаться в первую очередь.

«Ладно, – думает Кристос, – что уж теперь, пусть только к телу не приближаются. С минуты на минуту коллеги заберут его, чтобы передать судмедэкспертам в морге Сен-Дени».

– Кто мог убить моего мальчика? – стонет мамаша Нативель, глядя на Кристоса.

Я не знаю.

В саду «Рифа» все галдят и перебивают друг друга. Люди, знавшие Маню Нативеля, родня, соседи задаются одним вопросом, не в силах поверить в случившееся.

Убили? Ножом? Ладно бы кого другого, но не Маню. Маню не притрагивался ни к наркоте, ни к алкоголю, ни к деньгам. Маню был правильным парнем, серьезным. Пожалуй, даже слишком серьезным.

– Почему он, лейтенант, почему он?

– Я не знаю.

Кристос отходит. Не смаковать же мохито Габена перед всем святым семейством. Хорошо начинается год, нечего сказать! У него мало данных, как тут приступить к расследованию. Он набирает номер Айи, но та не берет трубку.

Телефон звонит, но Айя не отвечает. Только смотрит на исходящий номер. Секундочку, еще секундочку, Кристос. Вот сейчас я потяну за ниточку и сразу тебе перезвоню. Капитан поднимает глаза: над ней, на верхушке искусственной елки, блестит звезда. Жюстина Патри сидит и смотрит в пустоту, затерявшись в далекой галактике. Электрические гирлянды бросают разноцветные отсветы на белые больничные стены.

– Продолжайте, Жюстина. Что за тайна? Вы должны рассказать, если хотите помочь подруге.

Жюстина ждет, когда коридор опустеет, чтобы мимо не ходили ни пациенты, ни врачи, на это уходит несколько минут, и наконец решается. Произносит несколько слов. Быстро, отрывисто.

– Жоану изнасиловали. В семнадцать лет. После дискотеки. Она не подала жалобу. Никому ничего не сказала. Только мне, через несколько лет.

Капитан Пюрви выдерживает короткую паузу.

– Маню Нативель мог быть ее обидчиком?

Жюстина не уходит от ответа. Кажется вздыхает с облегчением, когда Айя задает этот вопрос.

– Я не знаю. В тот вечер Жоана не видела лица нападавшего. Было темно, он затащил ее в овраг под виадуком Фонтен. Но…

– Что – но, Жюстина?

Две медсестры проходят мимо них, и Жюстина умолкает, ждет, когда они скроются за поворотом.

– Вам это покажется странным, капитан, но когда я увидела, как Жоана выходит из лагуны одна, без того парня, когда посмотрела на ее лицо, еще не зная, что в воде найдут труп, я сразу об этом подумала. Сказала себе в ту же секунду: она это сделала, освободилась наконец, отомстила. Свела счеты.

Взгляд Айи останавливается на часах над елочкой.

– Итак, вы подтверждаете, то есть вы предполагаете, что Маню Нативель мог быть человеком, изнасиловавшим вашу подругу?

– Я… я не знаю…

– Думаю, вы не все мне сказали, Жюстина. В ту ночь Жоана не видела лица преступника. Верно? Могла она узнать его как-то иначе?

Жюстина с трудом сглатывает.

– Да.

Пять минут до полуночи

Вода – кипяток. Жарче воздуха. Чернее ночи.

Жоана и Маню удаляются во тьму, уходят все дальше и как будто взрезают толщу воды, но она все еще доходит только до бедер.

Они невидимы и знают это.

Маню держит Жоану за руку. Он идет по дну чуть впереди, прокладывая ей дорогу между коралловыми рифами, и первым ставит ступни на песок, под которым прячутся шипастые бородавчатки[49] и морские ежи.

Предупредительный. Очаровательный.

Жоана дрожит.

Наконец Маню останавливается.

– Здесь безопасно, – успокаивает ее пожарный. – Нам не грозят ни давка, ни пожар. Это лучшее место, чтобы полюбоваться зрелищем.

Они поворачиваются.

Вид на берег открывается феерический. Прямо перед ними, на пляже, под казуаринами, – огни, фонарики, музыка, смех, пение, и так на десятках километров побережья.

