Елена Первушина

Невидимый город

© Елена Первушина, 2019

© ИД «Флюид ФриФлай», 2019

Умри, ведьма!

Три темноты, которых следует избегать женщине, – темнота ночи, темнота леса, темнота тумана.

Кельтский фольклор

Прочь, ведьма, прочь!

За гнилые болота,

За пни и колоды,

Где люди не живут,

Собаки не лают,

Петухи не поют,

Там тебе место.

Славянский фольклор

Паденье – неизменный спутник страха,

И самый страх есть чувство пустоты.

Осип Мандельштам

Пролог

Лето. Страсть

Ночь была такая, что вытяни руку – и пальцев не увидишь. Даже Меч Шелама – сверкающая полоса на небе – повернулся сегодня лезвием и казался лишь цепочкой тусклых жемчужин. Притихла, заснула маленькая лесная крепость. Вздыхая, рылись в сене коровы, вздрагивали во сне псы, изредка негромко плескала в реке рыба, да потрескивал на берегу маленький, желтоглазый, умело сложенный костер.

Человек, лежавший у огня, поднял вдруг голову и осмотрелся. У кустов, не приближаясь к границе светлого круга, маячила какая-то тень.

– Ты что здесь делаешь, пигалица? – сурово спросил человек.

– Не спится, – донеслось из темноты.

– Младая грудь томится? Гляди, добродишься – отец проснется.

– Ничего, небось не проснется. Погреться у тебя можно?

– А с чего это ты озябла? Говори путем, зачем пришла. Или спать иди.

– Я спросить хочу. Клайм, я тебе нравлюсь?

– Откуда мне знать? Я тебя и не вижу толком.

– Так мы лет десять, почитай, знакомы.

– То-то ты десять лет от меня по всяким темным углам и прячешься. Хочешь, чтоб я тебя увидел, – иди ближе.

Из темноты в неверный свет костра послушно вынырнула, махнув подолом нарядной юбки, девушка. Остановилась, теребя кончик бледно-рыжей косы, потом потянулась рукой к пестрым пуговицам на кофточке.

– Да погоди ж ты! – поморщился мужчина. – Хочешь, чтоб у всех водянников глаза от любопытства повылазили? Стой смирно, я и так все, что надо, вижу.

И, окинув критическим взглядом ее фигурку, заключил:

– Ничего. Толк будет. Скоро совсем созреешь. И достанется все это добро какому-нибудь славному парню, который отлично умеет выбивать перины.

– Ничего ему не достанется, – сказала девушка.

Она, не дожидаясь приглашения, опустилась на колени и протянула руки к огню.

– Вот как… – протянул мужчина, забавляясь. – Что ж ты без мужа делать будешь, юница неразумная?

– А ты меня обольсти.

– Ага. Я – тебя, а ты – меня. И будем мы навек друзья. Не получится, милая. Я на тебе не женюсь. Колдуну жениться смысла нет. Дома мне не надо: мне весь лес – дом. А женщин на свете много.

– Да ведь и ты не единственный тут мужик, Клайм, – сказала девушка, улыбаясь. – Не единственный и не самолучший. Да я и не прошу тебя сватов слать.

– Так что ж тебе надо, в третий раз тебя спрашиваю?

– А я понову отвечаю. Не спится. Хочу с тобой спать.

– С чего ж это?

– Девки говорят, ты это здорово умеешь. Вот я и хочу проверить. А потом уходи – за штаны тебя держать не буду.

– А есть хоть с кем сравнивать? Да не красней ты, я же сам все узнать могу.

– Вот и узнай.

– А отца не боишься?

– А ты?

– Ох, рот-то тебе и вправду пора заткнуть. Ну, иди сюда, обольстительница.

Осень. Власть

Такого, чтоб пес забежал в храм Пантеон перед самой коронацией, еще не бывало. Впоследствии это сочли дурным предзнаменованием.

Но сейчас маленький кудлатый черныш повизгивал, жалуясь на холод, и жался, будто нарочно, к пьедесталу статуи Вольпана – покровителя охоты. Молодые служки не знали, что и делать.

Наконец один из старших жрецов махнул рукой и, пригрозив незваному гостю пальцем, велел: «Тихо сиди, а не то попросим твое сиятельство отсюда метелкой!» Песик, к немалому удивлению служек, тут же замолчал, припал к усыпанному тростником полу и благодарно забил хвостом.

На том и порешили. В осенние праздники и людям, и зверям позволялось многое: никто не знал, сколько из них не доживет до весны.

Осень в этот раз выдалась ранняя, холодная. По узким улицам столицы вольно гулял западный ветер, и люди, толпившиеся у дверей храма в ожидании молодого короля, стучали зубами и дули на замерзшие пальцы.

В храме было не теплей.

Сайнем, Сын Неба и Маг Солнца, нареченный на Острове Магов именем Вианор – Указывающий Путь, ставший совсем недавно Хранителем Равновесия Эона, втиснутый в одну из ниш толпой таких же «почетных гостей», все время ощущал спиной леденящее прикосновение каменной стены.

Нишу с ним делила маленькая бронзовая статуя – одна из трех сотен богинь и божков храма. Судя по полураскрывшимся цветам в волосах и знакам воды на одежде, то была богиня весеннего дождя.

Пар, заполнивший храм от дыхания людей, соприкасаясь с холодным металлом, превращался в капли, и Сайнему казалось, что маленькая богиня плачет. Он хотел бы утешить ее, но не знал как.

В храме звонко пели трубы, славя святость королевской власти. Их голоса метались под каменными сводами, создавая причудливое эхо и превращая торжественные гимны в бессмыслицу.

Короля облачали.

Кожаная куртка. Кольчуга. Серый плащ. Фибула в виде копья – на плечо. Пояс. Золотая цепь с рубином «Волчий Глаз».

Родственники короля: троюродные братья, сестры, девери, невестки и свояки – выстроились в ряд, каждый со своим предметом в руках, и подносили их сначала Верховному Жрецу – для благословения, а потом наследнику – для облачения.

