Даценко Александр Николаевич

Заклинание ветра

Александр Даценко

ЗАКЛИНАНИЕ ВЕТРА

Всем моим друзьям, живым и мертвым. Спасибо вам.

Глава 1

До Поля

Вчера был праздник Пасхи.

Вечером с младшим сыном ходили на речку. Она разлилась совсем уж очень. Льдин больше нет, есть мощное течение и люди с камерами в мобильных телефонах.

Малознакомые и совсем незнакомые встречные пытались налить водки. Проливали на землю и снова пытались.

Мужик в телогрейке и сапогах, белокурый, но с красным носом, словно бы с карикатурной картинки про колхоз семидесятых годов, вдруг закружился на одном месте и запричитал кликушей, что скоро война, но не у нас, что скоро ночь, но не у нас, и что всё наладится.

Потом еще неразборчиво про демократов, СССР и жену, которая жизни не даёт.

Так и сипел , пока не зазвонили колокола..

Утром оказалось, что двор по колено залит водою. Из подвала достали картоху. Опасаюсь за станцию, ту, что поднимает и качает из скважины, а не железнодорожную.

Набрал полную ванну про запас.

Погода хорошая, снег еще есть, в лесу - так и много.

Вода прибывает.

Всё наладится...

Но вода прибывает. Чаек нет, жаль, я бы их покормил кусками батона.

Они хватают хлеб на лету и устремляются.

Это интересное зрелище.

В какой-то момент понимаешь, что чувствуют европейцы, когда кормят беженцев.

И даже потом, когда чайки начинают загаживать пространство вокруг тебя, понимаешь.

Ты страдаешь во имя Добра. Ну коль скоро ты страдал – значит, избыл. Полноценный катарсис за батон и птичье дерьмо вокруг.

Можно продолжать жить.

Вы, наверное, уже поняли, что вода прибывает. Радует только, что по паре сантиметров в сутки.

Если они там, ниже, откроют плотины - вода спадёт.

Но они не открывают.

По нашей улице ходят слухи, мол, там, куда пойдёт вода из раскрытых плотин, тоже живут люди. Конечно, мы смеёмся над этими сказками. Но сила воздействия информационной атаки очень велика.

Настолько, что некоторые верят в существование жизни ниже плотин.

И что занимательно - я уже и сам изредка склоняюсь к такой мысли. Хотя, казалось бы, реальность должна быть сильнее. Не могут там жить люди - слишком далеко.

Плюс еще целая гидросистема – речка-водохранилище, и только потом какие-то люди ниже водохранилища.

По всем понятиям там вообще, возможно, оканчивается обитаемый мир. Откуда бы там быть живым законопослушным людям? Может быть, вода прольётся прямо в пустыню, что злит.

Так что плотины не открывают из внутренней ненависти к нам-реальным, непридуманным нам. И мы страдаем.

А всё от того, что правят человеконенавистники, которым лень приказать открыть плотины. Так часто бывает, и не только тут.

Тревожные слухи наполняют пространство от Лиссабона до Владивостока.

Лично мне они кажутся неправдоподобными. Есть вещи пострашнее фантазии Гёте.

Ну скажите, разве Тереза Мэй, Дерипаска, Трамп, Джонсон, Собянин, Дворкович, Белые каски, весь этот хоровод абсурда - разве они могут существовать?

Ну вы посмотрите, что о них пишут, это же абсолютно, совершенно и сугубо фоменковские персонажи.

Хватит уже, в самом-то деле.

Не отвлекайте мир от наших реальных бед - разлива небольшой реки Усманки.

Довольно уже фальшивых новостей.

Горшочек, не вари.

А еще я вспоминал детство. В детстве наводнение казалось приключением и хотелось в него. В детстве много чего хотелось. А потом оказалось, что всё не такое, как виделось. Например , чтобы помогать индейцам нужно строить казино, а не предупреждать о засадах, а чтобы помогать индийцам, нужно покупать их товары, а не возить им винтовки на подводном корабле «Наутилус». Или вот про негров ещё... хотя ладно.

Детство. Далеко отсюда. Наверное так даже лучше, что в другом месте. Каждый день видеть как мир меняется, стареет и становится другим, наверное, тяжело?

А было когда-то..

Хотя бы вот так...

Наш Двор

Если на лёгких ногах промчаться по крупной и разноцветной гальке, зачем-то утопленной в сером бетоне ступеней и, выскочив из подъезда, не останавливаться, бежать дальше вдоль нашего двухэтажного дома за дощатые сараи, то можно увидеть бухту, фрегат у старого скрипучего причала, а за бухтой открытое море темно-синее, почти чёрное к вечеру. Паруса фрегата убраны, но точно известно - они лазоревые. А какие же еще? Чего зря быть такому красивому, певучему слову «лазоревые»? Наверное, и цвет хороший, вот бы посмотреть.

Борта корабля набраны из свежеобтёсанных досок. Воздух пахнет йодом, водорослями и сосновой смолой. А ещё вокруг шум волн, скрип мачт и крики чаек. Иногда урчание синего «Запорожца» дяди Юры Кругликова. Дядя Юра строгий, но он зубной врач, поэтому умеет разговаривать и с детьми, и с самыми глупыми взрослыми. Справа за лобовым стеклом у автомобиля небольшая ретушированная фотография - портрет Сталина. «Запорожец» не вовремя выехал из гаража и стоит на причале. Стоит, тарахтит мотором, но вид не портит, и пираты, словно на подбор, в потертых кепках-восьмиклинках, легко его обходят. Пираты всерьёз заняты - таскают в закрома картошку нового урожая. Картошка насыпана в огромные, даже с виду неподъемные джутовые мешки - чувалы.

Пиратам приходится иногда остановиться, чтобы передохнуть. Тогда они курят папиросы с заломанными гильзами и украдкою пьют портвейн номер 33 из бутылки-огнетушителя. Выпивают за раз по половине граненого стакана, вытирают рукавами усы, вкусно ухают. Вина огромное количество - целых три бутылки стоят в тени сарая прикрытые телогрейкой.

За причалом - линия береговой обороны, грамотно эшелонированная и мощная, куда там линии Мажино. С заглубленными казематами, ДОТами, траншеями, блиндажами. Невероятно укреплённая, нерушимая и последняя. Впрочем, почему только береговой? Позиции окружают весь наш дом. Дом старый, двухэтажный. У него есть собственное имя. Шанхай - называют его взрослые.

Сейчас никто не атакует наши окопы, но мы готовы. Мы бы и жили мирно, но опять грохочет в небесах канонада далеких сражений. Пока не у нас, а в соседнем дворе...

Там линия обороны слабая, никчёмная линия обороны, потому что в соседнем дворе никто не сгружал автокраном «Ивановец» бетонные конструкции. А у нас сгружали.

- А для чего это все сюда привезли?

- Для чего-то...

А мы знаем, для чего.

В потерне ДОТа сидит Серёга Самоделкин и выжигает увеличительным стеклом на спинке скамейки слово «дура». Буква «а» не получается, и он аж высунул язык от усердия - старается завернуть виляющий хвостик у этой нелепой буквы, но сам плохо понимает, куда именно надо завернуть, и потому нервничает, а хвостик буквы всё дальше и дальше убегает в сторону ангаров.

Чуть дальше за огородами, сразу за кустами вкуснючего шиповника, пустырь и вечная стройка. Старостройка.

Под ней, в подземных многоярусных тоннелях, располагаются космические силы нашего двора. Крейсер - люлька от мотоцикла «Урал», боты - две старые покрышки от «Кировца» и огромный ударный линкор - настоящий остов автомобиля «Победа», со стёклами и мотором.

В нашем дворе есть всё, что вообще существует в мире. Точнее, всё, о чём мы уже успели узнать. И мотоцикл, и милиционер Паша со второго этажа, и бордюры, и даже цыгане. Судья, военком, пенсионеры. А еще три добрые бродячие собаки, без счёту стремительных кошек, заросли гигантского ревеня под окнами и старая новогодняя ёлка, которая несколько лет торчит из ревеня, словно скелет календаря.

Посреди двора стоим мы.

Нас восемь. Вообще-то девять, но Серёгу родители «загнали». Так мы говорим – «загнали», это означает выдернули в свой мир. Опасный и чужой, не наш, взрослый, неизбежный.

Но мы не боимся. Мы столько знаем, столько пережили, - и войны, и самое главное - мир. Отыскали Эльдорадо, спасли Скотта, видели Атлантиду в темной толще океанской воды. Красные пески Марса хранят отпечатки наших кед, а в реках Венеры потеряно немало крючков на коварных подводных корягах.

Чернобокие, хищные имперские дромоны несли нас душной тропической ночью в десант на Александрию. Отсвечивали в сером свете Луны бликами смертей наконечники контарионов. Мы соль земли, надежда и опора, не солжём, не предадим, не отступим.

Поэтому и не боимся взрослого мира. Просто жаль, что Серёга не сможет сегодня охотиться на китов. Но гарпун он нам оставил. Хороший гарпун, ни у кого такого нет. Из лёгкого и прочного алюминиевого уголка. Тусклое серебро, серебро...

Чего бояться?

Ну чего?

Слаба эта их взрослая жизнь, слаба.

Да послушай - слышно же...

- Серёгааааааа, выходиииииии...

А на старых фотографиях, на которых все ещё живы - ничего не меняется.

Бездомные в обнимку с олигархами, новая тельняшка у Петьки, одна большая страна, и всё - впереди.

Мертвые подают отвёртки живым, спившиеся разливают лимонад на дне рождения калеки, а пропавший без вести дурашливо пристраивает рожки из растопыренных пальцев к голове серьёзного, как учитель географии, но волосатого, как хиппи, политолога-идиота.

Подумать только, она уже полковник....

Просто я знаю, где мы просчитались.

Сколько осталось до двухтысячного года?

А сколько лет нам будет в двухтысячном году?

А кем мы станем в двухтысячном году?

Столько дел... управлять погодой, пасти китов, осваивать Венеру.

Строить города на Луне, посёлки на дне океанов. Думать, дышать, идти по миру, который стал в сто, в тысячу раз больше, как по своему собственному.

Мир открытий, мир превращения мечтаний в реальность, мир балов в кипении цветущей сирени, расставаний и встреч.

Человеку всегда есть чего хотеть, и что делать.

Всегда.

Столько задач. Столько смыслов.

Так нужно. Никто , кроме нас, не сделает все эти дела, а без них никак. Без них край. Даже и не думайте. Зачем тогда всё?

Чтобы воровать, брать кредиты?

Жрать, жрать, жрать... чтобы вокруг подыхали люди, а ты только отворачивался и брёл к успеху?

Чтобы целые города стирали с лица земли? Чтобы людей забивали насмерть ради денег? Чтобы женщины и девочки становились проститутками? Чтобы войны меж своими?! Перечислять - не перечислить...

Чтобы жить так, как мы жили все эти годы?

Да нет же.

Не может быть.

Ну не может же быть.

Это неправильно, не так.

Сбылось самое невозможное и страшное.

Даже снов таких не бывает.

Кровь, смерть, крушение уклада жизни. Торжество самого гадкого, что только оставалось в нас. Отречение, предательство и снова кровь.

Излечились от головной боли отрубанием головы. Ни хрена не видим, не слышим, но куда-то утекает капитал. Долго мы так простоим, с фонтаном вместо головы?

Для чего всё это? Почему?

Понял где мы просчитались.

Вот здесь: «Сколько нам всем будет в двухтысячном году?»

- «Если бы я знал. Он ведь так и не наступил».

Слышите?

Он не наступил.

И где-то мы живём так , как должны были жить. А тут - просто непутевые дубли. Где-то есть ещё Страна, та, где все мы были живы...

Самое смешное, что и лодка, и высокие болотные сапоги отрезаны от меня ледяною водою. Лежат себе во времянке. Глубина уже по грудь, так что вряд ли я стану их извлекать в текущий поливочный период.

А ещё более смешно - что я прекрасно обхожусь и без них.

Вот только вода ледяная, и на глазу вскочил ячмень.

Но это ничего.

У алжирского бея и вовсе под носом шишка.

Вода остановилась. А вот ещё: я подумал, что если прибывает вода, это не так страшно, как если бы прибывала земля. Потому что трудно идти в земле по колено, разрезая её протяжными шагами.

И ещё потому, что в земле хоронят. Прибывание земли - это похоже на похороны.

И прибывание воды тоже, но неявно, то есть совсем не похоже, разве что в том редком случае, когда вы смотрите на затопление одетым в тельняшку, сидя на большом куске парусины и катая ногою пушечное ядро. В руках у вас катушка суровых ниток с воткнутой в них огромной цыганской иглой, а вокруг стоят друзья-моряки с кружками, наполненными ромом.

Вот тогда - да.

Вот тогда страшновато.

Говорят, вчера правительство примерно так и выглядело в телевизоре.

Но вода остановилась и стоит одним уровнем. В ней, прозрачной, кстати, ведут неспешную жизнь жуки-плавунцы, планируют своё блестящее будущее важные, сытые и словно бы лакированные лягушки, неловко проплывают по срочным подводным делам горбатые тритончики.

Залитые деревья дали листья.

И те и другие не знают, что вода уйдёт, но все равно живут и борются за свои жизни.

А я знаю, что вода уйдёт, но не знаю, выживут ли деревья теперь, а тритоны потом.

В некотором смысле я похож на Бога, который так же вот создал жизнь и законы развития вселенной и не вмешивается.

А я спешу по своим важным делам на другой край Ойкумены и даже не догадываюсь, что она пересохнет.

Кто-то выживет.

И теперь, и потом.

Всем хватит.

Разговаривали с прохожим о причастиях.

Вероятно раньше, при другом ритме жизни, причастия и тексты с ними воспринимались лучше.

И тут я вспомнил о книгах с ятями и ерами.

Яти , еры, и прочие i сразу успокаивают чтение.

Почему-то перестаёшь нестись по тексту, как оголтелый, не глядя на красоты.

Ритмику навязывают, не иначе.

И самое странное даже не то, что навязывают успешно, а то, что объём информации видится бóльшим, усваивается лучше.

Всё, что автор хотел рассказать в книге, понимается и видится лучше.

А ведь формально - буквы явно лишние.

И ещё странность: когда я печатаю - делаю массу ошибок, а потом частично исправляю. Подумалось: а может, от того делаю ошибки, что стараюсь печатать на пределе скорости? С тех самых пор, когда печатать было трудно и хотелось сделать это побыстрее?

Этот текст я старался печатать среднеторопливо.

В результате он появился на свет даже быстрее, чем если бы я старался печатать как можно быстрее.

Странные вещи осознаю на склоне лет. Наверное, потому, что слишком долго разгонялся.

И ещё - интересно было бы прочесть небольшой отрывок из текстов самого нелепого автора всех времен и народов, Чернышевского. А вдруг он в старостильной грамматике сверххорош?

Вот так-то, вода уходит же.. посреди двора островок.

И ветер носится над водами...

Глава 2

Поле

В этом году будет Камчатка.

Просто уже нет сил терпеть. Хоть и небольшие деньги, но, Бог даст, хорошими окажутся люди и работа.

Если всё будет нормально, в мае туда. А летать все страшнее, между прочим.

Сегодня закончил проходить медкомиссию. Цены, конечно, что те сосиски по рубль двадцать – «однако!».

Не желает Черноземье отпускать своего жителя в края вулканов и прохлады.

Запуганная «рыжимом» врач-терапевт заламывала полные руки над моим УЗИ печени и ФГС. Потом пыталась заломать руки мне, а я кричал, выпучив глаза, что всё это в прошлом, в далёком прошлом.

А потом как-то утряслось.

Потому, что я отправился посетовать на жизненные обстоятельства к симпатичной главной, и она вошла в моё положение.

По-настоящему красивые женщины никогда не капризны и всегда умны каким-то удивительно глубоким умом.

А по здоровью... ничего не нашли страшного или чего не нашли бы ранее. «А я всё пью и пью.. а мне всё хуже и хуже». Это старость.

Теперь вот буду ждать команды на вылет.

В предстоящей поездке самое тяжёлое - дорога.

Неизвестно, как и отчего зародилась во мне боязнь летать на самолётах, но она уже сейчас даёт о себе знать.

Отчетливо помню времена, когда полёт радовал, и я предпочитал его любому другому способу перемещения в пространстве, даже по лестницам в школе и университете практически летал. А во снах нередко летаю до сих пор, но невысоко уже. В какой-то момент пропала вера в надежность техники.

В девяностые. Теперь вообще страшно - почти все лайнеры на дальних линиях, бывшие в долгом употреблении среди чужих небес, прослужили какие-то огромные сроки.

Разум пробуждает гормоны страха и бросает их в атаку. А те, весёлые и разудалые, словно викинги во время налёта на стационарный лупанарий, вытворяют с моими чувствами нечто ещё более безнравственное, чем вообще возможно.

Раньше удавалось обмануть эти гормоны крепким алкоголем сорта «за любые деньги». Алкоголь гонялся за частичками адреналина, настигал и уничтожал на месте. Там, внутри, некогда было бояться. Шла битва за выживание.

Тогда я прилетал к месту назначения трезвый и просветлённый, причём даже перегар испускал благоуханный. И жилось потом с уверенностью в завтрашнем дне.

Нынче же все сложнее. Злые люди захватили наш город и не дают нам смотреть картины. Девять часов ужаса. Однажды попробовал выпить две таблетки снотворного, летел на Чукотку и думал, что захочу спать.

Захотел.

Я очень захотел спать.

Сильно-пресильно.

Но не смог заснуть от страха.

Гормоны, ответственные за ужасы и боязни, насмехались надо мною, делали ставки на выдержат или нет подлокотники кресла при смене характера звука турбин. Подлокотники выдержали, но странное ощущение сильного желания сна и невозможности заснуть от страха до сих пор вызывает во мне нервные смешки при виде летательных аппаратов размером больше козы. Даже в небе. Даже на фото. И постоянно в голове кто-то рассказывает с интонациями преподавателя древний анекдот про лечение кашля пургеном.

Не то нехорошо, что далеко - нехорошо, что самолётом.

Надежда только на неумолимое течение времени да на интерес Бога ко мне живому. Я еще смогу стать лучше, Господи, мне еще не пора. Вот увидишь. И не смешно вовсе. А работодатели - святые люди, взяли мне билет до Москвы - на самолёт. До Петропавловска - понятно, но до Москвы?

Наверное, в качестве разминки.

Святая простота, как говорил один великий, но не слишком счастливый в итоге мыслитель.

Эх, гормоны мои... Каждый из них сейчас ждёт послезавтра.

Очень похоже, что я стал обычным человеком - устаю, болею, боюсь ерунды, и ещё, срам сказать, куда то исчезли постоянные фоновые мысли о женщинах. Точнее, иногда исчезают.

Получается, не понимал, что так не у всех?

Есть и хорошие новости.

Видел сегодня в «Магните» «Агдам».

Добрый же знак... «Ни хрена себе», - сказал я...

- «Да, - ответила бутылка. – Да», - и усмехнулась.

19-21 мая

Аэропорт Воронежа оказался полон разноцветной англоговорящей народностью. Но это в зале отлёта. Отдельно стоит огромная очередь на отдых в Турцию. Торжество среднего класса. Да-да, всё, как мы любим. Ожирение, тяжелые взгляды даже у детей, ругань и тягучая жара.

А самолёт оказался новым.

Аэрофлот. Лететь пятьдесят минут. Но полтора часа ждали, пока заберут человека, которому стало плохо, и его багаж.

Интересна причинно-следственная связь. Я нервничал, искал и находил знаки. Вот, мол, стало плохо, его сняли, а все потом упали и погибли.

Нет, не боялся.

Странно.

В Шереметьево встретил друг по имени Павел.

Привёз подземным фуникулёром в другой терминал. В пути мне объяснили, что «Аэрофлот» - это здорово. Новые машины, отличные экипажи.

На аэродроме уже перед посадкою вспомнил, как мы около суток шли в шторм на малюсеньком кораблике по Берингову морю. Боюсь самолётов, потому что без шансов. А тогда, в море? Были бы шансы при температуре воды плюс четыре? Ой, вряд ли.

До Петропавловска вез огромный «Боинг-777». С собственным именем «Михаил Булгаков».

Лететь на таком не страшно. Но долго...

О чём думаешь, когда летишь высоко-высоко?

А вот о чём...

Люди живут посреди большого, невероятно разного мира, но отношение к нему можно охарактеризовать, как всеобщую подмену понятий и здравого смысла оправданиями в виде придуманного права собственности и господства.

Меж тем неверно говорить «это наша река», или «наши поля». Правильно было бы : «мы этой реки», «мы этих полей». Скорее всего, именно так и обстояло, пока люди не придумали идеологию.

Кстати, я и в полёте не пропустил Реку. Сфотографировал Енисей где-то в среднем течении. А вот монетку кинуть - никак. Увы.

Севернее Якутска самолёт немного доворачивает от полярного круга восточнее, прямо на Петропавловск-Камчатский.

Тут, в небе, уже утро. Сейчас принесут завтрак. Меж тем в Москве около двадцати двух часов. В пути ещё часа три.

А вообще «Аэрофлот» снова лучший. Как в моём детстве.

Как все в обратную крутанулось. Или круг сделало.

Под крылом хребет Арга-тас. Места моего первого настоящего поля.

Приземление, долгий выдох. Петропавловск. Заснеженный вулкан и вой собак из багажа.

Собак перевозят в клетках. Огромные маламуты с синими глазами. Выражение морд - словно второй раз родились. Воют на выдаче.

В этих звуках и счастье, и возмущение, и непонимание причин всего этого ужаса.

Далее всё бегом-бегом. Сон – автобус - шесть часов езды и село Майское - вертолёт – вулканы - Кумроч.

Долетели до участка. Только трубы торчат из снега.

Метров пять-шесть. Откопали домики.

24 мая

Первое землетрясение. Слабенькое, но продолжительное.

Свежие, по сравнению с теми местами, где мне уже довелось работать, особенности Камчатки заключаются не в количестве снега или в необычности ландшафта, нет.

Тут тёплая земля.

То есть под слоем снега незамёрзшая земля. И нет вечной мерзлоты. Хотя в голове прочно, на уровне доопытном сидит: такие виды непременно с вечной мерзлотой.

А ещё свежий пепел. Совсем рядом и Толбачик, и Ключевская сопка. Иногда воздух вдруг начинает скрипеть на зубах.

Никогда ещё не видел столько свежих лавововых потоков.

Ну как — свежих: не вчерашних, конечно, но почти невыветрелых.

Почва тоже из пепла, жирная, словно чернозём, тонкая, как лёсс.

25 мая

Итак, Камчатка — это вот тут.

Стоит только проснуться, выбраться из сугроба да осмотреться по сторонам.

Небольшое ущелье, невысокие острые пики и огромное количество снега. Белого и синеватого. Он твёрдый, потому что слежавшийся, и тает по краям и сверху. Вода проникает вовнутрь, и снег всё больше становится льдом. Иногда просто льдом, иногда почти что. Отдельностей в виде столбиков или лезвий пока не наблюдал.

В самих пластах снегов идут какие-то тектонические процессы. Выражаются эти процессы в появлении разломов, сбросов, надвигов. Как-то под утро, когда немного землестрясло, я увидел даже некое ледяное подобие тектонической плиты. Она совершенно наглядно пыталась по ослабленной зоне подлезть под деревянный сортир на два посадочных места и устроить самую настоящую субдукцию[1] .

На счастье у меня в руках случайно, оказался томик авторства В.В. Белоусова[2]. И плита исчезла, стоило только взглянуть на обложку. До сих пор я скромно полагаю, что избавил участок от катастрофы. Точнее от запуска теоретизации, что всегда сопровождается разливом субстанций и крушением так необходимых в быту сортиров. Вы уже догадались — я о неомобилизме[3], будь то мобилизм в голове отдельного человека, или плейттектоника как парадигма подавляющего большинства научного сообщества. И напротив, если вам удается противостоять тектонике плит — всё в окружающем мире будет упорядочено, и вы всегда сможете отличить отхожее место от зала приемов или пиршеств. Или от библиотеки, если это, конечно, всё ещё имеет какое-то значение.

Про почву я уже писал: с виду чернозём, а по сути — пепел и органика.

Из растительности — полуметровой высоты ольховник, ну, и рододендрон. Который — вечнозелёный, однако пейзаж меняет слабо.

Когда стоит непогода, небо срастается с горами и снегом вокруг, мир сужается до размеров небольшой сферы, в которой едва видны ориентиры, а вовне всё скрыто и стремится в бесконечность. Прямо тебе модель времени перемен.

В погожие дни чёток контраст очень синего неба с белизной облаков, черных пятен скал, земли и сугробов. Климат не слишком мягок, поэтому в высоту заносы примерно четыре-шесть метров в среднем.

Белое, синее и чёрное.

Но никаких ассоциаций с Эстонией, кроме мимолётной мысли о том, что сюда можно заселить всех, кто там проживает с паспортами граждан. Хороший план — ведь там никто не заметит пропажи, а здесь их никогда не найдут.

На участке две подрядные организации. Наша обеспечивает геологию, вторая — быт и бурение. В связи с таким положением дел нет доступа к продуктам и дровам. Дров вообще нет, кстати говоря, и взять пока негде. Но спешу вас успокоить — мои запасы продуктов и дров растут.

Вообще быт тут не столько скромный, сколько одинаковый. Непременно приложу все усилия, чтобы разнообразить его.

Люди же, как и везде, в сущности — неплохие. И всего-то человек сорок. Из них нашей организации принадлежат пятнадцать.

Ситуация, когда две трети населения участка не общаются с оставшейся третью, представляется мне ненормальною. Потому как тут не Москва и даже не Мехико. Но впечатления от общения такие же, что и от общения на лестничной клетке многоэтажки для подпольных миллионеров средней руки где-нибудь в Митине.

И ещё поблизости по ночам бродит геофизик. И вострит свои каротажные инструменты. Мне пока мало кто верит, но я даже не сомневаюсь — бродит, поскольку ни с чем не спутать скрежет железных зубных коронок о выветрелый базальт.

Вот пока и всё, что я успел увидеть.

26 мая

Иногда отчетливо понимаю, что не смогу написать книгу. Часто читаю отличные тексты на тему творчества. Тексты написаны людьми с литературным или филологическим образованием. Я осознаю, что совершенно не представляю себе правил, по которым должны делаться добротные произведения. И то сказать, те законы написания, что стали для меня откровением, на самом деле — азы.

Мир захвачен дилетантами. А должен бы — специалистами. Страшно писать книгу — ведь теперь это выглядит в моём сознании как, к примеру, если бы я взялся провести операцию по удалению гланд или настроить рояль. Не разместить на природе, а настроить.

Всем на свете должны заниматься профессионалы. Ведь откуда мне знать, что в одном предложении не должно быть слов, начинающихся с одинаковых букв? Что причастия отравляют текст, а деепричастия превращают его в заклинание вызова неумелых бесов с асфоделевых лугов. Ну скажите, разве я смогу правильно написать первую фразу повести? Чтобы захватила она читательский разум за интерес и бросила в логичную стройность безупречного текста, в захватывающее переживание удивительной истории? Люди ведь учатся такому по пять лет, а некоторые и всю жизнь. Куда уж мне.

От этих осознаний я и рифмовать стал опасаться. Когда-то мои хрупкие, самодельные устои словесности рухнули от открытия — оказывается, глагольные рифмы неприемлемы, это дурной тон. Страшный удар, но я с ним справился. Зарёкся и перестал. Потянулся в копилку ноосферы за ассонансными рифмами. Не дотянулся. Но осознал, что впереди непостижимые бездны.

Я-то ладно. А вот представьте сложности выбора жены молодым человеком? Вы понимаете, какими именно дипломами и опытом она должна обладать? И нечего смеяться, не только. Она должна быть профессиональным кулинаром, уборщицей, швеёй и психологом. Это навскидку, так сказать, в первом приближении. Мужей тоже касается, кстати.

Могут ли родители воспитывать детей, не получив педагогического образования?

Имеют ли право дачники выращивать овощи, не получив образования агронома?

И так далее.

Наверное (в смысле — наверняка), у всякого принципа есть границы. Они определяются сочетанием целесообразности и возможностей. А контролируются мерой ответственности.

Именно мера ответственности не даёт играм дилетантов стать смертельно опасными.

Но ведь это касается далеко не всех сторон нашей жизни. Да, нельзя — пилотом, но можно — художником.

Конечно, золото может намыть любой, для этого не нужно быть профессионалом, геологом, горным мастером. Надо немного подучиться и работать. Речь ведь не о промышленных масштабах. И что вам будет до мечты геолога открыть месторождение?

Что мне до мечты профессионалов стать литератором с мировым именем?

Когда я готовлю еду или закуску для себя и друзей, друзья не проверяют, есть ли у меня диплом повара, не изучают мой славный трудовой путь в кулинарии. Зачем это им? Не конкурс высоких котлет, или как там принято говорить о подобных мероприятиях. Я не стремлюсь к вершинам кулинарии. И когда начну писать книгу, то буду писать её не в расчёте на всемирную или даже региональную славу. Не моя профессия. Стану писать так же, как готовлю для друзей шашлык. Поедим-выпьем и поговорим о способах маринования мяса, о выборе лучших углей, о соли, о помидорах, о луке с уксусом , о королях и капусте. Приготовлю хорошо — будет здорово, приготовлю плохо — давиться никто не станет.

Друзья же.

И не вина любителей, что их издают, что тиражи большие. Таково сочетание целесообразности и возможностей.

Да и вообще — раз вас так много, профессионалов пера с образованием в области литературы и языкознания, то отчего вы не пишете книги? А если пишете, то отчего их не знают? Почему за всех вас отдувается один только фантаст, писатеь Дивов ?

«Где вы были все эти годы? Довольны ли вы собою?».

Напишу, а там хоть камыш не шуми….

28 мая

Какие новости доходят до меня? Доходят всякие, но все не остаются.

Это странно, но странность компенсировало известие о том, что какая-то Дана Борисова сделала подтяжку кожи на коленках. Затем в ленте замелькали пограничники, а значит, для меня очередная дата. Двадцать четыре года назад я познакомился со своей женой. Мы общались в компании, танцевали, а потом она от меня убежала. Я был настолько поражён, что отыскал её через какое-то время и женился. В Питере прошёл парад слонов и подорожал бензин. Причём бензин подорожал по всей стране. Дорого нам обходятся подобные парады. А ещё к Путину приезжал французский президент и, наевшись до отвала простой русской еды, много обещал, сыто цыкая зубом. Его супруга, преклонных лет нимфетка, умилялась буквально до слёз на глазах великолепной игрой Макрона во взрослого. В Крыму насильно заселённый туда мой товарищ Шматков не знает названий кустарников и трав, зато на полуострове всё цветёт.

У нас начали бурение, и уже завтра привезут первые десятки метров керна.

А еще я вспоминал о Карфагене, Гаргантюа и шапке-шапероне, но это уже совсем безотносительно реальности. Вот такие новости пришли и остались со мною.

Выборы — это абсолютная монархия торгашей того или иного толка. И ничего более.

Нынче любая власть — от денег.

30 мая

У нас прекрасное солнечное утро. Снег еще вполне терпимо сверкает. Немного погодя ускоренными темпами начнётся загорание морды лица. Горы тут остроголовые, ущелья глубокие, прорезные. Но заснеженные пейзажи уже подутомили — слишком медленно садятся снежные пласты, всё им нипочём, дождь, солнце. Говорят, в прошлом году присыпало пеплом и всё растаяло браво, быстро и шумно. В этом году извержений нет. Даже на разрезе снега не видать.

А ещё я отчего-то вспомнил, как много лет тому назад пугал девушку, что храплю, но если не сплю — такой проблемы нет. Мы так и не заснули тогда.

Было здорово.

31 мая

Первый медведь проснулся и выбрался на свет в трёхстах метрах выше по склону. А затем пошёл за перевал с видом несчастным, но независимым.

Кстати о медведях: лучший способ сохранить ягоды свежими — залить их водкою.

Разбил новый планшет. Старый маленький и сливается за час. Беда. Отдохнёте от меня.

Медведь проснулся, а я спать. С океана ревущий ветер по ущелью и дождь.

Темнеет.

Завтра лето. У меня оно начнётся раньше. Сорок лет тому назад ехал бы к дедушке. Запах солнца, пропитки для шпал, и я, высунувшийся со второй полки в открытое окно вагона. И всё впереди.

Лето.

Я и забыл, какое ты.

Почему-то это называлось «ехать к бабушке».

Не к деду, не в деревню.

К бабушке.

Запах креозота, ветер в открытое окно, и обязательно бесстрашно помахать из поезда красивым девчонкам — непременно попадутся, нужно только внимательно смотреть и ждать.

В дороге всё, как в жизни. Понимать надо.

А впереди три месяца воли.

Речка, пруды, степь, лес, кавуны, дыни, клубника, белый налив, работа на току, кони, череды, рыба и раки в мотне волока, сеансы кино в клубе, белое от жара солнце.

Тёплый хлеб, чёрное постное масло, крупная соль. Огромные жареные пирожки с картохой, вершок в глечике, мёд, сало, книжки, собранные где только можно, велосипед, друзья. Что ещё нужно, чтобы встретить взрослость?

Вот о чём говорят перестук колес и запах креозота.

Вот о чём.

О том, что не нужно отвечать на вопрос «Во сколько дома будешь?», о том, что не нужно каждый день ходить и слушать про гипотенузу, как она штурмовала Константинополь и денатурировалась в кислой среде.

Не нужно переживать ссоры родителей, не нужно ждать лета.

Оно уже настало.

Прямо сейчас.

Сегодня.

Не стану писать о том, как теперь.

Пусть все будут живы, и люди, и грузовики, пусть снова работает маленький дощатый магазинчик, в котором продавщица тетя Люба Закаблук.

Магазин, как пещера Аладдина — в нём есть вообще всё.

И как только умещается?

Всё — от мыла до шпротов и вил. Только хлеба почти нет,

его не покупают.

Пекут свой.

А на улице ещё и керосин отпускают по определенным дням и часам.

Сезам — откройся.

Стою в очереди за кузнецом, глазею по сторонам.

Тот сдаёт куриные яйца.

Каждое яйцо тетя Люба трясёт и смотрит на свет перед окном.

Я не спешу.

В руке бумажный рубль от деда, с пенсии. Он специально откладывает для меня и выдаёт время от времени. Кажется, даже немного стесняется этого.

Сейчас я куплю шоколадный плавленый сырок, лукум и ситро.

Сяду на велик и помчусь под гору— продолжать жить.

А впереди только хорошее.

Космос или подводный мир океана — я ещё не решил.

Всего-то и нужно— крутить педали.

Там впереди интересно и по настоящему.

Но сначала опять осень, гипотенуза, уроки и похорошевшие девчонки из класса. (Интересно, у кого из них сиськи вырастут больше?)

А вот потом уже космос.

Или Океан.

Или старенький домик, полный рухляди, больные суставы и монитор.

Счастье уже было, так получается.

Хорошо там, где нас уже нет.

По-настоящему хорошо.

Добра вам и тёплого ветра в спину.

Из прошлого которое все еще есть.

Тем и живы.

2 июня

Заработали сразу четыре буровые, и времени стало не хватать. Ощущения беды нет, но всё равно в голову лезут всякие переживательные мысли по поводу здоровья родных. Меняет, давит, перекручивает. Как это потом отразится, когда — поди знай.

О маме, о её здоровьи, о том, о старшем сыне, как младший сдаст экзамены и куда поступит. Опять я в поле, а сын поступает. В первый раз окончилось так себе.

Люди — это здорово. Если люди. Вот в чём суть. Очень остро это ощущаю тут, на Камчатке. Не потому, что сурово или серьезно, нет. Потому что имею возможность говорить с вами.

Как раньше. Отныне и всегда.

Дай вам Бог здоровья. Всем. Верующим и нет, пьяницам и трезвенникам, женщинам и мужчинам, умным и оболтусам, старым знакомым и новым. Всем-всем. Вы — часть моей жизни, как бы глупо это ни выглядело. Мы как будто спасаем друг друга от неумения знакомиться на улицах.

3 июня

Почти у каждой обособленной то ли жизненными обстоятельствами, то ли профессией, то ли в силу иных причин группы людей неминуемо, как зубы у ребёнка, появляется свой жаргон. Такой закон известен всем, кто занимался какой-либо работою не в одиночку. Своё арго есть и у филателистов, и у пожирателей ласточкиных гнёзд, и даже у депутатов. В русской золотодобыче сложилась своя система разговорных терминов, напоминающая депутатскую. Что, впрочем, неудивительно — и те, и другие добывают золото и блага. Причём если золотодобытчики ради наживы и чистогана, то депутаты, что общеизвестно, ради процветания электората. На первый взгляд может показаться странным, но всевозможных начальников, хозяев приисков и их присных работяги называли таким знакомым для многих наших сограждан словом «дух». Именно так — «дýхи». С конца XVIII века началось, как наименование начальства, а закончилось применением термина к солдату первого полугодия службы. Происхождение афганских духов несколько иное. Офисным работникам, вне всяких сомнений, будет интересно узнать, что «работать» старатели именовали «задолжаться». «Задолжался таскать ендовку», например. А почему задолжался, а не ввёл в долги духов — поди знай. Ендовка, кстати говоря, это ящик для переноски промываемого песка на промывку. До двух пудов вмещала. «Залóг» означало выбоину в породе, которую делают для облегчения дальнейшей отбойки. А в ломбардах и не знают. Находилось место и французскому языку. Когда-то отступавшие, да и наступавшие, одинаково галантные в этих двух состояниях французы, посетившие Россию с гнусными целями в 1812 году, обращались налево и направо «шер ами», то есть «дорогой друг». Бдительный русский народ напрямую связал эти слова с насилием, грабежами и прочими мерзопакостными явлениями и, не сходя с места в академию наук, породил термин «шаромыга». Проникло это романтичное определение и в старательское дело — так называли тех, кого сейчас принято именовать чёрными копателями или чёрными старателями. Людей, ведущих незаконный промысел драгоценного металла. А вот «однорушник» — это большой молоток для работы одною рукою. Странно, что «двурушник» в русском языке имеет оттенок непростой, обвинительный. А ведь по логике вещей так должен называться молоток для работы двумя руками. Скорее всего, работа молотком с двух рук беспощадна к пальцам напарника. Сами себя старатели именовали «голь да смоль». И золотарями. Да-да. А еще шестёрками, отчего шестёрками — не вем. Вот ещё любопытное название — щипок. Лом весом до пуда. Становится понятным, откуда такое уважение в криминальной среде к щипачам — ворам-карманникам. Попробуйте сами незаметно обчистить карманы попутчиков по мерчендайзингу, или коворкстайлфьютиклинингу с помощью шестнадцатикилограммового лома. Кстати, тут недавно спорили, как фомку правильно называть. Монтажка или монтировка. Так вот, правильно говорить выдерга (ещё называют выдрой). Как до сих пор в некоторых удалённых районах нашей богоспасаемой Отчизны. А ещё есть слово якýнька — это маленький ломик. Негнутая фомка. Вообще терминология сильно изменилась — определялись изменения не только механизацией работ, но и неоднократными коренными сломами всего образа жизни в нашей стране. Сейчас многие слова ушли, изменились, появились новые. Тем не менее в основе своей термины XVIII-XIX веков живут ещё в речи старателей. Впрочем, это касается и любви, и дружбы, и даже способности сопереживать. Тому, что живёт в нас, и никаким перестройкам, реформам и даже гаджетам не удается ничего с этим поделать.