Жоана ищет взглядом в шумной толпе Жюстину, но не находит ее.

Четыре минуты до полуночи

Взрываются несколько дымовых шашек. Дети бегают по берегу лагуны, там, где огни озаряют первые волны. Потрескивают искры, вспыхивают спички, факелы, лучины, пора поджигать ракеты, петарды и фонарики. Побережье лежит огромным светящимся полумесяцем до самого Сен-Лё.

Он вот-вот запылает.

Три минуты до полуночи

Маню смотрит на верхушки казуарин, пассат треплет его волосы, он на страже – бдит, чтобы предугадать направление ветра, не упустить начала неминуемого пожара.

Он серьезен и сосредоточен.

Но Жоана знает, что все это комедия. Он прикидывается терпеливым.

Получается не слишком хорошо.

Маню делает шаг к девушке, поворачивается, его руки смыкаются на ее талии. Жоана вздрагивает, но он не отступает. Не сейчас. Маню смелеет. Он намного выше, его объятие становится настойчивей, лицо склоняется к ней в надежде, что она подставит губы. Но Жоана не собирается этого делать и даже слегка отворачивает голову.

Маню выпрямляется. Ему неловко. Он поторопился.

– Ты права, – бормочет он. – Дождемся полуночи, тогда и поцелуемся.

Глупое представление.

Глаза Жоаны устремлены в бесконечную даль. Лишь бы не смотреть на этого мужчину. Не задерживать взгляд на его правом плече.

Только не вздумай сейчас убежать.

Пусть льнет к тебе, не выдавай своего отвращения. Держись прямо, не поддавайся дурноте.

Казуарины танцуют на берегу под звуки креольской музыки. За ее спиной коралловый риф вот-вот рухнет, и их захлестнет волна.

Не двигайся.

Жди. Еще две минуты.

Две минуты до полуночи

Маню придвигается ближе, вплотную. Они стоят почти прижавшись друг к дружке и ждут, когда запылает побережье, как робкие подростки перед киноэкраном. Сейчас начнется фильм. Маню поворачивает ее к себе, его мокрые плавки трутся о пупок Жоаны, выдавая желание мужчины.

Не думай об этом. Думай только о руке, его руке, которая переплелась с твоей.

– Не торопись, – шепчет Жоана.

Маню послушно отстраняется, плавки оставили на ее коже мокрый отпечаток.

Жоана начинает кашлять, кусачий холод леденит живот. К горлу подступает желчь, и она с трудом подавляет желание угостить выпитым ромом рыб лагуны.

Одна минута до полуночи

На сей раз рука Маню с бедра Жоаны опускается ниже, проскальзывает под трусики купальника, ложится на ягодицы, приглашая к сближению.

– Нет!

Жоана крикнула слишком громко. Слишком резко отпрянула. Удивленный Маню смотрит пристально, словно поняв, что любовная игра пошла не так.

Больше ждать нельзя… Ничего не поделаешь. Покончи с этим, пока он не насторожился.

Жоана отнимает у Маню руку, заводит ее за спину, чтобы достать нож… Тот самый нож, который она схватила в темноте с чужого стола и спрятала под резинкой трусиков, ни на секунду не подумав, что может пораниться. А теперь она достает его и держит сбоку, у бедра.

Полночь

Мгновение – и все заливает свет.

Километры побережья взрываются десятками фейерверков, озаряются насколько хватает глаз. Тысячи китайских фонариков одновременно взмывают в небо, точно сказочный рой гигантских пламенеющих светлячков. Многоголосое ola! облетает остров, как раскат грома.

Это длится и длится. Сверкают гирлянды на казуаринах.

Это прекрасно. Незабываемо. Немыслимо.

Жара. Полночь.

Всюду поют, смеются.

– Поцелуемся? – спрашивает Маню.

У него детская улыбка, смеющиеся глаза, сильные руки, он осторожно притягивает ее к себе, как срывают плод с тонкой кожицей.

Эта рука…

Маню в двадцати сантиметрах от Жоаны.

Он приближает губы, ждет поцелуя, первого в году.

Жоана дарит ему не поцелуй – смерть.