Королевская Семья. Хардинги. Почти все они собрались сегодня в храме, все уцелевшие в кровавых войнах за престол прошлого Эона. Все – и женщины, и мужчины – бывалые бойцы, волки-оборотни, много лет охранявшие Королевство от Напасти с Севера. От дивов.

Король был худеньким и бледным шестнадцатилетним мальчиком. Облачаемый в доспехи своего отца, он все больше и больше походил на огородное пугало. Он покорно позволял делать с собой все, что предписывали обряды, и только испуганно поглядывал на свою родню и жрецов Пантеона из-под длинной челки. Густые волосы до плеч – знак магической власти Королевского Рода – делали его лицо еще более длинным и худым. Если бы не надвигающаяся война, его, конечно, не стали бы короновать так рано.

Но облакопрогонники предсказывали малоснежную зиму. Северные реки будут по весне скудны водой, и летом голодные дивы вновь придут на землю Королевства.

Вся столичная знать собралась, разумеется, тут же, и Сайнем чаще видел затылки своих соседей, чем короля. Впрочем, это не слишком его печалило. Главные герои сегодняшнего действа не переступали священного круга, в котором находились Королевская Семья и жрецы.

Нет, они стояли в первом ряду и сохраняли на лицах благочестивое и непроницаемое выражение, как и подобает людям, приближенным к великому таинству Королевской Власти.

Они – Кельдинги. Стакад Мудрый – бывший регент, Хильдебранд – его младший брат, главнокомандующий королевскими войсками, и Рагнар – сын Стакада.

Кельдинги сами не обладали магической силой, но умели приманивать удачу. Они были сказочно богаты. Владели землями лишь немногим меньшими, чем корона. Их зеленые одежды (родовой цвет) так и сверкали золотом. И они славились своей щедростью. Их, а не малохольного короля-оборотня, обожала армия.

И многие из стоявших в храме спрашивали себя сейчас: не поторопится ли новый король Кольскег Хардинг, праправнук Харда Юного, расстаться со своими бывшими опекунами?

Тяжкие мысли, похоже, одолевали и учителя Сайнема – Хугина, Видящего Мыслью, Верховного Мага Солнца. Он также стоял в первом ряду чуть в стороне от Кельдингов, тяжело опирался на посох и кутался в синий плащ Сына Неба.

Но больше всех сейчас интересовал Сайнема его сосед – Армед, гость с Севера, получеловек-полудив. Как узнал Сайнем в Башне Памяти Острова, Армед был младшим сыном дивьего князя и пленницы Королевского Рода. Кельдинги и жрецы сочли, что в нем достаточно королевской крови, и пригласили его на коронацию. А он не побоялся приехать.

Сейчас молодой чужанин мирно дремал, прислонившись к цветному витражу и сложив руки на груди. Очевидно, святость происходящего в храме таинства нисколько его не трогала. Одет он был в рыжую меховую куртку (то ли лисью, то ли собачью), сверху донизу расшитую алым бисером, и казался огненным кустом рябины в сумрачном осеннем лесу. Из своей ниши Сайнем внимательно изучал лицо Армеда, отмечая про себя широкий лоб, тонкие губы, твердый подбородок и, пожалуй, демонстративно коротко остриженные темные волосы. И ясно видел, что проклятый недочеловек вовсе не прост, не туп да и, пожалуй, не слишком дик.

По знаку Верховного Жреца король преклонил колено, и Жрец возложил на его голову корону Харда – боевой шлем с оскаленной волчьей мордой на гребне.

Сайнем снова глянул на Армеда и остолбенел. Он сам не заметил, когда стал смотреть магическим зрением, и сейчас ясно видел знаки будущего на каждом, находящемся в храме. Край плаща Хугина лизали языки алого и голубого пламени. Сайнем понимал, что Маг творит сейчас какое-то могучее заклятие. Корона Харда на голове юного короля светилась холодным мертвенным светом. Но ее живой двойник, сотканный из тончайших золотых лучей, сиял над головой чужанина-полудива.

Только теперь Сайнем осознал, что давно уже слышит негромкий рокот Колеса Судьбы – предвестье грядущих перемен.

Меж тем два брата и две сестры Кольскега вынесли на сером парчовом покрывале меч Хардингов. Он был не слишком велик – и все же неподъемен для рук простого человека. Лишь в руки короля он шел сам и лишь королю дарил силу снести бремя священной власти.

Кольскег поднялся с колен и бросил быстрый косой взгляд на регента. Тот ободряюще улыбнулся. Наследник взялся за рукоять. Смолкли трубы, и в храме воцарилась тишина. Слышалось только дыхание людей.

И вдруг тишину прорезал звон металла, ударившегося об камень. Король уронил меч.

Казалось, все, кто был в храме, вскрикнули в один голос. Кольскег оглянулся испуганно, сжался, словно ожидая удара, но все же снова потянулся к мечу.

И снова выронил его или, как уверяли потом те, кто стоял в первых рядах, отбросил и затряс рукой, словно от ожога.

Меч отлетел за пределы священного круга и упал под ноги отпрянувшим людям. Рагнар бросился вперед, подхватил меч и, преклонив перед наследником колено, протянул ему оружие.

– Возьмите его, господин, – произнес он и, кажется, только тут понял, что сделал.

По храму прокатился ропот. Кольскег в третий раз протянул руку к мечу, но даже не посмел его коснуться и отступил на шаг назад. Ропот превратился в настоящий вой. Лицо Кольскега перекосилось, он с криком скинул с себя шлем и рванул плащ. Хильдебранд первым понял, что происходит, и бросился снимать с Кольскега кольчугу. Молодой Хардинг кричал от боли. На его лице и руках вздувались пузыри ожогов.

Армед быстро взглянул на Стакада, затем на Верховного Мага и Рагнара, повернулся и стал пробираться к выходу. Сайнем последовал за ним.