4 июня

Опять забыл надеть в дорогу свои наручные часы. Который год так забываю. А когда вспоминаю — не успеваю найти. Просто обычай какой-то. В связи с полугибелью большого планшета фотографии затерялись в четырёх устройствах. А зайцы где-то есть, ещё найду, как времени будет поболе. А так фотать особо нечего — медведь вдали, заяц вблизи, снег, горы и ветер.

Мир без пластиковых бутылок. Большой дефицит тут. Искал сегодня сделать воронку, соляры залить — не нашёл. Для питья одна у меня есть.

Я богач.

Навалилось работы. Теперь надо войти в ритм. Ну, или куда там можно более одного раза? Вот в это и войти. Снегу ещё много, но там, где его уже нет, рвётся из грунта к небу что-то зелёное. Тепло, около десяти. Но по ночам минус. Всё, что запланировал, постараюсь написать.

5 июня

Я поделюсь с вами тайной.

Иногда мне кажется, что фразу о том, что «лучше не мечтать, потому как если сбудется, мало не покажется», придумал лично я на основании собственного жизненного опыта. Но это, конечно же, не так. Людей, кто выдумал эти слова — бесчисленное множество. И всегда, полагаю — в ста процентах случаев, уже после того, как случилась беда.

Неумелое мечтание — вот проблема. Лёгкость желаний и отсутствие предусмотрительности превращают нашу жизнь в кошмар. Выбор ветви развития мира, основанный на неверной, легкомысленной, непродуманной и непросчитанной просьбе к Богу является не меньшим грехом, нежели желание жены ближнего своего.

Да это же почти инстинкт, ляпнуть что-то вроде «хочу стать миллионером» — и получить «святые девяностые» с дичайшей инфляцией и миллионы на кармане для мелких покупок. И сразу после этого придумать фразу о том, что нельзя мечтать, ибо сбудется. Но уже поздно. Поздно, поздно. Это касается буквально всего.

Всё зло в мире от наших мимолетных мечтаний, произнесённых вслух. А хуже всего то, что мы ничему не учимся. Я мечтал неправильно слишком часто. Около пяти раз в жизни. Плюс-минус еще три раза.

Но нас ведь десятки миллионов. Мы создаём своими мечтами поля напряжений с дичайшими характеристиками. Мир просто коробит, и вся энергия уходит на рост миллиардов веток развития. На качество жизни в ветках энергии уже не хватает.

Если сказать проще, не умничая, то получится вот так — мы слишком искренне мечтали о подвигах на войне, нам хотелось другой, нескучной жизни, непредсказуемого будущего.

Мы всё это получили.

И да, некоторые реально владеют яхтами и миллиардами в СКВ. Помните, что такое СКВ? И баночное пиво себе может позволить любой, даже не владеющий яхтами. Да кому оно нужно? И вот это «да кому оно нужно?» относится буквально ко всем обстоятельствам новой, выпрошенной нами жизни.

Сколько ваших друзей закопали за эти годы не по причине старости?

Сколько людей, тех, с кем вы жили бок о бок, ушло в могилы прежде времени от болезней и голодухи?

Сколько городов перестало существовать, сколько сёл и деревень?

Стоило это того, чтобы мужественно-красиво идти с автоматом по мирному когда-то городу?

Стоило того, чтобы знать, как брать здания и засаживать на поворотах? Чтобы орать по пьяни пронзительные песни о войне?

Того, чтобы не знать, где взять денег, и идти брать их у коммерсов, понимая — счастья такие деньги не принесут?

Чтобы вернуться опять в мирную профессию и видеть, как она погибает?

Того, чтобы радоваться даже призрачному возрождению страны, маленьким шажочкам возвращения к прежнему?

Узаконенному воровству министров, глав корпораций, и неузаконенному воровству прочих?

Волне дерьма с экранов и радиоэфира?

Всем этим лотереям и банкам, всему жульничеству, что захлестнуло страну?

Я не это имел в виду, Господи!

Мы же сами об этом мечтали? Нет?

Так уточнять надо было, когда просили.

Я вот теперь уточняю и часто прошу об одном и том же, немногого прошу, чётко формулирую. От души. Но пока не сбывается. Хотя я учитываю почти всё.

Но вдруг это работает только пять раз плюс-минус три?

А мечты всегда исполняются. Главное — уметь мечтать.

Послушайте, мечтайте аккуратно, вы ведь не одни на белом свете.

6 июня

Бакланы явились. Лето началось. Баклан — это такой зверь, чайка-бургомистр, прилетает в горы на лето. Зимой прёт на север. Исключительной пищевой неприхотливости птиц. Только кофе на сгущённом молоке не приемлет. Тот оскорбляет бакланову тонкую натуру. Как-то хапнули у нас из открытой банки — три дня не прилетали, обижались. Устрашали издалека злыми высверками глаз и явно жалели о временах, когда были динозаврами.

И да, пошёл снег, осмотрелся и без лишних раздумий лёг на старый. Наверное, навигация открылась.

Ещё землетрясение было.

А вообще, сказать по чести, лучше бы не бакланы, а штук двести красивых и развратных женщин прилетели.

Я бы тогда смог хранить верность вопреки, а не потому что…

А у алжирского бея под самым носом шишка.

Когда дети открывали купальный сезон на реке Лене, они заходили в воду и приговаривали:

Бабка шла, шла, шла,

Пирожок нашла,

Села ( тут надо присесть — окунуться)

И опять пошла…

(тут все уже орут и брызгаются…)

Сейчас десять утра. В полдвенадцатого обед. Кормят вкусно, да.

Но это пока ещё. Одинаковый набор продуктов неизменно побеждает выдумку поваров, вопрос только во времени. Строго не хожу на завтрак. Вчера воздержался от ужина. Но съел половину батона с изюмом. Может лучше ну его, такое воздержание?

Давление скачет. И ладно бы именно так, но у меня сильные подозрения насчёт исправности тонометра. Наверное, поищу у кого-нибудь другой.

Постепенно прихожу в форму. Ящики с керном помогают. Худею. Есть у меня проверочный стандарт, ага. А весов нет.

Как всегда, хочется пустить время вспять. И там, дома, не тратить его попусту.

Хорошо быть умным раньше, как моя жена потом.

Что привнёс в мою жизнь отказ от сигарет и водки?

Хрен его знает — никаких чудесных преображений. Напротив, стал болеть. Сугубо после.

Хотя, может быть, просто совпадение.

На океан хочу, а дороги нет пока.

А ещё воспоминания. До тоски, отчего так? То ли от мистики какой-то, от страха смерти, но ведь мне жить и жить в здравом рассудке минимум лет тридцать. А может, удалённость пространства тянет за собою удалённость во времени? Не знаю, не первый раз ведь такое. Неужто достиг скорости света? Я говорил об этом как-то. В поезде времени. В старом купе с диванами и латунными блестяшками. И с попутчиком.

Интересный попался дядька. Пил шнапс, запивал пивом и ругал Айнштайна. Так и говорил — Айнштайн, швайнехуде… и ещё неразборчиво. Проклинал саботаж. Представился лучшим и любимым учеником Нильса Бора.

В общем, я тоже начал пить шнапс и запивать пивом. Но у меня всё равно получалось не так привычно и красиво, одним слитным движением, как у него. Тогда я под столиком стал выливать шнапс в пиво, а потом пить эту смесь. Мы сразу сравнялись и в привычности, и в изяществе.

Всегда можно найти замену любому обычаю любых туземцев — что немцев, что англичан, что хуту. Я утверждаю — у нас есть замена любому обычаю, включая женское обрезание, игру в футбол и гекатомбы. Женское обрезание — это когда мы в запое, игра в футбол — шикарно оплачиваемая священная обязанность тех, у кого не смогли самореализоваться отцы, а гекатомбу нам заменяет убийство вредителей опрыскиванием ради Урожая.

Тот немец в купе, он говорил мне об экспансии путем навязывания собственных ценностей. Что, мол, именно это определяет количество коллаборационистов, о качестве и речи быть не может. Но я его понял шире.

Я понял его вот так: если мы захотим подчинить себе хуту, мы должны вложиться в поставки спиртного, чтобы лишить их корней — женского обрезания. В США необходимо устроить голод, но раздать семена, и тогда им придётся уничтожать вредителей ради Урожая, а не народы ради Добра. Главное — не давать семена гигантских растений, потому что тогда мы опять породим биржевые пузыри. Всем английским футболистам десять лет платить миллионы без учёта их способности и умения играть.

Вот.

И тогда мы сможем быть ближе.

Идеальный план, он прекрасен даже в деталях.

Мы захватим мир.

Одно маленькое облачко омрачает небосклон, сияющий Успехом — Всё-таки у нас нет двух лет.

Одно непонятно, кто проделал все это с нами?

Говорю же — бакланы прилетели…

9 июня

У геодезиста есть одна сотая биткойна. Говорит, что разжился по случаю. Мы уверены, что продал Родину. Теперь часто обсуждаем курсы, рост и падения. И криптовалют и Родины, если вы именно это хотели спросить.

Всё чаще и чаще во время трудных переходов по горам, переноски ящиков с камнями, разбавления спирта снегом и даже во время приёма пищи люди интересуются у меня — что же такое криптовалюты? Точнее, что нам несут эти отношения с ключами, шифрами и всем прочим. Что делать, задают они вечный вопрос разночинцев, и уточняют: проклинать или призывать?

Как будто прогресс нуждается в проклятиях или призывах.

Души нуждаются в молитвах, а прогресс бездушен, но его прелесть в том, что шелухой отлетают старые владетели мира.

Попробую высказать свое мнение на простых примерах и сравнениях.

Мне неизвестно, сдерживали ли индейские государства ацтеков и инков появление монет как расчётной единицы. Но я точно знаю, что монет у них не было. Так и с криптовалютой. У кого-то есть, и он построит корабли. Ему станет выгодно строить. Да, из-за криптовалюты поменяются экономические смыслы выгодности.

А потом корабли отдадут командору Перри.

Тот покрасит их в чёрный цвет, словно богоборец холодильник, и придёт договариваться к тем, кто ограничил расчёты блокчейном.

К тем самым кто: «Как так-то, у каждого свободного гражданина оружие?! Небось, не при царизме живём!».

И договорится.

Командору Перри однажды уже удалось. И конкистадорам удалось.

Это только кажется, что корабли строят с неясными, возвышенными и кулинарными целями: сугубо перцу не хватает на Родине, или вообще корицы. На самом деле другая экономика диктует другую шкалу выгод и другую мораль. Вспомните, как и в кого люди изменились вокруг 1991 года в нашей стране.

В общем, придут чёрные корабли торговать, конкистадоры посмотреть, протестанты попросить индюшку, португальцы прицениться к невольникам по обе стороны Атлантики, немцы промаршировать, бельгийцы рубать конечности, даже курляндцы придут, просто потому, что все пошли.

А у нас только табак, сифилис, краска для лица, и дух носится над водами. Красивые какао-бобы вместо монет, деревянные мечи, зачатки футбола и потрясающей точности календарь. А еще Греф и Чубайс, что вырывают на пирамидах сердца у живых людей.

И всё, вспять не поворотить.

Грефы-то выживут. Судьба была добра к грефам. Но от этого они навсегда утратили способность быть добрее своей судьбы.

Личный кошелёк есть личный кошелёк, даже если это отдельная квартира для денег, или мудрёное электронное, в котором спутались своя и государственная шерсть.

Шерсть и есть, шо.

Уловили аналогию?

Дорийцы перешли на железо, и не важно, что так кого-то несколько раз кинули на слитки — сами слитки в этом не виноваты. Принцип «железо сильнее меди» не отменяется мошенничеством. Вы вообще слыхали про «тёмные века» в послеахейской древней Греции? А знаете, почему не слыхали? Да потому что там вообще ничего не происходило. Базилевсы делили коз и прятались от дорийцев, а в результате стали илотами. Бронза — это хорошо, но дорийцы рядом.

Вот что я думаю о криптовалютах и свободном обороте оружия. А если еще к штыку приравнять перо, то пуля — дура, несомненно. Кстати, «перо» — это ведь и есть нож, не правда ли?

Странные у нас получаются диалоги. В форме монолога, словно разговор в инквизиции. Да, не столько, сколько приписывают, да, гуманнее, да, разная инквизиция.

А если лично тебя?

Не сто из ста тысяч, а одного, хорошая статистика, отличная просто, но этот один — ты.

А как же, ведь почти у всех мелькала мысль о победе в лотерее, даже не спорьте, если скажете, что не мелькала — это потому что вы или забыли свое детство, или лукавите и придираетесь к определениям. Из канцелярии президента написали, что нужно просить о помиловании. Лотерея? Даже и не знаю.

Места тут удивительные. Снег хлопьями ложится на землю и тут же превращается в пар. Земля тёплая.

10 июня

В четыре утра загорелся чайник. Откопали щиток, восстановили связь. Только закончили — дров нет. Так что копали. Новый снег ничего, старый тяжко.

Устаю. Хорошая усталость. Другая. Правильная, что ли? Надоели резиновые сапоги и снег. Хорошая у меня работа. То вечная поздняя осень, то вечная ранняя весна. Думаю, следующим станет вечное лето, знаете — экватор и вот всё это.

Снег идёт. Засыпало тарелку и не было связи. Сантиметров сорок за ночь. И весь день шёл. Температура плюс пять, земля тёплая и снег валит. Пар, вода, ручьи, сугробы и неясные перспективы.

Словно бы ты в бидоне с брагой.

Саня воевал со снегом за порядок. Ничья.

Саня геолог.

У него нет половины указательного пальца, зато почти полностью седая шевелюра.

Там, на материке беременная жена, её уже положили в роддом, и Саня немного нервничает.

Одна дочь уже есть, но как очень уж часто случается — от другой жены.

От бывшей.

Жестокое слово «бывшая».

И вообще, и рядом со словом «жена».

Уж я-то знаю.

На самом деле откуда нам понять, как и отчего люди не уживались в сумасшедшем течении жизни. Мы и про себя-то толком не знаем, кто виноват в разводах и неудачах (хотя это я сам) — чего уж задумываться о других.

А Саня и не задумывается, просто ждёт девочку.

Я сказал, что будет мальчик, и мне показалось — оживил в его глазах надежду.

Сам он из Олёкминска, и постоянно злится, когда я говорю «Якутия» с ударением на «и». Это привычка, что с ней поделать?

Очень переживал за Овечкина и «Вашингтон Кэпиталс» в кубке Стенли, что стало поводом для многочисленных шуток, но не проблемой — сам не дурак пошутить.

Сюда пришёл из инженерки. Инженерная геология.

Большой опыт у человека. Но работу по той специальности не нашёл.

— Я им писал и писал, звонил и звонил, а они мне: «Вы не устраиваете нашу компанию». — «Да почему не устраиваю-то?!» — «Просто не устраиваете…»

— Представляешь? И так раз десять, а потом я спросил: «Кто у вас главный геолог?» Мне говорят: «Низовский…» И тут я всё понял…

— Что, работал с ним?

— Ну да, он долбо…б, я ему сто раз говорил: «Ты, долбо…б, что тут написал?» Наверное, постеснялся меня брать на работу… понимает, что долбо…б.

— А ещё?

— Ну, и в ещё одной компании меня знали…

Саня добрый.

Мы отлично сработались, пока что, а там — поди знай. Обладатель множества талантов не может быть мною описан сполна, поскольку интернет всё чаще используется для фейковых новостей — вона, даже в Америке беда, целое расследование и поглаживание реальности неприличными органами. А если используют?

На Камчатку он попал из Талнаха, где, работая в подземке, не сошёлся во мнениях с заказчиками работ. Странно, что пришлось убирать его, а не их.

Светлый человек. Побольше бы таких.

Только вот любое значимое действо начинает с кофе. Чисто тебе эфиоп. И фамилия у него хорошая. На «енко».

Знаете, как эффектно выглядит полпальца, засунутые в ноздрю? Кажется, что палец проник в череп и там копается.

То-то же.

11 июня

Надоел снег, уже давно, даже не снег, слякоть непролазная, огромных масштабов. Не сравнимых с масштабами домашними. Снегом продавило крышу в документаторской, и теперь с неё течёт на пол талая вода, течёт и через порог. Это означает резиновые сапоги. Уже три недели резиновые сапоги. Но в целом всё идёт заведённым порядком, и я уже вошёл в его течение. Дел много. Много дел.

Это хорошо.

14 июня

Вскрывал керновые ящики. Ругался. Наука давно шагнула вперёд и в смычке с китайскими мастерскими предоставила человечеству саморезы и шуруповёрты, последние — на самом деле — саморезовёрты. И проникли в геологию эти гаджеты. Проникли. И обосновались. Однако же одна буровая бригада сугубые консерваторы, что-то вроде коллективного Черчилля, или начиталась протопопа Аввакума. Для прикрепления крышек используют гвозди. И вот я стамеской тянул гвозди, вдруг накатило…

Наша почта тоже подвержена воздействию прогресса, и движение времени властно над нею.

Во всяком случае, в одном направлении работы, а именно — посылки теперь совсем другие, не те, что раньше. Помните эти фанерные ящики с прибитой гвоздиками крышкою? Аккуратно обитые рейками по граням? Вот и я вспомнил, когда отдирал гвозди в документаторской.

Посылки. В посылках было волшебство. Отец приносил и вскрывал ящичек. Аккуратно, отверткой или стамескою. Чтобы не повредить фанеру и не погнуть гвозди, а потом снимал крышку, и в моё детство возвращалось лето. Деревенские запахи. Неимоверной силы воздействия. Потому, что летом в деревне я был по-настоящему свободен. Волшебство же заключалось в неизвестности — что прислали на этот раз?

Много чего присылали.

Толстый пласт сала с прожилками сухого посола, огромные чесночины, иногда вяленая баранина или кусок свиной ноги холодного копчения. Полотняный мешочек гарбузяных семечек. Немного яблок, огромных зимок, мёд, иногда варенье, обязательно шоколадка и конфеты для меня. От родни с Украины приходил городской набор, одна тётя работала на лимонадной фабрике, раньше говорили — «на ситровальне», поэтому всегда присылала отцу лимонной эссенции, если кто-то помнит, что это такое. Горлышко бутылки было аккуратно обёрнуто синею изолентою, но запах лимонов всё равно просачивался. Вторая тётя работала на шоколадной фабрике. К моему дню рождения я выгребал неимоверное количество конфет и непременный пласт шоколада, такого, знаете, из него ещё делали конфеты «Трюфель»!..

И в каждой посылке письмо или открытка. Чаще открытка, потому что присылали посылки к определённым датам. Писали текст всегда деды. Скупыми словами. Округлыми и важными.

Вот я и замер сегодня, потянув очередной гвоздь. Тихо так, сквозь тюлевую занавеску солнце. На белом кухонном столе посылка. Стоим мы вокруг, я, молодые мама и папа, замерли. Как раз момент — отец сейчас снимет крышку… и будет радость.

И все впереди. И все живы.

Всё же страшная вещь жизнь.

Соберите родне посылку, и не забудьте сверху, на подарки, положить открытку, на открытке напишите новости округлыми и важными словами. Пусть родные через десятки лет вспомнят эту удивительную радость, непременно вспомнят. Такое не забудешь, по себе знаю…

15 июня

У нас тут пробивается к свету совершенно замечательная кукурузообразная трава, торчит из снега, словно верхушки ананасов, навевая тёплые воспоминания о фильме про особенности охоты. Чахлый рододендрон, хоть и вечнозелёный, настолько замордован гусеницами, колесами и сапогами, что совсем не бросается в глаза — прутики и прутики.

Не более того.

Ну, и ольховый стланик, новое в моей ботанике. Такая себе ветвистая подснежная метла.

А еще солнце припекает. Медведи натоптали тропы по склонам и иногда являют себя народным массам. Массы от вида медведей возбуждаются с каждым разом всё меньше и меньше. И это не привычный вывих мозга, а просто люди вписываются в реальность.

Она тут включает в себя и интернет, и вездеходы, и вертолёты, и медведей.

А ещё я разговариваю сам с собою, подозреваю у самого себя рак всего, чего только можно, смеюсь своим же глупым шуткам и глубоко дышу, когда нет ветра.

Часто думаю над обстоятельствами существования и рассуждаю.

Я убедителен.

Смысл рассуждений прост, я меняюсь, мир меняется. Как быть?

Вот как это выглядит в первом приближении:

«Не обманывай себя. Ты уже стареешь и больше не в силах ломать деревья и таскать на каждом плече по женщине. Для того, чтобы не задохнуться от комплексов и существовать полноценно, на самом деле нужно немногое».

Вот это немногое.

Обращаться ко всем на «вы» и больше думать.

А ещё писать. Мне кажется, сейчас кто-то там, наверху, решает, как со мною обойтись.

И всё больше уверяется в том, что я не оправдал надежд и способностей.

Я оправдаю.

Оправдаю.

Реши, пожалуйста, в мою пользу.

И я стану говорить всем «вы» и больше думать.

А ещё писать.

Это замечательный способ жизни. И это здорово — жить жизнь несколькими способами.

Только бы не сойти с ума, не забыть, не выключиться.

Никто ведь не поставит жучки в перегоревшие пробки человеческого мозга.

Забывчивость.

Сначала они наслали на меня забывчивость.

16 июня

У нас третий день солнце. Травка прёт. Зацвел рододендрон, что твоя магнолия.

И цветёт лютик едкий, он же куриная слепота.

Робко цветёт, и сам маленький.

Шикшу нашел — снег стаял местами, и она тут. Пара ягод, а приятно.

Еда начинает надоедать. Продукты одни и те же.

Вчера друг Альгис выложил фото баклажанов — я аж взвыл. Овощей хочется. Просто очень. Всяких.

А тут всё под снегом ещё, и нет ни медвежьего лука, ни черемши… даже борщевика пока нет. Пожевать бы.

И ещё хочется молока. Наверное, закажу с вертолётом пару пакетов.

Вечером и утром в документаторской холодно, и мы рыщем по сугробам в поисках деревяшек для печки. Дров как таковых мало, и они все идут на баню. Разглядываю небо, небо красивое.

Пишу.

Времени свободного особо нет.

А больше и рассказать не о чем.

17 июня

Есть неимоверно красивая суть в далёких северных городах, городах, которые словно бы цепляются за реальность изо всех сил.

Даже появление таких поселений было чудом.

А ещё большее чудо — то, что некоторые пережили девяностые, пережили время обмана. Время гниения душ и обращения в Каинов.

Я стоял на причале, на выщербленных, искрошенных бетонных плитах, и просто знал, вся эта бетонная чума — она пришла в девяностые.

И всё не уходит, цепляясь за память, взгляды и проклятья.

На севере девяностые смотрят отовсюду.

Зачастую можно понять в каких домах жизнь теплилась до последнего выдоха тепла от печи, до последнего звона тарелок на кухне, до последнего шага за порог.

Черепа домов. В отличие от материка, большинство строений в этих местах так и стоят неразграбленные, почти целые, даже со стёклами.

Слишком дорого вывозить, слишком некогда ломать.

Но вот ведь как — везде работает железный закон реальности: если в домах не живут люди, дома умирают и разрушаются.

Везде и всегда.

Сначала ждут, не понимают, что происходит, потом в дикой тоске по человеку забываются и умирают.

Руины.

Мы оставляем после себя руины, когда отходим, откатываемся обратно, в тёплый мир.

Да и тёплый мир этот всё меньше и меньше.

Нет зрелища больнее брошенных домов и заброшенных кладбищ.

Тени людского счастья и тлен.

Это значит — не выжили. Или выжили, но не те.

Иначе отчего заброшены могилы?

Нас и раньше было мало, а теперь стало не хватать повсюду.

Ветер гоняет пустые смятые сигаретные пачки по миру. Мы не умеем делать выводы из детских игр.

А в свинцовой морской воде у изломанного причала, на расстоянии нескольких метров от меня несутся упругими торпедами огромные белухи, исчезая в темноте и внезапно появляясь из неё.

Вздыхают и пускают фонтанчики прямо из спин. Они и вправду белые.

И я понимаю каинов — разве сторожа они народу своему? Доберутся и до белух.

До нас ведь добрались.

Есть неимоверно красивая суть в далёких северных городах, городах, словно бы цепляющихся за реальность изо всех сил. Эта суть в том, что в домах дымятся печные трубы, а на кухнях кипят чайники…

Пафос хорошо лечится спокойной тяжёлой работой. Вот просто на отлично лечится, или «на раз», как говорят игроки в вульгарные формы преферанса… К чему это я?

А к тому, что мне надо больше работать.

Хотя бы и над текстами.

По всему видать.

Добра вам и живых городов.

18 июня

В сенях, при входе в столовую стоит огромная люминьевая кастрюля объёмом вёдер в шесть. Она полна тёмного в своих загадочных глубинах квасу. Когда начинаешь набирать его огромным черпаком, или ополовником, тут уж кто чем, напиток приходит в волнение, как море в пятибалльный шторм — даже белые барашки появляются и шипение. В потоках мелькают ягодины разбухших изюмин кремового цвета. Выныривают, ныряют, несутся по волнам и исчезают в глубинах, словно люди, в превратностях бытия.

Квас вкусный, но не очень хорошо идет в нежаркую погоду. А погода пока исключительно нежаркая и есть. Даже если солнечно. Думаю, градусов десять — это рекорд плюсовой температуры пока.

Зато квас немного пьянит. Это сейчас немного, месяц назад он пьянил от души. Как осетинское пиво, например. Так пьянил, что после выпитой кружки я набирал ещё одну и, не отходя от кастрюли, начинал произносить тост… потом реальность обдувала меня ветерком с матерками, это заставляло умолкнуть и просто пить.

Теперь квас уже не тот.

А брагу нельзя. Именно сейчас в наказание за попытку употребить этот непременный древнерусский напиток, точнее, народный рабочий напиток районов Крайнего Севера и приравненных к нему, два хороших, в сущности, парня выкапывают металлоконструкции из снегов.

Правда, однажды какой-то обладатель пытливого ума добавил квасу в компот, что обычно наливают в соседнюю кастрюлю таких же впечатляющих объёмов.

На следующий день состоялось два кваса — классический и фруктовый.

Фруктовый крепче. Именно его я сейчас и употребил.

Так давайте выпьем за сообразительность русского народного человека, сметку, смекалку и прочие совершенно необходимые качества, включая склонность к ленивым размышлениям на брегах реальности.

(Поёт про Галю та й воду…)

19 июня

Снова Саня.

Он геолог.

У Сани есть бумажный доллар специально для того, чтобы показывать Фокус.

Фокус выглядит так — Саня складывает доллар пополам, гладит его, шепчет, вытягивает, в результате доллар лежит на пальце одной стороной и не падает. Все, кому Саня показывает Фокус, непременно делают каменные лица и спрашивают:

— А что такого-то?

— Как что, это же Фокус! — волнуется Саня.

— Он же удивительный… вот почему доллар не падает?

— Да что такого-то? — снова интересуются зрители, а некоторые начинают пространно рассуждать об экономике США, о том, что ФРС и Силуанов не такие ещё вещи способны с долларом проделывать, что Улюкаев сидит, и поделом ему, тоже, небось, фокусы демонстрировать мастер был… И вот если бы Саня видел как Кио яйца на холодной плите жарил…почему свои? Просто куриные яйца. И еще соляра кончается, пусть снег в соляру обратит, вот это фокус, да… или вот с пенсиями здорово получилось у правительства, Саня сам, наверное, в душе такой же… А вот во время службы во флоте…

Одним словом — беда.

Не идёт Санин фокус в массы. Не приживается в сердцах. Вызывает бурления памяти и переживания душ.

Но Саня, светлый и добрый человек, искренне не понимает, почему бы людям просто не радоваться фокусу?

Отчего и почему каждый раз, каждый! Все начинают злиться, и никто не ахает удивлённо и восторженно.

Саня не знает, что это уже почти обычай — не удивляться его Фокусу. А ещё не догадывается о том, что причина в долларе. Никому не нравится, когда доллар вытягивают, шепчут над ним, а потом он не падает. Очень уж это похоже на устройство мировой экономики для тех, кто понимает. А кто не понимает, он чувствует — так же, как животные ощущают приближение землетрясения.

То ли дело тугрики. Но тугрик взять негде, и Саня продолжает оперировать долларом.

Как, впрочем, в конечном итоге и все мы.

23 июня

Облако, что село ночью в ущелье, лишило меня возможности понаблюдать за невиданным ранее, даже в благословенные советские времена, зрелищем — завозом двадцати кубов соляры вертуханами. Нелётная погода. Сразу оговорюсь: операцию проводит не то предприятие, в котором я работаю. Тем радостнее за людей.

Погода теперь у нас своеобразная. Кто попадал в облака — знает. Видимость около десяти метров, в воздухе мелкая взвесь дождя, который никуда не проливается, разве что на твою одежду.

И вот в этих сложных метеоусловиях я нашёл несколько кустиков щавеля. Щавель недавно пророс, он совсем миниатюрный, но уже выбросил былки с семенами.

Маленький, а уже взрослый. Как люди лет сорок тому назад.

Приехали еще два геолога со всего света. То есть — один из Перми, один с Алтая. Нормальные вроде бы люди.

Долго разбирались, кто и зачем передал три полторашки спирта, а потом в логичном развитии беседы заговорили все вместе о том, где хорошо, и пришли к почти марктвеновскому выводу — чем выше зарплата, тем хуже коллектив. «Сидят по углам, стучат друг на друга».

Оказывается, я никогда ещё не получал хорошую зарплату. Вот и держи тут строй, а заодно и равновесие. Может, и подсидел бы кого-то, да нет возможности проверить, поскольку мала зарплата.

Эх, испытал бы себя миллионами — да, видать, уже не сложится.

А то, что раньше — не считается, то, что раньше — это из дурного упрямства было. Вот так я и взрастил буйные сиреневые поросли неуверенности в собственных моральных устоях.

Где-то гремит чемпионат мира по футболу, переходят в наступление либералы, Путин репетирует улыбку доброго б-га, армяне под видом аргентинцев имеют киргизок под видом китаянок, а здесь за окном снег, чахлый кустик щавеля в проталине, а дальше и в бесконечность — облако, что пришло по каким-то своим важным, но непонятным мне делам.

Работы всё больше, времени писать всё меньше. Тем не менее я есть, так и знайте, есть и собираюсь быть. А там как Господь управит.

На этом заканчиваю свое письмо, желаю всем добра и здоровья.

Постскриптум.

Отчего-то стал слишком часто употреблять тире. Не обращайте внимания — облако словно бы толкает к этому.

А ещё прочёл в интернете про «мясистые помидоры» и про то, что «пропал огурец, совсем пропал». Вздохнул да и задумался о дурианах. А что мне остаётся?

24 июня

И да, сегодня целый день в чистом, наполненном непрозрачной летней синевою небе трудились вертолёты. Таскали горючку.

На самом деле выбор небогат. Зимник тут невозможен в силу отсутствия сквозных рек и дорог. Реки и дороги идут вокруг группы вулканов: посмотрите на карте очертания реки Камчатки — поймёте, о чём я говорю.

Но если бы только это. С сентября ежедневно ложится снег, и к весне его высота достигает шести метров.

Никто не в силах тратить достаточно горючего для поддержания зимника в порядке, чтоб завозить горючее. Слишком велик расход горючего.

Остается море и воздух. Морем завозить соляру легче, не знаю, дороже либо дешевле, думаю, что дешевле. Однако вопрос доставки с побережья тоже стоит вполне себе остро — 39 километров дороги к океану заваливает сугробами с той же скоростью и в те же сроки, что и остальной мир вокруг.

Вот и получается — так на так. И вкручиваются в небо вертолёты. Вообще ощущения очень интересные. Высокая интенсивность воздушного движения порождает успокоенность и словно бы возвращает в привычные условия цивилизации. Подумаешь — не телеги за окном, не брички, не пролётки, не автомобили, не мотоциклы, а вертолёты. Ревмя ревут и трещат лопастями. Гремит жизнь, кипит. Время, брат, идет весёлое… впрочем, про весёлое время — это заимствование из того ещё Гайдара, если не ошибаюсь. Вызвано его (заимствования) появление не вертолётами, а либералами у власти.

А летают вертолёты непривычно высоко, совсем не по-над самой землёю на полной скорости, если кто-то помнит, о чем я…

На переезде вода пробила русло, освободилась от снега, и теперь у нас есть не теоретическая, а настоящая, живая горная речка. В потоке много глинистой взвеси, кстати, именно поэтому рыба из океана в эту реку на нерест не идёт. А вот мы пьём со взвесью. Делать нечего. Насос заведен подо льдом ещё с давних времен.

Пьём, но ждём, когда пробьется ручей. Он идёт по другой стороне нашей деревни.

Тут я должен сделать лирическое отступление. Не люблю слов «база» и «лагерь» — напыщенные они. Называю я места, где приходится жить, словом «деревня». Почему? Наверное, что-то из детства. Места, где нам было хорошо и свободно? Стоит позже написать о тех временах, кстати.

Думаю, вызовет, напомнит и тронет.

А то, что и не деревня вокруг, да и пусть. Употребляем же мы в отношении близких всевозможные эпитеты? А я тут живу, куда уж ближе… Так почему бы и не деревней назвать?

Вот в ручье вода чистейшая, но впадает он в речку немного ниже деревни. Так что глинистая взвесь побеждает. А жизнь наша проходит почти на стрелке. Увы, не Васильевского острова, хотя лично я предпочел бы Остов Свободы. С нашей жизненной раскладкою, понятное дело. Тут вообще легко думается о тропиках. Отчего бы это?

Увы, ни того острова, ни другого. Тут звучит «Марш континентальных электриков».

В рамках борьбы за чистоту мысли и вообще за излечение от всего сегодня не завтракал. И не обедал. На ужин почти сдержался от поедания огромного количества макарон, съел количество обычное и котлету.

Разговоры мы тут ведём самые обычные — о судьбах мира, империй и отдельных граждан. О Сталине, футболе, женщинах и чудесах, что сотворили человеки. О королях, капусте, море и устрицах… о моржах, о дельтапланах. Антигравитации, постмодернизме, консервах, рыбалке и снова о женщинах. А ещё мы часто шутим на все перечисленные выше темы. В общем-то обычные разговоры гопников перед разбоем.

И слишком часто говорим о деградации геологии. Её-то ведь так и не остановили, не геологию — деградацию. Но об этом я напишу как-нибудь в другой раз.

Вот напьюсь водки и напишу.

Потом.

Если захотите.

Всё меньше снегов вокруг, всё больше зелени, условно больше, так пока меньше, конечно. Ну вы ведь понимаете эти словесные конструкции?

Ольховый стланик зеленеет островками на серых проталинах скалистых склонов.

И кедровый стланик тоже.

Но того очень мало. Глаз находит его исключительно чтобы отдохнуть.

Окружающий мир катится в лето. Я бы сказал — неудержимо катится, но вид белой травы, растущей под снегом, немного притормаживает эпитеты, а уж тем более гиперболы.

Зима неспешно допивает последнее заказанное пиво.

Кстати, сообщили, что "бригада Гагрида на подходе"…

Примите также пожелания здоровья, мира и достатка вам и вашим близким.

25 июня

За истекшее со вчерашней записи время не бысть ничто.

Разве вот поделюсь диетическим. Не поедал пищу ни в завтрак, ни в обед. Впрочем, я об этом писал.

Результат мгновенный — чувствую себя отлично. Вполне вероятно, что просто хорошо, но на фоне предыдущих ощущений — парю, что ваш орел.

Надо заметить, страсти бурчат и теснятся неохотно. И то сказать, столько избыл я их, теперь вот и чревоугодию время. Однако же не то беда, что хочется есть, а то, что заговорил несколько напыщенно и велеречиво. Наверное, стараюсь переложить страдания на вас.

Погоды отличные, солнце, небо, а утром лёгкий морозец — коснется лица и исчезнет, точно не обязывающий поцелуй мимолетной и легконогой красавицы, которой, бывало, чего уж, объяснял, как пройти в библиотеку.

Нарвал листиков рододендрона золотистого с целью самолечения.

Буду заваривать «как в интернетах написано» и пить. Да, осторожнее. Да…

Завезли трёх щенков. Прямо скажу — полагаю, что доля у них незавидная. Людей тут на зиму не остаётся. Или волки сожрут, или те же люди. Говорят, вывезут в Козыревск и бросят там на зиму. Это тоже не выход. Хана им, не выживут — тут-то ведь при столовой.

Поэтому я щенков не глажу и не играю с ними.

Такова обыденная правда жизни. Ещё одна беда в душу.

Всё остальное здесь в рабочем порядке. Хотя день только начался и чем окончится — Бог весть.

26 июня

Тепло, несущее осознание необходимости, или как писают космонавты.

Теплеет. Это порождает первых комаров и мошку. Точно так грязь порождает гомункулусов, о чем много раз написано в рецептах как средневековых алхимиков, так и античных научных величин.

Пока ещё робкие стайки мошки интересуются исключительно солнечными лучами, что твои веганы.

Но летающей сволочи нельзя верить. В любой момент стаи, косяки и сонмы кровопийц и телоедов могут обрушиться на… ну, например, на беззащитный афедрон, который человек вынужден обнажать хотя бы раз в сутки в силу философических причин, то есть обязательности раздумий. Приходилось мне бывать в местах, где думать ходили в реку, самым буквальным образом, из скудного выбора меж ледяною водою и укусами предпочтя ледяную воду.

Ещё один способ заключался в зависании на самой вершине горы, там, где сильный ветер. Существенным недостатком способа с точки зрения специалистов по технике безопасности является необходимость перманентного вращения вокруг собственной вертикальной оси, поскольку гнус подстраивается под ветер, что твои карибские пираты при атаке на испанский галеон.