Вонзает нож прямо в сердце.

Небо по-прежнему залито светом, мерцает эфемерными звездами.

Тело Маню тихо соскальзывает в воду. Жоане немыслимо легко.

Ей вдруг хочется пива, шампанского, она чувствует себя освобожденной, воздушной, как эти маленькие шарики-монгольфьеры; все годы жизни в аду, стыд и страх улетели в небо.

Все разрешилось будто по какому-то священному календарю. Ровно в полночь. С этой минуты часы будут идти правильно.

Теперь она может начать жить.

И получать от жизни удовольствие.

Девять часов после полуночи

Капитан Айя Пюрви смотрит на настенные часы над елочкой. Ее взгляд следует за бесшумным бегом секундной стрелки. Том, Жад и Лола, должно быть, уже позавтракали и пишут поздравительные открытки, посылают сообщения друзьям в метрополию, на Мадагаскар, в Австралию.

Без нее.

Жюстина Патри снова замкнулась. В ответ на последний вопрос Айи – могла ли Жоана узнать его как-то иначе? – у нее непроизвольно вырвалось:

– Да.

Больше она ничего не сказала.

По коридору снуют медсестры, встречаясь, поздравляют друг друга с Новым годом, желают доброго здоровья – на тон ниже, чтобы не услышали больные. Дав секундной стрелке пробежать еще три круга, Айя тихо повторяет:

– Что это за деталь, Жюстина?

Девушка колеблется. Прокручивает в голове события последних часов. Вот Жоана оседает на песок. Нет, раньше… За несколько минут до наступления нового года лицо подруги на мгновение искажается от резкой боли, когда Маню снимает футболку и вспышка ракеты освещает его торс, плечи и руки. А вот Жоана выходит из воды, сразу после полуночи, у нее умиротворенное лицо, как будто что-то кончилось. Жо часто говорила о своем наваждении. О тюрьме, из которой она не может вырваться, с тех пор как на нее напали. Рассказать все этой легавой все равно что прямо обвинить подругу.

Жюстина медленно поворачивается к Айе. Она видит, что капитану жандармерии стоит неимоверных усилий оставаться спокойной, терпеливой, внимательной, но смотрит она на циферблат часов.

Торопится. Ее наверняка ждут.

Жюстина снова мысленно взвешивает все «за» и «против». Ее признание станет приговором Жоане. Но подруга в коме, а у нее нет выбора.

– Маню Нативель был ее насильником, – выпаливает она в лицо Айе. – Я думаю, она встретила его случайно, хотя искала – так или иначе – все эти годы.

– Она узнала его, так? Но он ее не вспомнил?

– Она была жертвой, наверняка одной из многих. Он просто пошел однажды вечером за девушкой от ночного клуба и взял ее силой. В темноте. Шесть лет назад. И сразу выкинул ее из головы. Но она – разве могла она забыть его?

– Я понимаю, Жюстина, но вы мне так и не ответили. Почему Жоана была уверена, что Маню Нативель – тот самый насильник, если не знала его в лицо?

Рот Жюстины болезненно кривится.

– У него была татуировка. Очень необычная. Два дельфина, стоящие на хвостах, повернувшись друг к другу, и дата: 11/11/2000. На ключице и правом плече. Эта татуировка была ее навязчивой идеей. Когда насильник навалился на нее там, в овраге под виадуком Фонтен, она видела только этот рисунок. Два дельфина плясали в ритме мускулов насильника, придавившего ее всем своим весом. Мне кажется, с той ночи Жо при виде мужчины с голым торсом всегда проверяла, нет ли у него этой татуировки. Это стало рефлексом. Она воспринимала ее как клеймо, которым мог быть помечен любой парень.

– Хотите сказать, у Маню была такая татуировка? И Жоана ее узнала?

– Да… Жо все поняла, когда парень снял футболку и бросил ее на песок. Я тоже должна была понять. Догадаться, что она решилась. Я могла бы ее остановить.

Айя мягко касается коленей Жюстины.

– Подождите, мадемуазель Патри, не спешите винить себя. Сначала нужно все проверить.

– Кристос?

– Ну?