– Тише! – напрасно взывал Верховный Жрец. – Пусть будет тишина!

Его перебил звонкий девичий голос. Одна из принцесс крикнула:

– Братья, спасайтесь! Здесь измена!

И Хардинги прыснули в разные стороны как стрелы Вольпана. Однако уйти не удалось никому. Оружие на коронацию приносить с собой запрещено: меч Харда не терпит соперников близ себя. А в храме как-то разом оказалось не меньше сотни солдат Стакада и Хильдебранда.

В пределе храма диву преградил дорогу стражник.

– Куда это тебя несет? – мрачно поинтересовался он, поглаживая алебарду.

Армед согнулся, приложил руку к животу и, скорчив жалостную гримасу, показал, как крутит ему кишки.

Стражник сплюнул:

– Что за жизнь такая? Знай, всякую нечисть сторожи. Скоро, верно, зад им подтирать прикажут, – грустно поведал он Сайнему. – Обожрался, видно, с непривычки. Ну пошли, дристун. Да не шали у меня, вперед иди.

Армед благодарно закивал головой. Правой рукой он придерживал занедуживший живот, а левой осторожно вытягивал из рукава кинжал. Сайнем быстро засунул руку за пояс, сорвал завязку с маленького кожаного мешочка, смочил пальцы и окликнул стражника.

– Эй, топтыга, подожди-ка!

Стражник, обернувшись, буркнул:

– Ты тут еще…

Сайнем брызнул ему в глаза. Стражник удивленно зевнул, кулем повалился на пол и сладко захрапел. Сайнем нагнулся, снял с пояса стражника фляжку и вылил ему на одежду больше половины содержимого.

– Ты чей такой? – спросил Армед на языке Королевства.

– Я теперь твой, – ответил Сайнем.

Но тут двери в придел наконец вывалило еще полдюжины солдат, и чужанин с волшебником дикими котами выскочили за порог и нырнули в толпу. На бегу Армед скинул куртку, под ней оказался простой темный камзол, какие носили подмастерья или писцы Королевства.

Поплутав по темным переулкам и (стараниями Сайнема) сбив погоню со следа, они остановились на маленькой треугольной площади. Армед свистнул, и из темноты бесшумно появились трое дивов. На Сайнема они даже не взглянули.

Чужанин повернулся к волшебнику.

– Зачем ты помог мне? – спросил он. – Какую плату за это хочешь?

Сайнем улыбнулся.

– Я маг, Хранитель Равновесия. Я должен следить за тем, чтоб маги не колебали своей Силой основы мироздания. Только что в храме этот закон нарушил Верховный Маг. Его Сила перед моей – как солнце перед свечой. Я не смогу его покарать, а вот он меня уничтожит с легкостью. И я подумал: если вы сегодня не захотите выезжать из столицы через главные ворота, то я покажу вам иные выходы из города.

Армед покачал головой. Сайнем подумал было, что совершил ошибку, вновь потянулся за сонным зельем, но див неожиданно сказал:

– Хорошо. Ты быстро соображаешь, лучше будет держать тебя поблизости.

Один из воинов что-то спросил на своем языке. Армед нахмурился:

– Здесь не говорят живые слова. Говорите на языке таори-мертвых.

– Что в храме? – медленно выговорил воин.

– Кольскег не смог поднять меч. Меч взял Рагнар. Думаю, к вечеру у нас будет король из Кельдингов. Всех Серых переловили в храме. Завтра их прилюдно остригут, чтобы лишить Власти. А тех, кто будет сопротивляться, казнят. Меня стричь уже некуда, и они начнут сразу с топора. Что вы на это скажете?

– Ты кровь людей и кровь таори, – ответил спокойно воин. – Твоей земли там нет. Она здесь, под властью мертвых. Зачем спрашиваешь?

Армед снова покачал головой:

– Ладно. Я беру этот жребий. Украдите лошадь для волшебника.

* * *

К полуночи они нагнали всадника со знаками королевского гонца на одежде. Дротик дива пронзил ему горло, и всадник, не вскрикнув, свалился под копыта лошади.

В сумке он вез письмо дивьему князю, в котором Стакад просил о перемирии, сулил богатые подарки. Сайнем прочел письмо дивам.

Армед усмехнулся:

– Что ж, я сам привезу эту весть брату.

Сайнем закрыл мертвому гонцу глаза и вскочил в седло.

* * *

Черный песик тоже тихонько выскользнул из храма среди всеобщей кутерьмы. Он отбежал в сторонку, в темный двор, где прохожие частенько справляли малую нужду. Покрутился, ловя собственный хвост, и превратился в человека.

Народ у храма все не расходился, шепотком передавая друг другу жутковатые слухи. Оборотень задержался на минутку у лотка крамаря – уличного торговца. Купил медное ожерелье с талисманами Дея и Дейи – Рыжих Близнецов, Защитников Безоружных. На ожерелье рыжие лисицы Дейи гонялись за сороками Дея.

Утром оборотень вышел из города через скотопрогонные ворота. Застава, поставленная ночью Стакадом, не обратила на него внимания. Крестьянин как крестьянин. Потащил домой ворох новостей об одержимом злыми духами Кольскеге и чудесном избрании короля Рагнара.

Больше оборотень в этой истории не появится. Но вспоминать его будут частенько.

Зима. Страх

Кали долго сбивал в сенях с валенок мокрый снег, потом, едва не застонав от облегчения, нырнул наконец в блаженное тепло дома.

Спасибо Шеламу, Глас, похоже, с печи не слезал, не играл с угольками и даже к вьюшке не лез. Сидел себе спокойненько на лежанке, забавлялся со старой рукавицей: засунет руку в дыру, покажет самому себе кулак или фигу и знай хохочет да пузыри пускает от восторга. Только седые волоски на макушке трясутся.