Ну, и некоторые люди отказывались думать вообще. Зато потом им приходилось думать долго, и вопли пытуемых создавали полное впечатление, что неподалёку, вот за теми кустами стланика, стоит, попирая дерзновенность мыслей сатанистов, весёлая башня из книги Стругацких «Трудно быть богом». И работает там с вашим задачливым коллегою Голый Дьявол — знаменитый эсторский палач-расчленитель.

Мало кто пишет о том, как трудно думать геологам, зато все знают, как писают космонавты.

Судя по контексту моих записей, пора уже возвращаться к написанию геологической популярщины, поскольку мы решительно упёрлись в половой вопрос. Также можно выруливать на размножение медведей, рыб, зайцев и тех же комаров. На вираже выйти на растения и снова на еду, счастливо избегнув всеобъемлющей темы греховной страсти человека и на этот раз — не чревоугодия.

А как же.. как же…

Так вот, хочу заметить, что идеалы этих самых половых желаний изменяются за время, проведённое в поле, от гения чистой красоты до запроса на полнейшую распущенность и страсть уровня звериного желания, причём это я сейчас о том, какую женщину хочется поцеловать в щёчку. Понятно, что тяжёлый труд помогает, но вот идеал изменяется. Мне уже, конечно, всё равно, я старенький, но вот девушкам, пожелавшим выйти замуж за геолога, следует об этом знать. Однако есть нюанс — тренировки, пока муж в поле, не приветствуются.

Что знал — сказал.

А вопрос, конечно, интересный.

27 июня

С запада на восток у нас происходит теперь вот что.

У крайнего балка сидит охотник. Охотника привезли предыдущей вертушкою. Он обладатель отчетливо народной внешности, взгляда с хитринкою и прищуром бывалого человека. Полный набор, всё, как полагается. Охотник сейчас на посту. Сидит возле балка, обутый в тапки и одетый в трико с пузырями на коленках, и рассказывает геофизику про охоту. Геофизик бородат, обширен, румян и носит имя Никита. Неунывающий и компетентный — так я оценил бы этого внутреннего раздолбая. Вполне вероятно, кстати, что он родился в том же самом роддоме, что и я, в городе Свердловск-45. Ныне город Лесной. Это его, конечно же, украшает. Даже приукрашивает. Геофизик таскает на себе тележку с каротажкой, иногда оставаясь ночевать на горе в ожидании закрытия скважины. Жизнь его исполнена тихих духовных приключений и екатеринбуржских мечтаний. Несмотря на профессию, человек он положительный. Но по какой-то причине я не могу описать геофизика без употребления деепричастий, хотя и стараюсь.

Чуть ниже, в следующем балке, на маленькой скамеечке сижу я. Передо мною мое спальное место — первый ярус собранных из досок-сороковок нар, украшенных полочками, надписями и светильниками.

Сижу, согнувшись, и печатаю этот вот текст.

Позади Саня смотрит «Секретные материалы», в сериале как раз происходит нечто загадочное и трагичное. Пару раз я бросил взгляд через плечо… агент Скалли нравится мне всё больше и больше. Дело в том, что Саня давно смотрит сериал, так вот, ещё три недели назад Скалли оставляла меня равнодушным.

На ещё одних нарах — Володя, он начальник и только что сказал, чтобы я полегче стучал по клавишам, не поломал бы, мол, новый компьютер. А я не могу полегче, потому как начинал на печатных машинках. С тех пор я охвачен постоянным страхом недолёта буквы до бумаги. И ещё — копирка великое изобретение, очень востребованное творческими детьми конца семидесятых. Но это отдельная история.

Ещё ниже никого не видать, хотя нет — сидят двое и курят. Они ремонтируют балок для своего начальника. Ниже — столовая, за столовой — баня. Я только что оттуда. Не сказать что парилку люблю, но вот уже второй раз ложусь на полок и грею позвоночник, а ещё размахиваю головой на шее в целях шею излечить. Позвоночник стал не тот, вот я и лежу.

Помогает.

Ниже бани — стоянка, там мужики опять чинят ГТСку, на этот раз стартер.

На горе экскаватор бьёт ковшом о дорогу, а бульдозер мало-помалу тащит буровую на новую точку. Буровой начальник очень обижается, когда я называю 170-й «шушлайкой», поэтому и написал «бульдозер», но пусть это слово вас не обманывает.

Солнце, небо, облака и ветер в ассортименте. Вокруг горы, и что там на горизонте — не видать. На горах снег, на снегу следы увяданья.

Теперь вы видели то же самое, что и я.

28 июня

Сегодня по деревне[4], так вот, сегодня по деревне собирали караван к океану. Пятого, вроде как, числа из Петропавловска придёт судно с грузами, караван для встречи выезжает заранее.

Счастливые люди — рыбалка, океан… дрова заготовят с полдороги. Наловят палтуса, камбалы… ну и этой ещё наловят, с икрою… Палтус и камбала это вкусно и полезно.

Странность ценообразования состоит в том, что в Петропавловске, по слухам, цены на местную рыбу — как в Москве. Говорят, кета стоит по триста рублей за килограмм. Не понимаю этого. Сети дошли до промыслов?

Ничего, к осени сами съездим на Океан.

А пока я жду, что с караваном придёт моя посылка. Все мы тут ждём.

И тогда я воздам хвалу людям, её отправившим, Хотя и теперь приношу огромную благодарность. Говоря откровенно, но малость пафосно, не важно, дойдёт ли она до наших рук, потому что уже дошла до душ.

Как сказал геолог Саня, когда узнал про то, что посылку собрали и привезли на самолёте, и пристроили её дальше с нашим снабженцем: «Я думал, такое только в книжках бывает».

В ответ мне удалось сделать умное и просветлённое лицо, выдержать паузу и произнести веско: «На самом деле люди, Саня, такие… очень добрые».

Да вы сами представьте. Никто никого ни о чём не просил. А человек тратит время и деньги, садится в самолёт, везёт за тридевять земель несколько десятков килограммов продуктов, передаёт снабженцу, садится в самолёт и улетает обратно.

Тут волей-неволей будешь стараться быть не зря.

А продукты дальше — кораблём, вездеходом…

Всё-таки перестроечный кинематограф слишком популистский, как журнал «Огонёк». Очень много заклинаний на злобу того дня, как будто проклинать будут вечно.

Но нет. Не ведёт та дорога к храму.

Даже к торговому центру она не вела.

К войне и горю, вот что.

Но люди хорошие.

А нелюди плохие.

И не по сумме грехов, их учёту и самосуду.

Так ведь можно заплутать в определениях и классификациях, а потом сам не заметишь, как окажешься среди плохих. Сначала не спешить судить, а потом и не судить вовсе.

Сначала в общем, потом в частностях, и только если край, вот тогда… но понимать, что грех.

Выбор.

Наверное, это маленький кусочек Православия?

Ведь всё в мире может измениться в любую минуту, а предопределённость вылечивается молитвою или упорным трудом. Так вижу.

Спасибо вам. Люди.

И как вот теперь быть?

Растёт борода. Совсем, вообще не люблю бриться.

И вот почему.

Опасная бритва «Ракета».

Когда-то в детстве мне довелось отвлечься от тоски, что нападает на каждого ребёнка в очереди. Очередь была в парикмахерскую, а отвлёкся я, наблюдая процесс бритья опасною бритвою. Да какой там процесс, настоящее колдовство.

Шик-щик-щик сверкало лезвие по кожаному ремню, ловко крутясь в быстрых, тонких пальцах каким-то неимоверно удивительными способом, загадочные полотенца в горячей воде, отточенные, как та самая бритва, движения, и всё это на фоне удивления и детского страха перед лезвием у горла. Пусть и у горла совсем незнакомого человека. И гора белоснежной пены, и помазок, словно дом белят. И пш-пш-пш свежайшим запахом тройного одеколона из флакона с резиновой грушей.

С тех пор я мечтал бриться именно так, с полотенцами, шик-щик-щик и пшш-пш-пш… с помазком и горой белой пены, обстоятельно, уверенно, даже обыденно, как настоящий взрослый.

И вот когда я уже вырос, а на самом деле только начинал жить, я отправился в самую настоящую экспедицию в самое настоящее Заполярье.

Сначала в посёлок на большой реке.

Всё было необычно — дома, люди, еда, природа. Я даже сходил в магазин в два часа ночи, полярный день — он такой. Шёл и удивлялся, что вокруг пусто, а на магазине замок. Я ел колбаски из жеребятины, ловил удивительную невкусную рыбу каталку, а еще сорожку, окуней, налима и хариуса, купался в заводи, на дне которой видел донный лёд, всё было так, как и должно было быть. Обыденность чудес зашкаливала.

Тихая размеренность подготовки к вылету в поле была прервана эксплозивно. Дверь словно бы взорвалась отлетая в сторону, Геолог Сергеев промчался мимо нас в комнату и там столкнулся с реальностью — раздался грохот падающих предметов быта

— Аааа! Нога! — закричал Геолог Сергеев и заученно отогнал нечистую силу несколькими крепкими словами. — Нога моя!..

Геолог Сергеев был известен тем, что, оголодав в тундре, по случайности подстрелил оленя в упряжке, выскочившей из-за сопки. Подстрелил и, не обращая внимания на крики погонщика, вырезал кусок печени оленя и стал её пожирать. Даже погонщик замолчал.

Поэтому к причудам Сергеева относились с настороженным ожиданием.

— Что ты мечешься?— спросил его Джус, поправляя на носу дужку очков курвиметром. Серьезный и умный Джус не любил беготни, и ещё он не любил, когда его отрывали от расчётов маршрутов по секретным картам. Что не помешало, да, не помешало… но это другая история.

— Пиво! Пиво! Пиво! Где канистра? Запустили завод, сейчас будет пиво! Где канистра? Канистра где? Пиво!

Мы очень быстро нашли пару алюминиевых десятилитровых канистр и рванули к местному невеликому заводику.

Шикарное там продавали пиво, нефильтрованное, аж зелёное, никогда больше именно такого не пил. Взяли мы его двадцать литров на пятерых и уже шли на базу как вдруг Сергеев показал пальцем на бича, что сидел на коробе теплотрассы и наматывал на левую ногу портянку из ярчайше-красной материи.

— Гля шо, бич полотенце китайское на портянку пустил. Значит, магазин промтоварный открылся. Побежали!

И мы побежали в промтоварный магазин.

В магазине творилось изобилие в связи с прилётом грузового борта.

И чего там только не было. Я и сам не помню, чего там не было, потому, что увидел её. Опасную бритву «Ракета».

На пыльном прилавке, под пыльным стеклом, или это витрина такая была?

А ещё там лежала резиновая груша, паста ГОИ, брусочки и наждачки…

Я купил всё это.

Мечта сбылась.

А еще Геолог Сергеев умел точить опасную бритву. Он меня всему связанному с бритьём и научил.

Священнодействие, вот что это было. Все как тогда, все как хотелось, и щик, и пшик, и даже хрррр-хрррр…

И вот мы вылетели в поле.

Было здорово. Я ходил среди стаи куропаток, что не боялись меня, материл снежных баранов и отливал на пару с сохатым в тумане перевала. Да что там, я видел росомаху с трёх метров!

Просто провалился в мир перевалов, сахарно-белых заснеженных хребтов, альпийских лужков, водопадов, и извечное молчание настоящего мира приняло меня в свои расклады, пусть и одним из самых малых и незначительных факторов. Я был частью настоящего мира.

Обо всём этом можно рассказывать отдельно, много и от души, но так и не рассказать.

Примерно на двадцатый день работы я подвернул ногу и остался в лагере. И уселся бриться в палатке, потому что на улице моросил мелкий-премелкий дождик.

Нагрел воду, разложил на столике перед собой всё необходимое, поправил бритву «Ракета» на кожаном ремне, отпарил щетину и стал взбивать пену в специальной ванночке, когда кто-то толкнул меня под правую руку и хмыкнул…

— Ну хватит, я ж бреюсь…

В ответ снова толчок, снова хмыканье.

— Достали!

Опять толчок…

Что мне оставалось делать?

Я зачерпнул помазком пену из ванночки и, не оборачиваясь, щедро мазнул сопящего за спиной шутника несколько раз, а потом и вовсе в сердцах плеснул из ванночки.

Сзади обиженно рыкнуло, но даже не заматерилось, а просто выбежало из палатки, так сильно дёрнув полог, что всё посыпалось на пол — и одеколон с резиновой грушей, и бруски, и полотенца и вода и даже опасная бритва «Ракета».

— Ну, сука…

Я выскочил следом, и пока выскакивал, вдруг вспомнил, что в лагере я один, а все в маршрутах…

Через речку убегал бурый меховой шар размером с лося, так мне тогда показалось, шар выл вот так— уууууууууууууууууууу…

На том берегу медведь обернулся, и я увидел, что вся морда у него в белоснежной пене, той самой, которую я так старательно взбивал помазком какие-то секунды назад.

С тех пор я не бреюсь опасной бритвою. Бритва «Ракета» упала тогда на камень лезвием, и получилась огромная зазубрина.

Я счел это знаком, да и Джус тоже сказал, что всё это неспроста.

Так что на всякий случай перестал.

Мало ли.

Перестал.

А жаль.

Прошло много лет.

С удивлением понимаю, что плохо помню те годы.

А ведь это удивительные годы — я был исполнен щенячьей серьёзности в познании окружающего, тыкался носом в жизнь, а она тыкала мне в нос в ответ.

Нынче в памяти только обрывки, такими мы помним сны,

лоскуты, самые яркие или самые серые.

Но всегда такие удивительные.

Мы просто забыли об этом.

Нам просто нужно вспомнить и улыбнуться.

Потому что потом к нам пришла война.

Даже туда пришла, где не стреляли.

И она так и не окончилась.

29 июня

На склонах зеленеет и поднимается из-под снега ольховый стланик, и горы становятся ближе.

Ей-ей, не вру.

Снег увеличивал расстояния. Работа у него такая — путать, смешивать небо с землею и увеличивать расстояния и путь.

В таких местах, как тут, поневоле начинаешь понимать, отчего одухотворяли природу. У человека совершенно разное, индивидуальное понимание, ощущение хода времени и вообще, и в течение суток, разные страхи, желания, мечты.

Все они могут быть не просто сведены в единообразный пантеон, но и навязаны в виде системы мировоззрений. Проще всего это сделать, если одухотворить природные явления и объекты. И я ведь совершенно не вру, вы вспомните хорошенько, как разговаривали с облаками, деревьями и как мстили столу, об угол которого ударились. А вот тут, в глуши, всё это всплывает необычайно сильно.

И волей-неволей положишь украдкою кусочек хлеба на плоский камень — пусть будет. Мало ли?

В остальном же всё по-прежнему. Очень жду, когда обрушится снег, что нависает над ручьём — невозможно спуститься, откровенно опасно. В обледеневшей, напитанной влагой тяжёлой серовато-белой массе несколько параллельных продольных трещин, в которые можно упасть да там и остаться. Ещё там постоянно происходят какие-то подвижки. Рухнет пласт на голову, и поминай, как звали. А водички из ручья хочется. Очень и очень хороша в ручье вода — холодная, кристально чистая и вкусная, как запах чубушника. Чем дольше я не могу её попробовать, тем вкуснее.

Честно сказать, опасаюсь теперь писать о женщинах, патронах, сахаре, трамваях, дрожжах, сладкой вате, каруселях и разбитом планшете. И вот по какой причине: всего этого тут очень не хватает. Не хватает — и ладно бы, почему бы не написать, но — а ну как привезут ?

Теперь я буду крайне осторожен. Чудес не должно быть много.

Но и без них никак.

Тогда пусть в течение пяти дней с момента прочтения этого вот письма случится с вами хорошее и доброе чудо.

Ничего не нужно переписывать и рассылать. Просто будет вам щасццце…

Желаю этого изо всех сил, но сами понимаете, есть вещи, которые не обойти.

И даже хлеб на плоском камне не поможет.

Не гарантия от всего. Увы.

На этом оканчиваю свое письмо, желаю вам добра и здоровья.

И близким вашим, понятное дело.

Заметка на полях.

Честно говоря, рад, что вы читаете, но буду пересматривать наполнение текстов, потому как ощущаю некую замыленность. Вновь не смог написать большой текст. Получилась какая-то безобразная, нелепая, как скифская баба на кургане, поделка.

Но я начал опять.

Зря всё же жрец каротажа сказал: «А кто не геофизик, пускай бросит в меня камень».

30 июня

Трава — альбинос.

Она растёт под сугробами. Ждёт солнца. Вытаивает и через пару дней становится зелёной.

(На слове «сугробы» клавиатура подсказала мне слово «скополамин». То ли тонкая издёвка, то ли моральная травля, я считаю.)

Так вот, о чём это я? А, о надежде. У эндемиков Антарктиды есть надежда. Могли выжить в каких-то формах рельефа местные растения? Стоят там белые, среди холода, и мечтают о солнце. Кто умеет мечтать, тот выживает. Мечтать тоже надо уметь.

Неведомое — вот что делает любую дорогу важной и заставляет нас изменяться во время пути. Вот есть тропка, по которой семилетний человек ходит в школу. Каждый день. Порою затемно, через пустырь, мимо красных кирпичных стен хлебозавода. Одна и та же дорога. Один и тот же хлебозавод.

Но запах свежеиспечённого хлеба делает путь другим. Ведь неизвестно, как именно пекут хлеб. А много ли семилетнему человеку нужно, чтобы мечтать?

И так с каждым путём. И с жизнью тоже. Сам ход должен быть наполнен смыслом или тайной. И тогда не просто интереснее, не просто быстрее.

Кроме всего прочего, ты учишься мечтать. Мечтать тоже надо уметь. Можете спросить у любого конкистадора или у инквизитора.

На самом деле всё, что вы видите, это люди. Место их самовыражения. Так что мусорный пластик, убивающий мир вокруг — это тоже люди. Просто им некогда мечтать.

2 июля

Подумал, что давно не писал стихов. Разволновался, собрался впасть в тоску катарсиса, вспомнить о потерянном всём и сочинить. Потом вспомнил музу и успокоился. Символом моего личного поэтического вдохновения является не Пегас, а Мегас. Это атакующий крылатый осёл серой масти. Упрямое он животное — пишу я стихи раз в два года. Так что всё в норме. Надеюсь, никому не придет в голову присвоить Мегаса…

Это два неумелых стиха из моей прошлой жизни, настолько прошлой, что я и помнить о ней забыл.

Я не могу сказать, что она прожита мною, словно чужая, нет, просто очень много поменялось и очень многое не удалось... И ещё мирное время сожрало людей. Прожевало, сожрало и выплюнуло. Кого в богачи, кого в политики, а кого в алкоголики. Не хочу больше, давно уже. Недожита та жизнь — я ушел из неё, она стала за меня цепляться. Ничего общего.

С каждым годом всё чаще и чаще думаю, не за то ли мне всё нынешнее? А сегодня день памяти, оказывается. И не знал, что такой есть. Точнее, знал, но наверное — просто забыл. Сегодня напомнили. Завтра снова забуду.

А стихи эти очень старые, им просто охренеть сколько лет… я посчитал, аж вздрогнул и пересчитал ещё раз. А всё вот оно… может, помирюсь когда-то с тем временем и напишу.

Расписали по патрону
И отправились во тьму,

Ну какие тут резоны,

Если принцип на кону?

Никуда им нас не сдвинуть,

Ни теперь и никогда,

Другу пули рвали спину,

Рядом я считал года.

Подбирал в уме надгробье,

Да, наверно, не судьба.

Небо смотрит исподлобья
Из-под выпуклого лба.

Улетали пули мимо,

Я годов не сосчитал.

«Никуда им нас не сдвинуть!» —

Друг мне сверху прошептал.

Я теперь ищу ответа:

Как он, ровно ли дошёл?

Тлеет, тлеет сигарета —

Пусть там будет хорошо.

*

В ладанке емшан высох,

Степью больше жизнь не пахнет,

Затерялась жизнь в смыслах,

Только дым хвои чахлой,

Только снег скрипит под ногами
Да морозом бьёт осень.

Близко-близко звезды моргают,

Будто закурить просят…

Будто всё сказать рвутся:

Мол, не так уж всё беспросветно...

И откуда силы берутся?

Разве звезды тоже бессмертны?

Сегодня день рождения у старшего моего сына — Степана.

Младший отгулял выпускной. Теперь очередная эпопея с поступлением, а я опять в поле. Опасаюсь. Но делать нечего.

Поговорите с детьми. Ни о чём. Просто скажите хотя бы пару слов.

Менялась погода, и голова болела, словно бы с похмелья.

Раньше я не обладал такими колдовскими способностями. Но если вспомнить, то получится, что излечился я в жизни от большего числа недугов, нежели насчитываю в себе сейчас.

К нам идёт корабль, на нём должна быть посылка. Та самая. Ждём, очень, как отпускников на побережье Берингова моря.

Буровики раздолбаи. Накапливают керн, не на чём вывезти, потом прут сразу всё. От этого работа приобретает весьма своеобразный ритм.

И про футбол. Нашёлся тут на днях один, заявил, что если сборная России выиграет у Испании, то он в одних труселях совершит на собственной заднице скоростной спуск с горы. Понятно кто. Геофизик.

Шоу обещано в среду, под видеозапись. Снегу хватает. Просит картонку. Пока думаем.

И ведь что характерно, этот специалист скоростного скольжения с горы нагишом на афедроне по специальности оказался геофизиком. Кто бы мог подумать, да?

На этом я оканчиваю своё письмо. С пожеланиями добра, здоровья, и мира вам и вашим близким.

3 июля

На наш мир опять село облако и притворяется туманом.

Снега всё меньше, и осталось ему немного. Русло реки ещё не освободилось, а в провалах мчит поток прозрачной воды серо-стального цвета. Уходит под ледяные своды, ниже появляется опять в очередном окне, что образовано оттайкой.

Буровики упустили инклинометр и теперь вылавливают его с глубины 310 метров.

Рыба пошла на нерест, но не в нашей реке, и Бог весть, удастся ли вообще вырваться на рыбалку.

Утро начинается с сообщений о результатах матчей чемпионата мира по футболу.

День проходит в работе, а вечер в какой-то непонятной маете. Очень жаль, что нет камералки как таковой. Документаторская совсем не то. В жилом помещении писать тексты тяжело. Балок маленький, метров четырнадцать, на пятерых человек.

Цветы словно сошли с ума, спешат жить. Всё цветёт быстро-быстро, ведь уже скоро снег. Совсем скоро, в сентябре. Растения живут здесь, будто гусары в начале XIX века. Помните? «Гусар, который жив в тридцать лет — дрянь, а не гусар».

А боле и не бысть ништо.

Надо бы сделать ледник, но земля тёплая. А у ручья всё съедят медведи.

Это пока всё, примите мои пожелания добра вам и вашим близким.

5 июля

Жара под двадцать, комары на воле,

Но это не такая уж беда,

Босые ноги мне ласкает море
Прозрачными осколочками льда…

В целях отвлечения вас от пенсионного дефолта, на фоне трагедийных событий в Леруа Мерлен и забытой уже катастрофы с Крымом в банке «Точка» собрался я написать вам о тех, кто тайно правит миром. Но передумал. Лучше расскажу о рутинных событиях в затерянном ущелье на Камчатском полуострове.

Снег почти сошёл. Многие из обывателей обнаружили в тех местах, где бодро скатывались на задницах к ручью, провалы приличной глубины, а под былыми тропами — бурлящие потоки ледяной воды.

— Дааааа… — переглянулись лихачи, почесали каждый себе в разных ритмах афедроны и затылки да и отправились жить дальше в пределах допустимого риска.

А мы с Саней с утра в документаторской.

Самое главное — не назначение столов и ламп, а то, что тут есть печка-буржуйка. Утром мороз, спросонок зябко, и главный акт воли — пройти триста метров до документаторской и по дороге непременно слямзить несколько поленьев берёзовых дров. Да, как у Маяковского, но нести в подарок некому.

А затем — щепа, отработка и уютное тепло от печи. Вот тут-то и можно начинать работу. Хотя, честно говоря — таскание ящиков с керном согревало бы и само по себе, и согревает, но печка — это важно.

А когда ящики расставлены… начинает петь Синатра. Про свой путь, это каждый день. Первой песней. А потом он поёт и поёт, про Нью-Йорк и всякое. Я, был грех, под настроение перевел Сане несколько текстов в совершенно произвольных алабамских мотивах, он расстроился, и я сознался, что расизма там нет, а мои переводы — всего лишь лёгкая шутка. И Синатра был оправдан в глазах Сани.

Вот так мы и работаем. Под непереведённого Синатру.

По ночам в стланике полным-полно гомонящих птиц, уж не знаю каких.

В прошлом году тут вырастили зайчонка и выпустили, так он перезимовал и теперь приходит в деревню шариться (а что делать) по окраинам.

А ещё орёт кукушка. Ничего я у неё не спрашиваю, и так знаки про смерть попёрли. То ли просто давление снова подскочило?

Жую борщевик — вкусно, сладко. Говорят, камчадалы из него сахар варят, к чаю. Из десяти килограммов — сто граммов сахару. Считать удобно. Но вряд ли этот способ счёта древнее метрической системы.

А сейчас я пойду встречать посылку… приехали, вроде бы…

Желаю вам всем получать посылки. Добра и здоровья. Убежал.

Баклажаны… баклажаны…

6 июля

Смотрите, какая история.

Друг выложил фото баклажанов, я взвыл.

Потом были разговоры об овощах.

А вот совсем потом в Петропавловск прилетел добрый человек Делер Скоробогатов с посылкой.

То есть ещё раз — я ничего не просил, но вот так.

И что характерно, мои друзья — очень хорошие аналитики.

Потому как всё, буквально всё, присланное ими, оказалось исключительно необходимо.

Новый Год, ребята, вместе с Рождеством.

Из Петропавловска посылка добиралась долго, да. Делер уже улетел в Москву, получил я её только вчера, это дней через десять.

Если кто-то недопонял и его ввели в заблуждения слова «посылка дошла», то я поясню — почта тут совершенно ни при чём. Это передача. Отправленная с оказиями из Петропавловска. Снабженцы, океан, вездеходы — то есть посылка увидела больше, чем некоторые офисные работники за год.

И ещё — еда у нас уже кончалась. Подъедали то, что осталось с прошлого года. Реально тушёнка с водой и макаронами. И тут такое…

От сахара до мармелада и карамелек, джемы, колбасы и сыры… невероятно, лекарства и витамины, чаи всех видов, кофе, какао, сгущёнка. САЛО! Дошли три помидора в контейнере с лаврухой, остальные, увы, погибли — контейнер приправ!

Вообще из овощей дошли ещё четыре баклажана, те самые, с которых всё и началось…

Я так скажу — огромное вам спасибо. Тут всё воспринято, как событие невероятное, а люди в поля поездили.

«Такое только в книжках бывает»…

А мы и есть в книжке, просто я её ещё не дописал. Но сделаю всё, чтобы дописать.

Из таких вот поступков и складывается добро, которое никакими словесными экивоками и реальным злом не опровергнуть. Добро возникает и есть, и никогда не уходит.

Потому, что нам необходимо проверить — не поломалась ли душа.

А если не до того, значит — поломалась. Именно так.

Спаси Бог. Обнимаю.

7 июля

Достало уже… то глаза останавливаются на словах «умрёшь, смерть», причем постоянно, то пара цитат от разных людей, смысл которых — похороны, то теперь вообще — куда уж яснее намёк. Человек к другому посту какому-то писал коммент, а отправил мне: «Перед смертью не наешься», а получилось как будто про посылку… типа в моём восприятии, это армагеддон какой-то, нельзя мне умирать, у меня дел выше головы, у меня дети без пути в жизни… на эти знаки все…

9 июля

Закрутился, покатился по наклонной плоскости захватывающих тем травли, футбола и фобий, после чего меня едва-едва не засосала цивилизация.

Исправляюсь.

Погода пришла ветреная, тёплая, около двенадцати градусов по шкале Цельсия. Небо синее, но ещё не пустое, как бывает глубокой осенью в европейской части нашей страны. Повторяюсь, да. Но и погода повторяется.

С удивлением обнаружил бульдозер «Коматсу», копавшийся в ручье — вот ей-ей, как кабанчик в грязюке ворочался и похрюкивал, потом сбежал. Цели посещения бульдозером ручейка остались неизвестными — ни дамбы, ни ямы, ни завалящей рытвины не обнаружилось.

При входе в столовую все разуваются, некоторые носят тапочки с собою, некоторые снимают их и оставляют. Щенки втроём собирают тапки и уносят под домик. Далеко под домик. Столовая построена без фундамента, на стульчиках из каменной берёзы. Пролезть за тапками может далеко не каждый.

Всем весело.

Буровые ставить почти и некуда. Дороги не сделаны, а при таком снеге и воде не особо и врежешься в гору.

Цветочков много. В эту неделю синенькие.

А депрессия канула в нети. Если это вообще была депрессия, а не рядовое выступление профсоюзов.

Ещё приснилась честная кабацкая драка: я пил холодное, тёмное пиво из запотевшего бокала классических советских форм. Форм и пива, и бокала. Наслаждение. Но не допил, пришлось впечатать в чьё-то наливное, румяное хайло, чтобы не поганило Канта своими вульгарными толкованиями… снизу в подбородок открытым верхом кружки, с обратного хода уже по макушке. Проснулся — пива жаль дико…

В общем, всего вам самого доброго и хорошего.

Берегите Канта и нравственный закон над нашими головами.

10 июля

Сегодня внезапно воскресла весна. Заявилась по второму разу. Её приход определяется русским человеком не только по теплу, солнышку, особому состоянию души, но и самым верным образом— соседи наводят порядок на кусках суши, что освободил снег.

Так вот, у нас снег стаял, ну, почти. Тепло, градусов пятнадцать, и самое главное — все метут вокруг балков, жгут прошлогодний мусор— листья, траву, этикетки… Кажется, что я дома, ещё самое начало апреля, впереди наводнение, но вот именно теперь мы убираем то, что оставила зима.

А тем не менее июль. Все равно здорово.

Если всё пойдёт, как задумано, то для меня в этом году придет очень и очень долгая осень. Поздняя, ранняя, опять поздняя, и даже зима. Зима снова.

Такое уже бывало. Это странно, всё равно странно, хотя весна тоже весьма затянулась.

Это всё потому, что у кого-то слишком долгое лето.

Сегодня Саня спутал термины и обозвал строителей ящиков атеистами.

Видели бы вы этих строителей ящиков.

Один даже перекрестился.

Были у меня неприятные инциденты с характеристиками атеистам, да. Не по-божески так-то по ним топтаться, я зарёкся, а Саня вот сам атеист.

Получилось богато.

Добра всем, лета и без потерь.

ЗЫ. Ворд больше не исправляет слово «бля».

Ну, хоть что-то.

Когда геофизики происходили от обезьян, их произошло достаточно. Геофизиков достаточно. И нынче, и присно, ежели геофизик пропадает, то просто произносят:

«У президента много».

И всё…

Даже не выпивают.

Не волнуйтесь, наш ещё суетится, бегает.

12 июля.

Трудно поверить, но у нас проблемы с питьевою водою. Истоки проблемы исключительно погодные.

Третий день теплынь под шестнадцать градусов, и остатки снега дружно тают.

Я бы даже сказал — браво истаивают.

Вода поднялась, сила потока увеличилась, по ночам отчётливо слышен звук перекатываемых валунов, словно бы отзвуки дискотеки, или томные гопники припарковали под окнами тонированную «приору» с усилками, или как там их… сабвуферами?

И всё бы ничего, но огромное количество песку и глины несут в себе вешние воды. Насос забивается, его моют, он опять, вода пахнет солярою, куда ни кинь — всё неладно.

Так вот — прямо напротив нашего домика, через ручей, в скале бьет ключ, гипсометрически (по высоте) источник выше поляны, на которой мы прижились. Поэтому сейчас монтируют некое подобие римских водопроводов на участках подъёма вверх (а были и такие).

По сути, сделали водозабор из трубы, присоединили к ней шланги и тянут их на нашу сторону ручья. Вода пойдёт самотёком. Она в том ключе отличная — вкусная, чистая. Как бы и не древняя, но тут уж я сказать не смогу, надо смотреть свежий скол…

Ничего не хочется. Ничего передавать не нужно. Достаточно слов написанных.

А вот мне писать негде. Камералка маленькая, нарасхват, в комнате пять человек — как-то не пишется, а на улице…

А на улице у нас теперь комары.

Много. Тепло же.

Покуда не похолодает, будут нарождаться из тёплой грязи.

И знаете — кусаются.

К океану надо, всё равно рванём, всё равно.

Добра вам.

И пусть диссидентов будет меньше, чем патронов в магазине. Особенно в правительстве.

Нельзя просто сочинить текст и обойтись без политики и футбола… А где тут про футбол — догадайтесь сами.

ЗЫ. Вода пошла.

Все путём. Своим путём.

16 июля

Сегодня с утра о политике. Мы тут бурно обсуждаем и всё такое. А как же.

Понятно, что мои сравнения будут неактуальны, большинство читателей городские, но ведь многие из тех, кто пробегает глазами эти строки, бывали в деревне. То есть имеют представление о крестьянском труде. А если да, то знают об отношениях меж крестьянином и скотиною. Сразу оговорюсь: главное — не путать даже в мыслях скотину и домашних любимцев, кроликов, хомячков, вьетнамских свинок и черепах. Это самое важное условие.

Крестьянин по-своему любит скотину, она ведь даёт ему возможность жить, кормить семью, зарабатывать. Иногда даже приласкает. Побалует морковкой. Или свежескошенною травою. Да мало ли.

Но никогда станет отпускать на волю, кормить деликатесами, укладывать спать в хате. Да, мне известно о практике существования в одном помещении со скотиною, но я сейчас не о тех золотых временах.

То есть — ничего лишнего.

Внатяг.

Всё согласно целям.

Все категории скота получают своё, свиньи — для ожирения, коровы — для того, чтобы давали молоко. Козы — для улучшения качеств пуха, овцы — для шерсти…

К чему это я? А вот к чему.

Наше правительство тяжко трудится для всех нас. Просто мы для него скот. И никогда, слышите, никогда, мы не станем жить в достатке и изобилии.

По одной простой причине: отношения «крестьянин-скот» не предусматривают изобилия и свобод. Вот просто нет такого.

А то, что было и заканчивается сейчас на западе — это не по причине просвещённости буржуинов, а было нужно тогда, чтобы скот не убежал. Теперь не нужно. Теперь и там подкрутят. Хотя есть и стадия домашних любимцев.

Все действия крестьян направлены на извлечение выгоды для своей собственной, а не нашей с вами жизни. Одно радует — графья (есть ведь у крестьян графья?) их понужают в баньках потемнелых и на конюшнях секут.

Иногда мы даже имеем возможность увидеть из денника, как то и другое происходит, поскольку они под коньячок могут и совмещать.

Как придумать и внедрить иную модель?

Бог весть, тут анадысь, пытались… говорят — неверно поняли. Захватившие власть скоты очень быстро превращаются в крестьян и графьёв.

Кстати говоря, есть такая книжка. «Скотный двор».

Так там всё слишком приукрашено…

И это ещё ничего, предыдущие хозяева вообще не ухаживали. Только охотились и собирали.

Сплошной тебе социал-дарвинизм без просвету.

Даже собакам плохо. Сиди на цепи да гавкай.

Только кошкам хорошо. Но вы не думайте — как правило, за ними никто и не ухаживают, а с хаты (с)гонят.

Есть варианты — аисты всякие, муравьи… нюансы, так сказать. Как в анекдоте.

И все объяснения необходимости пенсионных реформ и прочих причуд, например, нежелания развивать страну, лежат именно в области взаимоотношений «крестьянин-скотина». Разве что коллективизацию проведут. Такое тоже случается, вы поиграйте внутри разума.

Я вам даже расскажу о том, что нас ждёт впереди.

Агрокомплексы. Клетки, обильная еда, строго нормированные витамины, медикаменты, лечение от паразитов, быстрый рост, полная переработка.

Ничего не напоминает? А вы оглянитесь в офисе. Послушайте молитвы из динамиков в торговых центрах… обратите внимание на предложения банков…

Да что там. Мечты свои проверьте. Не изменились ли мечты?

Ну и как быть?

А просто.

Воля — она в голове теперь. И всегда там была.

Скоро вот параллельные миры доступны станут, и воля станет возможной за пределами головы тоже.

А там здорово, чего только нет… когда еще в скоты поверстают. Можно поохотиться и пособирать, а ежели знать, в кого стрелять, пока они маленькие — вообще хорошо можно прожить и самому, и детям…

И чтобы мечты не изменились.

Рай, это когда небеса без краю,

емшан и небо, и солнца свет,

и рыжие кони вдаль улетают,

по просторам, которым меры нет,

Когда вдыхаешь чистоту Слова,

и Силой силен, и Верою пьян…

В прозрачном воздухе Мир соловый,

намётом летит, сминая бурьян.

И все у тебя, и все для тебя,

и каждый миг наступает срок,

и кровь кипит и льётся, кипя,

и Правда над Миром — клинком о клинок…

Тут, согласно шаблонам, должен располагаться абзац о «фантастическом способе» поправить ситуацию, а именно — стать нормальными людьми и учитывать интересы всех, так, словно никто из нас не живёт на облаке.

Но такого абзаца не будет.

Сами знаете, почему.

Добра вам, воли и синего небо.

И чтобы правда не одна была.

Не то сами не заметим, как изойдём на кредиты, офисы, мясо и электоральные нужды.

18 июля

Солнце и жара, и работа. А ещё у буровиков попытка забастовки, письмо счастья с рассказом о том, что они денег должны. Классика, вообще. Ну, и хороший человек увольняется. Геофизик тоже, кстати. У нас всё пока ровно.

20 июля

Сегодня теплеет и мы ждём комаров. Комар — это не просто так себе ерундовина. Вообще они порождение группового секса. Мужские особи, напившись нектара, начинают роиться (тучи до пяти метров в поперечнике) и взывать к самкам.

Самка влетает в рой, её хватает самец, после чего прямо в полёте происходит нечто абсолютно научное, судя по названию. И так происходит с каждой.

Потом комарихи срочно летят пить кровь и откладывать яйцы. Четыреста зараз. Из яиц получаются личинки — все, кто обладал пытливым умом в детстве, видели их в бочках с водою для полива, это такое нечто размером с недоделанную спичечную головку и внешне напоминающее самолёты-невидимки из воздушного флота США ( или что там в США?).

Плавают эти существа зигзагами, а скапливаются вверху слоя воды, поскольку дышат.

Причём личинки обычных комаров зависают вниз головою, а вот личинки малярийных — параллельно поверхности.

Живут комары два месяца, но есть виды, что и два года. Зимовать готовы в любой момент и в любом виде, хоть яйцом, хоть личинкою.