Айя быстро пересказывает по телефону показания Жюстины Патри. Мысленно фиксируя детали, Кристос все чаще смотрит на расположившееся в беседке отеля семейство Нативель. Все – мать, отец, братья, кузены – уставились на него, ждут новостей, вот сейчас он договорит, подойдет и скажет, глядя им в глаза: все кончено, мы взяли убийцу вашего сына. Только на это им и остается надеяться.

Айя продолжает свой рассказ. Кристос удаляется от беседки и идет к дверям, куда входят двое коллег. Эксперты из Сен-Дени приехали за телом Маню Нативеля, упакованным в пластиковый мешок.

Маню Нативель… Образцовый служащий, самоотверженный пожарный, верный друг, идеальный сын.

Кристос в последний раз оглядывается на Нативелей. Все ждут, чтобы правосудие покарало виновного, а им сейчас скажут, что оно свершилось.

Их сын был насильником. Его судили. Приговорили. И казнили.

Кто в это поверит? Кто из них сможет принять такую версию?

– Проверь, Кристос!

– Что проверить, Айя?

– Татуировку. Пока тело не увезли в морг.

– Твою мать…

Кристос тормозит коллег с носилками, спиной чувствуя давление всего клана Нативелей. Он шепчет пару слов Морезу, стоящему рядом с телом, и тянет вниз молнию на мешке.

Черные волосы, холодный лоб, широкий нос. «Боже, – мысленно молит Кристос, – сделай так, чтобы парень был ни в чем не виноват».

Мешок открывается, уже виден пересохший рот, волоски на подбородке.

«Сделай так, чтобы бедолага оказался случайной жертвой пьяной драки. Боже милостивый, дай всем, кто любил парня, оплакать его. Они не перенесут второго смертельного удара».

Шея, плечо.

Первой бросается в глаза ключица.

Черт!

Девчонка была права.

На правом плече мертвого тела Кристос видит татуировку.

Ту самую, которую описала Жюстина Патри. Дата, 11/11/2000, и два танцующих дельфина.

Кристос выпрямляется, кивает Морезу: закрывай мешок, машет коллегам, чтобы уносили тело.

Его взгляд задерживается на малыше Силиане, который нашел труп. Потом на сидящем у стойки бара Дориане.

«Извини, сынок, твой кумир из “Марсуена” был тот еще негодяй».

Потом на семье.

«Извините, друзья, ваш ненаглядный Маню скрывал грязную тайну».

Хоть и не похож был на сексуального насильника. «Мне жаль, что это случилось 1 января. Я и сам хотел верить в сказку о герое, достойном, чтобы о нем скорбели».

Все еще сжимая в руке телефон, младший лейтенант подходит к бару и берет свой мохито, не обращая внимания на встревоженные взгляды полицейских, Нативелей, Рейнальда Бертрана-Ги и своих подчиненных.

Выпивает одним махом.

С Новым годом, доброго здоровья.

Где-то далеко, в его руке, разоряется Айя.

– Ну что, Кристос? – пробивается сквозь треск помех голос капитана.

– Это он!

Айя отключается.

– Это он, – сообщает она Жюстине.

Девушка мгновенно успокаивается. Все будет хорошо, Жоана очнется, ей предъявят обвинение, но у нее найдутся доводы в свою защиту. Неопровержимые доводы.

Она встает:

– Я хочу вернуться к Жо.

Они вместе идут к палате 217. Айя в последний раз оглядывается на часы. Может, она даже успеет в Плато-Кайу раньше Тома с Жад и Лолой.

Но один вопрос остался без ответа.

Почему Жоана не испытала эмоциональный шок, увидев татуировку на плече насильника? Или всадив нож ему в сердце? Почему девушку накрыло позже, когда ее поиск был завершен и дело сделано? Что такое увидела она в ту минуту, когда вышла из воды на пляж Эрмитаж? Какой демон вернулся за ней, чтобы утащить прямиком в ад?

Одна минута после полуночи

Жоана медленно возвращается к пляжу, вода стекает по ее ногам, как будто лагуна опорожняется. Она увела Маню далеко, очень далеко, чтобы его тело нашли не раньше завтрашнего утра.