Кали всегда боялся оставлять деда одного. Вернешься домой – а от избы одно пепелище осталось. Пожаров, правда, еще не случалось, а угару веселый старичок уже напускал. Ему-то хоть бы что, а у Кали долго потом голова гудела, пока всю дурь из дома не выветривал. И опять же – тепло терять. А дрова-то в Шеламе рубим! Но сегодня пронесло.

Он скинул полушубок, развязал котомку и вытряхнул на стол сегодняшние покупки: новые иглы, связки бус, лоскутки крашеной кожи, выклянченные по бросовой цене у сапожника, да связку восковых свечей.

И покривился мрачно, вспомнив, как цокнула сегодня языком рябая Дагмар, когда отдавала ему свечки: «Видать, у колдунова внука деньги водятся, и немалые, коли он так роскошествует!»

Пришлось притиснуть любопытную бабу к кадушке с грибами и прямо тут же, в погребе, быстро обработать ее, пока болезный супруг надрывался кашлем наверху. Теперь, небось, язык распускать не будет. Да и к слову сказать, не так уж плоха была она, Дагмар, даже и у кадушки. А свечки, конечно, дорогие, но как без них?

Днем на старого чокнутого колдуна можно просто не обращать внимания. Кали быстро научился разговаривать сам с собой и скучал не сильно. Но по ночам Глас начинал вдруг скрипеть зубами, стучал кулаками в печную трубу и приговаривал жалобно: «На голову! На голову не лезьте только! Погодите! Да говорю ж вам, погодите ужо! Всем, всем работу дам!»

Кали на полатях лежал ни жив ни мертв и дохнуть лишний раз боялся. Он хребтом чуял, что это не сумасшедший бред, что кто-то еще, кроме них с Гласом, есть в избе.

Но и сбегать отсюда, потратив зазря столько сил, не хотелось. А ну как Гласу не сегодня завтра это мученье надоест, и он все же надумает расстаться с колдовской Силой и помереть?

И достанется все какому-нибудь дураку прохожему. А Кали так и будет всю жизнь мастерить обереги из кожи, меха да бусинок, пока городские стражники до него не доберутся. Даром что колдунов внук, а Силы-то своей совсем никакой нет.

А что до всякой нечисти, колобродившей в избе по ночам, так и на них есть управа. И Кали с наслаждением стал выкалывать иголкой на каждой свечке шипастый круг – солнечный знак. Большой силы оберег. Говорят, даже островные маги его признают. Глас, свесившись с печки, наблюдал за его работой почти осмысленным взглядом. Кали усмехнулся про себя.

– Слышь-ка, дед, что в городе говорят? – сказал он громко. – Король наш молодой, Рагнар, указ написал. Будто белая магия только та, что от Островных Магов идет. А прочая вся – черная и огненной смертью караться должна. Как бы тебе бороду-то теперь не подпалили.

Глас захихикал.

– Дурак, – внятно произнес он вдруг, – это они не за мной и не за тобой охотятся. Мы вроде мелкой мошки – неприметные. Это Островным Магам шеламцы поперек дороги встали. У шеламцев знаешь какая сила! Они душу как есть лесу продали. Я вот тоже хотел, да ошибся малость. А ты к моей силе руки не тяни. Ты, парень, вот что…

Он закашлял, закряхтел, чтобы потомить внука ожиданием, потом продолжил:

– Ты шеламца найди и ходи за ним, ровно нитка за иголкой. Солдаты шеламца схватят, но жечь не будут. Нет таких дураков, чтобы своими руками колдуна порешили. Они его на земле кольями разопнут али к дереву привяжут, чтоб его голод с жаждой да само солнце убили. А он, пока Сила при нем, умереть не сможет. А ты будь поблизости, улучи момент да и подберись к нему. Он тебе Силу-то свою и отдаст, чтоб только помереть поскорей и не мучаться.

– Как же они его схватят, если он такой могучий? – ехидно спросил Кали.

Он ничуть не удивился тому, что Глас заговорил, словно разумный. Давно подозревал, что дед – та еще шныра.

– Да уж схватят, будь уверен. У шеламцев тоже слабина есть. Островные про нее хорошо знают, а тебе ни к чему.

– Да где ж я его найду, шеламца твоего?!

– Дурак, – спокойно повторил Глас. – И с кем только твоя мать тебя нагуляла? Пойди в ведьмачью ночь на перепутье к старым дубам, сделай себе в кустах ухоронку да смотри, что случится. Не будешь пнем, может, чего и высмотришь.

– Дед! – взмолился Кали. – Отдал бы ты мне сам Силу-то! Что у тебя за жизнь такая, что ты так за нее цепляешься?!

Но Глас уже снова пускал пузыри и, бессмысленно улыбаясь, распевал: «Пока ямочку копали, поросеночки плясали!»

– Тьфу, чтоб тебя и вправду Шелам забрал поскорее! – Кали в сердцах стукнул кулаком по столу. – Ты, видать, будешь на костре гореть, а угольки к себе подгребать.

Весна. Прах

Ведьмачья Ночь всегда приходит нежданно.

Может, в последний заморозок, может, в ростепель, а может, и вместе с молодой травой выскочит из-за горизонта Олень-Звезда, замашет белым хвостиком, и все в мире замрет на мгновенье. Остановит вечная Ткачиха свой челнок, посмотрит на землю и задумается: какой узор дальше выткать.

В такую ночь, если осталась в тебе хоть капля благоразумия, сиди тихо дома, затвори окна, двери и уста, до рассвета не ешь, не пей, не разжигай огонь в очаге, не смейся, не произноси никакого слова. И с первым лучом солнца дрова в холодной печи вдруг сами загорятся. Это значит – будет тебе на весь год удача. Увидело Солнце твое смирение и запомнило.

Но если нет покоя твоей душе, если в ней все время что-то темное возится, ноет, нашептывает: «Такая жизнь только коровам мила. Пожевал всласть жвачку – да и под нож. Должно быть что-то еще», – и если ты ради нездешней Власти готов всю жизнь под смертью ходить, – тогда иди в колдовские места. И будущее увидеть сможешь, и судьбу свою поменять.