Скорость среднестатистического комара, не занимавшегося специально, чуть более трёх километров в час.

Перелетать они могут, используя воздушные потоки, на расстояния до ста километров.

Геофизики доказали это, надевая на комаров специальные кольца с радиопередатчиками, видеокамерами и рекламными вставками.

Можно считать доказанным, что во время разгула комариных стай прирост живого веса у геологов снижается на 25-30 процентов.

На одном геологе как-то насчитали до трёх сотен комарих.

Комариное нашествие продолжается почти 140 миллионов лет. Ваших любимых динозавров тоже поедали комарихи, но комарихи большущие и малярийные. Вроде как даже нашли какие-то вменяемые останки в янтарях с кровью и малярией внутри останков… ну, как с кровью…

До сих пор не могут найти тех, кто организовал убийство Кеннеди, а тут — так запросто.

А потому что вне политики.

Запомните.

Кровь — это самая энергетически насыщенная субстанция в позвоночных.

Кровь — это надёжно и выгодно.

Дурные условия существования только увеличивают рост комариного народца.

И напоследок. Комарихи кусают чаще всего людей с повышенной сексуальностью. Предпочитают первую и вторую группы крови, а также толстеньких.

И геологов.

Слово «комар» родственно словам «бык» и «шмель». А как это могло случиться — спросите у реформаторов русского языка времен царизма. Тех самых, чьи наработки применили к людям уже большевики и левые эсеры.

Спонсор текста о злобных насекомых — производитель гематогена «Заре навстречу».

Кровавой заре — кровавые жертвы!

Ливень. Запах пепла, свежести и конфет. Крыша из железного листа, и капли выбивают по ней вечную свою мелодию. Нас не станет, а капли всё так же будут падать к центру Земли в свой срок, чтобы, слившись в ручьи и реки, принести Океану новости о том, как живёт мир. И ещё ветер будет выдувать на флейтах ущелий марш. Без людей.

21 июля

Написать не о чём.

Хотел о женщинах, но это всё равно, что о пенсионной реформе.

И то, и другое есть, но не прямо сейчас. Да и примут ли?

О детях вообще нервно. Вообще.

О небесах — о небесах я пишу всегда. Везде и повсюду. Всех достало.

Стал стиш сочинять, родились три строки, трёх строк мало.

Не надо ни всем, ни себе. Небось, не пятьсот тысяч золотом в саквояже.

Политика настолько серьёзно занялась нами всеми, что лучше ей не напоминать о своём существовании. Может, напьётся окончательно и упадет спать.

О будущем — да как о нём сказать, если я и о настоящем стараюсь промолчать? Проснешься, а там Громозека, у меня и валерьянка с собою.

Писать книгу?

Пишу, да. Буковка к буковке. Слово за слово. И результат такой же, по столу.

— Где тут камин?

Это ж надо какая ерунда получается! Насквозь фальшиво, натужно и с претензией на все умения одновременно.

Интересно, если оставить орфографические и пунктуационные ошибки? Люди просмотрят начало, пожалеют убогого автора и не будут насмехаться?

Начал читать Паустовского, расстроился до невозможности.

Там Киев, там Белая Церковь. Кипение садов над Днепром, шелковица, удивительный, неповторимый — ни в Питере, ни в Москве — русский язык, ветер, воля, запах емшана и смех. Там хатки в сирени, жареные пироги, кислятка в глечике. Там первый поцелуй, настоящие города, удивительные люди и даже мельница с крылами. И вильха на греблé. И кружки у колонок.

Всё, от чего за нас отказались и отреклись.

Ступор, вот что. Наверное, погода меняется.

Я вижу следы птиц в небесах.

22 июля

Это распоследний китайский пост о политике.

У нас облака. Разлапистые и клочьями, они немного выше и вокруг. Думаешь — сейчас дойдёт и будет мягко, пушисто, но нет, доходит туманом. И горы словно кусками стёрты из мира. Словно где-то в небесах теперь.

Красиво, но комары. Нет идеальных погодных условий, разве что для избранных, нет, я не о депутатах, я вообще не кальвинист или ещё какой-то там протестант, чтобы Божью любовь измерять материальным. Я о тех, кого Господь считает необходимыми.

Не электоратом избранных.

О птицах, животных и гадах морских, и о комарах среди прочих. Например — солнца нет, снег тает медленнее, реки не переполняются мутною водою и рыба идёт на нерест.

И плевать на мнение электората и реформу социальных гарантий депутатов, а самое главное — плевать на то, что закон о соответствии доходов расходам не принят уже лет двадцать как. А на хрена? Деньги можно взять, украв пенсии.

А тут по хрен. Пойдёт рыба, отмечет икру, подохнет.

Вся живность наестся — от лисят до медведей. И смогут размножиться, пережить зиму.

И опять ждать нерест.

Облака — они тогда, когда нужно облака. И по справедливости.

Здесь страдают все, если что. И радуются тоже все. Ведь рыбе всё равно подыхать. Если кто не знал — после того, как отмечет икру, большинство лососёвых подыхает. И создаёт биомассу, на которой живёт огромное количество других зверей, птиц, насекомых и даже бактерий. Такова цена размножения для красной рыбы. Но ведь в этом и смысл.

Не потому создаёт биомассу, что скотина и забили, а потому что платит такую цену за любовь и жизнь следующих поколений. Сама. Так мир устроен. А депутаты и топ-менеджеры — это болезнь какая-то.

Так вот, я тут о политике, это самая последняя моя большая тирада о ней.

Поясняющая. Это не приглашение к дискуссии всех напропалую, даже не повод к выкладыванию статистики и своих соображений кем попало, так сказать, в пылу базара. Нет, это я поясняю свое отношение, не отношение даже, а причины недовольства.

Прям вот просто скажу — отчего я возмущаюсь и злюсь. Не от статистики, не от того, что да, «надо терпеть». А от того, что терпеть надо всем. Когда в тундре горит, горе у всех. А тут, получается, лучшие люди города как не поступались ничем, так и не поступаются, а даже требуют ещё. И денег, оказывается, у них взять нельзя. А у обычных людей — можно. И то сказать, вдругопять с работы уйдут, беда. Где такого найдёшь, пригожего да разудалого? А граждан Ивановых у нас много. Кто их считает? Именно так и получается.

Вот это вот и задевает.

Это в крови, от природы — беда, значит, решаем все. Все, а не за счёт кого-то одного или ста миллионов.

У нас тоже тут не всё хорошо. Я, например, не понимаю, отчего это геофизика начали пускать в столовую. Геофизика начали пускать, а комаров и собак нет.

Как так? Должна же быть какая-то последовательность в действиях? Эдак скоро сюда навезут геофизиков и под давлением мирового сообщества устроят равноправие. И что тогда? Мы проиграем выборы, а они станут в наших небоскрёбах гадить в лифтовые шахты?!

Прошу понять меня верно — конечно же, я не расист. Не луддит, не суфражист и не мормон. Именно поэтому надо как-то окончательно решать вопрос с геофизиками.

А ещё вокруг ольхового стланика возник какой-то изумрудный подшёрсток, растет чего-то... красиво, да.

Злость — это плохо.

Шумит река, перекатывает валуны.

Так и люди, шумят и перекатывают.

В общем, пока это последнее размышленье о политике.

Очень уж трудно отсюда взвешивать.

Как будто кто-то блеванул на чистый снег. Посмотришь — и совсем неохота анализировать, а вот скулу своротить охота.

А на кой мне сейчас злоба? Она мне и потом-то не нужна, а теперь и вовсе. Вернусь, небось, ещё не поздно будет.

Бог управит.

Смотрите по сторонам.

23 июля

Моим друзьям, тем, кто творит, живым и мёртвым.

Я уже сто раз писал и напишу ещё столько раз, сколько мне покажется необходимым. Беда наша в том, что мир замкнулся. Остались какие-то задворки. Красивые, чистые, безлюдные, но задворки.

Как говорил рыжий слесарь-мизантроп дядя Коля у пункта сдачи посуды на Остоженке — не системообразующие, не влияющие на судьбы мира напрямую.

После этого дядя Коля шел сдавать не принятые Люськой винные бутылки на угол Садового кольца, в гастроном напротив «Берёзки».

А нам бутылки нести некуда.

Именно поэтому Воля снова актуальна как внутреннее состояние человека.

Рано или не слишком поздно концентрация Воли в умах выйдет социальными преобразованиями и в очередной раз сметёт (далее по старым текстам конца XIX и первой половины ХХ веков). Те самые «майданные» технологии сработают против властителей мира, и всё уйдёт на новый кровавый виток.

Это один выход.

Зациклить.

Закуклить ненасытного кадавра глобализации и Одноразовой среды обитания.

Есть и второй выход.

Параллельные миры.

Причём в свободном доступе. Коль скоро вселенная безконечна, то все мы имеем право на обычное человеческое счастье протяжённостью семь-восемь тысяч лет вплоть до открытия разделения труда и мануфактур.

Воля внутри нас есть, нравственные законы пока ещё в наличии, хотя многие «выживальщики» просто, видимо, трясутся от желания сдуть с этого набора пыльцу невинности.

А вокруг такая вот ерунда, простите.

Ну и что прикажете делать, если гады-физики не могут раскрутить шарик наоборот или открыть параллельные миры, открыть и выдать в свободный доступ?

Так понятно что.

Мечтать.

Отсюда и фантастика, которую ошибочно называют эскапической, фантастикой бегства. А она не эскапическая, она гибернативная, выражаясь дворовым языком.

Хороший собеседник сказал бы, что эскапизм — это желание убежать, а гибернация в данном случае — способность к выживанию с помощью торможения процессов своей личной жизни.

То есть фантастика, в которой есть Воля, Родина и оружие, популярна ровно до тех пор, пока человек не смирился с окружающей действительностью. Той действительностью, что своею грязной обыденностью не оставляет времени ни на звёздное небо над головою, ни на нормальную смерть с оружием в руках или с Евангелием за пазухой.

Красную.

На миру которая.

Пока люди читают о других мирах, в которых всё, как надо, не в части достатка, а в части горизонта — до тех пор и можно быть уверенным. Уверенным в том, что хотя мир и замкнулся, замки всё менее надёжны с каждой строчкой, с каждой книгой.

Так что пишите, братцы, вы спасаете нормальный мир и людей. Даёте шанс. Как умеете. Спасибо вам. И не сдавайтесь. Потому, что ремни — это хорошо, но нужны книги. Не знаешь, как помочь?

Пиши. А если пишешь хорошо и бросил, значит опять враг занял нашу траншею, а за спиною у нас — ну, сами знаете. И про звёздное небо, и про детей, и про тот самый, нравственный, пресловутый. Дети любят приключения, а не содомитов, это работает, пока вы пишете. Сколько возможно.

Спасибо, что не сдаётесь.

Всё не зря.

25 июля

К вопросу о творчестве.

У меня это с детства. Нет, я не о способностях.

Я о неумении нарисовать цельную картину.

Отлично получалось выписать лицо, левый глаз, руку, бластер или меч в руке. Но вот пропорции фигуры или объём картины, расстановку…— никогда. Сплошные торсы в древнеегипетской развёртке, нелепые и угловатые.

И ещё я не видел то, что собирался нарисовать.

И это огромная беда. Там делов-то, пять линий, и вот Винни-Пух.

А я рисовал и не видел.

И сейчас не вижу.

Поэтому если вам кажется, что я неплохо пишу, то это всего лишь кажется.

То, что вы читаете — рука или нос, а три страницы текста, и вот уже на вас смотрит слоновий глаз помидорного, как и полагается, цвета. Смотрит прямо с угловатого торса, нелепо насаженного вполоборота на разного размера кривые ноги.

Согласитесь.

Это ведь не нужно никому.

Срамота.

Что я сейчас пытаюсь сделал?

А сейчас я вам рассказал о своей проблеме.

Давайте о ней поговорим?

Наверняка есть ведь способы преодолеть подобное?

Как увидеть то, что собираешься написать?

И самое главное, как это увидят и те, кто книги читает, а не пишет.

Как?

Крепкий ветер с Тихого океана не пахнет пластиком, дошираком, автопромом и экономическим чудом.

Нет.

В нём едва уловимый запах терпких пряностей с Формозы, звуки гонгов буддистских храмов сквозь призрачный рокот волн. Волнистый отблеск малайского криса в свете полной Луны, крики торговцев и поспешная мудрость белого человека. Столько всего… столько…

Была бы кровь, была б одна и та же…

Он усталый, но вёселый, сильный и добрый, как отец когда-то.

И за этим перевалом, прямо за ним — красная, обожжённая белым солнцем земля удивительной страны Австралии.

Кенгуру, собаки динго, кролики и жующие слова люди. У них бурые лица и широкополые шляпы. Да, всё верно написал, у всех, и ещё у утконосов.

А ещё ветер полностью сдувает границу меж способностями и ожирением человека.

Так что я сегодня без завтрака и обеда, а вы как хотите.

Такой вот ветер, да в хорошие паруса.

Пойду.

Узнаю, нет ли вестей от Лаперуза.

Даже если нет, ветру будет приятно, что люди помнят о храбрости короля и мужестве морехода.

И пусть у него всё будет хорошо.

Ветер.

Лучшее из того, что создал Господь.

В нем всё. Надо только научиться слушать.

Надо уметь видеть то, что хочешь услышать.

Слушай.

И только так.

А вы умеете?

26 июля

Не ревнуй лукавнующым, ниже завиди творящым беззаконие. Зане яко трава скоро изсшут, яко зелие злака скоро отпадут.

Когда-нибудь вооружённая до зубов группа прорыва наткнется на того, кто так грамотно расставляет содомитов в нашей реальности и походя завалит его, отработав просто по движению.

Возможно, даже и не узнав.

И сразу жить станет лучше. Ведь ежесекундные запросы на расстановку останутся без ответа.

А если без ответа, то глупость, малочисленность и привычка к удобству места дислокации сразу станут важными. Важнее функции. Важнее навредить.

Вы бы только знали, что произойдёт.

В школах, поликлиниках, институтах, например, вся отчётность будет подаваться раз в семестр на одном листе бумаги международного формата А4. Или немеждународного.

Депутаты всех уровней получат достойную зарплату, равную средней по региону. И ещё они получат закон о соответствии доходов расходам. И такой же закон получат их родственники.

Страшно сказать, что случится с экономическим блоком правительства и демиургами реформы образования. Вот просто даже вымолвить неприлично.

А минкульт? Вы представляете себе минкульт без раздачи бабла?

При попытке лизнуть задницу начальству языки станут вываливаться до пояса да так и висеть. У тех, кто лжёт с телеэкранов, прорастут причудливым цветком прямо во лбах коровьи титьки.

Пчелы снова вырастут до размеров кулака, как раньше…

Будет тепло, яблоки и леденцы всем — сколько хошь.

Пельмени перестанут развариваться, а макароны слипаться.

Даже и не перечислить.

Скажете, что это не сработает?

А я вам вот что отвечу — сработает, ещё как сработает…

Расставлять-то их будет некому.

Только бы сохранить те самые школы, поликлиники и институты до счастливых времён. Я ведь не случайно начал с группы прорыва.

Исходное условие противоречит результату.

А всё равно пусть хоть так. Все наладится, образуется. Да, судьями, а что? Кому, как не виноватым, знать?

А этот, в сером костюме, будет неудобно лежать на кирпичной крошке, размазывая по затухающему взгляду наше общее небо.

И тени тех, кто так и ушёл, не прожив ни дня собственной жизнью, станут плевать на остывающее тело, а блёклую душу повлекут прочь.

Потому что правильно отбиться — это тебе не содомитов расставлять.

Кстати, о чужих жизнях…

Вы даже представить себе не можете, как много вокруг людей, что жили и живут чужими жизнями. Никчёмными, лишними, бесцельными, злобными — не своими.

Особенно в городах. А чья вина? Мы-то знаем.

Учитывайте опасности навигации.

Не всегда есть возможность спокойно выслушать. На всякий случай друзья должны привязать вас к мачте.

Увлечения, друзья и ветер — это спасает.

И помните, их немного, они просто очень грамотно расставлены. Носите с собою духовный ножик с зазубренным лезвием или духовное шило. Серебряное. Мало ли, вдруг кто и откроется с левого боку для духовной брани.

И не забывайте тех, кто идёт на смену этим. Должны успеть туда же. Аккуратным рядком, вдоль кювета. «Ты девка эта, еще кювету давай, значить»…

Пока за нас только законы физики отрабатывают. На шоссе и в воздухе. Но всё решено.

Обманули доверившихся. Без шансов. Последний Круг.

Вот увидите, как это здорово — дышать.

Вертолёт улетел. Сквозь шквальные порывы тёплого, бесшабашного ветра.

Уехал хороший человек, буровой мастер, русский парень из Казахстана. Из настоящих такой. «Это моя земля, куда я оттуда поеду?»

Улетел телёнок-геофизик, здоровый лось с детской психикой, живой образец юноши тридцати лет.

Как бы не забрили в передвижной балаган рекламировать пенсионную реформу.

Пусть найдёт себе работу.

Думаю, ещё наладится всё.

Ведь он единственный, кто стоял на своем вплоть до увольнения.

Ничего, геофизик же. У короля — много.

Щенки — щенков заберёт охотник. Уже этой зимой они будут при нормальной собачьей работе. Полетят в Мильково.

Так что решилось. Теперь бы сбылось.

Горы вокруг становятся нестерпимо прекрасными.

Чисто тебе Новая Зеландия.

Просто не передать, а сложно не позволяет объектив.

Всё же грустно, когда улетает вертолёт. Совсем не так, как пароходы.

А поговорить у меня только с вами. Потому что НТР.

Если кто-то понимает значение аббревиатуры. А если и нет, то ничего страшного. Я подскажу забытое — Научно Техническая Революция. Сейчас как раз стадия НЭПа.

Диалоги (отжимаюсь).

— Сейчас балок развалится.

— Ерундааа…

— Оставьте всё же нам эту ерунду...

— Интересно, геофизик обижается на шутки?

— Иногда явно да.

— Хм, а может ему в глаз? И тогда он научится различать шутки и реальность?

Герою рассказа так понравилась паста карбонариев, что он ушел к Гарибальди воевать за свободу, так и не использовав свой выстрел.

Слился геофизик. Ждет вертухан и домой. И я его понимаю, та ещё контора у него. Пришлют другого. Я другого помню, лет шесть назад работал с ним. И с сыном его. Да, в той конторе, которой не завидую.

Наш геофизик печально просит устроить его на работу за рубеж, но как человек, уже общавшийся со мною, непременно добавляет: «Но не проституткой в Польшу». Я улыбаюсь в ответ, он даже не представляет, как много в мире стран, кроме Польши. Никому геофизик не нужен на работу?

Толковый.

28 июля

Медведь ходит выше по склону в ста метрах и ковыряет корешки, тут же поедая их. Ниже люди блестяще подтверждают свое происхождение от вымерших ныне обезьян. Даже появляются догадки о подлинных причинах этого вымирания. И где это, интересно, Дарвин наблюдал одновременно людей и медведей во время путешествия на «Бигле»? Не бывал ли он на Камчатке? Всё же человеки не только прекрасны, но и таят в себе.

Тридцать лет тому назад,

на бульваре

Островок среди неистовых истин.

С шахматистами «Сахру» допиваем,

Пять бутылок

на троих шахматистов.

Красный гравий, не собью себе

ногу я,

а в авоське в пачке слиплись

пельмени,

У второго посижу

Гоголя,

Почитаю новый «Наш Современник».

Скоро эту жизнь

сожрёт небыль,

Пляшет ведьма гопака с чортом,

Перемен вокруг сердца требуют,

А моё считает вслух мёртвых…

Тридцать лет крутил страну

шарик,

Тридцать лет, а дней вообще тыщи…

Я молчу в пустой стакан

на бульваре,

Рядом —

с хлебом говорит

нищий.

Удивительные люди встречаются вдали от людей. Нет, в городах и весях тоже попадаются, но не так видны. Как-то на Становом хребте. Облака всегда навевают воспоминания.

Дранг нах остен.

На горы село облако. Третий день вокруг густой серый туман, переполненный мельчайшими каплями дождя. Дождь никуда не идёт, а просто существует в тумане. Звуки глухие, редкие и на самом краю возможностей расслышать. Такая погода чрезвычайно помогает работе воображения, отчего слух улавливает иногда плеск далёких тропических морей. В реальности удерживают мох и камни под ногами, скользкий мох и скользкие камни. А ещё на душе тоскливо необычной, округлой и сырой тоской. Наверное, именно в такую погоду погибли мамонты. И никуда не уйти. Вокруг тайга, горы, до ближайшей проезжей дороги неделя пешего пути.

Вчера из канавы исчез горнорабочий. Витёк. Уже к вечеру стало понятно, что человек пропал. К утру так и не нашёлся. Неординарный, между прочим, человек. Под два метра ростом, с яркой, как халькопирит, соломенного цвета шевелюрой, он тем не менее ухитрялся быть незаметным. Вроде и есть где-то, а вроде и нету его вовсе. Да и «ухитрялся» — это не о Витькé. Простой, как паровоз, но всё же не хуже воровства. Хотя и на грани, можно сказать. Странный человек.

И фамилия у него — Штайер. Он немец.

Именно Витёк перед самым Новым Годом просил у меня со Степанычем бинты, вату, йод и скальпель, всерьёз вызвав этой просьбой нешуточное волнение насчёт казенных хлопот с лишившимся ума огромного размеру человеком посреди тайги на высоких горах.

— Зачем тебе, сиромаха, — спросил Степаныч.

— Так свиней кастрировать надо же?

— А ты их кастрировал когда-нибудь?

— Нет. Но ведь надо.

— Да ты у нас герой…

Именно Витёк подавал мне заявление с просьбой выдать зарплату золотом, аккуратно расписав, кому сколько и зачем. Даже тёще заказал сто грамм на зубы.

— А как писать: золото или золота?

— А что там?

— Заявление.

— Дай взгляну… ах ты ж, мать твою, заботливый какой…

В обоих случаях он стал жертвою розыгрыша. Но этим и ограничилось. Разыгрывать Витька — занятие простое, как игра в «опездола»[5], быстро превратилось в признак дурновкусия и нечеловеческой жестокости разыгрывающего, на чём и прекратилось вовсе.

Именно Витёк утопил насос на самодельном понтоне посреди ёмкости с раствором цианида и пытался нырнуть за ним.

Успели, удержали. Витёк испытывал интерес к работе технической, любил большие автомобили, дробилки, бульдозеры. Техника Витькá не любила. Иногда агрегаты ломались только от того, что он к ним прикасался. Флуктуативный луддит, так называл его я, я же умник. «Смертьмашинам» — так называл его Степаныч. Решили убирать. Отправили со сложного производства на простое — проходку канав. Лом проще понтона, сломать тяжелее, а кирку ему не давали. Да и под приглядом постоянно, бригада четыре человека и геолог. От людей и техники далеко, на отшибе. Из этого и исходили. Стало спокойнее.

И вот он пропал. Напрочь.

Искали Витька три дня. Сами искали, своими скромными силами, хотя уже собирались и всякие другие лесные люди помогать.

Все надеялись справиться. Не хотелось поднимать шумиху — пресса, егеря, вертолёты, маломерные суда, бригада Гагрида на подходе, и вот это вот всё...

Честно сказать, я его уже списал на медведя. Потому как именно у мишек такая гадкая привычка — добычу уносить, ныкать, засыпать ветками, чтобы подтухла. Витамин тогда образуется, нужный медведю витамин, да и переваривать зверушке легче.

По всем опросам выходило, что пропавший выбрался из канавы с целью культурно отлить не совсем уж на рабочем месте. Метров двадцать пути.

Степаныч в сотый раз зашел в заросли там, где заходил в них Витёк. Присмотрелся, близоруко прищурившись к хвое, словно бы искал следы. Впечатления следопыта он не производил, но что ещё оставалось?

— Хоть бы кепочка какая осталась, — злым голосом произнёс Степаныч, — или коронки зубные.

— Угу, или нога — хмыкнул Прум.

— Почему нога? Зачем нога?

— А сам подумай, куда бы он без ноги ушёл? Сразу бы и нашли… прям тут.

Ни ноги, ни кепочки, ни зубной коронки, ни даже зарубок или собственноручных записок не наблюдалось. Наблюдалась холодная горная тайга, то есть — редкие чахлые лиственницы толщиною с руку с редкими кустами кедрового стланика и зарослями полярной берёзки.

Дальше, чуть ниже шла большущая марь с гривами, что редкость тут, но вот так повезло, и облако. Но облако не наблюдалось, а наблюдало. Наверное, ему было щекотно от того, что мы движемся внутри.

К вечеру вернулись все, кто искал Витька. Мокрые, злые, грязные, потные. Мастерски плевали сквозь зубы, на землю. Потом курили папиросы «Беломорканал», говорили хрипло, матерно и просили ещё чаю. Храбрились, выражали надежду, но с пониманием близкой беды. Словно бы не просто матерясь, а отгоняя зло, как это и было в своё время задумано человеком, что придумал произносить вслух всякое непотребство.

Прикинули, куда идти завтра, народ разошёлся по балкам и палаткам, а я остался, чтобы выйти на связь и доложить ситуацию.

Из темноты и воды облака показался повар.

Лицо его светилось мягким зеленоватым фосфорным светом, в глазах бегали бесенята и пинали зрачок копытцами.

— Николаич, Степаныч сказал, чтобы ты пока на связь не выходил, чтобы ты срочно на склад, на вещевой… говорит, чтобы один шёл и никому ни слова, мол…

— Вы охренели, страстотерпцы, какие тут тайны, третий день все на ногах, нервы в хлам, а вы мудрите.

— Ну, я не знаю, вот как сказал, так я всё и передал.

Повар явно темнил.

Ну и пошёл я на вещевой склад. На обратную сторону ската. За гребень сопки.

Степаныч нашел Витька.

Витек отлил, ощутил холод севера, пошёл за телогрейкой. В балке телогрейки не было, потому что осталась на канаве. Но Витёк решил, что ему не выдали, и отправился на склад. На складе по горе вещей полез на самый верх, споткнулся о связки сапог, упал задницей в выварку и в ней застрял навсегда. Огромный такой лось, в огромной кастрюле, только ноги в стоптанных кирзачах да соломенная голова торчат. А сама выварка рулонами крафтовой бумаги зажата в вертикальном положении. Даже не покатится. Отлично вошёл. Плотно. Безнадёжно.

Орал первый день, пока не охрип до полной потери голоса. А чего орать-то? Склад за гребнем, повыше ставили, ни хрена не слыхать, да и нет никого, все Витькá ищут.

— Ну всё, шмерц, ты в нашей власти, — Степаныч взял монтировку и спросил повара: — У тебя вазелин есть?

— Не понял вашей задумки, — ответил Олег.

— Не боись, там же железо, выварка железная же… Доставать будем, извращенец.

— Паяльной лампою надо нагреть, — с болезненной надеждою в голосе сказал повар.

Тут я не выдержал:

— Я тебя сейчас нагрею паяльной, доставайте его уже…

А Витёк ничего не говорил, Витёк только хрипел и вращал водянистыми глазами в неярком, жёлтом свете фонаря.

И вот ведь странная вещь — двое суток не ел, а столько нагадил, что штаны лопнули. Или это они от удара так?

Не знаю.

А потом притащили ведро воды с ручья. Он пил-пил-пил... как в песок. Выпил почти ведро. Правда. Никогда такого не видел.

Доложил по рации, что нашли живым. Всегда знал, что начальство тоже умеет материться в разных тональностях, но вот так вот, по-отечески, с нотками радости, всегда послушать приятно.

Отвели дурика в баню, практически отнесли, отпарили, тут и голос вернулся — орал дико, кровообращение восстанавливалось, что ли.

Отмыли.

Ожил…

Облако, досмотрев историю до конца, медленно поднялось и улетело в темноту. Небо брызнуло звёздами.

Повар собрал на раскладной столик всякого самодельного — бастурмы, груздей, сала, чаю. Я достал заначку — армейскую фляжку спирта, у меня всегда есть, на окончание сезона, ну и вообще. Выпили.

Возле бани небольшой водопад. Вода градуса четыре. Самое то после парилки.

И вот сидим мы у водопада, Витёк, правда, не сидит, стоит, пьяные, сытые и довольные, молчим важно, курим… тишина такая, только вода шумит, кристальной чистоты вода шумит, уносясь к большим рекам и дальше к самому Ледовитому океану.

И тут Витёк Штайер выдаёт:

— А немцы сюда дошли во время войны?

Мы переглянулись и дружно рассмеялись, напряжение нервов растворилось в норме жизни. Усталости, злости, неопределённости в мышцах и мозгах больше не было.

Все встало на свои места.

— Конечно, Витёк, конечно, вот хоть у Степаныча спроси,— сказал Прум…

Михал Степаныч Бевзлер величественно кивнул, отсалютовал небесам мокрым груздём на вилке, и торжественно произнёс:

— Дошли, дошли немцы.

Да.

А потом вкусно выпил.

30 июля

Смотрю в интернете чужие фотографии, читаю тексты и понимаю — где-то там лето. Очередное лето где-то там, если быть точным.

Это ни хорошо, ни плохо, это всего лишь реальное положение дел, обстоятельств работы и жизни. Во всём есть свои плюсы. Или почти во всём. Даже ирландская удача спасает жизни, пусть и ценою испорченной одежды. Чего уж говорить о нормальной, в сущности, погоде.

Медведь реально обнаглел, устроил лёжку за столовой. Следы, яма, дерьмо, полный набор. Там же запах еды.

Тут вообще в этом году всё плохо с шерстяными — со стороны океана нерест задерживается, зверь голодный, мелькали заголовки, что медведи раскапывали могилы на кладбищах, но это в местах более цивилизованных, чем наше.

Вчера подошёл метров на пятьдесят. На крики подслеповато прищурился и убежал. Старый, большой.

Ничего хорошего в этом нет, безусловно. Их белый день не останавливает. Видел когда-то, как шерстяной забирал свинью, белым днём, спокойно и обстоятельно. Так же может и человека. Вполне себе. И никто ничего не сделает. Разве что заорёт. Это злит. Ношу с собою нож и улыбаюсь. Не было бы ножа, носил бы вилку. И улыбался бы… это та часть бытия, что «бы».

Не нужно предлагать выход или поднимать тревогу.

Я просто делюсь с вами тем, что происходит везде в нашей стране, где геологи ведут работу.

Вы же не вернёте пистолеты ТТ в партии?

А всё остальное — дрянной паллиатив. Паллиатив — это когда овёс заменяют песком. Или еду толерантностью. Работает в обе стороны, и за медведей тоже.

От всей души желаю деятелям, отнявшим пистолеты, равного горя. Да — злобно, да —не по-христиански.

Второй день мы в облаке. В воздухе влажная дисперсная взвесь… дисперсная в данном случае означает рассеянная, просто хотелось подчеркнуть занудность состояния.

Новый геофизик странный и готовился вовсе не к этому, впрочем, мне он известен давно, я с ним знаком и на этом о нём говорить перестаю. Сказанного достаточно, а множить число эпитетов ни к чему, эпитеты пригодятся для политиков.

Ещё один человек из новых, работал под моим началом на Чукотке лет семь назад. Очень сердечно меня поприветствовал. Приятно на душе. Тепло. Поговорили, то да сё.

Можно ли писать тексты так, чтобы каждое предложение было интересным читателю?

Окажется ли такой стиль письма интересным дольше двух страниц?

В своё время на меня удивительное впечатление произвели книги Платонова. Удивительный язык, комковатый, тяжёлый, очень оригинальный. Стиль. Манера. Но уровень так высок, что уже во время чтения воспринимается обыденным.

Не знаю, замечали вы такой парадокс или нет? Вроде бы нормально, и вроде бы должно поднимать планку восприятия, но ведь языку Гоголя или Лескова схождение в обыденность не присуще вне зависимости от количества прочтённых страниц. Моё мнение может быть неверным, поскольку оно основано на личных впечатлениях.

Но вот так.

А ещё я думаю, что надо начинать писать с рассказов. Дело в том, что рассказ можно эффективно обрабатывать в силу его небольшого по сравнению с романом размера. И вполне можно, упорно занимаясь этим, сделать нечто более совершенное, чем общий добротный или средний уровень того, что сейчас пишут вообще.

Во всех форматах.

Просто надо понять — одно только желание и обычная спешка в расчёте на одарённость приведут к среднему результату.

А зачем средний результат?

Заработать не даст ни он, ни высокий. Это означает, что делать надо хорошо, поскольку нет разницы. Если нет разницы, значит — надо работать лучше.

Если вы, конечно, дочитали до этого места, да ещё и понимаете, о чём я пытаюсь сказать.

Попробую, несколько раз получалось. А вдруг рассказы сродни стихам. У меня ведь их получились три или четыре. Почему бы и рассказам не получиться?

А ещё боюсь смерти. Скорее всего, дело в том, что организм меняется. Возраст. Нервы, сомнения и сожаления. Где-то я такой набор ценностей уже встречал. Ничего, перемелется — мука будет.

Рай стрекотал в ночи сверчками, булькал стаканом, шуршал листом,

Шерсть опадала на лёд клочками, и обращался кремень ножом.

Так вот и живём.

Добра и здоровья, шо.

31 июля

У нас всё по-прежнему, не бысть ничто, так сказать.

Ловлю себя на тяге к повторениям, смотрю на окружающий меня мир и подстраиваюсь, хочется писать одни и те же тексты с минимальными отличиями. И тогда зима пришла бы незаметно и сюда, и в тексты, и к вам.

Что есть север для русского человека? Помните, я писал, что встретил тут человека, который работал у меня семь лет назад?

Он так и сказал:

— Помнишь, Николаич, ты говорил, что теперь всё? Что теперь север не отпустит? Что я всё равно вернусь, сколько бы лет ни прошло, а если не вернусь, то всегда буду этого хотеть?

— Помню.

— Всё так.

— Я знаю, это ведь я говорил.

Север не отпускает. Не забирает, как Бангкок в кинокомедии, а остаётся с тобой и гонит, гонит к тем берегам, на которые ты однажды так и не вернёшься.

Север для русского человека — нечто не определяемое словами и понятиями. Даже эмоциями. Лучше всего подходит слово «воля». Воля — это когда ты понимаешь, насколько огромны небеса, насколько открыт мир вокруг, насколько он раним и красив, понимаешь и становишься частью этого мира. Нормальный такой человек на вращающемся шаре. И не колышет тебя ни трёхнутая дума, ни перебои с информацией, ни Центрально-Африканская Империя. Что? Давно республика? Да какая разница? Воля — за тем и шли. То и обретали.

Одна беда: шар — фигура замкнутая. И Центрально-Африканская Республика идёт сразу вслед за тобой.

А ты, ты просто всадник Апокалипсиса какой-то. Хоть у медведей спросите, хоть у рыб, тех, которых всё меньше и меньше.

Видеть предсмертие, быть им. Но ведь это и есть жизнь, разве нет?

Об этом можно писать бесконечно. Но никто не даст столько времени — выскочить бы из круговорота и помнить себя.

Память. Главное — это память.

Мы умираем ровно настолько, насколько забываем. Я уже говорил это, ничего страшного, повторю вот. Чтобы не забыть.

И несётся река к океану.

Не бысть ничто.

Под ноги падали лиги, мили, сквозь злое марево облаков,

И жрицы бабами голосили над пеплом вымышленных богов.

Скрипят манильские тросы нервов, броня стекает с покатых плеч,

Смотри, последние стали первыми — всё потому, что не мир, но меч…

Что оно там будет, как повёрнется, Бог весть.

На Него и уповаю.

Мира, здоровья вам.

1 августа

В полшестого утра Фаттеич вышел, а медведь на крыльце, выдергой погрозил — тому по хрен, потом поорал, тот убежал. Это другой медведь, молодой, ещё старый тут ходит. Примерно так.

На самом деле геологи знают — ничего необычного, бодрит.

Сразу начал с медведей, чтобы закончить. Ничего необычного и удивительного, поймите, так работают тысячи людей. Именно тысячи. Это как дождь, вполне привычно. Ну ладно, не как дождь — как гроза с молниями.

Последствия политики нашего государства в отношении владения, ношения и применения оружия.

И всё.

Что сверх сказанного — лукавство, оправдания, бесовские соблазны и сексуальные извращения.

Если кто-то желает спора, это не ко мне, и фразы вроде «А кто мешает…» учитываться не будут.

Мешают.

Щенки где-то придавили крысу. Феномен, конечно. Где люди, там и крысы — замечал не один раз, но не понимаю. Не понимаю, как они тут оказываются.

Ведь вертолётом все возили, хотя нет, вру, кораблями.

Кстати, да. Там есть.

Забрался на один забытый сайт и нашёл подборку своих стихов прежних лет. Дикий ужас, а тогда думал — гениальны, и лез с ними наперевес к нормальным людям в разговоры.

С прозой, скорее всего, да что там скорее всего — точно так же.

Наверное, мы все пишем плохо, но с каждым годом всё лучше, а потом умираем. И те, кто успел написать плохо, но лучше остальных, задают планку читателям, которые тоже умирают.

Так вот и развивается литература. Поверка смертями. В общем, все умерли.

Потому и серьёзное это дело.

Да.

Но вот из старого нашел более-менее…

Отправляюсь на побережье, замыкается время вкруг,

И пускáет ветрá небрежно перебравший гороха юг ...

То ли ветры пускает? То ли...

путь к себе и напрасен, и дóлог.

Я стою с билетом на поезд, как верблюд с набором иголок…

И не нужно говорить, что хорошее, уж я-то теперь знаю. Там одних ударений — пять тыщ курьеров.

О чём я собираюсь написать завтра? О деде Степане. О трофейном свинце, о том, как они с отцом слямзили самогон, о последствиях и о чём получится ещё? Потому что если не получится, вы и обещанного не увидите.

Дни чередою сплошных прощаний, и воет прошлое на луну
Тяжёлым грузом ненужных знаний о том, зачем всё и почему,

Источен меч и кресало стёрто, ищите взгляды под клобуком.

Пропитан спесью иного сорта, теперь и вспомнить, скажи, о ком?

Добра вам и здоровья. И вообще, хорошего.

2 августа

— Начальников не люблю, нравится их до белого каления доводить, работяг — нет, и коллег тоже, а начальников задрачивать обожаю.

— Ты прям Робин Гуд…

— Да не, просто работяги и коллеги п..ды могут дать, а начальник — хули?

4 августа

Странная тишина. Перерыв в работе. И оказывается, что всё уже надоело. Понимаешь — в сущности, всё вокруг одинаковое, люди одни и те же, а в еде полно бульонных кубиков, и это отвратительно. Во всей еде. Иногда кажется, что и в булочках. А варёный рис ярко-жёлтого цвета, как лимонит.