Китайские фонарики продолжают взлетать. Она не зажжет свой в этом году. Никогда больше не зажжет. Ее желание, ее единственное желание исполнилось.

Негодяй получил свое.

Ей нравится воцарившийся на пляже веселый кавардак, хохот детей, вспышки петард, крики мамаш, рев музыки. Она снова улыбается жизни. В нескольких метрах впереди она узнает друзей Маню, вся компания здесь, по щиколотки в воде, полуголые, с бутылками пива в руках, пошатываются, брызгаются и орут.

Манюууу! Манюууу!

Долго же им придется его искать!

Она высматривает справа маленькую палатку, видит, что Жюстина ее ждет. Пользуясь вспышкой особенно белой, особенно яркой ракеты, на миг озаряющей весь пляж, она машет подруге рукой.

И любуется зрелищем.

Дети, семьи, женщины под казуаринами, парни прямо перед ней на песке.

Мгновение ослепительной белизны.

И чернота.

Девять часов пятнадцать минут после полуночи

– Кристос, тебя тут спрашивают! У входа. Все хотят дать показания. Их человек пятнадцать, не меньше!

Морез в панике мечется по холлу отеля, не зная, куда кидаться; ему сейчас не легче, чем секьюрити, сдерживающему орду рвущихся на футбольное поле фанатов.

– Пусть подождут, я говорю по телефону… Чего они хотят?

– Говорю же, дать показания.

– Кто?

– Друзья Маню Нативеля. Они все вместе были на пляже.

– Что-то новое?

– Вряд ли. Просто изъявляют готовность, так сказать, сотрудничать с правосудием.

– Передай, что правосудие очень занято!

Кристос садится в шезлонг, решив как следует помариновать парней. Мало того, что придется объяснять всей родне, что убитый, славный пожарный-волонтер, был на самом деле насильником-извращенцем, так еще ломай голову, как сообщить обо всем друзьям…

Кристос утирает лоб. Влажная жара невыносима на солнце. Впервые с утра он чувствует себя грязным. Ему хочется передохнуть, освежиться, нырнуть в бассейн прямо в форме, чтобы вымыться, даже не раздеваясь, а потом лечь в шезлонг, обсохнуть и уснуть.

Увы, Морез никак не угомонится, машет руками, как мельница. И Ламба тоже. Они от него не отстанут. Кристос смотрит на приближающихся коллег сквозь полированное стекло пустого стакана.

Можно хотя бы ополоснуть рот остатками мохито. Пососать льдинку со вкусом лимона и мяты.

– Обстановка накаляется, Крис, – ноет Морез, – мы больше не можем удерживать дружков Маню Нативеля. Они узнали, что их приятеля замочили, и жаждут мести. Подозревают одну девчонку. Она весь вечер зажигала на пляже, а потом уединилась с ним в лагуне.

Кристос со вздохом встает.

«Когда эти шерифы тропиков узнают про изнасилование, – думает младший лейтенант, – наверняка умерят свой пыл».

Морез настаивает:

– Надо с ними поговорить, патрон. Они ждут в холле.

– Ладно, ладно, сейчас.

Кристос выходит к стойке портье. Его действительно ждут человек пятнадцать. У всех усталый вид, парни взвинчены, в глазах боль.

Разорванный круг.

Они быстро протрезвели.

Сплоченный клан.

Все примерно одного возраста. Все кафры, как Маню. Все спортсмены, как он. Большинство в одинаковых шортах, одинаковых каскетках, одинаковых кроссовках цветов спортивного клуба «Марсуен» из Сен-Лё.

Все одного поколения. Все из одной футбольной команды.

Победа на Кубке Франции – такое не забывается! И выход из первой лиги ноябрьским вечером 2000 года – это должно остаться в памяти навсегда.

В холле отеля нечем дышать из-за жары, а может, дело в парах алкоголя и слезах.

Все пятнадцать друзей без футболок, голые по пояс.

И у всех есть татуировка: два танцующих дельфина, символ клуба «Марсуен». Два дельфина, запечатленных между ключицей и правым плечом.

И дата, та самая дата их общего подвига.

11/11/2000.