И нет на всем Острове места волшебнее, чем Шелам – огромный лес, разделяющий земли Королевства и живых мертвецов – дивов. Никто и никогда еще не проходил Шелам насквозь, никто не знает, что скрывается в его дебрях.

Но говорят, что в Ведьмачью Ночь вся нечисть Шелама выбирается из нор и ухоронок и пляшет для Олень-Звезды. А луна и звезды садятся на деревья и смотрят на эти пляски. Сможешь поймать звезду – проси у нее чего хочешь.

А еще говорят, что на старой дороге – одной из семи древнейших дорог Королевства, что проходит по самому краешку Шелама, – в Колдовскую Ночь можно увидеть Дикую Охоту.

Еще до Харда Юного чья-то исполинская рука разбросала по Острову Стражей Года – огромные черные камни, неведомо кем расколотые пополам. Есть такие и в Королевстве, и на землях дивов. В Ведьмачью Ночь из Стража Года выходит белый олень и всю ночь скачет по дорогам острова, а на рассвете снова исчезает в одном из камней. И на землях вокруг этого камня следующий год будет добрым и урожайным: ни засуха, ни ранние холода не тронут посевы, а на людей и на скотину не нападет мор.

И каждую Ведьмачью Ночь за оленем гонятся оборотни. Дивы – рыжие волки и Серые – Королевская Семья. И тот, кто побеждает, – приносит удачу своей земле. Оборотней-дивов больше, но Серые – сильнее, выносливей и злее. Оттого-то из года в год Хардинги и побеждают дивов, и Королевство стоит нерушимо.

* * *

В этот раз Ведьмачья Ночь задержалась, и Кали совсем извелся. Уже и последний морозец-внучек убежал вслед за дедушкой, и паводок сошел, и травка как оглашенная поперла из земли. И отощавшая за зиму скотина, обвешанная оберегами, с протяжными стонами поплелась на пастбище.

Скотным духам в этот год жертв не приносили – боялись Островных Магов. Сами-то волшебники пока близ Шелама не показывались: зачем им лезть в такое захолустье? Но Солнце и так все видит. Да и донести на соседа – милое дело. Поэтому плошки с пивом по коровникам не ставили, под деревьями коровьи фигурки (детишкам лесным поиграть) не закапывали, белую лошадь для водянника в омуте не топили.

Вместо этого поставили пастуху не один раз, как прежде, а раза три. И он, осоловев от такого счастья, обещал, что все будет лучше некуда, и ежели какая нечисть к коровенкам сунется – он ее враз кнутом между глаз угостит.

Через пару дней, протрезвев окончательно, пастух кинулся к Кали и скупил у него все талисманы, не торгуясь. Сам бочонок браги прикатил, не пожалел. Кали за всю зиму столько не заработал, как в тот день. Однако и это его не радовало. Пастух ведь не на его обереги надеялся, а на Гласову силу. Все помнили, какой прежде дед был колдун. Пастухов деверь его на свадьбе не уважил, так он весь свадебный поезд в собак превратил.

После того, как Кали стал жечь по ночам меченые свечки, Глас притих, не кричал больше, не метался, только вздыхал тяжело. Да еще ходить стал под себя. Как Кали за ним не следил, а вонь в избе стояла изрядная. Кали подозревал, что дед над ним потихоньку издевается. Думал уже, не поморить ли голодом лихого старичка, да что толку? Пока дед по доброй воле силу не отдаст, все равно не помрет, а начнешь его по-родственному уговаривать, так он еще какую-нибудь пакость выдумает.

Но свершилось наконец. Сидел Кали как-то вечером на крылечке и думал – не повыть ли на луну, раз уж жизнь совсем собачья пошла. И вдруг увидел над лесом долгожданный хвостатый огонек. Долго размышлять не стал: все уже было передумано, и не раз. Припер понадежнее дверь, чтобы дедушка куда-нибудь не улизнул, и – в лес.

* * *

Ухоронка была за скрипучим старым кустом рябины в трех шагах от древней дороги. Кали загодя накидал на дно елового лапника, только без толку: хвоя сухая коленки колола, а земля все равно обжигала каленым холодом. Не нравилось ей, видно, что сын ее не сидит смирнехонько дома, а прибежал выслуживаться перед нежитью, что приходит в наш мир из-за острой грани Меча Шелама. Сколько Кали ни бранил мысленно Прародительницу, сколько ни уговаривал ее льстивым шепотом, ноги будто ледяные крысы грызли. И покуда дышал на кулаки и стучал зубами, едва не пропустил главное.

Где-то вдали, за поворотом дороги, затренькали вдруг копытца. Тихонечко так, будто дождь стучал по камням. А потом над самой землей поплыл волчий вой. Стая басила беззлобно, уверенно: гонят зверя, не торопясь. И лишь один звонкий голосок скулил, плакал-захлебывался, будто потерявшийся щенок звал мамку. Кали в комок сжался, рот себе ладонью заткнул, но все равно подполз поближе, чтоб лучше видеть. Такое редко дважды в жизни увидеть удается.

Из-за поворота, едва касаясь копытами земли, вылетел белый олень. Над кончиками его рогов плясали язычки темного пламени. След в след неслись огромными прыжками шестеро рыжих волков. И замыкал эту кавалькаду молодой серый волк. На бегу он прихрамывал, оступался и повизгивал, тогда один из рыжих, не останавливаясь, клацал зубами и глухо рычал. Дикая Охота пронеслась мимо старых дубов, мимо ухоронки молодого колдуна и исчезла за поворотом. Кали перевел дух, но чудеса в эту ночь еще не кончились.