Лимонит — первая краска разумного человека, охра. По сути — ржавчина. И называется минерал лимонитом не потому, что жёлтый, хотя он и жёлтый тоже, и не потому, что кислый, хотя он оксид, а потому, что «лимон» — это болотистый луг на древнегреческом[6]. Постоянного химического состава он не имеет. Кстати, по сути, но с опредёленными допущениями, принимаемыми, чтобы избежать споров с геологами-нацистами-перфекционистами, лимонит и есть болотная руда.

Та самая, что обеспечивала железом Древнюю Русь, например.

Сейчас его добыча ведётся в России на нескольких месторождениях Урала и Сибири.

Есть и озёрные отложения на Русской платформе — те вообще восстанавливаются после выработки через двадцать лет.

Любой человек может нарыть болотной руды на болоте или лугу и выплавить из неё железо.

Безусловно, проще купить нож в магазине. Но тогда не будет под рукою охры, чтобы нанести на лицо и тело боевую раскраску.

А коль уж вы без раскраски, то никто не отнесётся серьёзно к вашей попытке объяснить, что людям надо дать возможность жить и зарабатывать. Не 28 людям, а всем.

Должен заметить, что к обстоятельствам описанной в самом начале праздности добавляется ещё и постоянная осенняя влажность. Низкие облака не забывают обволакивать ольховник, балки, скалы, траву и каждого из нас. Вокруг тренировочная осень, а листья облетают с настроения и назойливо шуршат в правом полушарии мозга.

Наверное, именно в такой действительности формировались характеры у знаменитых завоевателей, мизантропов и политтехнологов.

Ничего, переживём.

Но, пожираемое кострами, зло возвращалось, чтоб сдохнуть вновь.

В глазах рождалось немое пламя, и это пламя звалось Любовь…

Сметало страны, людей и веру, безумно алое, как роса,

Не знало смысла, беды и меры, мешало землю и небеса…

Жизни без праздности вам. И хорошего лимонита.

5 августа

Маркшейдер: «Пи…деть — не ложкой ворочать».

…тысячелетнего идейно-экономического противостояния евреев и цыган…

6 августа

Общеизвестно, что моя любовь к геофизикам не знает границ и простирается из области иррационального, хтонического в область кулинарную.

Я не забываю об этом подлом сословии ни в упорном труде, ни в тяжкой праздности.

А вот открывать ли вам тайну такого отношения, я подумаю. Может быть, как-нибудь опосредованно и потом. То, что началось шутками, обернулось трагедией.

Даже в моих попытках написать сколь-нибудь внятный, но длинный околохудожественный текст — без них не обошлось. Да что там, вот я вам сейчас приведу отрывок. Думаю, некоторые читатели кое-что и кое-кого вспомнят, взгрустнут светлою грустью да и продолжат жить нынешними обстоятельствами.

Дело происходит на другой планете.

«…Никаких голограмм, объёмных обоев с видами пляжей и полураздетыми красавицами. В своём пространстве я сам устанавливаю правила. Таких удовольствий полно в балкáх у геофизиков. Поскольку они реально невыездные. Мир их зажат меж жилой капсулой, санблоком и лабораторным ангаром, набитым всякой возбуждающей аппаратурой. Говоря по справедливости, возбуждает эта аппаратура вóлны и колебания в коре планеты, но геофизикам не верят и часто вслух жалеют за измождённый вид. Рыжий Леша Черненко, геодезист, возвращается из сельвы постоянно навеселе и традиционно орёт с порога вошебойки :

— Покайтесь, нечестивые мастурбаторы! Ломайте свои Сладострастные машины! Только став луддитами, вы спасёте своё посмертие!

Сами же обвиняемые только хмыкают загадочно, а иногда и предлагают Леше «сеанс катарсиса через любовный акт с самой красивой виброплатформой на этой планете». Понятное дело, за большие деньги.

Поначалу Леша отказывался, теперь же всё чаще отвечает, чтобы приходили через пару месяцев, если не будет смены.

На самом деле геодезист добрый и душа у него широкая. Поэтому после возвращения почти с каждого выхода, едва только наступит темнота, Леша тащит геофизикам брусок паюсной икры килограммов на десять и оцинкованное ведро сока белочки. Леша утверждает, что применяет ведро для конспирации, а мне думается, они там просто любят черпать напиток кружками из ведра, заедать кусками черной икры, и воображать себя буйной и непокорной вольницей.

Белочка — это плод размером с огромный арбуз, такой же шарообразный, но чёрный. Висит на очень крепкой ножке, содержит литров пятнадцать ликёра с запахом и вкусом земной ягоды княженики. Цвет у ликёра ярко-оранжевый, как у алтайских апельсинов, даже ярче. А крепость в зависимости от степени зрелости — от пяти до сорока пяти градусов. В лаборатории девушки измеряли. Это была удивительная, насыщенная поэзией, похотью и расставаниями эпопея длиною в неделю.

Чтобы добыть сок, надо срезать кусок дудки — растения вроде бамбука, стволик внутри полый, воткнуть обрезок сверху, достать, выстрелить пробкой, словно из духовой трубки, воткнуть трубку снизу, достать и наполнить заранее подготовленную ёмкость.

С ёмкостями проблема, но мы давным-давно пьём местную воду. А горбы, мешки для жидкости, всё равно таскаем. Потому что Инструкция. Ну, ещё потому, что в них приносим белочку, много всякого вкусного да и просто родниковую воду. Вода очень вкусная, чистая, как слёзы начальников. Уж мы-то знаем.

По составу она просто идеальна. И даже ксенобиологи, у которых своя правда, кривятся, давятся, пьют, но молчат.

А белочкой напиток называют не зря. Если сок перестоит в ёмкости больше семнадцати часов, то становится красным и приобретает волшебное свойство. От него случаются видения, наутро, вместо похмелья. Особенно у геофизиков. И тогда они начинают всей вольницей собирать крокодильчиков с приборов. Или сгонять постенов с потолка на их законное место обитания.

Хотя белочка — не самое страшное. Говорят, что лет сто-сто пятьдесят назад некто Куликов добыл и принёс откуда-то из Монголии на геофак МГУ рецепт фирменного напитка геофизиков — Шáры. Легенда устойчива, маловариативна, и я склонен ей верить. Готовят напиток так — запаривают пачку чаю на водке в большой кружке, варят, переворачивают чай, ещё варят, потом разбавляют бутылкой водки и разводят там же банку сгущённого молока. Пьют Шáру два раза. В начале и в конце сезона. Лично я не советую вам участвовать в этом ритуале. Очень уж он отдает бесконтрольной некромантией. Поверье гласит, что раньше Шáру пили просто как напиток. Это явное безпардонное враньё…»

И да, насчёт продолжения. Оно убогое и пустое, как бубен из магазина «Мелодия». И его больше нет.

Добра вам и без происшествий. Все наладится, шо.

7 августа

Начали строить ангар под керн. Точнее, начали давно, потом мяли время потными ладошками и вот опять начали. Ангар красивый. Сверкающий. Будет кернохранилище. Вещь нужная, но без стеллажей маловместительная. А стеллажи будут ли, кабы знать. В этом году точно нет, так, кучками составим.

Щенята хозяйничают в округе не хуже, а лучше медведей. Серьёзные собаки растут.

Деловые, лайки как есть. У одной уже ухи торчком встали. Хвосты баранками, важно-веселые. Только бы всё получилось с хозяевами.

Иначе никак. Везти на материк — невероятно. Прививки, на каждого билет, клетки… проще не думать об этом.

Снова начали привозить керн. Опять пошла работа и стало получше.

«Я приступил к привычной процедуре».

Говорят, скоро не будет роуминга. Тут все верят, но первая реакция заключалась в просчёте вариантов отмены роуминга с выгодой для компаний. Первая же реакция: «Где развод?» — наверняка ведь есть.

И он есть, не сомневайтесь. Не бизнес такой, законы такие. Впрочем, они достойны друг друга.

Скорее всего, крупными чиновниками и народными избранниками процентов на семьдесят становятся те, кого в детстве колотили за всякое нехорошее. Теперь вот выросли и мстят. А спасают другие — кого в детстве колотили, но несправедливо. И те, и те пробились к рулям, но первые — как губители, а вторые — как спасатели.

Вторыми и живы.

Да вы сами припомните детство, посмотрите, кто кем стал.. В смысле из двух упомянутых категорий. Так несправедливость раньше оборачивается защитой потом. Чем больше несправедливо битых в детстве, тем лучше и справедливее управляется государство.

Пройдёт лето, наступит осень, а там и домой.

Ужо я вам. Потому что не фиг.

Пусть несчастья обходят вас дальней, нидерландской стороною. Добра.

Насчет мести шутка, конечно, я мало способен на это. Не тот повод. Очень люблю дирижабли потому что. А ангар явно мечтает им стать. Какая уж тут месть?

8 августа

Сегодня расскажу о здоровье. Тема сама по себе интересная, а в приложении к полевым условиям ещё и актуальная. Прочёл и задумался — что написал? Накрутил. Итак, о здоровье.

После бани давление 123 на 71. Голова болит. Но хороший знак, норма. Очевидно, что не нужно открывать заново давным-давно открытое, тем более есть специально обученные люди, доктора. Но разве ж мозг удержишь? Даже если сбрить бороду. Так вот, рассудил я следующим образом — повышенное давление говорит о том, что организму именно такое и необходимо для функционирования по приоритетам. Даже за счёт износа. Ежели просто снизить, нарушатся некие важные функции, на обеспечение которых его и задрало кверху. То есть давление следует приводить в порядок одновременно с приведением в порядок организма. Как именно? Интересный вопрос. Гадать можно сколько угодно, если, конечно, не знать о превышении собственного веса над нормой в сорок килограмм (или даже килограммов). Получается, приводить в норму — это худеть. И сбивать давление. Сбивать давление и худеть… Ну, вы поняли.

А жрать охота. Работа и всё такое. Как быть? На помощь придёт праведный гнев.

Ситуация с кормёжкой тут такая — компания, осуществляющая бурение, ведает бытом. Вчера оказалось, что нас кормят по-разному. Не сильно, но вопрос принципиальный. «И хочется иных построить на плацу и застрелить из пистолета»

Да пошли они.

Вот я и обхожусь теперь хлебом, постным маслом. Ещё борщевика насолил. С одной стороны — протест, а с другой — как мотивировать себя на похудеть? Такой случай. И самолюбие тешит, и здоровье радует. Еще перевёл деньги снабженцу на консервы и макароны. Продержусь, сколько смогу.

Яка добра цiль, якi злочиннi методи…

Все идёт, как шло.

Добра вам и без оплошностей.

9 августа

Сначала перестанут получаться тексты, потом стиши и быстро бегать,

хотя последнее уже почти что получилось,

но похудел, не дал уйти уменью…

а вот когда вернусь.

Все заверте…

Вернусь — достану из кладовки телевизор,

портвейн, стакан и плавленый сырок.

Да, тоже из кладовки, в ней хватает,

всего полно, все затащил, что смог.

И буду пить, смотреть рекламу и рекламу,

вбирать приметы и свидетельства успеха,

Пока, потоком из ушей не хлынет вперемешку, тогда ещё стакан, и радостно скажу — приехал.

Небдительные — да, но я люблю вас, люди…

А после всё верну в кладовку,

нет, портвейн оставлю,

а сырка не будет…

О, женщины, вам вероломство имя…

10 августа

У нас дело к осени. Ещё не видать, чтобы явно, но всё больше жёлтых прорех увядания в зелёных коврах жизни, выражаясь по-евразийски. Опять же прохладно. То есть выше 12 градусов по шкале Цельсия никак. Это, кстати, радует.

Внезапно образовался спортивный городок. Штанга, брусья, волейбольная площадка с самодельной сеткою, турник. Собаки — воплощение непосредственности и доброты. Чисто тебе люди золотого века. Занимайся спортом, сколько угодно. Вспоминал гуанчей. Загадошный народ же… Гуанчи народ, гуарани — язык. Не забыть бы.

О работе писать не буду. Как всегда, много нелепого, но в этот раз — мимо меня. Здорово быть обычным солдатом. Я просто выполнял приказы. Спрашивайте с тех, кто приказы отдавал. Это древний закон. И его нельзя нарушать. Потому что вам понравится , и окончится такая практика хреново. Ладно бы просто войною…

Младший один дома. Я сразу вспомнил, что давно следовало поменять проводку.

Переживаю. В скайпе постоянно инструктирую человека. Вот так и перерождаются в зануд.

Здоровье ведёт себя, словно погода, но без прямой с нею связи. Имею в виду переменчивость, то лучше, то хуже, странно, правда? В целом, полагаю улучшение.

Середина сезона. Накопилось всякого. Перемен, мы ждём перемен.

Вот у коллеги с верхнего яруса заём в долларах, прелесть, что за настроение у человека.

Хорошего вам наполнения бюджета и отъёма сверхдоходов. Каждой страте и стратке по отдельной пенсионной реформе, так хорошо, так здорово. Кстати, прочту аналитиков — наверное, пишут, что так нельзя. С народца драть можно, а с этих нельзя, причем, незаработанное, но нельзя… аналитики врать не будут.

Нет, не стану их читать. Прочту ленту в фэйсбуке.

Здоровья и приключений. Не всё же мне одному.

ЗЫ. А есть у меня одна задумка. Захватить тут барк — и на Мадагаскар. Говорят, так необходимо поступать примерно раз в двести тридцать лет.

Самое время повторить…

Кто там теперь? Французы? Сброшу их в море.

Обустрою государство солнца. Обобществлю счастье, вскрою закрома и сдам в концессию золоторудные месторождения. Стану проводить русификацию и насаждать вольтерьянство.

Не, ну а шо?

Немножечко романтики, стиш.

Исполнен символизма, между прочим… мало ли, вдруг кому-то интересно ковырять смыслы.

Помаленьку моросит

в осень,

Может, стает старый снег

до снега,

Головой кручину бил

оземь,

Не хватило убежать

бега.

Не хватило ушагать

шага,

Намешал земли стакан

с солью…

А за пазухою два

флага,

недоеденных всерьёз

молью...

На доске змея, шипит

Шипром,

Тамплиерова змея,

что ты…

А когда там, мужики,

выборы?

И какие на бухло

квоты?

И пока любовь идёт

с миром,

Я стою среди камней

с ломом…

Чу, на братский пир зовёт

лира

И чуму

на оба-два дома…

Так я и не поездил по этим вашим заграницам. Не знаю, что такое капрезе, не ел суп из мозгов на улицах Бангкока, не бухал в инклюзивах бывшей ионической Греции. Зато был в соборе Святой Софии и в Храме Гроба Господня. Это всё. Ну и ладно. Теперь дорого-дорого тудой.

— А почему окно закрыто?

— Леха обещал открыть, сказал, что он Бэтмен и всё может.

— И что?

— Ну, потом сказал, что не Бэтмен, а Супермен, и ушёл…

12 августа

Вы не поверите — первый летний, весёлый, светлый дождик.

Грибной.

Нет, нету.

Вулканы, поэтому грибница не успевает. Возможно, ниже растут. Но там водятся чудовища.

Медведи.

На всех наших картах местность ниже участка работ затянута туманом войны, а поверх тумана полууставом выведено : «Здесь водятся чудовища».

Шучу, не на всех.

До всех не добрался, да и времени вечно не хватает. А вопрос серьёзный. Представьте, возьмёт человек карту, на которую я не успел нанести предупреждение, да и отправится в туман войны, и сгинет в том тумане без следа. Примучают его чудовища, о которых ему никто не сказал. А я тогда по сторонам посмотрю сквозь слезу, и в запой. А запоя нет, весь по ту сторону вулканов остался, не взяли его в вертолёт, а тот, что взяли, уже использован, валяется скомканный в углу, чисто тебе испитая заварка чаю в бумажном пакетике. И что делать? Так что я теперь на всём пишу про чудовищ. Даже на керновых ящиках. А что? Мало ли?

Знаете у нас тяжёлая профессия, интересная, нудная, разнообразная, надоедающая, дающая простор мысли и требующая непременно соблюдать ограничения. А ещё она сопряжена с неизбежными случайностями. Некоторые из случайностей трагичны. Именно такая произошла с человеком, который работал со мною ещё на Чукотке. Я писал о нём не так давно— удар отлетевшей доскою в область живота. День, полночи нормально, потом боли, тошнило переваренной чёрной кровью. Набрал снегу в пакет, заставил приложить. И это всё, что я смог. Явно внутреннее кровотечение. Санборт вызвали. Теперь всё будет решать погода. Как решит, так и будет.

Борт пришёл… С раннего утра ждали. Погода не давала. В 17 часов пришёл. Погрузили. Отправили. Теперь от врачей всё зависит. Помоги Господь. Боялся — умрёт. И сейчас опасаюсь, что поздно.

Этот текст я начинал писать с утра, когда всё было в порядке. Потом дописывал и не выкладывал. Ждал борт. Психовал.

Жизнь рядом. И смерть рядом.

Оглянитесь.

15 августа

Когда долго находишься в географической изоляции от общества, точнее, от социума, того, что с толканием в трамваях, «передайте на проезд» и «хули ты вылупился?», среди прочих изменений мировосприятия обнаруживается и инстинктивное умение всё преувеличивать.

Всё — означает всё, входит сюда и самоуничижение, и желание срочно оказаться в Зарядье, и значение масонов в развитии кинематографа. Перечислять долго, весело, но потом.

Не избегла этой участи и погода. В каждом дожде видишь серию, рассуждаешь о сезоне дождей, придумки придумываешь.

У нас дождь, сплошные облака.

Наверное, навсегда.

Страна, Зарядье, дожди и масоны навсегда.

И то, что уместилось меж ними.

Жить вечно и не стареть.

Поди, плохо? Пока прошёл всю Австралию, посмотрел, сделал что-то, уже Южная Америка изменилась. И так по всем континентам, океанам. А научиться можно многому, очень многому можно научиться. Нет никаких отрицательных сторон в таком бессмертии, ещё бы обычных людей стал обращать, для кумпании. Любовь и всё такое… Я придумал такой специальный полый зуб…

То есть — это о чём?

— Кризис третьего месяца во всей своей непритязательной красе, четвертый месяц начнётся через пять дней. Обычное состояние в конце третьего и шестого. И кулаки чешутся, и злоба.

Так понимаю, это всё испытание, да. Потому что два года стараюсь не приносить людям зла. Поступил на службу в Добро.

Мяса жареного съешьте, кабачков, шулёму со/с/из свежины, да хоть дефлопе. Маленьких бифштексов и омаров. На футбол сходите, в автобусе прокатитесь, в метро эскалатором и вверх сразу (или наверх?). По дороге решите окончательно, «на» или «в». Сливы с дерева поешьте, винограду с лозы, сыру, красного вина, кинзы.

Постелите в саду под чистым небом, пусть вам женщина нашепчет про созвездья… а потом закурить и коньяку.

Тёплого хочется, доброго, чтобы по голове не новостями, не ломом даже — ладошкой. Поцелуйте близких. И на пляж.

За тех, кто в поле.

Водки бы. Банка тушенки, ноль пять водки и цыбулина.

«Песок неважная замена овсу».

Но хоть так вот.

Посмотрите по сторонам.

Всё как-то. Всё в рамках.

И не преувеличивайте. Не то утонем во взаимопонимании.

А и правда, хули я вылупился?

16 августа

И снова не о чём писать.

В ответ на непременное «так не пиши» могу сказать обязательное «так не читай», на этом возвращаюсь к тексту.

В тумане небес просветы. Более тёмные тучи рассеиваются и можно видеть тучи более светлые. Дождь превратился в морось, мелкую, постоянную — кажется, эти капли везде. Редкая крыша не протечёт под таким вот непрерывным напором. В данном случае я не только о крышах строений, как вы понимаете.

С утра в документаторской. Раздобыл дров (да, именно тихо скрал и пошёл), растопил печку, сделал работу. После переложил скамьи досками, улёгся и смотрю Индиану Джонса. Ту серию, где он Ковчег Завета ищет. И находит. Странно, но мне раньше казалось, что фильм завершался концом света. А почему тогда были ещё серии? Почему Спилберг выжил? Нет, не стану досматривать. Пусть так и остаётся — конец света.

Женщина тамошняя из фильма, уже забыл, как её по имени, хороша, да, а потом мотнула подбородками, и я увидел её в старости… теперь вот не забыть сказать сыновьям, чтобы выбирали невест не только по зубам, но и по подбородкам. Должно же быть хоть что-то для души.

Шучу, не нужно сердиться. И хмуриться не нужно.

У вас ведь нет дождя. Ну, даже если есть, всё равно ведь я первый сказал…

Трещат в печи дрова.

Гусеничная техника буровиков не может вывозить набуренное, да, я о керне. Поэтому ящики скапливаются на буровых, а затем обрушиваются на нас, точно монгольская орда.Их много, они неразборчиво кричат на непонятном языке и являются даже во снах.

А затем опять тишина и покой, без работы, зато с одними и теми же лицами вокруг. Лица норовят рассказать что-то новенькое по пятому разу, но всё скрывает мелкая морось, капли которой везде.

Будет вертолёт, приедут новые люди. Жизнь переменится. А к худу ли, к добру ли — Бог даст, увидим и поймём.

А ведь собирался написать о тургеневских беседках, о том, что мы не понимаем наш народ, о том, что неплохо бы народу нашему жизнь улучшить… Начал текст, а рука сама вывела: «…из разных непотребных мест брошки выковыривать, иные из нас — дерка за границу, те что позлее, за оружие схватились…» Тогда я текст писать прекратил, задумался да и остановился. Зачем переписывать Толстого? Кому надо — сам прочтёт. И поспорил бы с Сапожковым, да вот, как назло, ни хрена не поменялось с той самой «революции» и с гражданской войны, разве что рожать стали намного меньше. Нас нынче просто не хватит на еще одну грандиозную гулянку во имя счастия народного.

Примерно так обстоят дела непогожим днём шестнадцатого августа на маленьком пятачке далёкого полуострова в Тихом океане.

Вернусь, поджарю огромный кусок говядины с кольцами лука, буду сидеть, запивать мясо белым болгарским вином и показывать свой длинный нос сами знаете кому…

(Нет, ну шагу не ступить, чтобы уже не написал кто-то.) Отряд из 177 человек направляется к Тубмесу вдоль тихоокеанского побережья.

«Братья, последуем кресту; имея веру, сим знаком победим».

Стальные селаты мерно раскачиваются в такт шагам…

А вот теперь представьте — такая себе развитая цивилизация, по нескольку тысяч человек через очередь. На вершину пирамиды. Там хорошо обученные, привычные к тяжёлой работе люди вырывают сердца у ещё живых, чтобы посвятить солнцу. И посвящают — протягивают к светилу, произносят всякие неприличные просьбы.

Кровь журчит и стекает по специальным вырезам в камне…

вырезам в камне.

Специальным.

Конечно, архитектура, календари, узелковое письмо, баскетбол и, вероятно, красивые песни.

Величественно, загадочно. Сельское хозяйство опять же.

Сила колосьев маиса, пахаои и всё такое.

Но чем это отличается от Германии времен нацизма? В Германии разве не было красивых календарей? Мужественных воинов? Грамотности? Лагерей смерти? Спорта?

Загадочности и величественности? Архитектура — и та существовала.

Почему убийство охранников в концлагере мы воспринимаем как победу, а убийство жрецов ацтеков — как геноцид?

Уничтожение правителей нацистов — как возмездие, а уничтожение правителей ацтеков — как ужасную трагедию?

Решительно не понимаю.

Это всё, конечно, вопрос особый, но отчего многие из нас осуждают конкистадоров? Чем принципиально Германия Гитлера отличалась от цивилизации, уничтоженной испанцами?

Наверное, узелковым письмом, красивой униформой и озвучкой?

Еще мне неизвестно, из кого индейцы изготавливали абажуры.

Кодекс Малябекиано подтверждает поедание человеческого мяса.

Воину, который пленил жертву, доставалось мясо…

Каннибалы и новаторы массовых убийств.

Ну и как вы поступите, коль скоро Бог есть Любовь, а вы лучшие воины мира? Вот и конкистадоры поступили так же.

Каково это: двести человек против целого континента? Не просто континента — против империй?

Вы понимаете? Примерно двести на каждую?

Золото? Да, золото. А трофеи? Все законно.

А после — крестить. Бог есть Любовь, помните? Чем не денацификация?

Если желаете сравнить с настоящим геноцидом — поднимите глаза к северу. Там было. А тут…

Двести человек, пара пушек, сто лошадей. Справедливость на кончике рапиры. Безумство случайной любви, дым пожаров, пронзительно синее небо, настоящие враги и сказочная страна Эльдорадо за похожим на мавританское седло перевалом.

Багровые травы нового континента.

Всё для тебя, всё против тебя, и каждое мгновение зачем-то.

Да как вы не понимаете, это и есть жизнь.

Очень уж их боялись на Родине, в Испании. В Испании, которую предстояло делать покорной.

И правильно боялись. Было кого.

Интересно, существовало ли у ацтеков «Анненербе»?

Отчего я вообще вспомнил о Южной Америке? То ли ветром оттуда принесло? Как будто не пахнет ветер какао. А у вас?

Вот не спешите осуждать.

Понимание. Говорят, это и есть счастье. Редко, но всё ещё говорят.

Нового у меня вот что. Худел это я, худел (давление 130), внезапно решил, что достаточно претерпел, ворвался в столовую и два дня питался, как все. Результат: вчера вечером сбивал со 180, сбил, утром со 174 , это артериальное давление. Верхнее. Причём нижнее от 70 до 90 и пульс от 60 до 80. Вывод — организм не хочет снова толстеть. Главная проблема, обозначенная экспериментом: если организм не хочет и я сам не хочу, то кто тогда постоянно требует жрать? Рабочая гипотеза— постоянно жрать требует сообщество микроорганизмов внутре. Постановка эксперимента — уничтожить микробы с помощью… запись обрывается.

17 августа

У меня не так много удачно срифмованного. То есть откровенно мало. Но больше всего мне по душе вот это:

Из России выводят Бога, официально, по договору,

Бог сидит на броне, прищурясь: что ж — домой так домой,

шестикрылые серафимы прогревают в бэхах моторы,

и на солнце триплекс бликует, словно радуясь, что живой.

Скоро-скоро пойдёт колонна, всё закончится скоро-скоро,

и не то чтобы нет патронов, просто гниль — это просто гниль,

а какой-то усталый ангел на прощание по забору,

вывел суриком: «Ницше умер» и задумчиво сплюнул в пыль.

Он проверил все сводки и смыслы, расписал маршрут и дозоры,

вы не верьте в смерть и потери: у Всевышнего каждый — живой…

Возвращается Бог в Россию в нарушение всех договоров.

В нарушение всех приказов Бог идёт в Россию, домой…

Ах как весело прёт колонна, как слонёнок по помидорам…

Ну нестрашная же страшилка — намалёванный чортом чорт…

И тот самый забытый ангел снова суриком по забору
вывел: «Мы всё равно вернулись, а ваш Ницше всё так же мёртв…»

Аминь.

Написано в два приёма, В десятом и четырнадцатом годах. В какие что — сами решайте.

17 августа

О чём мы говорим ? О тайнах века.

Тайны века на сегодня.

Кто ел пальмового краба, того, что роняет кокосы? Как дело было и как на вкус?

Сахарный тростник вкусный или как сахарная свёкла — противный?

После убийств Кеннеди вернули обратно то, что они отжали?

Что за история с конквистадором, которому запретили посещать то ли Испанию, то ли Вест-Индию за убийство индейского монарха? Вроде как и потомкам его тоже запретили?

И самое главное — нет ли известий о Лаперузе?

18 августа

С утра распогодилось, небо синее, уже с глубиной, до самой тверди. Осеннее. Отличить от летнего просто. Посмотрите три минуты, лучше лёжа, чтобы не отвлекала непривычная к небу шея. Вам непременно захочется разбежаться и нырнуть в него.

Но мы не успели нырнуть в небо. Пока носили ящики, вернулись облака и стало серо. Комары так и не смогли захватить наш небольшой мир. В связи с нелётной погодой.

Кстати, уже двое суток на вертолётке в Козыревске сидит наш поисковый отряд и ждёт погоду. Вчера хорошая была у них. Сегодня у нас. По всему видать, ещё дня на три пойдут дожди. Лично я жду рис, макароны, тушенку и планшет. Планшет большого размера, клавиатура тоже. Перестану лупить пальцами по площадям с буковками на старом «Самсунге». Перестану оставлять в записях ненужные, нелепые ошибки. Порой когда читаю то, что написал, начинаю опасаться. Вдруг меня хватил незаметный инсульт? Потом улыбаюсь для проверки — всем известно, если хватил удар, улыбаться невозможно. И улыбаюсь ещё раз уже от радости ошибки. Представляете? И так после каждого прочтения себя.

Другу перевёл деньги, он купил и с оказией передал на Камчатку. Скоро и сам друг тоже летит в Петропавловск. Но мы вряд ли увидимся, полуостров огромный, тем не менее — хорошей дороги, Глеб, и спасибо.

На балкé починили уличный фонарь. Как там нерест с нашей стороны земли, мне неизвестно, но ночные бабочки летят на свет сотнями. Увы, совсем не те ночные бабочки. Хотя отчего увы? Или не бабочки? Мотыльки? Лохматые серые мотыльки.

Буровики вновь пролюбили инклинометр. Теперь прибор лежит на глубине 330 метров и улыбается мудрой улыбкою «министра» «культуры» Владимира Мединского.

Ем гречку, худею. Переживаю за наших туристов в Конго. Или где там?

Хочу в Париж в 1980 году и водки.

По настольному компьютеру транслируют фильм «Чучело», раз в двадцать минут хлопотливо перезагружается принтер и летит по волнам потрёпанный множеством штормов чернобокий ахейский корабль.

Добра вам полные сундуки. И подсвешников, и ситчика, и серебряных ложечек.

Без осадку.

Еще вам старого, из десятого года...

По причине погоды
и ухода колонны
мы за чаем кипрейным у буржуйки сидим,

термос, карта, планшетка, две коробки патронов,

компас, нож самодельный,

и философ Ильин…

Чай хлебаю неспешно и дымлю папиросой,

нет на свете вопросов, чтоб ответов не знал,

в сотый раз, усмехаясь,

говорит мне философ,

что просрал я Россию.

Соглашаюсь — просрал…

19 августа

Вертолёт не прилетел. Не успел. Как и ожидалось. Небо вновь в тучах, но диспетчеры вертолётчиков звонят и спрашивают погоду. Это даёт надежду. То есть не по всей земле дожди, не по всей.

Понимаете, погода главная. Даже если бы мне было необходимо в библиотеку или на свадьбу в Австрию — решает погода, а не мировое сообщество или невеста. Так что почём вам знать — может, только погода и помешала. Может, ждали меня там, волновались.

Пепел, что выпадал столетиями, копился на поверхности, замешивался с органикой, гумусом. Когда эту смесь поливает вода, поверхности превращаются в кашу из хозяйственного мыла. Не хуже льда, а лучше. Гусеничная техника не может подняться в гору. Вы видели, как прокручиваются колеса автомобиля на льду? Тут точно так же, только прокручиваются гусеницы по земле.

Неподалеку от документаторской в луже лежит сварщик и наплавляет защиту на нож японского бульдозера. Искры летят в воду, шипят. Железо горит, дым над водою. Временами складывается впечатление, что сварной лежит в кипятке. От такого зрелища не по себе, и я ухожу в помещение и подбрасываю в печку дров. Дрова я снова… ну, вы понимаете.

Шум воды в речке разбавлен грохотом валунов и отломов. Окатывание, вечный процесс. Кстати, камень Сизифа, если всё по-честному, давно истярся. Сизиф носит на вершину едва заметную песчинку и с ужасом ожидает жизни совсем без камня. Это вам не сорок лет по пустыне.

Всё-таки повезло тем, кто имел и сохранил письменную историю. Не историю даже — цепочку легенд, преданий. Системное всегда выживает. Не просто выживает — перерождается, меняется, умирает, но воскресает. Будьте системны: если покупаете мясо, купите и шампуры, вино, водку, сыр, зелень, аспирин, квас. Созовите друзей, и по списку — вплоть до воскрешения.

Мешает мир? Мир с его обязанностями, устоями, законами развития и безжалостной правдой бытия? А кто его таким создал? Мы же и создали.

Ну так нам и менять. Главное, постарайтесь обойтись без угольников, фартуков, циркулей, не то получится сплошная работа. Просто покупайте немного больше вина.

Ну и напоследок немного практических советов будущим руководителям.

Лет пятнадцать, а скорее всего двадцать назад в глухой тайге, на высоких горах по карьеру брёл человек с кованым топором в натруженных руках. Фигура его выдавала обречённость и нешуточную усталость, но взор горел. В глубине узких, как игольное ушко, зрачков билось пламя революции. Человек шёл от одного рабочего до другого и кричал им вслед:

— Вы не видели мою жену Свету, она вот тут на остановке с дочкой стояла?

И никто, никто не подсказал, не дал ответа. Кроме молодого и дурного меня.

Дал ответ.

— Вот же стоят, — и ударил с большого замаха из-за своей спины крепко сжатым кулаком по его темени.

— Звяк! — топор упал на гранитоиды.

— Шлёп, — человек пал рядом.

Налетели, связали проводами, отправили в долгий путь до дома скорби.

Не скажу, чтобы мы так уж переживали его отъезд.

Это я к чему? Нет, не к тому, что бить по голове полезно.

Когда в новом офисе собирается новый коллектив, внимательно присмотритесь — нет ли запойных? Определить таких коллег достаточно легко — взгляд их разнонаправлен, лбы несут отпечатки холодных стен — часами стоят, прильнув к кулеру, стартапы изобилуют ругательствами и всякое такое, плюс запах перегара, жевательной резинки, словно кто-то ужрался и валяется в мяте.

Главное — не упустить время. Чем дольше, тем сложнее понять — кто.

Когда установите, налейте каждому по полному стакану водки. На третий день. Даже если они уже три дня ни капли. Особенно если так. Заставьте выпить. Не жалейте. Всё обойдётся. Не восстанет из ада призрак Батыя, не вселится в менеджера Панько, не начнет дырявить монитором жизни людей.

Проще говоря, не случится белой горячки.

Но, о чем ни вспоминай, а хочется в Австрию. На свадьбу… я и петь умею…

Роооспрягайте, хлопцi, коооней, тай лягайте спочiвать…

и вприсядку под баян…

Нет, не даёт ответа…

Доброй еды, и без происшествий.

20 августа

Стук капель дождя по железной крыше тамбура. И шелест ветра. Убаюкивает. Ноги подкашиваются, так хочется лечь при входе и сладко заснуть. И летать во сне выше, чем обычно. Я же похудел. Сколько можно быть экранопланом? Я обожаю дирижабли, а не вот это вот…

Но увы. Человек существо социальное, говоря непонятно — общественное. Не всякий аккуратно переступит спящего меня. Иной и о здоровье разузнает, а значит, помешает крепкому сну. Знаю, сам человек, мне не чуждо.

Усталость проявляет себя по-разному. Иногда совершенно неожиданно, опосредованно. Например, сегодня.

Мы начинаем день с чтения и обсуждения новостей. У всех свои источники. Утром обсудили всё, вообще всё, что принесли ленты и прочие рамблёры. Даже то, что с нами, гражданами России, больше нет Киркорова, поскольку он уселся на дельфина и уплыл.

Только к обеду выяснилось — умолчали о новостях геологических. Нашли жука-опылителя возрастом 99 миллионов лет. В янтаре. Редчайшая находка такого возраста. Если вообще не единственная.

Когда я поинтересовался, все ли в курсе, оказалось — да.

Все ознакомились. Каждый в своём источнике. Но промолчали.

Но никто не посчитал нужным поделиться известиями, связанными с геологией. Геология становится необсуждаемой.

Устали.

И самое важное. Жука-опылителя[7] упорно именовали в разговоре жуком-осеменителем.

Это всё посильнее дрожания левой икры. Хотел написать левой икры Фрейда, но понял — это совсем уже запутает читателя. Браконьеры, вибрация, либидо… Обойдёмся Наполеоном.

Двое из нас должны были вылетать домой в августе, но неизвестно, вылетят ли. Замены нет. Цепляет всё. Злит. Нервы… нервы у всех, иногда ругань. Да я и сам тот ещё тип. Ругаюсь. А ещё минимум два месяца.

Вертолет ждём. Иногда на связь выходят метеорологи.

Диалоги примерно такие…

— Как погода?

— Более-менее, дождя нет, облачность плотная, высота около девятисот. Вершины не затянуты.

— Надо же, у нас облачность ниже…

Часто звонят.

Вот теперь окончательно позвонили. Назначили на завтра.

Из настоящих новостей — сломался тонометр. Поступил, как программист — снял все трубки и надел снова. Работает.

Не поётся сегодня. Злобы скопилось.

Пойду ходить, вот что.

И вам хорошей ходьбы. Спортивной, лёгкой. Без допинга.

А ещё летать во снах.

Добра.

И да, давно хотел сказать.

Насколько мне удалось понять, никто из призванных в РСФСР и погибших во время восстания в Бадабере не награждён. По формальным причинам.

Несомненно важным.

Знаю, что троих с Украины наградили и одного из Казахстана.

Это ничего. Главное — наградили футболистов.

Вот зачем я так? А вдруг неправда?

Потому что нервы.

Рад был бы ошибиться во всех трёх смыслах.

Извините.

21 августа

Погода наладилась. Саня улетит. Собрался. Сидит. Потряхивает его. Домой. Уносит это слово. Кружит. С Саней едут пробы, под тонну весом, в ящиках. Тоже, наверное, волнуются. Теперь перекладными — и скоро будет. Перебьётся на вертолётке сутки, заберут до Петропавловска, там как-то, и были бы билеты. Главное — чтобы не пил. Тогда всё. Амба. Недельный запой меняет судьбы, видел.

На горы лёг первый снег. Старый ещё не сошёл, а первый уже побелил высокие вершины.

Дело к осени.

Маленько грустно.

22 августа

Настроение так себе. Злят люди и я как первый из людей. А как вы думали? Кто для вас вы сами на уровне инстинктов? Пока не начали размышлять? Неделя ненависти просто.

Умер тот человек, о котором я писал. Всё, что известно, — выздоравливал. Уже в обычной палате. И умер. Это всё.

Так и не отпустил его Север. Обычный работяга, у которого не всё было ладно в судьбе. Больше никогда не приедет.

Не хотел рассказывать. Два раза начинал и стирал. Но потом подумал: вдруг наша грусть, даже самая мимолётная, помогает тем, кто там? А ведь кто-то и взгрустнёт.