Примечания

1

Меленг, Этьенн Марен (1808–1875) – французский актер и скульптор. – Здесь и далее примеч. перев. и ред., кроме случаев, оговоренных особо.

2

Эми Дадли (1532–1560), урожденная Эми Робсарт, первая жена Роберта Дадли, 1-го графа Лестера, фаворита английской королевы Елизаветы I, которых некоторые историки и до сих пор обвиняют в странной смерти Эми. «Король забавляется» – пьеса Виктора Гюго, была запрещена после первого же представления. Мадемуазель Марс (1779–1847) – французская актриса, играла на сцене «Комеди Франсез» 33 года.

3

Фюген, Мишель – французский композитор и певец. Его песня «Красивая история» (Une belle histoire, 1972) стала хитом, припев ее звучит так:

Это красивый роман,

Это красивая история,

Это роман одного дня.

Он возвращался к себе, туда, к туманам.

Она ехала на юг, на юг,

Они встретились на обочине.

4

Слово образовано от названия популярного курорта в Нормандии – Онфлёр.

5

Паньоль, Марсель (1895–1974) – известный французский драматург и кинорежиссер, первый деятель кинематографа, ставший членом Французской академии (1946).

6

Высшая нормальная (педагогическая) школа Парижа создана во время Французской революции, самое престижное высшее учебное заведение Франции. Среди ее выпускников Жан-Поль Сартр, Луи Пастер, Жак Деррида, Жорж Помпиду, Мишель Фуко и др.

7

Школа декоративно-прикладного искусства им. Буля – одно из самых престижных французских учебных заведений в области искусства и дизайна. Создана в 1886 г., носит имя прославленного краснодеревщика Людовика XIV Андре-Шарля Буля.

8

Жорж Брассенс (1921–1981) – французский поэт, композитор, автор и исполнитель песен. Тома Ферсен (наст. имя Франсуа Гонтар, р. 1963) – французский музыкант, композитор и исполнитель песен. Юбер-Феликс Тьефен (р. 1948) – французский поэт-сюрреалист, шансонье, композитор. Стефан Сансеверино (р. 1961) – французский певец неаполитанского происхождения, гитарист и автор песен.

9

Здесь и далее стихи в переводе М. Яснова.

10

По-французски улица звучит как Шанз-Элизе. Название происходит от Элизиума – «острова блаженных» в греческой мифологии, части подземного царства, обители душ героев-праведников.

11

Элизе (Elisee) – французское мужское имя от др.-евр. Элиша – «Бог – спасение».

12

Эркюль (Hercule) – так произносится по-французски имя Геркулес.

13

Картезианство – направление в истории философии, идеи которого восходят к Декарту. Для картезианства характерны скептицизм, рационализм, критика предшествующей схоластической философской традиции.

14

На пенсию во Франции выходят в 65 лет, но работники железнодорожной сферы могут оформить раннюю пенсию – уже в 55 лет.

15

Британская рок-группа, чью музыку относят к прогрессивному року. Образована Риком Дэвисом и Роджером Ходжсоном в 1969 г.

16

Nevermind – второй и самый коммерчески успешный альбом американской группы «Нирвана».

17

На обложке альбома Nevermind изображен плывущий под водой ребенок.

18

Act III – третий студийный альбом (1990) филиппино-американской метал-группы «Ангел смерти» (Death Angel).

19

Жиль Легардинье (р. 1965) – популярный французский писатель и сценарист, его прозвали создателем «книг для отличного настроения».

20

Имеется в виду песня Ги Беара с рефреном «Первый, кто сказал правду, должен быть казнен».

21

Франк Рибери (р. 1983) – французский футболист, полузащитник немецкого клуба «Бавария». Выступал за сборную Франции.

22

«Крэнберриз» (The Cranberries) – ирландская рок-группа, пик популярности пришелся на 1990-е. Одна из самых известных их песен – Zombie.

23

«Чудесная стена» (Wonderwall) – песня британской рок-группы «Оазис». Название происходит от одноименного фильма 1960-х и саундтрека к нему Wonderwall Music, написанного Дж. Харрисоном.

24

«Ты пойдешь моим путем!» (Are You Gonna Go My Way!) – альбом (1993) Ленни Кравица.