Ожили дубы. В сплетениях ветвей зашевелились темные фигуры, и Кали, в первое мгновенье оцепенев от ужаса, подумал: «Звезды! Погасшие звезды!», – но потом разглядел – люди. Просто оказались поумнее его и, чем мерзнуть на земле, забрались на дерево. Они спрыгнули на землю, и Кали смог разглядеть получше. Всего ночных бродяг было четверо, из них одна баба – Кали услышал, как хлопнула юбка, и увидел белые икры, когда она сигала с дерева. Все четверо встряхнулись и молча повернули в лес. Кали понял: шеламцы, лесные колдуны, больше некому. Выждал немного и заторопился следом, стараясь ступать без шума. Впрочем, это оказалось нетрудно: колдуны пока шли по тропке. Последней шагала баба, белый ворот ее рубашки выбился из-под кофты и служил для Кали хорошим ориентиром.

Все так же в молчании добрались до маленькой поляны, наломали сушняка, споро развели костер. Кали пристроился за молодой елочкой и весь превратился в слух. Наконец один из шеламцев заговорил:

– Мне вот что любопытственно, кто же из Хардингов к Дикой Охоте присоединился, хоть их из столицы турнули?

– Я так думаю, Густ, из девок кто-нибудь, – второй голос – молодой, звонкий. – Цельный год ждала, вот и не утерпела. Бес под юбкой защекотал.

– Тьфу на тебя, Кир! Ты про другое что-нибудь думать можешь?

– Где уж мне, горемыке! Только, помяни мое слово, девка это была – некому больше.

– А я помню, Клайм говорил, что молодой король от колдовства сильно обжегся. А волк-то серый нынче хромал!

– Закатай губу! Сидит твой король сейчас у магов на острове, в темном подвале, цепями железными прикованный.

– Да нельзя ему в железных цепях! Жжет оно его, железо-то!

– А уж это его беда. Льзя, нельзя – знай сиди!

– Хватит языками-то молоть! – прикрикнул третий – судя по голосу, самый старший. – Говорили вчера: кольцо нужно рвать. Так рвать будем или лясы тут до рассвета точить?

– Рвать, вестимо, Гис, рвать надо, – поспешно заговорил младший. – После указа королевского нам по крепостям жить нельзя, друзей опять же своих под топор подвести можно. Нельзя нам более кольцом стоять. Уходить надо. Взять каждому по куску силы да и разбежаться.

– Как осенью дивы придут, крепостям без нашего кольца не выстоять будет, – возразил Гис.

– А им так и так не выстоять, – буркнул Густ. – Сам видел небось, как дивы белого оленя у Хардинга отбили. Не будет Королевству удачи нынешней осенью. А как из войны выпутываться, это пусть у Рагнара да у пердунов с Острова голова болит. Сами нам огненной смертью грозят, а мы их от дивов спасай?!

– Так ты тоже думаешь: рвать? – уточнил Гис.

– Рвать, ясное дело.

– А ты, Десс?

Женщина молча пожала плечами.

– Ладно, начнем благословясь.

Шеламцы сели вокруг костра, вытянули перед собой раскрытые ладони и негромко запели. Кали подался вперед, чтобы уловить слова заклятия, но его ждало разочарование: это была всего лишь старая колыбельная, какую знала всякая баба в деревне:

Все лисицы спят, и куницы спят.

Все ласточки спят, и касаточки спят.

И соколы спят, и соболи спят.

Песня накатывалась ровно, как морской прибой, укачивала, затягивала, и на ладонях колдунов затеплилось, а потом стало разгораться, темнеть, наливаться силой кольцо бурого огня.

По норочкам спят ласточки,

По гнездышкам – касаточки,

На дереве спят соколы,

Под деревом спят соболи.

Потом песня переменилась, и языки пламени послушно вытянулись, заиграли в полную силу.

Говорит куна куне:

Это кто там во гнезде?

Это кто там во гнезде,

Во глубоком во дупле?

Во глубоком во дупле

Сидит семеро птенцов.

Сидит семеро птенцов,

Серых семеро совят.

Уж как трех-то мы съедим,

Трех-то детям отдадим,

У седьмого, у последнего,

Только крылья объедим!

То не семеро совят –

Семеро бесенят.

Семеро бесенят,

Они тоже есть хотят.

Они кун-то подождут

Да на части разорвут!

На последних словах шеламцы разом хлопнули в ладоши, огненное кольцо разорвалось на четыре части, зашипели, извиваясь, последние языки пламени и пропали в рукавах колдунов.

– Вот и поделили Силу-то, – сказал довольный Кир. – Ты где хорониться надумал, Гис, ежели не тайна?

– Да какая там тайна? Я и не думал толком. Неловко как-то. Будто на похоронах за вдовой ухлестывать. Можно к выкупным маркграфам податься. Они на своей земле хозяева, королевская воля им не указ. Опять же, не первый год с дивами воюют, знают, как шеламца приветить.

– За… Забудь ты про маркграфов! Король им не указ, но против Островных Магов и они не попрут. Мы вот с Густом надумали за Шелам уйти.

– Наскрозь? – не без ехидства поинтересовалась женщина.

– А, бодай тебя! – огрызнулся Кир. – Закрайком, как все добрые люди. В Зашеламье, небось, королевствов-то много. А колдуны везде нужны.

– Да помолчи ты, огрызок шеламский! – бросил Густ сердито. – Шуршит навроде что-то в кустах!

Кали замер, но когда два колдуна, разводя руками подлесок, стали приближаться к нему, понял, что обнаружен, и бросился в бега.

Не тут-то было! Они в момент догнали его, скрутили и потащили назад к костру.

– Пацаненок какой-то подглядывал за нами! – закричал Кир.

– Пацаненок, говоришь? – Гис усмехнулся. – Да у него, верно, у самого пацанята по двору бегают. Нет, таких гостей к нам еще не жаловало. Небось, сидел в кустах, да прикидывал, сколько за наши четыре головы солдаты дадут.

– За шеламцев? Ты что, сдурел, Гис?

– Это не я, это время сдурело. Королевский указ забыл? Что только делать с ним теперь? Лица наши он видел.