В мирной части моей жизни такое уже случалось с теми, кого я знал. Нелепо погиб в артели начальник участка — упал и ударился головою о лед. Неделя в больнице, и всё. Запаяли и увезли в Новосибирск, в крематорий. Там сожгли и дальше, в Николаев.

В другом месте двоих старателей убили ночью на кладбище. Перерезали каждому горло. Можно строить много догадок, отчего убили.

Самое очевидное — договорились о продаже золота. Принесли продавать.

И знаете, даже если «сами виноваты», то убитые не виноваты. Пусть и украли. Люди рвут жилы, чтобы заработать. Воровство? Но ведь рабочих обманывают очень часто, не платят, выкидывают без копейки после нескольких месяцев тяжкого труда. Вот позволяют себе некоторые ответную нечестность в отношении нечестного мира вокруг. Я не осуждаю. Сам так не поступал и не поступаю.

А что будет дальше, Бог весть.

Ещё один человек умер во сне, в балкé, в горах. Стояли морозы. Его заколотили в ящик и увезли в город. Потом искали родственников, но не нашли. Так и похоронили в вечной мерзлоте городского кладбища.

Такие случаи, к сожалению, могу вспоминать очень долго. Стрелялись, уходили в тайгу и пропадали, тонули, гибли в авариях.

Задумался — много людей погибло.

Рядом.

В мирное время, в полях.

Тем геологам, кто читает эти строки, тоже есть что вспомнить в этом скорбном смысле.

Но ещё больше ушло в межсезонье. Судьба каждого почти всегда неизвестна. Только расплывчатое и неясное известие, сводящееся к тому, что человека больше нет в живых.

Эти люди остановились.

А мы пошли дальше.

Память стирает лица, имена, фамилии, прозвища, поступки. Те, кого, казалось бы, не забыть, становятся всё более неясными, образы ускользают, а затем и вовсе растворяются в сером тумане воспоминаний. И вот уже нет их в памяти, превратились в часть нашего опыта, характера, привычек.

Больше никогда не приедут.

Прими, Господи, и прости им прегрешения, вольные и невольные.

Есть ведь, наверное, день в который правильным будет помолиться за тех кого уже позабыл? Как соборование для других.

Уж не знаю, является ли это сообщение вторжением в личную жизнь или смерть.

Нервно всё. Растерянно.

Прими, Господи, днесь представших пред тобою.

Аминь.

23 августа

— Геофизик сказал, что он старенький и такой инклинометр не видел, и пусть буровики сами этой ёб…нью замеры делают…

— А буровой мастер что сказал?

— А буровой мастер сказал, что геофизик п…дарас, плюнул и ушёл. Больше ничего не сказал…

27 августа

Вчера несло по каким-то сумасшедшим дорогам, что впритык к скалам. Проложены они зачастую поверх снегов, сильно и внезапно проседают, намекая на падение в ущелье.

Изумрудные травы обрамляют русла ручейков, словно вишневые каймы гематита обломки пород в белоснежных гидротермальных брекчиях. (Ну, это я просто задаюсь.)

Ольховик, травы и цветы разной степени зрелости. Осень нынче.

И весна. И лето.

У здешних растений взрослость определяется временем освобождения места произрастания от снега. При достаточной наблюдательности можно увидеть и лютики — они цветут ранней весною — и летний иван-чай, и ирисы в разной степени роста.

Это касается всех трав.

Почему бы и не людей?

Попали ко мне старые фотографии. Их сберегла часть моей прошлой жизни. Спасибо, Татьяна.

Уж и не думал.

Безумно здорово было тогда. И да, я хотел бы кое-что изменить, но именно кое-что. Оказаться там. Снова, но с нынешним опытом. Избитый теперь сюжет.

Хотя ещё в «Родной речи», классе во втором, читали мы сказку «Горячий камень». Кто не помнит, а помнят все — там старик отказался переживать жизнь заново, потому, что всё делал верно. Хотя, теперь думаю, возможно, ему страшно снова идти через ад начала и середины двадцатого века?

А через несколько страниц ещё одна сказка — «Честное слово»…

Если кто не помнит, а помнят все, в ней о том, как дети играли в войну и забыли одного мальчишку на посту. И он всё стоял, ждал. Ведь это пост — должен стоять, пока не сменят.

Отчего все хотят попасть в прошлое, будущее, сказку, космос? Разве теперь нет проблем?

Чтобы было легче, просто представьте: вы попаданец, да, но в настоящее.… Творите, меняйте. Прогрессоры.

Почему нет?

В книгах же получалось?

Страшно от тех фотографий, тягуче больно, тоскливо и здорово.

Душа оживает. Она так и оживает, с тоской и злобой. Злобой на себя в первую очередь. И радость от того, что было. И всё впереди. Правда, стал толстым и добрым. Часто забываю о чём-то по мелочам.

Но по мелочам не так уж важно — вернусь, заберу.

Невероятное счастье жить тогда — небо рядом, невозможного нет, мир необъятен и ждёт. Вот зло, вот добро. Посмотрим, чья возьмёт. Выстоим.

Как теперь.

Только вместо умерших близких — родившиеся. Мы ведь тоже когда-то родились.

Пришли вместо. Сменили.

Жалею ли я о том, что так жил?

Нет, не жалею. Ничто не решено, всё в моих руках.

Ведь я тут в настоящем.

Пока не сменят.

28 августа

Деревня во власти легенды об арбузах. Ждут вертушку с продуктами.

— Шесть тонн, сука, людей, глядь, людей некуда садить. Арбузы, овощи…

— И баклажаны, поди?

— И баклажаны, но мало, всего коробка, куда их столько? Ни уму, ни сердцу.

— У нас говорили: «Ни Богу свечка, ни чорту кочерга».

— Прикольно у вас говорили. Необычно.

— Угу.

— Но вот арбузы, эх, арбузы.

— Кавуны.

— Чё?

— Не «что», а «шо» — кавуны…

— Чё эта?

— Кавуны вкуснее, лошара, глядь…

— Сигареты бы привезли лучше…

— Всё привезут — и арбузы, и кавуны, и сигареты.

— А баб?

— Тебе зачем, нежить?

— Поговорить…

— Грёбаная погода…

Примерно такие настроения.

Слаб человек.

Нельзя быть сильным во всём, везде и одновременно. Или геология, еда, выпивка, женщины, или офис, сенокос, машинное доение и тяжёлый рок.

Я женщин люблю. Обожаю даже. Поэтому и в геологии. Такая работа, шо.

Жаль, поговорить удаётся только в ФБ.

Женщины хорошие, можно пытаться рассмотреть глаза, а женщина будет цепко держать тебя ногтями за лопатки, пока у неё губы не устанут.

Есть ещё причины для геологии.

Вас обманул один скользкий тип. Помните: «клоуны-пидорасы» и прочие варианты?

Так вот, говоря откровенно, есть выбор. Можно быть геологом у долбоебов, а можно долбоебом у геологов.

Как видите, тут гораздо старостильнее и человечнее. Существует вариант «геологом у геологов», но это редко. Это ещё только предстоит снова.

Систему убили, поскольку она стала не нужна. Вот прямо сейчас не нужна. Будто глупый гопник отнимает у ботаников всё и сразу. Не заступается за них, не берёт долю малую. Не становится бароном или королём. Жадность. Потому как долбоебы.

Слишком эффективна была геология ушедшей эпохи. Так эффективна, что обеспечила страну сырьём на десятки лет. И геология не нужна. Вот и получается: днем геолог, а к ночи оборачивается.

И идут по Руси супервайзеры. Идут, щелкают ху…приёмниками, поглядывают по сторонам.

Указания раздают.

Супервайзеры, гля. В геологии. Как в гербалайфе.

И тут я хочу поклониться людям, бедующим в разгромленных институтах, тем, кто сохранил главное — школу. То есть умения и систему исследований. За копейки. Из последних сил.

Тресты, институты теряют задания, бюджетирование, рушатся, но не сдаются.

Стоят в зареве близкого восхода, словно последние твердыни объятой войною страны Крепостей.

Когда мы будем воссоздавать систему министерства геологии, туда не сможет попасть ни один бывший начальник из Росгеологии, и ни один супервайзер.

А воссоздавать будем.

Всё сожрали уже нынешние руководители добычи, многие подавились. Санкции не позволяют перепродать. Некому. Даже сами себе не могут.

Решение одно — общая государственная геологическая служба. Хочешь работать — нанимай геологов на условиях государства.

Тогда хватит и на перспективные исследования.

Работать надо. Структурно, системно. Как раньше.

Но пока побудем геологами у супервайзеров.

Недолго ждать.

А потом, снова геологами у геологов, инженерами у инженеров, конструкторами у конструкторов, писателями у читателей, учителями у детей и космонавтами у всего народа.

И ещё физкультуру развивать.

Кавуна бы…

27 августа

Сколько всё же злобы в сердце. Злобы усталой, застарелой. И как выпустить её на волю?

Нельзя ведь, в самом деле, сделать из неё добро.

Добро получается только из книг и смеха. Так всегда было.

Надежда из снов, из дороги смысл.

А добро из смеха.

Из ночи день, изо дня свет. Новости из ветра. А ветер, ветер — вы знаете, отчего получается, ведь правда?

Ну да, качаются.

Такое огромное дерево есть на полюсе. В стране синего льда. Высокое, до неба… Присмотрись — на стволе фигурка, она приколота к ясеню копьём… Именно так выглядит грамотность.

Огромное, оранжевое, с метёлкой, всё в земле. Так выглядит любовь.

Не усваивается без молока.

Или вот молчание — любой ростовщик, разбойник или депутат вам скажет, что золото — это молчание других.

Ад — это не другие. Ад внутри. Те поступки, что едва не втоптали нас в жизнь. Они внутри. За грудиной. Вот что такое ад.

И когда он окликает, лишь протяжно произносишь:

«Ой, мляяяяяяя….» и отворачиваешься от себя.

Делаешь вид, что не слышал.

Скольких же я подвёл. И не всегда людей. Не возвращался к тем, кто ждал, и убегал от тех, для кого составлял основу существования.

Четыре раза за жизнь. Но как страшно.

Когда-то я напишу об этом.

Хочется пить и не думать. Или уверовать, что это нормально — все так поступают.

Но с годами всё больнее. А остается не делать зла.

Может, простят.

Потом. Уже там.

Опаздываю, похоже, что опаздываю жить. Столько грехов нужно искупить. Столько сделать.

Эх… и почему помню?

Память — она и есть я. Она и есть мы.

Надо быть. Мало того, что начал кое в чём понимать, так ещё и нельзя больше бросать тех, кому без меня не выжить.

Потом расскажу. Когда исправлю.

Господи, дай времени. Мне нужно. Тридцать лет.

Я успею. И в злобе, и в радости.

Дай времени, ты же сделал его достаточно.

Ведь зачем-то?

28 августа

Хочу обратить внимание друзей вот на что — мы порою слишком легкомысленно относимся к маленьким проблемам, возникающим в наших жизнях.

Следует, на мой скромный взгляд, учитывать опыт предков.

Проще говоря— относитесь серьезнее ко всякой фигне.

Именно с посыла «сейчас по-быстрому разберусь с этой фигнёй и отдохну» начинались многие и многие трагедии, как личные, так и общественно-социальные, и половые.

Наполеон начинал именно с этого. Кеннеди — оба причём. Джордано Бруно, Ян Гус, Берия, Александр Македонский, Сократ… несть им числа. Яд, костёр, безвестность, пуля, половое перерождение и эпилепсия в итоге. Вряд ли они рассчитывали на такое окончание разбирательства с мимолётной проблемой.

Гибель Титанов и Титаника, падение самолета «Максим Горький» и оба майдана на Украине, перестройка и ускорение. Много чего, слишком много, чтобы быть случайностью.

Целые народы исчезали, попытавшись разобраться с этой фигнёй. Примерами тому тасманийский геноцид, исчезновение обров, пингвинов в Воронежской области и драконов на Псковщине.

Да чего уж там, скажу— гибель целого континента. Атлантида погибла именно из-за какой-то фигни.

Хоть кого спросите.

Так вот друзья, необходимо понимать, что фраза «всё фигня!» — это не легкомысленное обещание удачи, это серьёзное, почти сакральное предупреждение.

Помните об этом, будьте бдительны. Все остальное — фигня.

5 сентября

Работы привалило, или работою, не понять пока. Осень, дождь. Писать тексты некогда. Хотя хочется. Как-то так. Что работа есть — хорошо, что много и за те же деньги — не очень. А вообще уже подустал маленько. Нервы. Кабы не вы — сдурел бы тут.

Мы забываем о том, что в мире живут еще и эти вот ордынцы.

Офисные монстры.

Месиво. Народ Гог и Магог. Менеджеры, коучи и прочие.

Желающие власти, в списки форбса, править и володети. Успеха алчущие. У них есть деньги, заметьте. То есть создана целая индустрия по обеспечению. Они агрессивны, как и всякие сектанты, и не считают обычных людей людьми. Сожрут с потрохами, загадят и уедут.

А хочется.

Хочется помнить. Потом, в сплошной пелене прошлого, словно в тумане войны, воспоминания останутся только кадрами, словно фотографии. Или обрывки киноплёнки. Все будет восприниматься в целом. Хорошо — плохо — никак. Как в Силайских яблоках, «да — нет — повременить»…

Вот так и живёт мир.

За счёт этого самого «повременить».

И тут с разбегу плавно утыкаюсь в стену китайской философии с этим самым вечным ожиданием созревания глины в яме с соломой и мочой трёх поколений китайцев...

Временят. Не зря временили, кстати.

Всё по-прежнему.

Горы, облака, ольховник здесь говорят "ольхач", никуда не подевались, а на обед сегодня было желе с консервированным персиками и ананасами… Это, должен признать, более чем шикарно.

А в Москву, слыхал, «приехал жрец, знаменитый бомбейский брамин[8] — сын Парвы», и всякое ещё.

Ставил всех в позу силы и заставлял скакать…

Скажу честно, отсюда смотрится диковато. Не только потому, что столько лохов, сколько потому, что они с деньгами. То есть становится понятно, каким надо быть, чтобы иметь в кармане лишние пятьсот тысяч рублей. Пошерстите по фейсбуковщине, узнайте, каких профессий люди посетили жреца в его минуты роковые… Вот эта вот накипь и есть элита. Это правда.

Как можно им верить? Как можно оправдывать их власть? Те, кто выжил после первого, пошли на второй виток. И лохи, и пророки. Кошельки толще, билеты дороже. Всё по правилам.

Скакали. Скакали!

Читайте больше учебников, люди. И детских книжек из Советского Союза.

Мало ли…

Представьте.

Вот идёте вы, например, от самозанятого-кустаря, что искусно избегает мильярдов налогов, несёте домой почти незаконную, настоящую, не одноразовую тарелку, в составе которой нет ГМО.

Сторонитесь открытого пространства, всё по теням, по стеночкам. Сумрак, не различить носков собственных белых замшевых туфель.

И тут с вашего локтя соскальзывают чужие слабые пальцы и сразу же пытаются ухватить снова, и вновь соскальзывают, а шипящий голос, полный соблазнов нигилизма и свального греха, прямо из пропахшего сырою пылью сумрака, произносит с причмокиванием и утробным ыканьем:

— Хотите поговорить о Фоменко и Носовском? Знаете ли вы, что Исаакиевский собор выдавлен друидами из Рен-ТВ, а орда — имя Бога?

И что вы ответите?

Что?

Я вам скажу — ничего, растворитесь в дымке, влекомый сладострастными мозговыми фрикциями, и сумрак сменится мраком. Неясный след ваш исчезнет из всерьёз существующей реальности. Быть может, только лишь голубая, едва заметная рябь возникнет в эфире.

Где-то там, промеж Малаховым и Прокопенкой.

Ничего от вас не останется, даже золотых коронок, а квартиру продадут на рынке вторичного жилья контактёры «с Киева».

И всё.

Думайте.

Нынче время скоростей. Людей пережёвывает быстро и эффективно. Иногда эффектно.

Не успевают люди быть.

9 сентября

За время, пока я не писал, вновь не бысть ничто.

Неяркие перемены, едва заметные в обыденности течения дней.

Пришла осень. Ольховый стланик с виду не изменился, но когда смотришь на горы вокруг, видны бурые пятна на зелени. Это темнеет листва. Она должна успеть опасть до морозов. А чтобы опасть — умереть.

У людей всё наоборот. Сначала опасть, потом умереть.

Реки всё так же шумят о вечности. Горы всё так же молчат о ней. Облака — словно слухи, приходят и окутывают окружающий мир. За считанные минуты можно оказаться в облаке. Это мокро.

А солнца всё же в этом году мне не хватило.

Не сказать, чтобы я мечтал о жаре, я всё хуже её переношу. Да и потом мечты этого рода весьма опасны — не успеешь домечтать, как напрямую, с издевательски коротким заездом домой окажешься где-то в Сахаре либо в пампасах.

Сахара — пустыня, а пампасы — степи, если кому-то интересно. И находятся упомянутые ландшафты на разных континентах. Сахара в Африке, той самой, где в горах ещё живут кабилы-христиане, а пампасы в Южной Америке, той самой, где Парагвай когда-то сильно разогнался в развитии и был практически уничтожен.

Осень всё отчётливее и вокруг. Разве по тексту не видно — всё, багрец?

Завтра улетают один начальник и один рабочий. Итого с начала пребывания минус три человека из четырнадцати. Через неделю улетает геолог и ему на смену прибывает Саня. Саня был в отпуске месяц. Не знаю, как он и чего, только бы не запил. Надеюсь, привезёт самогон, и попрошу ещё лекарство от давления, «Валз». Очень хорошее оказалось. Вообще нет проблем — таблетка в сутки.

Везёт же людям: кто три с половиной, кто два с половиной отработали, и домой. Но обстоятельства и необходимость сильнее моих хотелок. Через пару дней решится, добавят ли объёмов бурения. Если да, то, при прочих сбывшихся увидимся в новом году.

Очень устал. Тяжело и тягуче. Однако же в целом такие сезоны помогают держать психику в форме. Да и физику. Даже с механикою и электродинамикой иногда получается договориться.

Напьюсь — буду.

И об искусственном интеллекте. Он есть. Только не искусственный. Уверяю вас — буровые, бульдозеры, вездеходы и чапельники интеллектом наделены. Созданы искусственно, а интеллект неискусственный. А кто не верит, пусть скажет прямо, и я не советую ему после этого даже подходить к вездеходам, бульдозерам, буровым и чапельникам. Настоятельно не рекомендую, как говорят оккупанты.

Это называется доказательство от противного. Кто противный? Ну, Протагор знает: «Всё в мире по уговору». Спесь иного рода. Да.

Вода в ручьях серо-прозрачная, холодная-холодная, словно бы из камня. Поймали пару форелеобразов, на удочку, очень походят на мальму озёрную, я такую ловил на Чукотке. Рыба небольшая, почти черного цвета, в некрупную красную точку. Увы, не будет фото… «телефон на разрядке», то есть отпустили рыбу. Может, ещё попадётся…

Планирую всё же вырваться на океан. Потому что крайне нужно. Очень.

А вообще — грустно. Когда люди улетают — всегда грустно. Наверное, потому что летать для человека занятие столь же противоестественное, как и жаловаться.

Ну вот и написал текст после долгого перерыва Надеюсь, он не получился с зашифрованным внутрé посланием от плонетян-гугонцев, чтобы все сдавались или устраивали экстремистские беспорядки. Мало ли. Меня ведь не учили анализировать тексты.

Очень хочу, чтобы всё у вас было нормально. Поверьте, обыденное течение жизни несёт в себе неяркие перемены — те самые, что и нужны в конечном итоге больше, нежели любые иные.

Добра вам.

9 сентября

Не знаю даже, как воспримете.

Но это тоже часть жизни.

Сейчас я сижу в документаторской, трещит досками печка, пахнет камнем и деревом, а еще сыростью.

Из компьютера поёт Городницкий, по тексту песни рефреном: «Помню всё, не помню, почему расстались».

На столе большая железная миска, в ней варёные свиные ножки. Я ем и вспоминаю женщин, с которыми когда-то был.

Свиные ножки, да.

Казалось бы, при чём тут они?

А я не дам ответа.

Сам не знаю, при чём. Полезно для позвоночника. И ещё гречневая каша.

Прежние женщины — светлое. Даже если настоящая беда потом, всё равно.

Потому как — были же мгновения, часы, дни, месяцы и годы, когда счастье. Вот их и помню. А плохое — нет, и не сможете заставить.

У меня Метод.

«Стоп, ещё кусочек. Мммммм, не успокоил память? А вот ещё каша гречневая, с морковкой… не люблю морковку, точнее, раньше не любил. Нынче — обожаю. Корнеплода полезная, вкусная, если не курить, то и неопасная.

А я не курю. Бросил.

Хоть что-то бросил я, а не меня… стоп-стоп-стоп, ещё кусочек… свиная ножка… не люблю Спартак, воот, уже лучше, он за мясо и болел, на футбол её водил, лучше бы мне не лезть.

Как решить проблему выбора меж двумя? Она и решила, полюбила третьего, меня… потом жутко всё.

А вот каша… да ну, на хрен кашу.

Сам виноват, сам виноват, сам виноват, сам… надо было пахать, взрослеть. Не стал, жалею? Нет.

— Ты чего грустная такая?

— Замуж никто не берёт?

— Хочешь, завтра паспорт принесу и женимся?

— Хочу.

Принёс. Женились.

Воды попью, холодной, из речки…

Метод же».

Щенята каждый день в 11.30 поднимают лай, всё дело в том, что в это время за облаками летит рейсовый самолет. Похоже, на Магадан. Не любят наши собачки звук самолёта.

Отгоняют. Смелые. Безстрашные даже…

Шумит вода, кружит водоворотами, как бы сейчас прицелиться по второму катку и лупануть тандемом.

Или «бутылёк вина пить» под грецким орехом, бутылёк — это банка в три литра. Сигареты «Дойна», например, сливы…

Вкусно.

Вот еще наливать по полстакана коньяку в жару, заедать брынзою со слезой и зеленью.

Рыбу гранатами глушить…

Зной, емшан хрустит под шагами, отзвуки смеха, исцелованные губы, далеко-далеко выстрелы, снова смех, эхо, эхо, эхо, эх… лёд в усах, снежная пелена перед глазами. Тепло зимовья и снова ветер… Мир прощаний.

Если подумать, получится — кабы не перенес все расставания — так и не стал бы счастлив.

Брёл наобум.

Какие же вы, женщины, невероятно прекрасные.

Простите меня, что ли…

13 сентября

Жизнь кипит.

Приехали ещё четыре геолога. Двое — ориентированные на керн (да-да, конечно, шутим, кто ж такие глупые шутки не позволит себе шутить?), двое — на описание канав.

Нам добавляют какие-то запредельные объёмы бурения. Над крепкими плечами коллег увидел вчера призрачную новогоднюю ёлку в дымном небе. Не думаю, что видение о гражданской войне в еловых лесах. Не висели на ветвях граждане. К чему бы тогда? Теряюсь в догадках.

И ещё они говорят — «объёмы бурения», а прибавляют километрами. Вот как это так? Мнут системы мер, словно стаканы зубами. И эти люди запрещают мне стрелять по самолётам?! Пять километров пятьсот метров… а вы не пытались бы стрелять по самолётам?

Но, может, обойдется (я не о самолётах)?..

Геологи поискового отряда на глазах превращаются в теней. Когда и если передо мною встанет выбор, умереть или похудеть, я отправлюсь делать геохимию по профилям на полуостров Камчатку. Идёшь по азимуту, как по нитке, через определённое расстояние отбираешь пробу. Не сворачиваешь. Совершенно всё равно, что перед тобою — фабрика, завод, лупанарий, пивная или ущелье с фракийцами в засаде. Именно из-за этого я не смеюсь над геохимиками. Хотя, казалось бы, геофизики — геохимики. Совсем рядом.

Ан нет.

Кстати, о бдительности и довыявлении. С одной из буровых стали присылать так себе керн. Ящики некрасиво оформлены, ладно бы некрасиво, так еще и небрежно. Ну и неправильно до кучи. Поговорил с помбуром, оказалось — геофизик. Приехал заработать . Хех, от меня не скроешься же…

Осень на уровне начала октября у нас. Только кленовых листьев не найти.

Скоро поедем за дровами, а пока так топлю. Ну, вы догадались, что беру поленья у тех, кому они не нужны. Сгорают, трещат в железной печке. Тепло, мирно, уютно.

Из компьютера поет невероятные песни Олег Медведев. Он гений, ребята, он реально гений. Но мало того, Медведев ещё и гонит самогон. То есть что получается? Получается человек без недостатков. Вот так-то. И хотя самогону того мне не видать, искренне советую послушать. По мне, так лучше и не бывает.

Вчера состоялся ливень из высоких облаков. За всё время, что я тут, не было такого ливня. Осень, осень, осень. Только кленовых листьев не найти.

Или это уже было?

Как всё же отвратительны эти ваши английские жаргонизмы, диктатура меньшинств, воровство из бюджета, отравленные продукты, китайские игрушки, концепт-кары, демократы, выморочные женщины, слипшиеся макароны, слухи о зачистке либералов, крошки в постели, скрип железа по стеклу, налоги на уличные сортиры и дуэли.

Говорят, нынче от такого и за стеною Капказа не спрятаться, а вот у нас можно.

Мир не совсем замкнулся: видели потоки вод? Любых, неважно. Некоторым щепкам везёт: они в стороне и даже иногда движутся против течения — таковы причуды природы.

Поступайте в геологи .

Добра, шо.

14 сентября

Прилетели два геолога от заказчика и один супервайзер от гербалай… то есть от аналога аудиторской компании в геологии. Аудитор, но геологический. Если приведёшь пять друзей… нет, не могу спокойно и равнодушно. Друзья! Супервайзеры пошли по Руси! Супервайзеры! В геологии!

Такие времена, хоть тушкой, хоть чучелком, но как на западе. Чтобы легше было перепродать. Наверное, обязательная часть любых переговоров…

— Начнём?

— Начнём.

— Главный вопрос, принимали ли участие в работах супервайзеры?

— Ах ты ж, сука (крики, выстрелы)…

…

По сути же это человек, проверяющий правильность применения геологических методов исследования месторождений. Отчего было не назвать его простым русским словом «аудитор», например? Ведь ездят же у нас по дорогам «водители», а не «драйверы», и мир не перевернулся… Откуда эта тоска по сетевому маркетингу?

Не менее пяти геологов необходимо потерять в тайге, чтобы они начали приносить прибыль, а ты стал супервайзером…

Знаете, какое явление напоминает мне окружающая действительность в развитии (о прежних временах вообще промолчу)?..

Есть такое понятие в геологии — пьяный лес.

Да, вот именно так и называется.

(Уже можно искрометно острить, мы сами такие, я пойму).

Собственно, суть явления: если лес вырастает на оползневых склонах, склон перемещается вместе с зарослями, стволы наклоняются, но расти продолжают вверх. Получается изгиб, и таких изгибов может быть несколько за жизнь деревьев.

Почему в геологии?

Всё дело в том, что пьяный лес прекрасно обозначает на местности (маркирует) участки склонов с оползнями. Порою это вообще единственный способ увидеть опасность.

Вот и нас с вами маркируют хедж-фонды, беглые вороватые либералы, откровенная клевета, экологическая обстановка, возвышенные мысли, благосостояние, налоги, карты с голыми бабами и карбид со стройки.

Мы всё равно растём вверх, хотя бы и искривляясь.

А инопланетяне видят русских, кивают мандибулами, приговаривают: «Да, да… это таинственная страна. Лучше мы высосем мозг англичанским правителям, те ружья кирпичом не…»

Суриком надо, на море же поеду.

Слушайте, купите кирпич, а? Ружья будете чистить, шо…

Вот так и живём.

А Гегеля нужно читать от конца к началу, ехать ещё долго.

Облака — словно ломти торта. Солнце, что не справляется наклоном земной оси, осень, идущая мимо солнца, синее бездонное небо. Нравственный закон.

Есть ли что-то, что волнует меня более?

Есть.

И это не рифма к слову «ландыш». Но я промолчу. Потом, всё потом.

Добра и яблок вам.

Супервайзер оказался экспертом. Нашел гипс в керне, а я принимал гипс за кальцит. И вообще — пока вполне нормальный человек. Боюсь сглазить.

А уж чего там с начальством будет, так мне и неинтересно

15 сентября

Из маршрутов начали приносить шишки кедрача. Сегодня мне протянули мешочек для геохимических проб. Он был полон зеленоватыми, смолистыми шишками. Не теми, что растут на кедровой сосне и распространены в употреблении очень широко. Кедрачом называют орехи кедрового стланика там, где их употребляют в пищу, и сам стланик в местах его произрастания.

Избалованные крупным орехом сибиряки зачастую даже не подозревают о существовании кедрача, поэтому чохом обзывают так свою кедровую сосну. Или вот дальневосточники, те вообще умудряются поедать стальные орехи из огромных бетонных шишек, которые нужно варить, чтобы извлечь стальные орехи.

Но вот что я вам скажу — доводилось мне угощаться разными орехами за Уралом, а вот вкуснее, ароматнее и уместнее тех, что дает кедровый стланик — никогда не ел. В этих небольших крепеньких зёрнышках (не зёрнышки, наверное — покрытосеменные же) — концентрированная синева неба, зелень тайги, тяжкое величие гор, ветер за горизонт, непередаваемое, понятное вне слов и рассуждений.

Когда я не работал геологом, бывало, доставал мешочек для геохимических проб, в котором несколько лет хранились шишки, и вдыхал их аромат. Ну как, аромат: с каждым годом запах слабел и становился всё более неуловимым. Когда-то мешочек был полон зеленоватыми, смолистыми шишками. Со временем их оставалось всё меньше, пока не осталась одна. Самая последняя.

Тогда я вылущил орехи, съел их и написал заявление об уходе с работы. Мне нужно было ехать. Орешки закончились. Четыре года быть вне тайги, сделать карьеру, вырастить пузо, завести двух секретарш, получать солидное жалованье…

— Но почему?

— Вы не захотите понять.

— Я хочу понять, потому и спрашиваю!

— Орехи.

— Что орехи?!

— Орехи закончились.

— Не понимаю…

Супервайзер даже по названию оказался не супрвайзером, а геологом-экспертом. А термин «супервайзеры» пошел в геологию от одной из геологических компаний Абрамовича. Я даже догадываюсь, кто именно придумал такое вот богатое название.

Наш эксперт оказался именно грамотным геологом. Опытным. Интересно рассуждающим. Да что там говорить, он знает слова песен, что играют из моего компьютера. Почаще бы так обманываться в ожиданиях.

Вспоминали Бодайбо.

О, это Бодайбо!

Давно бы написал всё, что передаю изустно, но в постоянном восхищении этим заповедником гоблинов моя мысль далеко опережает возможности моих пальцев, что печатают тексты.

А записать на диктофон невозможно.

Понимание события записи ведет к неминуемой утрате умения связывать слова в осмысленное.

Получается надуманно и вычурно.

Примерно как через предложение назад.

Но я постараюсь, под настроение. Оно того стоит. Трогательный, немного лиричный бандитизм в десяток поколений возрастом. Цветы на месте Ленского расстрела, разбитая дорога, что нужна всем, и мечты о «повезло бы зарезать кого-то тыщ за триста». Невероятное по жизненным устоям место. Потом, потом напишу…

А пока могу сообщить вам про то, как и чем забивают ящики с керном буровики, о положении дел с помещением для документации, о состоянии техники… много о чём. Но не сообщу.

Оно всё вам не надо.

Слишком хорошая детализация отвращает.

А мы с вами станем, как солнце.

Точно по писаному кадетом и символистом Бальмонтом: «Будем, как Солнце всегда молодое, нежно ласкать огневые цветы, воздух прозрачный и всё золотое. Счастлив ты? Будь же счастливее вдвое, будь воплощеньем внезапной мечты!»

Оскорблю ли вас, если назову поэта одним из первых «дауншифтеров», мне неведомо, но именно ему принадлежат слова:

«Когда в 1920-м году я вырвался из сатанинского ужаса обезумевшей Москвы».

Впрочем, Горький называл его неврастеником за меньшее, причём делал это уважительно…

Странные были люди. На несколько жизней… А что осталось? Нет. Отзвуки поступков, вот что. Ещё глухая тоска в кипении садов и молчании камня домов. Эхо дыхания слов.

Не спешите.

Остановитесь. Посмотрите вокруг.

Это и есть мир, где мы всё уже давно успели.

Трогай мгновения взглядом.

Добра вам и сладких баккуротов. Для разнообразия осенних. Чего только теперь не делают с инжиром…

17 сентября

Вжжжжжииууу… вжжжиииуууу… я прикручиваю саморезами крышки к керновым ящикам.

Вжжжжий… кхрррррр, вжииииу… кххрррр…

— Переключи крутовёрт на маленькую скорость.

— Зачем?

— Так бита истирается, когда тормозит.

— Бита истирается, когда о голову тормозит, тут что, переговорная девяностых?

— Переключи.

Да ща прям… Вжжжиииуууу-вжжжиууу…

Запечатываем ящики с породой…

Погода хороша невероятно.

По утрам морозец. Такой себе иней на почве. Но к обеду замечательно.

И настроение получше. Буровики вообще бьют свои сонные рекорды.

Проверяющие и погода спасут Фран… то есть великая сила.

Тут должен был быть абзац об одном несчастном человеке, что стремится в министры и уже сейчас делает людям говно, но такого абзаца не будет. Хрен с ним. Выборы на Алтае окончились, лети, Серёга, устраивайся в администрацию. Теперь не попрут с проигравшими. Делай карьеру, на кой тебе геология? Вот тебе песня группы Ленинград «Дорожная»…

Хотя ты сам напой себе, ладно?

Поговорили с геологом-экспертом. Много общих знакомых нашлось.

Доброе общение получилось. Еще забыл сказать — новые геологи у нас. Молодые, после армии. Удивительное дело, умные, пашут. Жадные до дела. Работают — радуются.

У меня проснулось преподавательское. Самому нравится. Но вот гложет вопрос — каково слушателям?

Когда пяток лет назад в Бодайбо несколько дней сгорал краеведческий музей, пожар успел стать местной достопримечательностью. Водили показывать.

Это я к чему?

К тому, что, может, и обойдётся с геологией? Может, и выстоит?

Что ещё хотел сказать? Имею просьбу.

Кто из нас не встречал людей, которые после перенесенных болезней становились другими? Плохо произносили слова, неумело выражали мысли. Писали в интернете сообщения, над которыми смеялись другие.

Прошу вас, если вы прочтёте в фейсбуке нечто нелепое, несуразное — не спешите смеяться. Возможно, написано человеком после инсульта или ещё какой-то беды.

Просто учитывайте такую возможность. Я однажды поторопился высмеивать, после было совестно. До сих пор после.

Понимаю, что вызову волну шутливых примеров.

Но всё-таки.

Будьте добрее.

Вдруг человек на другом конце клавиатуры мучительно возвращается к жизни.

Мало ли. Бывает ведь?

Нормально всё будет. Зимние сапоги из этиленвинилацетата завезли.

Дров накопил. Зажилось.

Добра вам и арбузов.

18 сентября

От края до края мира облако село наземь,

люди, горы и стланик, промокшие до костей,

а вулканический пепел, стал вулканической грязью
с пятнами и вкраплениями стланика, гор и людей.

Но вы не пугайтесь, люди, не унесут нас реки,

Ножиком, аккуратно, по контуру материков,

из донца консервной банки на старой гитарной деке
Я вырезал доброе солнце —

греюсь в кои-то веки,

и солнце это пребудет доныне во веки веков…

19 сентября

Второй день ливни.

Причём сегодня издевательски выглянуло солнце и тут же ушло.

Размывает дороги, рвёт ветрами палатки. Балóк всерьёз раскачивается.

Вечером совещались. Что просить у Гудвина? А ещё почем уйдёт с рук жёлтый кирпич? А поскольку разговор шёл о женщинах, то заодно поделили и их. Излишне упоминать о том, что в рамках недели высокого юмора на Камчатке не обошлось без искромётных шуток о Бастинде и Железном Дровосеке.

О Волшебная страна, мы почти летим…

По итогам непогоды полагаю необходимым доложить о следующем: трудно даже вообразить, насколько огромное количество дыр, щелей и отверстий, в которые может пробраться вода, окружает нас. Что замечательно, в режиме таяния снега проникновение её в помещения идёт по другим законам. Особенно в части распределения и суточных дозировок. Было бы хорошо, чтобы эти обстоятельства учитывались контрразведкою и президентом.

Ветра. Идти на работу — легко и быстро. С работы — подвиг. Полагаю, такой опыт распределения воздушных потоков необходимо внедрять на всех капиталистических предприятиях. Но следует непременно запатентовать методику.

Так и живём. Кто-то спит на втором ярусе, накрытый пошлой фанеркою, кто-то радуется, что техника безопасности не велит идти в горы, кто-то пишет тексты и всерьёз перебирает синапсы на предмет выбраковки уставших.

Саня возвращается. 19 дня сентября будет в Петропавловске. Везёт мне таблетки, носки, газировку и самогон. Оцените широту маневра флангами. Ох и оторвусь.

Что ещё я вижу отсюда? А вижу я вас. Не такими, какие вы есть, а такими, какими все мы должны быть.

А по сбитым нашим в Сирии — нам тоже больно. Не обсуждаем даже. Не получается обсуждать. Замолкаем и молчим.

Не грустите. Добра.

24 сентября

Много ли можно написать за пять минут? Вот и проверим.

События сводятся к следующему. Увеличены объёмы работы.

Битва за дрова была. Мы почти победили, потом плюнули и добыли свои. Точнее, процесс добычи как раз сейчас идёт. Заодно и грибов посмотрят, пониже, в лесу. Всё по-прежнему, всё по-прежнему.

Хочу в город. Устал, пятый месяц одни и те же лица, слова, шутки, привычки. Только у меня слова разные, шутки свежие, искромётные и лицо поменянное. Осень удачная пока. Пара ливней, но в целом хорошо. Даже ветрá пока особо не донимают. Однако же скорость перемены погоды впечатляет. Минуты — и ты в другом мире. Ну вот и окончились пять минут. А ещё три дня назад окончились полезные таблетки «Валз», которые вылечили меня от давления, а вместе с ним от нервов, и вообще хорошо мне было. Теперь вот их запретили. Аналог заказал Сане.

Саня в Петропавловске с таблетками, водкой и носками. Говорят, запил. Это плохо. Жду, кто из них долетит. Вроде бы завтра.

Холодный чай точно такой же, каким он был во фляжке "на картошке", куда мы ездили работать всеми старшими классами. Пока дело до еды, чай остывал. Потому что я не использовал для его хранения термос, как эти гражданские.