25

Альбом калифорнийской рок-группы «Ред Хот Чили Пепперз».

26

Onde sensuelle («Чувственная волна») – хит Матье Шедида (р. 1971), известного как – M-.

27

Имеется в виду знаменитый хит «Ветер перемен» (Wind of Change).

28

What’s going on! («В чем дело», англ.) – слова из песни What’s Up? («Что происходит?») калифорнийской рок-группы 4 Non Blondes.

29

Panini Foot – коллекция наклеек с фотографиями звезд футбола, посвященная чемпионату Франции по футболу сезона 1997–1998.

30

Франсис Лопес (1916–1995) – французский композитор, автор популярных песен и музыкальных комедий.

31

Жорж Гетари (1915–1997) – французский актер и певец, прославившийся исполнением ролей в музыкальных комедиях.

32

Оперетта Франсиса Лопеса.

33

Триллер режиссера и продюсера Барбе Шрёдера (1992).

34

«Стад Малерб Кан» – французский футбольный клуб, название получил в честь уроженца Кана Франсуа де Малерба (1555–1628), поэта и переводчика.

35

Вулканический цирк в Лез-От – гористой области острова Реюньон.

36

Французы из метрополии, живущие на острове Реюньон. – Примеч. автора. Слово образовано от французского les Oreilles – «уши», по поводу его происхождения бытует несколько версий, одна из них – французские колонизаторы якобы коллекционировали отрезанные уши рабов-туземцев.

37

Ричардсон, Джексон – французский гандболист. Был капитаном национальной сборной и в этом статусе нес флаг Франции на церемонии открытия XXVIII Олимпийских игр в Афинах в 2004 г. Флоран Димитри Пайет – французский футболист, правый полузащитник марсельского «Олимпика» и национальной сборной. Валери Бег (р. 1985) – «Мисс Франция» 2008 года.

38

Хирург-каторжник – растительноядная рыба, встречается по всему Индо-Тихоокеанскому региону.

39

Уроженец острова Реюньон африканского происхождения. – Примеч. автора.

40

Пассажирам на парижском вокзале Сен-Лазар не миновать необычный монумент – колонну из нескольких десятков циферблатов, нагроможденных друг на друга, – памятник французского скульптора Армана (1985) под названием «Время для всех».

41

Так называют на острове Реюньон мусульман индийского происхождения. – Примеч. автора.

42

Имеется в виду чемпионат острова Реюньон по футболу. – Примеч. автора.

43

Плавильный котел (англ.) – модель этнического развития пропагандировалась в американской культуре XX в.

44

Саванская конопля Реюньона. – Примеч. автора.

45

Национальное блюдо острова Реюньон из риса с пряностями. – Примеч. автора.

46

Пожилая особа. – Примеч. автора.

47

«Заснувший», endormi (фр.) – так называют цветных хамелеонов на острове Реюньон. – Примеч. автора.

48

Макатья – небольшой сладкий хлебец, похожий на бриошь, – традиционный продукт Реюньона.

49

Бородавчатка, или рыба-камень, – самая ядовитая и самая уродливая в мире морская рыба. Тело рыбы с очень ядовитыми шипами в спинном плавнике не имеет чешуи и усеяно множеством бугорков и выступов, придающих ей сходство с камнем. Селится бородавчатка вблизи коралловых рифов.

Content

Мишель Бюсси
Помнишь ли ты, Анаис?

Помнишь ли ты, Анаис?

1

Тринадцатью днями раньше 2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Нормандский шкаф

Вид с чердака

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Бегство в рай

Пляж Эрмитаж, Сен-Жиль-ле-Бен

Семь часов после полуночи

Три часа до полуночи

Восемь часов после полуночи

Час до полуночи

Восемь часов пятнадцать минут после полуночи

Тридцать минут до полуночи

Восемь часов сорок пять минут после полуночи

Пять минут до полуночи

Четыре минуты до полуночи

Три минуты до полуночи

Две минуты до полуночи

Одна минута до полуночи

Полночь

Девять часов после полуночи

Одна минута после полуночи

Девять часов пятнадцать минут после полуночи

Примечания