– А то их без него мало народу видело? – спокойно возразила женщина. – Только метку ему на память о нынешней ночи я все же оставлю.

Она размахнулась и ударила Кали по лицу. Он взвыл по-звериному. На его щеке ясно отпечатались четыре точеных пальчика – будто раскаленным железом приложило.

– Отпустите его, ребята, – велел Гис, поморщившись. – Он ведь сейчас весь Шелам перебудит.

Шеламцы разжали руки, и Кали с воем, не разбирая дороги, бросился в ночную темноту.

– Зря ты так, Десс, – сказал Густ. – Теперь о нас еще хуже думать будут.

– А тебе что за разница? – возразил Гис. – Худо, хорошо ли, а нынче тебя всякий ловить будет. Ты теперь – верный доход, кусок хлеба для детишек.

– В Зашеламье уходить надо, – повторил Кир.

– Уходите, – тихо и зло сказала женщина. – Пусть будет так. У кого ничего здесь нет – уходите. А я останусь с Клаймом. И если кто-нибудь хоть горсть земли с его могилы возьмет… – Она отвернулась от людей, прижалась лицом к стволу дерева и заплакала.

– Неладно получилось, – пробормотал Густ. – Ну да всяко уходить надо, рассветет скоро. Прощай, Гис. Прощай, Десс.

– Прощай, Гис, – повторил Кир.

Они растаяли в темноте.

Гис положил руки на плечи женщины и тихо стал ее уговаривать.

– Полно, Десси, полно, не убивайся. Осень придет, горе водой унесет.

– Осень… – Женщина шмыгнула носом, высморкалась в пальцы. – Осенью, верно, у каждого тут горе будет. Не меньше, чем мое…

Часть первая. Белый замок. Лето

Ты скажешь: «Ладно, они берут числом, у них толстые стены, пушки, солидные запасы стрел, что ни говори – они сильнее. Ну, пусть. Я боюсь, порядком боюсь! Так! Ладно! А теперь, когда я отбоялся как следует, вперед!» А те так удивятся, что ты не боишься, что сами сразу начнут бояться и ты одержишь верх! Потому одержишь, что ты умнее, у тебя больше воображения, потому что ты свое уже отбоялся заранее. Вот и весь секрет.

Жанна д’Арк – Карлу VII, по свидетельству Жана Ануя

Глава 1

Радка навалилась на тугую дверь, уперлась плечом и задиком, выставила на крыльцо подойник и ведерко с нагретой водой, выскользнула сама. Зажмурилась, поймав на лицо косые лучи утреннего солнца, зевнула, протерла глаза и ойкнула. Ступенькой ниже сидела и дремала, обняв колени, незнакомая женщина. Вернее, как раз от Радкиной возни и ойканья она и проснулась, протерла глаза, отбросила за спину бледно-рыжую косу.

– Что, не узнаешь? Подурнела сильно? – спросила она, усмехаясь.

И тут Радка ее узнала. Лицо гостьи было ужас как похоже на лицо Радкиной матери, разве что немного моложе, смуглее и суше.

– Тетя Дионисия… – прошептала девочка.

– Так-таки тетя? А может, кто другой? Кто я тебе, Радушка? Тетка?

– Сестрица… – протянула Радка с опаской.

Сестрица не сестрица, еще посмотреть надо, а что лесная девица – это ясно. А из Шелама мало ли что прийти может!

Но женщина уже ласково притянула Радку к себе, чмокнула в висок, обдала запахами солнца, травы и немытых волос.

– Помнишь, – сказала она тихо. – Большая уже стала, а помнишь. Хорошо!

Радка помнила.

Сестрица Десси приходила к ним в гости лет шесть или семь назад, принесла матери шерстяную, в красную и черную клетку, дивно мягкую юбку, а Радке деревянного конька, который умел топать ногами и качать головой.

Если уж совсем честно, то сильней всего запомнился Радке этот самый конек, да еще – как мать вдруг спросила:

– А отец-то как?

И Десси ответила:

– Отец тебя забыть не может.

Радка потом много недоумевала: отец тогда и впрямь дня на три уезжал в город, только с чего ему мать-то забывать?

Вернувшись и услыхав от соседей, что приходила Десси, он побелел и сказал тихо и страшно:

– Чтоб я больше имени этой твари в своем доме не слышал.

Конька Радка от греха подальше утащила за баню, построила ему конюшню из щепочек и там оставила. Мать дареную юбку тоже ни разу не надевала.

Потому-то Радка и не хотела сразу признаваться сестре, чуяла, что ввязывается в не шибко приятную историю. Она решила поскорее чмокнуть Десси и сбежать, но Десси вдруг сама отпустила ее, насторожилась, прислушалась к чему-то, словно кошка, не ушами, а всем телом.

Радка ухватилась за подойник. Не иначе, отец решил узнать, с чего это дочка устроилась мух половить на крыльце. Точно! Заскрипели в сенях половицы, растворилась дверь. Радка соскочила наземь, но отец ее даже не заметил. Он уставился на сестрицу Десси.

– Ты тут еще откуда взялась? – Голос его не предвещал ничего хорошего.

– Я на постой пришла проситься.

– Что ж, больше некуда?

– Некуда, – подтвердила Десси. – Если б было куда еще, разве стала б я тебя тревожить?

– Коли просить пришла, так не держи себя как последняя…

Радка ошарашенно вертела головой. Она чуяла, что отец боится, а сестре весело, хотя должно быть наоборот.

– Март… – из-за плеча отца выглянула мать и осторожно погладила его по руке. – Март, света ради. Не при людях.

Дверь захлопнулась, но Радка услышала, как мать в сенях торопливо говорит:

– Марти, она же все-таки дочь мне…

– Дочь, говоришь? А что она десять лет была солдатской подстилкой, про это забыть прикажешь?

– Марти, ей же вправду больше идти некуда! Что о нас люди говорить будут, если мы ее прогоним?