У меня была армейская фляжка.

Вообще говоря, слово «миг» явно происходит от движения века, так же, как фут от размера стопы. Непонятно? А вы мигните. Это миг. А если вам знакомо слово «минует», то вы сможете выстроить целую теорию о происхождении слов «минута», «минуло».

И о творчестве.

Знаете, кто такой внутренний оценщик? Я тоже не знаю, но он сидит внутри и оценивает.

Бывает, хвалят чьё-то написанное, сказанное — прочтёшь и злишься, потому что сам так можешь.

Бывает, прочтёшь и завидуешь, потому что сам так можешь, но надо пахать.

А бывает, хвалят — прочтёшь, и так хорошо, так задевает, что и завидовать некогда, думаешь, переживаешь, душа живёт.

Вот в этом и разница.

Вот потому и пишу мало. Оценщик смеётся…

В общем, я спать. Скоро полночь. Традиция, да. Странные дни настали у человеков. Осень. А весной — то же самое, чтобы австралийцам не было обидно. Пусть наладится хотя бы половина.

Всё… всё… всё, пока… добра вам и мятных пряников с кубинским ромом.

25 сентября

Я сегодня тихонечко помолчу — была бы водка, напился б до полусмерти. Сегодня страшный день, день, сполна показавший мне, что я стою очень мало. Десять лет назад, по дороге с Валунистого, в Билибино, на Чукотке, я узнал, что умер мой сын Иван. Ему было 18 лет.

А я вчера ещё смеялся над ветром,

Думал-верил, знал, что так не бывает.

Ну а ветер дул и дул над планетой,

Вновь поветрия на круг надувая.

Отмерял он дни и даже секунды,

Не боялся посмотреть прямо в душу.

Иногда его дыхание сушит,

Вырываясь из сомнений и румбов.

Иногда и сам случайно не знаешь,

Предрекаешь войны — глад — катаклизмы.

А потом стоишь и слезы глотаешь,

Как последнее питьё в этой жизни.

Как последнее питьё и надежда,

Замерзают в бороде слезы.

Разразился я вчера речью,

Но не сдвинулись ничуть звёзды.

Ну, не сдвинулись ничуть — ладно,

А казалось — мир дышать может…

Да куда там, на заплате — заплата,

Да у хари за душой — рожа.

Да у хари за душой — горе,

Как измерить ерунду эту?

Отпускайте Хлеб по водам до моря:

Есть ведь море, хоть чуть-чуть, где-то…

Есть ведь солнце: посмотри — светит,

А казалось — только мёд в соте.

Но уходит человек в нети…

Кто бы счёл да указал в счёте…

Неужто мы встретимся потом, чтобы выяснить поминутно, как ошибались в разливе по рюмкам? Или в выборе смешного? Да ну…

26 сентября

Жизнь на вулкане.

Мелкий дождь с утра. Но выше он снег.

Линия, за которой он снег — всё ниже. Вершина Парамаунта уже всегда белая. Гора называется не так, но прижилось слово Парамаунт.

По итогам дискуссии стало видно, что всё в стране зависло в некоем равновесии меж плохим и хорошим, и где-то одно побеждает, где-то — другое. И если удастся оценить, кто же ломит, тогда удастся и увериться в лучшем будущем. А это важно — увериться в лучшем будущем. Тогда и икра пожирается веселее.

На самом деле не «всё плохо» и не «всё хорошо»… реально жизнь меняется. Где-то быстрее, где-то медленнее. В чём-то становится лучше, в чём-то — хуже. Обожаю банальности, кстати говоря.

Лично я надеюсь, что лучшее победит и дойдёт. Дошли же дороги, например? Или тоже не везде?

Кстати, об отношении к переменам.

Могу рассказать, как простую человеческую благодарность, превратить в замысловатую человеческую фигню.

Сегодня разговаривал с Андреем… С утра я немного задержался в связи с плохим самочувствием (магнитная буря), и заносить ящики с керном ему помог представитель заказчика.

— Я аж удивился, пришёл и помог, бодро так, минут за пятнадцать все занесли, — радостно сказал Андрей.

И тут меня как под локоть толкнуло:

— Потому что развлекается, мы тут вкалываем, а он развлекается — тоже мне, барин, помог он. Ты уже испытываешь ненависть вместо благодарности?

— Уже почти.

— Где-то читал, что подобная реакция была у крестьян на Льва Толстого. Того самого, что известен участием в полевых сельскохозяйственных работах. Ходил босой, косил, обедал тут же, на траве. Но крестьяне его ненавидели. Знаешь, за что?

— За то, что граф?

— Примерно за то, что они хлеб ели обычный, а он ситный. Хороший. Господский.

И вот тут мы снова на распутье: осуждать крестьян или нет?

Логика проявления их эмоций проста. Крестьянский труд не позволял есть ситный хлеб. Значит, граф с жиру бесится. И не труд получается, а издевательство. Каждый должен заниматься своим делом.

— Во, мля…

— Именно так простая человеческая благодарность превращается в замысловатую человеческую фигню.

Просто радуйся, что помог. Как и радовался…

Вот и вам я скажу — осуждать можно всегда и всех. И всегда найдётся причина. Всё зависит от того, крошки какого хлеба ты выковыриваешь из бороды на покосе. Определитесь уже. Плохо, когда власть считает себя хорошей, достойной лучшего снабжения. Потому как следующим шагом она возжелает лучшего народа, и ВШЭ займётся образованием, например, культурой тоже кто-то займётся, и вообще полезет из Ельцин-центра всякое непотребное…

Но и косить траву власти не пристало. Пусть творит, пишет что-то достойное. Для всего человечества.

Такую себе «Войну и мир» государственного управления.

А мы будем косить. И колокольца привесим, на нужное место. Но это так про колокольца, лирика.

Глядишь, настанет момент, станем ситный пожирать и читать взахлёб фаст-фуд-блогеров. Читать, не вожделея, а размышляя. Как кулинарную книгу, например.

Добра вам и крошек ситного в бороды.

29 сентября

Какой-то странный кусок в жизни. Складывается впечатление, что нечто важное решается там, наверху, в отношении меня и моей дальнейшей судьбы.

В свое оправдание могу сказать: жизнь настолько прекрасна и удивительна, что я только-только, едва-едва повзрослел.

Немного, но уже.

То есть только-только становлюсь полезным для других людей. Добавляю им не абстрактных эмоций, а делюсь тем, что интересно фактически, по роду деятельности.

Это и есть взрослость, когда тебя интересно понимать.

Так вижу.

Какие планы?

Ну, давайте рассмешим Бога.

Господи, помоги.

Хочу к Новому году окончить книжку по «возлегеологии».

Научно-популярную. Надо свести, дополнить, обработать, решить с рисунками.

Хочу сразу после Нового года, а лучше за пару дней до — начать писать художественную книжку.

Наверное, это будет повесть, основанная на реальных событиях, на тех, что происходили со мною в разное время. И с кем-то ещё из геологов, если поделятся интересным. Или, как вариант, свести художественное в одно с научно-популярным. Хотя это только мелькнуло в голове.

Были мысли написать что-то еще, но, увы, времени здесь нет совершенно.

Да и боязно.

Думал запустить геологов добираться домой с Камчатки или со Становика в обстановке пост-апа. Чтобы они «я просто еду домой» и вот это вот всё…

Может, ещё и запущу. Если кто поможет советами.

Хочу, чтобы были здоровы мои родные и близкие.

И самое главное, чтобы у старшего сына Степана все было хорошо.

А ещё — пусть вообще всё будет нормально.

Самая жизнь начинается, ведь только повзрослел.

Добра вам. Разбавляйте пиво водкою, это стильно и помогает сосредоточиться. Сосредоточенный человек не напьется пьян…

А на самом деле — закупайте портвейн, зима близко. Нет ничего лучше стакана портвейна после лёгкой прогулки по скрипучему снегу среди мачтовых сосен. Разве что поцеловать любимую женщину. Но потом всё равно портвейн.

Ну, или что там у вас вместо портвейна? Есть ведь что-то? Хотя бы и безалкогольное…

Напеваю песню про зайцев.

Кстати, отчего это вы в подавляющем большинстве своём спите днем? Не понимаю. Как я улетел на Камчатку, так повально началось. Раньше так не было.

30 сентября

Почти всегда из необходимости жизни наступает момент, когда новый человек становится своим. Так заведено. Если своим так и не стал, то растворится в прошлых временах и исчезнет, как и не бывало.

В какой момент времени происходит признания? Я дам вам ответ, ответ, что несомненно пригодится многим. Если вы видите, что при вас люди делают ошибки в работе и не стесняются этого, то вы — свой.

К вам перестали относиться, как к ученику, постороннему или засланцу сфер.

1 октября

Проснулся в половину пятого. Темень, дождь. Сегодня обещают ветер. Кто 20 метров в секунду, кто 70 км в час. Ещё сегодня исполняется четыре года с того момента, когда умер мой отец. Если кто-то будет в церкви, поставьте свечу за помин Николая. Уже без десяти шесть утра. Люди потихоньку просыпаются. На канавы сегодня не пойдут. Лёша доволен.

Лёша — из Ростова, геолог. Неунывающий такой, молодец.

Умеет радоваться и конфете, и погоде, и непогоде. Во, поползли со второго яруса. Он да Миша. Миша — из Питера, но пермский, хотя поведением — вятский. Это он создатель геоглифа.

Начальник геохимического отряда.

Ему наоборот — непогода во вред. До снега надо всё успеть, а какие маршруты в ливень?

Тут у нас, как и везде, все рады разному, а в целом мы одно дело делаем. Зарабатываем на дальнейшее продление жизни.

Не обороноспособность крепим же, в самом-то деле. Дождь, утро, темень и уходящие в небытиё сны. Добра вам и отзвуков.

Снег всё ближе. У нас дождь, с превышением триста метров — снег. Так себе покровы, но я знаю — как правило, всегда так, осторожно, с оглядкою, а потом не удержишь, все завалит. Хотя вот там, где ещё вчера была надпись «Майя», уже плотный лежит.

В печке трещат поленья. На печке — казанок с гречневой кашей, в гречневой каше — тушёнка. В тушёнке — мясо и что-то ещё. Кстати, буквально всё твердит мне, что мир меняется. Я уже писал, трудно понять — к худшему или напротив — к лучшему. Есть некие приметы, по которым отслеживать направления перемен достаточно легко. Одна из таких примет — качество тушёнки.

Так себе качество. Мы дожили до того, что некоторые с уважением вспоминают «Великую Стену» китайского производства, ту, из девяностых. Вещи, которые мы носим, так и не становятся качественнее, продукты, которые мы едим — тоже. Успокаиваю себя, думаю, что такова примета всего нашего времени.

Одноразовые, как сны, вещи. Почему как сны? Потому что напоминают жизнь, бывают яркие, невероятные, эротические и пророческие. Почему одноразовые — думаю, всем понятно. А вот еда многоразовая, да… её помещают во всё менее вместительные упаковки.

В сравнении с человеком — словно бы вы постоянно вынуждены стоять на цыпочках, чтобы не захлебнуться или не удавиться.

Я полагаю подобную жизнь не заслугой наших правителей, а заслугой времени и выбора направления развития, выбора, сделанного в августе 1991 года добрыми людьми.

Но хочется настоящей тушёнки. Семипалатинской, если вы помните, о чём я говорю.

Наверное, всё это переживём.

Дороги стали значительно лучше. Это хорошая примета. Значит, и демократы меняются. Может, сдохнут. Окончится свистопляска с встраиванием в мир, в котором хорошую тушёнку заменяет карательная ювенальная юстиция, а парады содомитов обязательны, словно присяга.

А хорошие демократы пусть остаются. Хорошие демократы… смешно. Тот анекдот, что вы сейчас вспомнили — так себе анекдот, но кто ж им виноват?

Ждём, когда станет улучшаться качество вещей и продуктов. Это будет великий знак.

Добра вам, тушёнки и патронов. Но тушёнки хорошей, а патронов для лампочек. Накаливания.

Да опять.

3 октября

Снег. Мало, но выбелил. Ушёл ниже. Мы теперь не совсем в зиме, но под её протекторатом.

Вчера ждали бурю. Не дождались.

Нет, не расстроились, конечно, но разговоры о Волшебной стране опять прошли впустую. А какие планы! Говорят, Урфин Джюс выпустил откровенные, смелые мемуары.

«Откровенные» — в смысле честные, а не эротические. Кстати, тоже итог четверти века перемен — искажения изначального смысла слов. Откровенные сцены©, журналисты творят опоры, Юнг просовывает опоры в мозги. А ещё постоянно упоминают Овертона.

Но у нас всё это явочным порядком.

Отзвуками, словно на локаторе.

Пиу-пиу… и очертания. Не до Юнга.

Делай хорошо, и будет хорошо.

Так шансов станет больше.

В воздухе снежинки искрятся на солнечном свете. Солнечный свет часто отключают небесные электрики, то белые и пушистые, то чёрные грозовые с росчерками угрюмого всезнания на похмельных лицах. В сторону океана синева.

Вода в речках, что бегут по обе стороны Кумроча, убывает, скоро убудет почти досуха. Километрах в двадцати ниже закончился нерест. Медведи вернулись. Сытые и ленивые, ждут большого снегопада. Медведь ложится в выкопанную ямку на южном склоне, его засыпает снегом, и спит до весны. Если, конечно, к нему никто не провалится.

Погибали геологи и так.

И ветер. То ли как память, то ли память — как ветер.

В скалах — отзвуки былых успехов и трагедий, шум лавин, мимолётность жизней, шуток, перекуров, надежд. Горы рассыпаются камнями, и прошлое истончается валунами в потоках, уходит в океан.

Передо мною история Кумроча на десятки миллионов лет назад. Я касаюсь пород, что были когда-то конусом вулкана, неведомого, древнего, потом, после взрыва, стали дном озера в огромной кальдере. Нынче нет на поверхности даже очертаний тех вулканов и кальдер. А я касаюсь их руками, раскалываю молотком, пишу об их жизни. Это и есть «Умом и молотком». Принцип геологии. Как сейчас сказали бы — «месседжбля».

Саня помог мне таскать ящики. Мы тут друг другу помогаем и не обманываем друг друга.

Точно как те русские из художественного фильма.

— Спасибо, Сань, большое, добра тебе, здоровья…

— И бабу, а лучше три…

— На кой тебе? У тебя же жена?

— Семью кормить надо…

Ещё раз напишу — отличные молодые люди пришли в геологию. Основа основ — это ИТР, рабочие, полевые кадры.

Вижу и знаю, что рушатся последние остатки былой, настоящей, непрерывной и могучей геологии. Рушатся под натиском жирных хапуг, что не мытьём, так катаньем, что думают — это всё им в кормление. Думают и делают. И тянут, жрут, жрут…

Но вот поди ж ты. Люди появились в полях. Провал возрастной затягивается. Возможности работать и расти большие. Пусть пока в отдельных предприятиях.

Ртуть найдёт возможность собраться воедино.

Умные, жадные до работ, увлечённые, в глазах смешливое желание непременно узнать и суметь всё.

Просто рад.

А систему наладим. Сейчас развалят все до конца, продадут всю недвижимость, нажрутся и отвалятся на иные сладкие стратегические задачи. Отвалились ведь Козыревы, Бурбулисы и прочая отборная сволочь. Оставили стыдную пустоту на месте лет, холодная, липкая пустота навсегда останется уроком тем, кто смотрит и видит. Так же будет и в геологии.

Еще несколько лет терпения… С нуля сделаем снова.

Заново, не как заработок — как науку.

Потому что есть, с кем.

И жажда реванша присутствует. И понимание, что потеря своей геохронологии, к примеру, это именно потеря. Вернут.

Дорогие мои, немного осталось продержаться.

Совсем немного.

Учите молодых. Умению и ненависти к делягам, пониманию себя как специалиста. А желание пахать и узнавать у них есть. Люди должны успевать быть.

Тогда всё не зря. И я должен успеть тоже.

Даже не представляете, какая молодёжь.

Радость чистая, а не люди.

Тем, кто их учил — огромное спасибо. Всё смогли вложить, всё понимание. Как надо. Злость и веру.

И я постараюсь, должен быть к этому причастен.

Если не получится устроиться преподавать, хоть бы и за небольшие совсем деньги, даже символические, всё равно буду писать тексты. Наверное, сейчас мое последнее поле, но это не важно.

Важно отбивать людей в правильное из этой круговерти обычного ныне мира. Круговерти карьер, бабла, асфальтовой пыли и желания произносить в торговых центрах — храмах новой религии — молитвы с помощью кредитов…

А снилась мне наша морская пехота на Электрическом утесе Порт-Артура. Спокойные, уверенные мужики в чёрной форме. Автоматы в руках — естественны, точно продолжение души.

В глазах — ветер.

Очереди рвали небо.

Ангелы опасливо сторонились, а солдаты прежних времён смотрели на мир, как прежде, когда ещё ничего не было ясно.

И что те Стессель с Куропаткиным?

Не прошло и полвека.

Я пишу уже час. Если не остановлюсь, то буду писать до самого вечера. А мне нужно поработать молотком. И умом, но умом едва-едва.

Добра вам и уютных вагонов в Компьенском лесу.

Только не забывайте сжигать их немедля.

После первого раза.

Шансов стало больше.

7 октября

Примерно вырисовывается парадигма бытия. Писать для людей, преподавать геологию хоть самую малость и тренировать детей в регби. Идеально.

Две буровые из четырёх работают в зиме. Выше лежит снег. И прогнозы погоды твердо обещают метели уже на наступающей неделе. В природе всё идёт заведённым порядком. Если всё пойдёт заведённым порядком и в работе, то через пару недель поеду домой. Не знаю, как там сложится с билетами и вертолётами — свой путь в глубине души я уже начал. Приближаюсь к тому, что является смыслом любого путешествия — возвращению.

Именно так я учусь заново понимать и ценить то, что даёт мне дом. Из последних сил, между прочим, даёт — давно нужно его отремонтировать. Вот и займусь помаленьку.

Только бы Стёпу освободили.

Ну, и здоровьем займусь.

Наверное.

Добра вам, и чтобы было, куда и для чего возвращаться.

Как перестать бояться и начать сраться от ужаса.

О фобиях.

Из записей полевого геолога.

Сначала я стал бояться летать.

Лет в сорок. Либо в сорок-сорок пять. И во снах тоже.

И страх всё больше. Он постепенно стал беспричинным, и я пил какие-то таблетки. Когда измерил кровяное давление, постиг причину. Как только за 161— мысли о смерти и пронзительная жалость к себе. Таблетка — падение давления, и страх уходил. А вот сейчас, при нормальном давлении — страх симптоматики.

Это вот так: закружилась голова и онемела рука — несомненно, инфаркт. Делаю грамматические ошибки и позабыл слово «инсульт». Болит поясница — конечно же, почки и почечная недостаточность.

И прочее… Совестно сказать про мелочи вроде разрыва желудка, проникновения паразитов в аорту и гибели печени.

Рассказ Гашека про медицинскую энциклопедию и родильную горячку давно не помогает.

Не смешно.

Жизнь превращается в какой-то постоянный полёт на самолёте.

Осточертело бояться. Пойду измерю давление.

125 на 75. Это ведь неспроста это гипотония?

Абсент, мёртвые лошади, беретки и свальный грех на чердаках.

То есть, в мансардах, мансандрах, массандрах, да… что-то связанное с распутством — массандра, точно, сладкая, как курортная любовь, и такая же крепкая. Изумительное портвейновое вино.

Понимаю французских художников прошлого. Понимаю, но не умею рисовать. Великая тайна состоит в том, что почти никто из них тоже не умел.

Слишком поздно это стало понятно. Слишком поздно и далеко от Парижа.

Да и откуда у них массандра? Ерунда какая-то.

Время и пространство — вот мой самый главный страх. Время и пространство, слитые воедино. Выигрываешь в одном — проигрываешь в другом. Ежели, к примеру, жить на райских островах и насвистывать от довольства, то через какой-то срок только и сможешь — свистеть. А потом вымрешь от неясной тоски.

Так вымерли аборигены Канар. Высокие голубоглазые и светловолосые люди со смертельной тоскою в глазах. Сидели, свистели и вымирали. Кровь ссыльных патрициев сгубила их. Кровь патрициев в венах, изобилие плодов и безсмысленность блаженства. Тоже, наверное, боялись чего-то. То ли гуанчи, то ли гаучо или вообще гуарани? Что-то из этого наречие, что-то наездие… не помню.

Или вот взять шумеров…

Всё-всё, пошутил я. Хотя когда их вспоминаю, все страхи уходят.

Вплоть до страха ломоты в плечах — это ведь не менее, чем беда с печенью.

А вот когда работаешь, не страшно. Страшно, когда останавливаешься.

Битый геологический молоток, сапоги из этиленвинилацетата с рифлёными голенищами, загадки скал и вулканов и дорога. Бояться некогда.

Не нужно слушать себя.

Будьте циниками. Нам ли не знать цену нашим мыслям? Зачем продолжаем выходить на майданы собственного головного мозга — от страхов, желания жить лучше и ещё от сексуальной недостаточности?

Вот, кстати, всё меньше думаю о женщинах. То есть немало, но всё меньше. И на место этих плотских мечтаний приходят страхи о собственном здоровье.

То есть что?

Правильно, виноваты женщины.

Кто и в чём конкретно?

Ну... сами придумайте, вы же такие умницы. Без вас страшно. Наедине с мыслями этого безумца в моей голове.

Добра вам, и побольше виноватых на каждую единицу ночи…

Шучу, просто не бойтесь — всё уже случилось.

8 октября

Сейчас почти все, с кем доводится общаться в реальной жизни, применяют вместо слова «последний» слово «крайний». Сам я приобрёл эту привычку в девяностые, и причиною были спасительные суеверия. Или спасательные. Только-только избавился от слова, как все вокруг стали меня поправлять.

— Последний ящик.

— Крайний.

— Да хоть керновый…

Вроде не война вокруг, не бандитизм с лохотронами. А поди ж ты. То ли чуют чего-то?

Медведица с медвежонком гуляла по склону горы. Милое зрелище. Контактный зоопарк Кумроч. Хотели за рябиной сходить от тоски бытовой, да что-то передумали. Негоже ягоду у медвежонка отнимать. Добрые мы. А какие планы были…

Солнце, высокое небо и белоснежные облака. А ждали метель, тяжкий труд и пьяную драку. Ну как… крайнюю только я ждал. Просто мечтал, шо.

Шумит река, перемалывает вечность. Холодная, вкусная, чистая вода, главный инструмент энтропии, подговаривает что-то построить.

Окончил очередную скважину, обрабатываю фотографии. Парни мелькают головами и матерными шутками посреди штабелей керновых ящиков. Составляют опорную коллекцию, геохимики упрямо ждут вертолёт, на южном склоне медведица с медвежонком пасутся на ягоднике. То есть окружающее однозначно вселяет уверенность в завтрашнем дне и в послезавтрашнем, и далее, вплоть до отъезда.

В голове кружится строка из романса: «А напоследок я скажу», расчёты вариантов, что именно скажу, как сделаю и куда полетят брызги.

Есть к чему стремиться.

Гранёный стакан, в нем портвейн тёмно-чайного цвета, гроздь злобного винограда «изабелла». Обязательно нужны сыр, на дороге к холодильнику кот, который притворяется равнодушным и жестоким чудовищем, да скрипящая привычным вывихом половица. Пятая по счету от порога. Разве это не идеальная обстановка для выдоха?

А после и необитаемая гряда Хабомаи. Единственные тёплые острова в России. Должны же у нас быть тёплые острова? Я продлённым волевым усилием не смотрю в справочники о климате на гряде уже сорок пять лет. Тёплые ведь, точно тёплые. Фиолетовые закаты, багровые травы и гигантские арбузы. Посмотрим, в общем. Надеюсь. У меня есть компас, молоток и огромное желание устроить золотой век.

Отправляю к вам рассвет и день грядущий, встречайте. Проверил— нормальный день. Вполне. Не последний, не крайний даже.

Добра вам, и чтобы Земля вращалась ровно, без рывков и остановок.

9 октября

Грозное зрелище.

В уже слегка разбавленной рассветом темноте длинные тени и мрачные силуэты нескольких буровиков озлобленно спорят о том, какие именно таблетки принимает геофизик. Предметный спор перемежается абстрактными угрозами и восклицаниями о бренности бытия. Не задался сезон у мастера инклинометрии и гамма-каротажа. Прибор за прибором навсегда исчезают в недрах планеты. Бурилы только и делают, что пытаются выудить их обратно. А станки стоят, и метров нет, а значит, нет и зарплаты. Я замер, заслушался. И знаете, может быть напрасно многие из вас осуждают инквизицию. Это ведь не просто тяжкий труд, но и наглядная агитация необходимости совершенствовать профессиональные умения. В крайнем, последнем, заключительном случае — публичное народное развлечение и акт разрядки социальной напряженности.

Поисковый отряд улетел. На удивление хорошие подобрались люди. И рабочие, и геологи. Специально не отбирали, а поди ж ты. Неужто по всей стране началось?

Десять человек со всей страны. Двое держат путь в Воронеж. Хорошей дороги.

Когда-нибудь так же запросто обычные русские парни будут летать к звездам. Скажем, на Пандору. Не ту, что в честь этих ваших голубых дебилов из проходного кинофильма, нет — на ту, где тахорги и структуральнейшие лингвисты. Есть люди, которым предназначено открывать ящики — почему бы не делать это на Пандоре? Может получиться интересно.

К звёздам. В командировку. Ненадолго, на месяц-два. Некоторым придётся пробыть подольше, скажем, пять месяцев, как мне сейчас. Неизведанного всегда хватает на всех, можете спросить об этом у любого алкоголика в России. Брага, икра, неведомые вкусности, дурацкие шутки. Никаких надзорных органов, кроме собственной подвыпившей совести. Стволы Лепажа в руках и фигуры Лиссажу посреди фиолетового в крапинку, стукнутого неба. Молоток, карты, аналоговые планшеты из натуральной кожи, дефицитная крафтовая бумага. Обыденная работа. Отточенный годами навык сетовать на тупое начальство. И то, что устал от новых небес над новыми мирами.

Сегодня Саня-Иркут переходил речку и вляпался на берегу в кучу медвежьего дерьма. Хоть и экзотика, но дерьмо. А вы говорите: «Я бы там жил».

Эх.

Мне надо в Воронеж. Пусть даже и на улицу Лизюкова. Я оттуда сам доберусь, на автобусе, шо.

Добра вам, и пусть странствия никогда не превратятся в скитания.

Доброе утро. Замёрзла вода в шлангах. Остановились работы в кернорезке и лаборатории.

Ну, такое, перекинем насосы в речку, запасы создадим, есть методы.

Кстати, в рейтинг обсуждаемых новостей у нас не попали ни футболисты, ни Чепига, ни мост рухнувший. Вообще все почти известия теперь не обсуждаются, а сопровождаются парой матерных замечаний, безадресных и однообразных. Прохладно.

10 октября

Добрый вечер, вода в шлангах отмёрзла.

Солнце — вовсю. Объелся рыбы, поймали маленько, кажись, траванулся — низкое давление и в животе война.

Можно считать по-разному.

Сейчас я считаю так —

улетаю через один вертолёт.

Через один вертолёт,

через один…

Из ненаписанного…

…напоминать профессиональный спор мерчендайзера и снайпера, причём снайпер явно уступал и улыбался все более задумчиво…

11 октября

Если бы я писал бы книгу о геологии в нашей стране, книга наверняка бы содержала бы огромное количество «бы», да ещё бы и в прошедшем времени. Как «не бывает»?!

Ночью яркие росчерки метеоритов в чёрно-фиолетовом промороженном небе обещали исполнение желаний. Словно стеклянные, полные огнём пули космоса вязли в облаках.

Я долго вглядывался в звезды, сетуя на краткость человеческих дней, зашел в балóк, поел овсянки на воде, лёг на нары, отвернулся к стене, впал в депрессию и спокойно заснул… Приснилось, что читаю результаты своего вскрытия и очень боюсь прочесть, от чего умер, но на глаза попадается строка: «Как часто бывает у людей после инфаркта».

Да вот хрен вам. Никто из родственников у меня от сердца не умирал. Только дядька, но дядьку, когда ему было 10 лет, немец вешал на дереве, верёвка оборвалась… а так — никто.

На повестке дня борьба против гормонального шторма. Вылью жир в бурлящее, шо.

Зима нападала, отступила. Солнце и мороз. Снег летел — не долетел, улетел обратно.

И да, не придавайте большого значения моим жалобам.

Художественное преувеличение.

Ищу, что именно отзывается в читателе, да.

Вот так вот здорово будет.

Отличная версия.

Добра вам, и пусть вас немцы не вешают, пусть вообще сюда к нам не суются, и немцы, и всякие прочие…

всё равно наши вернутся.

15 октября

Люблю ходить по бульварам, смотреть на людей и целоваться с ночью…

Завтра вертухан. Погода пока хорошая. Если завтра не успеем, то зависнем на недельку в метель. Собираю вещи. Тоскливо малость. Впрочем, как и всегда перед прощанием. Пять месяцев. И они ещё не окончились.

16 октября

Собрался, шо. Упаковался. Ночь начинается. Смотрю погоду. Звёзды. Тут можете себе представить, какие звёзды! Грустно. Нервно, но и спокойно. Здоровьем займусь дома. Поспать надо, ночь уже скоро. А утром буду небо слушать. Может, ещё чего подслушаю важного. Вертель, вертель, прилетай.

Снег идёт, однако. Вертолёт не идет. Утро, пушистое, белое до чернильной тьмы небес, и хруст под сапогами. Пойду на завтрак. Манная каша и кисель. А так хочется пива и пельменей.

Ничего, переночуем, еще подождём, но лучше бы это делать в населённом пункте. Честно сказать, достало тут все. А если по закону подлости ещё и в Городе не смогу пробыть пару суток, вообще расстроюсь. Снег идет.

Забыл рассказать: геофизик убил иклинометр. Бурение стоит вторые сутки. Его проклинают буровики, но он достиг просветления и не реагирует, поскольку явно при смерти. Бодхисатва. Или как там его?

18 октября

Вот и окончился ещё один полевой сезон. А по сути, кусок жизни, прожитый определённым образом. Без многого, но со многим. На этот раз его заваливает пушистым снегом, уже выпал метр, и всё сыплет. Приглушает звуки и эмоции. Белым-бело. Едва слышимая Песня синего льда, самое начало…

Главный вопрос, который я задаю себе всякий раз, когда начинаю возвращаться домой: «Зачем?»

То, что делаю, нужно ли моей стране?

На уровне физиологии отвратительно просто зарабатывать, быть винтиком в огромном механизме получения прибылей из ресурсов. До тошноты. Как Греф.

Вот и подвешиваю себя за эмоции, пытаясь объяснить «бытие мое» любовью к природе.

Но и сопричастности чему-то большему не видать. Не так всё. Не так, как было. Люди помнят.

Мой разум не в силах разрешить противоречие и увлекает меня в бездны диалектики, и только Кант со сдержанным укором смотрит вслед и светло улыбается. Хорошо ему — он просто подошёл к диалектике вплотную и удержался.

Трудно?

Да.

Иногда до тягучих , пронизывающих каждую кость боли и усталости.

Легко?

Да.

До волны уверенной радости сделанной работы. До сладкой неги безделья.

Обыденно?

Пожалуй, нет.

Хотя — на грани.

Тут каждый выбирает для себя. Это могут быть две скучные жизни, а могут быть две необычайно интересные.

Нужно только всякий раз оценивать одну из другой.

Мелькают в памяти лица, слова, перевалы, реки, моря и океаны.

Примороженная ягода брусника усыпает время, прожитое мною во всех моих трёх жизнях.

Возвращение.

Вся наша жизнь это возвращение. Неосознаваемое.

Человеку нужно возвращаться. Даже если некуда. Он построит…

А может, только ради возвращения?

Следы не исчезают с камней. Они просто плохо различимы для тех, кто не привык разговаривать с камнями.

Да.

«Поднимать их и говорить с ними».

Примерно так коммерция рядом с геологией.

Примерно так.

Внезапно.

Как там назывался этот банк? Кто теперь вспомнит, да и зачем?

Вот именно.

Зачем?

Когда сыплет густой снег, горы ничем не отличаются от необъятной степи, и даже шум прибоя совершенно одинаков.

Скрип да скрип… словно пираты бродят по палубе и размышляют о нравственном законе.

Добра вам. Пусть будет — куда, пусть будет — к кому , пусть будет вовремя.

Ничем не отличается. Сам видел.

20 октября

Пятница, восемь утра по Петропавловску-Камчатскому. 23.00 по Москве. Ольховник прилёг под снег.

Ожидание «завтрашнего» вертолёта превращается в фарс — сегодня снова не было. По закону всемирной подлости, скорее всего, не пробуду в Питере и дня.

Прожогом на самолёт. Так вижу. Хотя, может, и повезёт посидеть там недельку.

В общем, и отчего люди не летают, как птицы? Ожидание продолжается ещё на сутки... Кто картами погоды богат? Эх, страстотерпие…

В клочьях ночного неба
Увидел пять звёзд
Лети геликоптер

Где-то Луна в облаке
Напилась молока
Спит

По состоянию на семь утра камчатского времени, ясная лунно-звездная ночь сменилась облачностью. Жду вторника))) .

Ночью щенки отогнали медведика, а сейчас эти жиробасы гоняют зайца по склону горы, очень смешно. Зайцу тоже.

Форточка ляхтырды…

26 октября

Улеталось тяжело. Не от того, что не хотелось — просто ожидание затянулось, а интерес к метеорологии угрожал превратиться в стойкую боязнь облаков. Только вертолёт связывал нас с Большой Землёю в транспортном смысле. А погоды не было.

Три дня на рюкзаках, три дня муторного, тягучего ожидания. И вот ночью показались звёзды. Звёзды — вообще к добру. Хорошая примета. Любого майора спросите или содержателя гостиницы. А тут я понял, что астрология великолепно выглядит по сравнению с предсказанием погоды, поскольку оперирует движением звёзд и планет. Это красиво всегда. Не операция, а звёзды и планеты в ночном небе.

Сутолока поспешных прощаний, погрузка… Винты и страна вулканов под брюхом ми-восьмого, снег, снег, затем внезапно равнина, пребывающая в осени… Облака, посадка. Робость увидеть множество новых лиц, вот что. ПАЗик с удобными креслами, рывок на Петропавловск без остановок первые семь часов (водитель в курсе, что бывает, если люди пьют). Остановка перед городом, пирожки, ситро, шоколадный батончик…

Полувыдох в съёмной квартире.

Наутро коллега Дима улетел, а я остался ждать билета. Была надежда на неделю пребывания, уж день точно был в моем распоряжении.

Тут спасибо местному фотографу-краеведу Саше Петрову. Мы встретились и он показал мне историческую часть Петропавловска. Ну, и поговорили так хорошо. От души. Даже газету «Пульс Тушина» вспомнили… Всегда подозревал, что появление её как-то связано с выстрелом прахом из пушки… Ну, да ладно, то такое…

Петропавловск замечательный. Из тех городов, в которых хочется жить и размножаться. Люди без надрыва. Ровные. Воспринимают всё в контексте окружающей природы. Живут, радуются.

Впечатления самые лучшие. И бухта с чистой соленой водою. Очень хорошо. Малость, а хорошо.

Съел много яблок, купил пельменей с кальмарами внутри, чекушку, масло сливочное.

Попрощался с Сашей.

Сварил пельменей, выложил в тарелку. Не просто так, а с парой миллиметров бульона. Сверху граммов сто маслица. Достал из морозилки перемороженную чекушку с водкою, налил в стопарь. Борта стопки заиндевели, покрылись роскошною шубою инея.

А затем подцепил раскалённый пельмешек ложкою, сумев выбрать самый масляный, с матовыми боками, выпил ледяную водку да и пустил пельмень в погоню. Догнал.

Было здорово. Спокойно, вкусно и правильно.

Наутро самолёт. Огромный Боинг-777. С собственным именем «Михаил Булгаков».

Лететь на таком не страшно.

Но долго…

Потом Москва. Основательныйгеолог и тоже фотограф Глеб, встретивший на Белорусской, любимейший кабачок в стиле Америки пятидесятых в подвале на Садовом возле Павелецкого, давно он там, кстати, не вокзал, кабак, очень давно, как бы не двадцать лет. Для Москвы срок, поскольку девяностые.

Замечательный Бен Ганн, электронная книжка из старых и надежных — спасибо, Жень.

Три кружки пива, борьба со сном посреди вокзала.

Поезд,

дом…

И душа на ручном тормозе…

Вот так это было.

Спасибо вам за то, что разговаривали со мною. За то, что прислали посылку, за то, что давали советы по здоровью, за то, что вы есть.

Знаете, раньше мне вас очень не хватало...

Спасибо.

Еще маленько отдохну.

Глава 3

После поля

А зима будет долгая.

Обычно долгие осень и весна.

Живу я в южных краях и зачастую возвращаюсь из лета в самое начало весны, когда приезжаю в поля. Такая же зависимость верна и для обратной дороги, но уже из зимы в раннюю осень.

И это нормальное течение жизни.

Зато у меня не возникает сомнений в шарообразности Земли.

В этом году долгой должна получиться зима.

Если, конечно, не вмешаются жизненные обстоятельства.

Я собираюсь уехать в феврале в края, где снега, если мне не изменяет память, тают в мае.

Алданский щит.

Да, снова золото. Сопровождение бурения.

При моем раздёрганном здоровье самая доступная работа.

Страшно даже писать, как хочется много сделать. Все время вспоминаю папановского героя из «Холодного лета»… Да, так себе кино, но вот он там говорит — хочется ещё поработать… А потом умирает.

И герой в кино, и сам Папанов в жизни.

Увы.

Планы не отменяются, над книжкой по геологии работаю, стараюсь успеть. Предварительно есть некая договоренность об издании. Что-то художественное — пока в режиме накопления. Надеюсь привыкнуть и постоянно писать для вас в дальнейшем.

Пока не нужно желать удачи и прощаться, я просто делюсь обстоятельствами жизни.

Сказать по правде — всё равно не успел сделать до конца, о чём мечталось на Камчатке.

Не успел.

Опять чешется рюкзак и тянет в путь. Сквозь морозный воздух приходит едва уловимым оттенком призрачный запах горящих листвяшечных поленьев…

Хорошая дорога.

Шесть бубей.

И так вся жизнь.

Мелькают за окнами облака, столбы, деревья, успешность.

Проходят люди своими путями, иногда задевая душу.

Ноет сердце от нестерпимой несправедливости бега времени.

Наш, привычный мир истирается о минуты и мгновения, мы уходим вместе с ним.

Отпущенное улетучивается с каждым выдохом, но каждый вдох возвращает к жизни.

Топ да топ…

Дорога неплохой способ быть. Мечтается вдоволь.

А зима будет долгая. Пусть никто не сойдёт с ума уже всерьёз.

Добра вам. Чистого воздуха и желания дышать.

Прошёл по зимней улице.

Вполне себе зима.

Всё в наличии.

Невесомый снег и легкий морозец. Гимназистки румяные из автобуса, кислотная музыка с облучка тонированной «шестёры».

Деловитые, важные, как завхозы, вороны, остатки налепленных в первом восторге сугробов, снежных баб, аппетитная изморозь на металлической перекладине турника.

Вечный, как небо, поддатый мужик пронёс новогоднюю ёлку, словно трофейный аккордеон, немного навылет, едва ли не в вытянутых руках. Красноватый нос его светил по сторонам самую малость хвастливо.

Ещё бы — ёлка отличное извинение. Как цветы, только лучше. Бедняга даже не думает о том, что если переживёт и эти праздники, то предстоит запутанный и долгий квест по выносу мертвого дерева из дому.

Несколько мужиков в оранжевых жилетках возле полотна железной дороги неспешно разговаривают о законодательных инициативах государственной думы федерального собрания Российской Федерации, то и дело поминая небинарных гендеров.

Теперь какое-то время вид таких жилетов будет напоминать о политике. И ведь как совпало — по содержанию разговора — чисто тебе бунтари.

В маленьком магазинчике поговорил с продавщицей, купил какой-то мелочи и домой.

Теперь вот сижу в кресле, печатаю текст, а рядом кот обедает моим мороженым. Умеет убеждать. Ему нужнее.

Зима. Не пишется.

Толстею, и жир, точно уют, хватает за синапсы и обволакивает тоску самодовольством. Патока мало отличается от мёда, пока не попробуешь.

Пушистое небо сонно смотрит на землю, и отражение его ускользает в автомобильных стёклах сразу во все стороны.

Живём ведь, а?

Добра вам и горячего портвейну.

Лень охватила меня. Я почти видел, как наполняюсь праздностью, как праздность радостно начинает поедать самые вкусные куски моего времени.

До состояния продуктивной грусти дело всё не доходило. Так что оставалось?

Только вставать и идти.

Из переулка, мимо небольшой станции красного кирпича, бетонного железнодорожного моста, маленького магазинчика, мебельной фабрики, через пути, по дубовой аллее в самый центр.

В центре много магазинов, маленький рынок и сплошные знакомые.

Вполне терпимые цены, только мясо дорогое, на центральном рынке города гораздо дешевле.

Кстати, не то четыре, не то шесть точек продажи пива. На триста погонных метров. Таких, знаете, современных.

Бизнес же.

Устоявшаяся система в целом. Там рыба дешевле, там сыры хорошие, там винно-водочные, даже «Магнит» не довлеет.

А вот с пивными беда — вносят нервозность, открываются, закрываются, переезжают…

И люди хорошие.

Поговорили о жизни с человеком.

С незнакомым человеком поговорили.

О будущем, о фантастике…

— Знаешь, что там написано?

— Ну… про космические приключения?

— Нет, там написано: «Тебе как заслуженному орденоносцу ещё и льготный кредит в банке дадут». Убивать надо за такое.

— Да, сам как-то зацепился и не стал дальше читать…

Кредит... В будущем, в нашем. И туда забрались…

Хорошая же, говорит, книга, но прочесть не смог. Споткнулся, говорит, на первой же странице.

— Кредит, кредит ему льготный, понимаешь?

Словно Чубайс в силах тяжких пробрался ночью на подворье и насрал на крыльце… Можно и не замечать, но трудно не заметить.

— Читал «Продавца Приключений»?

— Конечно.

— Вот… Понимаешь разницу?

— Разницу я понимаю. Наверное, понимаете и вы.

И о детстве поговорили, и о песнях.

— Пора мне, давай, так вот всё и будет крутиться.

— Не сомневаюсь… «Марксизм, брат — наука…»

Да и разошлись.

Снег скрипел под сапогами, столетние дубы смотрели в серые небеса. Я считал шаги и почему-то думал о женщине со странным и красивым именем. Она живет в далёком городе. Точно знаю, всё у неё наладится, она красивая, добрая и умная. И обязательно всё будет хорошо. И взгляд у нее тёплый, как свет солнца осенью…

Вспоминал, жалел, что не увиделись, и чувствовал себя шариком из разноцветной компьютерной игры.

Нет конечно, я же нормальный человек и не нуждаюсь в самоутверждении. Безо всякой ненужной надежды.

До состояния продуктивной грусти.

Почти всех нас связывают поезда. Почти все мы их видим, но не каждый заметит следы взглядов на вагонах… Просто знайте, поезда идут оттуда, где вас помнят, туда, где вас ждут.

Нас видят поезда и небо.

В целом — терпимо. И зима хорошо пошла.

Добра вам и тёплых плюшек.

Среднее по размеру облако весит около 550 тонн. Средний африканский слон — около 7 тонн 500 кг. Таким образом, одно облако — это приблизительно 73 слона.

Подсчитав количество облаков в небе, вы можете достаточно точно вычислить и количество слонов над нашими головами.

Что касается нравственного закона внутри нас, то я ещё не определился с системою отсчета.

Сегодня я отправился в церкву большого села за маленькой речкою. Ну и в магазин — купить поесть себе и младшему сыну.

Село Боровое когда-то называлось Боровские Атаманы. Основано в самом начале XVII века на границе с Диким Полем людьми, ненадолго нашедшими волю. Уже во второй половине XVII века оно оказалось прикрыто поселившимися дальше на юг казаками-черкасами Острогожского полка. И в целом областью слободских казацких полков.

Воля была ограничена до свободы.

Так всегда — чем больше риск, тем больше воли, и наоборот.

Таков закон.

Во второй половине XVII века заселялась вторая половина нынешней Воронежской области. Это, кстати, отлично следится на местности.

По языку, архитектуре и обычаям, свадьбам и похоронам.

Дома в селе Боровом стоят густо-густо, один к одному. Несколько веков строили. Это вообще примета старых поселений.

Церква возведена в 1794 году, но в ней сохранён старый придел Введения во храм Пресвятой Богородицы — части прежнего строения, о котором читаем в «Переписной книге Воронежского уезда»1646 года: «Село Боровое на реке на Усмони, а в нём церковь во имя животворные Троицы, да в пределе пречистые Богородицы, во дворе поп Афонасей». Службы в церкви не прерывались.

По пути, на мосту, задумался об экологии. Если вы присмотритесь к фотографиям, то увидите — весь луг порос молодыми деревцами.

Ещё десять лет назад не было ни одного. И так по всей области.

По ярам и лугам начали расти дубки , яблони, груши.

При чем тут экология?

А просто перестали пасти коров.

Люди коров не держат, коровы не съедают маленькие деревца.

Речка похорошела. Прошлогодним наводнением смыло всякое, и углубило русло.

К слову, всякий раз, когда читаю, или пишу слово «углубить», вспоминаю одного пятнистого ублюдка и делаю неправильное ударение на второй слог. Поступаю я так для того, чтобы не забывать о бренности сущего, знать, что нет таких крепостей, и просто по привычке пожелать ему испытать всё и за всех.

На пешеходной части моста увидел след Боевого Марсианского Одноножника.

Как полагается — след гусеничный, аккуратный, в меру загадочный.

Жаль, что быстро вспомнил, чей след на самом деле.

Даже горящий Лондон не успел толком представить.

Снегоход.

Дошёл, полюбовался, помолился.

Потом опять зашёл, уже в магазин. Купил продукты первой необходимости и побрёл по обочине, не оборудованной тротуаром, в обратный путь.

Автомобили только и успевали уворачиваться.

На мосту сделал несколько фотографий. Чёрная вода, серые быки старого моста, ветер…

Вспомнил Неву, далекий северный город, и ту самую невероятную женщину со взглядом тёплым как рассеянный свет солнца. Спросил её мысленно:

— Как ты?

Уже второй текст подряд прикинулся разноцветным шариком из компьютерной игры и пошёл домой.

Ещё чего. Конечно, нет.

Просто красиво. И вообще это теперь традиция.

Когда-то мне всё это снилось. И окончилось так себе.

Ну и что?

Добра вам и вешних снов с изумрудным ветром. Вопреки.

Сегодня я был в Сомово и расскажу о нём. История поселения насчитывает несколько тысячелетий. Именно тут был создан современный человек европейского типа.

Любой местный житель за пару бутылок креплёного вина расскажет вам, что Господь создал мужчину из дуба, а женщину из сосны, и разделил их железной дорогой. С тех пор так и повелось — одна сторона посёлка называется Дубовкой, а другая Сосновкой.

Стоянка древних людей бронзового века раскопана около станции. Всё было почти так же. Обрабатывали землю мотыгами из рогов диких туров, плавили бронзу, растили просо, варили пиво. Купались в речке Усманке и любовались звёздами.

Затем занялись скотоводством и куда-то подевались.

Наверное, ушли грабить к последнему морю.

Это народы разные, а последнее море — одно и тоже все века — недостижимое.

Потом здесь понемногу и не всегда счастливо жили славяне, скифы и сарматы, тюркоязычные авары, хазары, печенеги, монголы, шотландцы, ингры, но все они как-то не на постоянной основе.

Нынче же снова живут славяне, и это однозначно говорит о верном пути развития региона.

Всё это чистая, лучшая из всех известных правда.

Вы можете мне верить. Потому что верить вам больше некому.

Письменная история посёлка гораздо короче изустной, легендарной, приблизительной и археологической.

В середине XIX века некто Сомов владел одинокой дачей в дубовом лесу. Железнодорожную станцию назвали по его фамилии.

И началось.

Постепенно дач становилось всё больше.

Разрослось.

Домов старых почти не осталось. Штук десять есть всего. Прошёл мимо остатков дома, построенного в 1913 году и сожжённого в 2013. Сто лет. Юбилей.

Была тут и узкоколейная дорога в лес. К озеру Маклок[9]. Возили кирпич с кирпичного завода, живицу (сосновую смолу) и прочие дары природы. Да, кирпич — дар природы, глупо спорить.

Работала тут звероферма. Но судьба её печальна. Злобные твари демократы однажды ночью взяли её приступом, разорили, разграбили, насыпали на руины соли и нагадили едким. Звери разбежались по лесам. Мстят.

Редкий либерал выйдет живым из тех зелёных насаждений.

Ласки и куницы выедают мозги, а тела бросают.

Хотя люди грешат на черного зверовода. Но это совсем другая история.

Был посёлок, стал микрорайоном. Сколько-то ещё продержимся, а потом придут многоэтажки. И конец курорту. Есть надежда на всякое. Но слабая. Строитель — как сифилис, человек хочет всего лишь отвлечься от рутины и вот… Ртутью лечить — себе дороже, а автоматического оружия не позволяют власти. Да что там оружия, их вообще уничтожать запрещено. Дикие времена, дикие нравы.

В войну немцы сюда дойти не смогли. Отбили их и через реку Воронеж не пропустили.

В школе был госпиталь, во дворе стоит памятник— братская могила умерших от ран.

Сходил в церковь, помолился за помин. Есть о ком.

Красивая церква. Уютная.

Ещё там лес. Только встать и выйти из дому. Сколько раз мы выживали в том лесу с друзьями — и не сосчитать. Наберём водки, закуски — и выживаем. Даже зимою.

Да. Такой вот у меня город.

Потому и писал ему, что в городе лучше.

Обратно шёл мимо самой мягкой, задней части мебельной фабрики и думал о смысле бытия.

Жили тут люди, умирали и рождались. И так было всегда. Демократов пережили, гуннов, хазар, монголов, немцев — и либералов переживём. Бог даст, строители тоже сгинут. Сами как-нибудь построимся.

Навстречу поезд «Воронеж — Санкт-Петербург». Ну что ты поделаешь…

Добра вам и жажды жизни.

Ходил за хлебом. Видел сороку. Сорока заполошно кричала, будто репортёр на прямой связи со студией, красуясь перед синичками белыми боками. На хвосте её болталась готовая сорваться новость о превращении России в корпоративное государство.

С приглушённым возрастом ужасом вспомнил, что все мои чёрные рубашки в шкапу висят там из очень далёкого прошлого. То есть они крепкие, конечно, но очень небольшие.

«Я опять не вписываюсь в рынок», — мелькнула тревожная, как у пограничника, мысль.

Мелькнула да и пропала под грузом впечатлений от серого неба и белого снега.

А тут ещё и сорока улетела.

Всегда казалось, что сорочья манера летать должна приводить снайперов в ярость. Хорошо, что я не снайпер.

Хотя... корпоративное государство, снайпер... Мог бы и вписаться.

Эх, не на того учился.

Сорока красивая. Будь, как сорока. Не жалей прохожих.

Скрип-скрип, снег скрипел под ногами.

Шлёп-шлёп, уводили от реальности мечты.

Скрип-скрип, снег, шлёп-шлёп, мысли,

Дзынь-дзынь… Ну, это просто холодно…

Признаков Нового Года пока ещё не обнаружено. Нет того веселья. Предощущения пока ещё нет. Раньше вот все свободные места в мире были заставлены шампанским, шпротами и засыпаны мандаринами.

А теперь нет. Курица, гречка, майонез и шаурма.

Так себе набор.

Только на окнах дома быта саморезные снежинки. Вы вообще помните, когда в последний раз вырезали из бумаги снежинки?

Немедленно режьте.

И детей научите.

И на окна их, на окна. Снежинки на окна.

Забытые промыслы, да.

По хорошему — вырезать снежинки это почти единственное, что у меня получалось хорошо.

И, судя по соцсетям, не у одного меня.

О нет, вру, ещё отлично катался на льдинах и на хорошем уровне управлялся с карбидом.

А хоть кто-то обратил внимание, куда летели гиперзвуковые ракеты? Сам туда собираюсь лететь. На Камчатку по весне.

Пару обстрелов уже пережили, кстати. Или землетрясения это были?

Старый друг прислал старые фотографии. Все живы и счастливы. Просто не подозревают об этом. Так и теперь, скорее всего.

Не то, что-то не то… Наверное слишком часто пишу «то».

Рвёт текст.

Хлеба купил.

И белорусского масла в пачке, и молока.

Ходить по шесть километров, чтобы не потолстеть, и купить то, от чего толстеют.

Такова вся наша жизнь.

Дзынь-дзынь...

Передача.

С утра огромная очередь.

Женщина, что пришла позже, материт кого-то по телефону.

Именно материт. Ругает, на чём свет стоит. Она не успевает сдать передачу сегодня. В очереди восьмидесятая, а примут только у пятидесяти девяти человек.

— Куда я все это дену, твою так-перетак?! — орёт она в трубку — Куда?!

Не знаю, кто там у неё за тюремным забором. Муж, сын… Не знаю, с кем она разговаривает.

Рядом с ней парень лет пятнадцати. На лице его выражение упрямой готовности переносить и мороз, и ругань матери, и общую несправедливость мира.

Он делает то, что должен делать мужчина, и не позволяет себе размякнуть от разочарования в результате нелепой жизненной ситуации.

В целом же окружающие терпеливы и не срываются на ругань.

Мало где я видел у людей такое естественное умение сопереживания, готовность помочь, не задавая вопросов и доброту к окружающим. Каждый поделится советом, писчей бумагой, ручкой, сигаретой, пересыпать в прозрачные пакеты то, что не пропускают в магазинной упаковке.

Не все ведь знают, как и что нужно делать. Вам обязательно помогут.

О, это далеко не обычная очередь.

Так было и в Крестах, так и в нашем городе.

Общая беда объединяет. Как война.

В маленькое помещение набилось огромное количество людей и сумок. Но это в основном женщины — мужчины проходят, когда наступает их очередь сдавать передачу.

Тогда толпа расступается в две стороны и по получившемуся проходу человек движется к окошку приёма.

Необычный день. 30 декабря.

А какая мама не знает, что больше всего любит её сын?

Вот и занимали очередь с десяти вечера. И стояли, и ждали.

И по очереди грелись в автомобилях у тех, у кого есть автомобили.

Потому что Новый Год.

Потому что ребенку нужно Чудо.

Потому что. Так. Должно. Быть.

Потому что люди.

Отстояли очередь и мы. Сдали. На выходе громко пожелал всем, чтобы в наступающем году те, к кому они пришли, освободились и встретили следующий год дома. И здоровья всем пожелал.

Люди улыбались. И желали доброго в ответ.

На улице стояла та самая грозная женщина с сыном. Они ели чебуреки и молчали. И я знал, что она придёт завтра и успеет. И сын её знал. И в глазах у них читалось понимание жизни такой, какая она и есть. Всё получится.

Я почувствовал людей. Настоящих. Разных-разных.

И я наконец-то почувствовал новогоднее настроение.

Передача ушла.

У сына будет Чудо.

Господи, дай нам всем добра и понимания, что наш мир очень маленький и хрупкий…

Скоро Новый год. Новый год скоро. Держите строй.

И не зарекайтесь. Не будьте идиотами. Судьба обожает обучать идиотов на их же примере.

Добра вам и мандаринов. Вовремя. Все получится.

С наступающим, чтобы без потерь.

Я вернулся из поездки местного масштаба, она нисколько не умиротворила меня, а отчего-то напротив — ещё больше обозлила.

Наверное, злоба связана с приближением Страстной недели, бесы крутят.

Ну в самом деле, разве есть ещё какие-то веские основания?

Переломный возраст, болезни, нервы в лохматьё?

Причина того, что погиб уклад жизни людей, погибли сами люди, банальна — полный капец в жизненных обстоятельствах, всё по Гайдару. Вымерли.

И молодые, и старики.

Отсутствие смысла убивает вернее пандемии.

Это всё ведь ерунда? Это же херня, поступь прогресса? «Наконец-то к нам пришло огораживание, и теперь мы заживём»?

Экономический рост 0.8… Наконец-то!

Гири на ногах, чорт бы с ними — на душе гири. А которые на душе — с ними в водке тонуть одно удовольствие. Быстро и эффективно.

И самое отвратительное, что всевозможная сволочь уже готова возглавить протест, прийти или придти во власть и сделать ещё хуже.

Всё плохо, да. Всё как минимум в патоке завязло. Патока — это отходы, не обольщайтесь.

По всей стране какое-то странное состояние спячки, смерти во сне. Жизни — на ободе карусели, а смерти — во сне… Шлёп — сорвало… Красное пятно... Весело!

Крутиииии!

Четыре года давили национальный подъём любыми средствами.

И задавили.

Но как они жидко обгадились от Русской весны... Невероятно обгадились.

Ужас — быдло позволило себе жить от души… И сразу не отвернёшься — снесёт… Страшно.

Дерьмоэлита хлещет во все стороны. Наверное, они боятся любого подъёма — и национального, и экономического, и эрекции тоже. А вдруг проснутся и каааак понудят.

Европейцы… У нас тоже у власти «европейцы», те же, что и на Украине…

Правят и володеют с девяностых. Их понятия, обычаи и поведение. Нормально, привычно. Зачем менять?

Никто ни за что не отвечает. Небось не при Сталине… А потом бац — результаты опроса: Сталина любят, гляди-кось. народишко как охренел… Ща мы на него Сванидзу…

А плевать всем на сванидзу… Убубубубубу сванидза, а всем плевать.

Потому что при Сталине наркомов к стенке водили за плохую работу, а у нас иногда, редко-редко, из Лондона выманивают с непонятными целями.

Операция «Трест», мать её.

Всё это копится, вы что думаете?

А хорошего?

Дороги вот получше стали, «Единую Россию» прокатывают на выборах, на улицах почище…

Не знаю я, чего хорошего. Бюджетные места незаметно свели к нулю. Реформы в ВУЗах — сами знаете.

Налоги и поборы увеличивают — приказано сделать жизнь людей лучше, надо выгрести же...

Не знаю. Сами все видите и понимаете.

Не знаю.

Сумбур. И вроде всё так и должно быть. Но отчего не верю?

И да, на Украине может наладиться. Они русские, отстегнут в результате Запад и будут жить нормально. Если сумеют сбросить все говно, что налипло в девяностых.

То, что кажется нормальным — «просто капитализм»… Это говно, которое налипло в девяностых. На судьбы, на воздух, на глаза и души.

Просто они — «другая страна»©… завтра так же будете говорить про Тюмень и Тверь, да? Времени-то прошло — тьфу, а у вас уже Украина другая страна.

Вот и стою посреди кладбища, смотрю в прошлое.

А прошлое смотрит в меня. С крестов и памятников.

А я ведь говорил… да что толку…

Отопьёшь из стакана — горько. То ли похороны, то ли свадьба. Поди теперь пойми…

Жду.

Жду, когда ехать.

Всё валится из рук.

Просто вот ничего не поделать, я уже в пути, уже в дороге.

Казанский. Вечер. На восток… Рюкзак, междугородняя пыль перрона.

Люди с отпечатками расписания в зрачках.

И опять знакомое созвездие будет смотреть на меня справа по ходу поезда.

Много лет. Много.

А я так и не узнал, как оно называется… то ли скорпион, то ли ещё как-то — вертикальная раскоряка с клешнями.

Ну и ладно. Дело не в названиях.

Люблю такую дорогу. Пять-шесть суток в вагоне. Никто не в силах потревожить. Ответ «я в поезде» успокаивает русского человека, словно сообщение о недоступности абонента.

Даже ещё лучше.

Те, кто едет всего лишь ночь, день и выходят— мелькают, не оставляют после себя ничего, кроме случайных фраз:

— Я еду с обучения, торгую шоколадом и конфетами…

Что-то вот такое.

Но бывают попутчики — целые истории. Почему-то особенно хороши истории у людей с именем Вася.

Таково моё везение.

Васи

Похмельный дядька 68 лет, сам он с Алтая. Его обманом увезли на Байкал в Бурятию друзья из Тюмени, запой две недели.

Тенью проник в купе.

Из багажа — пакет с чекушкой. Бледно-жёлтый абрис человека неандертальского, беглец с асфоделевых лужаек.

Как он пытался выпить.

Вы бы видели.

Рвал волей созидания тугие жилы похмелья.

Не смог.

Ночь. Стон. Вася садится. На столе появляется чекушка.

Игра в гляделки. Стон. Чекушка побеждает.

Стон, Вася ложится. Чекушка уходит под стол.

И так раз пять.

В купе подсел оптовый торговец дихлофосом. Человек огромного размеру. Произнёс:

— В России плохих людей мало, странные есть, а плохих мало.

Следует на конференцию торговцев дихлофосом на Алтай. Чудный мир, чудные конференции.

Ставит на стол литру. Шутит, смеется. Запивает водкой таблетки против повышенного давления. Вливает в Васю стакан. Трагедия окончена. Люди общаются. Сидят, бухают, обсуждают бурятские устои.

Всё хорошо. Всё наладилось.

Чекушка так и осталась со мною. По-моему, она бухала вместе с мужиками и ушла спать, когда они выползали из вагона. Ехала до самой Москвы, вышла, кликнула носильщика и растворилась в столичной суете, точно кусок новодельного рафинада в кипятке обыденности.

Васи вообще везучие на судьбы.

Я ехал из Тынды после одного из самых тяжёлых сезонов своей жизни. Усталость, казалось, затаилась в каждой клетке тела. Желание просто ехать в поезде и ничего не делать ощущалось почти как главное на ближайшие годы. Читать, спать, есть — триединство мечтаний, венец устремлений и даже что-то по Фрейду. За окном летел в зиму 2010 год.

Мне необычайно повезло с билетом. Билет продала безукоризненно красивая и добрая девушка в кассах предварительной продажи. Повезло и в том, что уезжал практически сразу, только-только выбравшись из тайги, ёще и в двухместном купе, есть такие, не люкс, а сразу за проводниками, места 37–38. Моё место нижнее, 37.

Странная особенность вагонных полок— когда уезжаешь из дома, они жёсткие, давят на рёбра, когда едешь домой — они необычайно удобные и мягкие. Полгода. Да, почти полгода, и представления о комфорте, данные нам в ощущениях, сильно меняются.

Вася вбежал в купе перед самым отправлением поезда со станции Таксимо и забился на верхнюю полку, тревожно дыша. Он лежал, отвернувшись к стене, и озирался. Уже одним этим Вася был интересен — мало кто умеет озираться, отвернувшись к стене.

Сумку, огромную, уже давно не спортивную сумку, он, не сомневаясь, кинул на пол посреди купе.

На Васе, на сумке и даже на страхе, что болтался в воздухе было написано: «Вася работал старателем в Бодайбо».

Поезд тронулся.

Через час Вася спустился со своей полки и, всё так же озираясь, представился:

— Вася… — Да я вижу, — отвечаю, — за сто вёрст видать, что ты Вася…

Он непонимающе покрутил головой, глазами, ушами, словно бы разминался.

Сунул руку в свою сумку и вынул, нет, извлёк знакомый мне по бодайбинским анабазисам литровый пузырь самокатной водки. Бутылка из желтоватого с синюшным отливом стекла, мелкие пузырьки и ощущение горькой тоски пополам с подвигом от одних только воспоминаний о вкусе продукта внутри неё. Авторская вещь. Называлась она, как вся водка, что лили старательные бичи в Кропоткине, каким-то названием с непременным словом «Царская». То ли доза, то ли стопка, то ли просто и незамысловато: «Царская водка» — да, именно так!

Водка имела этикетку, количеству завитушек и масонских символов на которой мог позавидовать почти всякий новодельный князь или граф российского дворянского собрания.

— Вася, — сказал я Васе, — я геолог, Вася, и я не пью. И ты тут не пьешь. Ты тут и ночуешь-то только после тестов на степень опьянения и собеседования на предмет верности гуманитарным принципам организации «Геологи без пределов».

Надо сказать, что тот год я и вправду не пил, причиной тому послужило моё деятельное раскаяние за предпринятую попытку христианского миссионерства в мусульманском квартале старого Иерусалима и прочие не менее увлекательные приключения, в которые меня вовлёк неумолимый рок, когда я в абсолютно пьяном виде знакомился с обычаями Святой Земли. Впрочем, это неинтересно.

Важен факт — я не пил. А Вася пил.

И ещё Вася нес в себе угрозу порядку вещей, поскольку был классическим старателем. Это означало, что необходимо обезопасить свое временное место жительства, купе, от всего набора мероприятий, что пытаются провести вокруг себя пьяные, напуганные, но неукротимые в своей залихватской глупости старатели после окончания сезона. Обезопасить на пять суток дороги.

Все их уловки, предложения, песнопения, слова скорби, способы веселья, причины слёз и устремления я знал наперечёт. С первого взгляда умел определить статус грядущего бедствия уже по изменению цвета роговицы глаза или по ритмике дыхания будущего потерпевшего. Более того, суровая жизненная необходимость научила меня эффективно предотвращать эти прорывы из ада.

Вася попытался еще пару раз завязать душевный разговор, спел первый куплет оды о трудностях и лишениях, даже испустил скупую слезинку из левого, серого с побежалостью глаза. Увы ему. Я просто показал понятным жестом, что буду бить. Вася, охваченный неистовством чистой своей души, вышел в коридор, прихватив свою роскошную бутылку водки ручной работы. Во взгляде его читалась уверенность, что всё сложилось хорошо.

За пять суток пути он встречался мне в самых разных местах, в компании самых разных людей и в самых разных ситуациях. Вася бегал, тряся пачкою денег по случайно выбранным им вагонам, высевал в купе бывалого вида проводницы шлиховое золото из пробного пакетика, пел тоскливые застольные песни в тамбуре, плясал вприсядку, алкал справедливости и сиял фонарями, декламировал стишок с табуретки в вагоне-ресторане, имел бурный роман с буфетчицей прямо в резиновом переходе меж вагонами, прятался от бандитов в туалете и скандалил с цыганкой на почве рекламации за качество гадания. Много чего случилось с Васей — даже на случайный взгляд со стороны. Но в глазах его неизменно плескалась вера в то, что всё сложилось хорошо.

Всё было так, как и бывает со старателями, которые по сути своей — дети. Именно так, дети: все черты, присущие характерам людей, у них усилены до гротеска. И доброта, и хитрость, и жадность, и тупость — все.

Всё нормально — не жизнь такая, люди такие…

На четвёртые сутки его запойного благотворительного марафона я поймал Васю на перроне в Тюмени, отвёл в купе и забросил на законную верхнюю полку.

Вася заснул.

Проснулся он часов за двенадцать до прибытия в Москву. Заметно страдал под гнетом мощнейших внутренних духовных переживаний. Никому не нужный, как новость о взятии Рязани монгольским ханом Батыем, прошёл по вагону. Вернулся, причесал пятернёй брови и спросил, не знаю ли я, где его деньги.

Перед тем как потерять сознание, успел ещё крикнуть, что не это имел в виду.

Васю я полил карачинской минеральной водою и, усадив на откидной стульчик, попросил уточнить, что же именно он имел в виду.

И Вася сказал, что просто не знает, куда подевал четыреста тысяч с копейками…

— Помню только, что проводнице я подарил девяносто тысяч.

— Зачем ты подарил проводнице девяносто тысяч?

— Мне её жалко стало, она сказала, что на квартиру копит и на свадьбу…

— Хм. Значит, не дала… — Нет, — робко и грустно вымолвил Вася — не дала.

Это всё, что Вася помнил отчетливо.

В общем остался он без денег, окромя пятисот рублей, хорошо, что билет на дорогу дальше у него имелся. Проживал Вася на Украине. То ли в Фастове, то ли в Белой Церкви, и ехать ему надо было с Курского вокзала.

Он попросил меня помочь доехать до Курского, потому что «на такси уже почему-то не хватает».

— Хорошо, — согласился я, — как приедем, так просто иди со мною, я выведу тебя на Новорязанскую улицу и посажу к бомбиле, он отвезёт, ещё и на пиво останется.

Вася ходил за мною, как привязанный. Целых двадцать минут ходил. Потом его похмелили, уж не знаю, как успели и кто.

Уже перед выходом на перрон Казанского вокзала он схватил свою отощавшую сумку и со словами «Я договорился» выскочил с грацией глиссирующего катамарана в коридор вагона.

Выйдя, я увидел его в обществе двоих то ли носильщиков, то ли нуворишей, то ли просто людей с жизненными затруднениями. Эти двое обладали уверенными помятыми лицами столичных люмпенов. Вася был похож на робкого туриста из глубинки. Но в глазах его читалось, что теперь-то вот всё уже хорошо.

Меня встречали, ждать нужно было ещё часов пять до пересадки, и мы с ребятами засели в каком-то кафе над кассовым залом, нормально так общались, как люди, которым есть о чём пообщаться — ну, знаете, как это бывает? Стандартный набор — новости, шутки, обсуждение планов по захвату мира.

И тут в кафе появился Вася. Он влачил себя, и вид его был скорбен. Я не знаю, доводилось ли мне раньше видеть столь скорбного и просветлённого человека. Мне показалось даже, что мир вокруг притих, как во время полного солнечного затмения.

Вася подошёл, окинул взглядом страдающего за правду праведника нашу постыдную компанию. Обрушилась полная тишина. И вот в этой тишине он произнёс, почему-то грассируя: — Саша, милиционег'ы отняли у меня мои последние пятьсот г'ублей…

Конец простой — мы дали пятьсот рублей, Илья отвёз Васю на Курский вокзал и посадил в поезд. Поезд уехал.

Несколько лет я ничего не знал о судьбе Васи. Доехал ли, нет?

И вот совсем недавно увидел его абсолютно случайным образом, в телевизоре. Вася теперь устроен, он теперь одна из составляющих новой власти на Украине.

Он давал интервью, и в глазах его плескалась вера в то, что всё сложилось хорошо.

Я не удивлён, более того, это вполне вписывается во всё, что произошло на Украине, почти во всё… Я даже знаю, что будет дальше.

Я смотрю на пятьсот рублей, которые только что отложил для Васи, и напеваю «Рио-Риту»… Всё нормально.

Не жизнь такая, люди такие.

А ещё я когда-то наблюдал как русский негр-сибиряк Рома благостно прихлёбывает из стакана в подстаканнике пепси пополам с водкою и не спеша рассказывает польке из США, как колотом сбивать шишку с кедров. Мимо изредка крадутся киргизы с дошираком, а на верхней полке индеец из Доминиканы что-то напевает на английском.

А уж какие в дороге женщины…

И вспомнил я о польке…

Полька

Трам-пам пампарампампам..пам-пам-пампарам-парам...

Я сижу в зелёном прицепном вагончике на колесах. Он стоит у самой воды в долине реки Аленгуй.

Мне пятьдесят один год, у меня гипертония и фобии, я борюсь с ожирением и всерьёз опасаюсь смерти. И ещё я лыс.

Вокруг туман, тайга, горы и ночь. В двадцати метрах буровой станок, похожий на трактор двадцатых годов, вгрызается в русловые отложения. Русловым отложениям около десяти миллионов лет…

Я геолог. Не писатель, не повар, не мотоциклист — геолог.

Я сижу в тайге и печатаю на странной клавиатуре, совмещённой с планшетным компьютером, грустную историю про любовь.

Про польку.

Поляки напали неожиданно, можно сказать, напали без объявления войны. Никто не был к такому готов, наверное, это традиция. Придавал ли я значение приезду поляков ? Уж точно не более чем ветерку с гор.

На полигон уже приезжали эстонцы, и вели они себя как жертвы. Точнее, как обречённые на смерть и дальнейшее пожирание молохом коммунизма ссыльнопоселенцы в Антарктиду. Хотя были Крым, равнодушное к ним отношение и нулевой уровень общения. 1989 год. Казалось, что пара домиков просто на ремонте и их как бы нет — ни домиков, ни живущих в них эстонцев. Даже баррикаду, что они возвели у дверей никто не разбирал и не замечал. Потрясающая невидимость и никчёмность.

Так это эстонцы, в одном государстве живём, а уж поляки-то — те точно ещё и окна забаррикадируют, поди, и глаза себе изолентою заклеют.

Я ошибался.

На полигоне я жил в библиотеке — в каменном домике в самом низу жилых рядов, навёл там порядок и поселился в одно лицо на два с половиною месяца. Вот с тех пор и мечтаю работать библиотекарем, а не геологом или губернатором, но увы-увы.

Ворвались ко мне тогда вечные двое из ларца— Йухансон и Левицкий, ворвались и сообщили, что пока я тут почиваю на томах человеческой мудрости, заезжие поляки, студенты-практиканты открыли дискуссию, и граница Польши проходит уже за Можайском. При полном онемении и непротивлении участников дискуссии с нашей стороны.

Ну что ж, пришлось идти и перекраивать.

Краков я им оставил, кстати говоря.

По результатам прений меня к полякам прикрепили, в качестве просвещённого аборигена. Да и польский мне интуитивно понятен, как язык многовекового реального врага и угнетателя.

Получилось здорово. Отличные ребята эти поляки.

Мы ругались и смеялись, мы подрались меж собою и подрались по пьяни непонятно с кем, и ещё на море в Песчаном подрались с какими-то очередными эстонцами. Мы пили, спорили и пели, мы жгли костры и постигали начала практической геологии среди зноя белых скал, вдыхая воздух, пахнущий триасом, юрою и еще какими-то нерасчленёнными тогда, но тревожными геологическими эпохами.

А еще среди них была Кася…

Однажды она пришла ко мне, и я провалился в холодное пламя серых глаз.

«О, ты прекрасна. Возлюбленная моя, ты прекрасна, глаза твои голубиные под кудрями твоими…»

Две недели и целая жизнь.

— Я не полячка, я полька, — злилась она.

— Трам-пам, пампарам-парам, — отвечал я полькой-енкой.

Как она молчала, она удивительно красиво молчала. По-моему, даже с акцентом. Никто и никогда, до и после, не молчал так. Это было невероятно здорово. Казалось, её молчание улыбается.

Две недели.

И всё.

Но Мир стал намного больше.

А адреса потерялись.

Чего только не было потом в моей жизни. Всё валилось в тартарары, пули, сапоги и проклятья свистели над головами.

Страну разорвали на куски и смазывали ошмётки кровью. Цена выживания у каждого была своя. Зачастую не такая уж и высокая, но всегда требующая оправданий. Даже теперь, через много лет после.

Каждый раз, приходя в себя, я так или иначе пытался найти Касю. Чаще не так, а иначе, но всё же. Со временем это стало просто привычкою.

Мне пятьдесят один год, я лыс, у меня гипертония и фобии, я борюсь с ожирением и всерьёз опасаюсь смерти.

Я набираю телефонный номер номер (код Польши) и слышу голос пожилой женщины.

— Кася?

— Она умерла.

— Пшепрашам…

И молчание. Совсем не то молчание, которое я так долго надеялся услышать.

И мир стал меньше. Парампам-пампарам-парам…

Жизнь там, где ветер.

Мелькают в окнах люди, небо, скалы, деревья. Мелькают секунды и минуты, дни. Кто только не глядел на эти горы.

Ночь. Созвездие справа по ходу поезда смотрит на меня, и всё впереди. Так же, как и сто лет назад.

Интересно — кем я стану?

И куда я ехал? Или откуда?

Бог весть…

«Какое странное, и манящее, и несущее, и чудесное в слове дорога! и как чудна она сама, эта дорога: ясный день, осенние листья, холодный воздух…»

Я люблю свою страну. Свою длинную страну. И её длинный народ.

От Измаила до Берингова пролива.

Дорога. Где ещё в мире есть такая дорога?

Может, и есть. Да всё не то, наверняка всё какая-то мелочь не сойдётся. Потому и не ищу от добра — добра.

Просто жду.

Скоро. Скоро ехать.

Жене приснилось, что я умер.

А потом позвонил и сказал, что не умер.

К чему бы это?

Только бы жить и быть.

Дел много.

Примечания

1

гипотетический процесс заныривания океанической плиты под конетинентальную в концепции тектоники плит

2

академик, выдающийся русский геолог. Противник тектоники плит

3

она же плейттектоника, тектоника плит, геологическая концепция в основе которой лежит предположение о перемещениях материков по горизонтали на огромные расстояния

4

так я называю то, что романтики именуют словом «база», пессимисты — словам «лагерь», а завязавшие люди — словом «участок»

5

используется колода в 56 карт, кому попадает туз пик — тот и «опездол»

6

или на не древнем, не помню я

7

так в тексте новости

8

йог

9

да, вот такое имя у поселения, наверное, при Петре шотландцы гуляли

Content

Даценко Александр Николаевич Заклинание ветра

Александр Даценко ЗАКЛИНАНИЕ ВЕТРА

Глава 1 До Поля

Глава 2 Поле

Глава 3 После поля

Примечания