– А что будут люди говорить, если я начну всякую шелупонь с улицы пускать?

Десси улыбнулась.

– Вот я и дома, – сказала она. – А ты к козам пойдешь?

– Угу.

– Ну так я с тобой. Все лучше, чем эти песни слушать.

* * *

С козами они управились на удивлению быстро. Десси обнимала каждую за шею, почесывала ей лобик и промеж рогов, приговаривала что-то ласковое, и рогатые бандитки тут же вытягивались в струнку, не сводя с лесной девицы влюбленных янтарно-желтых глаз. Ни одна ногой не дернула.

На пороге дома сестер поджидал Март. Радка с полным подойником сразу шмыгнула на кухню, а Десси кивнула мужу матери, будто старому приятелю, и сказала:

– Так я в зимней избе поживу пока.

И, не дожидаясь ответа, побрела на нежилую половину.

Март не сдвинулся с места, лишь посмотрел ей вслед и выговорил с ненавистью:

– Рожачка!

Десси остановилась, обернулась, держась за дверную ручку. (Только сейчас Радка увидела, что сестра еле стоит на ногах от усталости.)

Десси ответила отчиму тихо, без угрозы, будто совет давала:

– А ты поостерегись. В спину ведь говоришь – не в лицо…

Глава 2

Десси проснулась заполдень и, не открывая еще глаз, потянулась по старой привычке проверить, тут ли еще Клайм или улизнул потихоньку. Уперлась ладонью в доски и вспомнила наконец, где она и что она.

Обругала себя дурищей несусветной, велела себе не реветь, перевернулась на спину и стала слушать незнакомые звуки. По-иному, не так, как в крепости, хлопали двери, по-иному скрипел ворот колодца. На летней половине шебуршала кочерга, и это тоже было чудно. Чудно, что не она, Десси, стоит сейчас у печного устья и выгребает золу.

Впрочем, если подумать как следует, так это ее, Дессин, единственный прибыток с самой весны. Больше не придется вскакивать ни свет ни заря, чтоб накормить дюжину, а то и больше прожорливых мужиков. Караульщики обожали завалиться поутру всей командой в десятников дом и потребовать у десятниковой дочки угощения. Знаки внимания оказывали, понимаешь ли, прорвы ненасытные! А то им невдомек, что, как насмотришься на их грязные лапы да жующие челюсти, целоваться уже вовек не захочется.

По закрытому ставню что-то снаружи застучало, заскребло. Десси выскользнула из-под одеяла (раздеться она с утра поленилась), распахнула ставни и отшатнулась. В окно нахально – будто к себе домой возвращался – влетел огромный аспидно-черный ворон. Уселся на матицу и искоса глянул на шеламку.

– Ты к добру или к худу? – спросила она.

Ворон не шелохнулся. Сердце Десси подпрыгнуло к самому горлу.

– Клайм, это ты?

Опять тишина.

«Ладно. Значит, просто ворон. Чокнутый ворон, что тут такого?»

Десси порылась в карманах юбки – думала найти монетку, но обрела лишь кусок сухаря, который положила на окошко:

– Вот, откушай, не взыщи. Чем богаты, тем и рады.

Ворон презрительно взъерошил перья и, не удостоив сухарик взглядом, мягко спланировал с матицы на подоконник, а оттуда – назад, в синее небо.

Десси выглянула в окно. Отчим с матерью, как назло, трудились на огороде. Увидев Дессиного гостя, отчим потянулся было за комом земли, но потом раздумал и просто проводил птицу взглядом. Ну все. Теперь разговоров на три дня хватит.

Десси повытряхнула из волос и одежды сено, поспешно спустилась вниз и, кивнув матери, углубилась в заросли сорняков на морковной грядке. Отчим таскал воду из дождевых бочек и, проходя мимо падчерицы, не упускал случая поворчать:

– Ворон-то на дворе – к несчастью, мне дед еще говорил… Приютили ее, гулену, будто путную, так она всю нечисть шеламскую за собой притащила… Скоро, небось, водяницы в бочках поселятся, в баньке кикимора париться будет… Ну что смотришь, рожачка бесстыжая, не терпится ночью во дворе с нежитью всякой голышом поскакать?..

«Чрево шеламское, да он тоже свихнулся! – подумала Десси, трудясь над грядкой с вдохновением дождевого червя. – Уже всех добрых хозяев помянул да половину из них в гости зазвал. Любому из наших и вдесятеро меньшее не простилось бы. А здешних Шелам, видать, и за людей не считает – оттого они и могут что угодно говорить».

Поймала предостерегающий взгляд матери и кивнула.

«Смолчу, смолчу. Меня здесь вовсе нет – видимость одна. Твой муж, твой дом, делай что хочешь. Одного не могу в толк взять – зачем тебе понадобился этот хмырь? Каково тебе с таким жить – это после отца-то?!»

* * *

Отец с матерью раньше крепко друг друга любили. Десси когда-то это казалось очень важным, и она отца допрашивала с пристрастием. Тот плевался от «бабьих разговоров», но рассказывал, что и как – куда денешься?

Они, отец с матерью, Дон и Ода, вместе росли, делили игрушки, дрались, мирились, потом подглядывали друг за дружкой: летом – у реки, зимой – на гаданьях. А потом увидели друг друга наново, и все у них пошло, как испокон веку заведено: гляделки, оклики, руки.

Одно лишь висело над ними темной тучей: Ода была единственная дочка и наследница семейного добра, а у Дона в доме подрастали еще двое братьев и сестра.

И когда Дон и Ода впервые поцеловались в выстуженных сенях, девушка зашептала горько:

– Не отдадут ведь меня, голубчик!

А он ответил спокойно:

– В примаки пойду.

И Одины щеки заполыхали от смущения и счастья, потому что большего доказательства любви измыслить невозможно.

Дон уломал родителей. Те посватались. Сговорились сыграть свадьбу в следующую зиму. А осенью на ярмарку в Купель, ближний городок, пришли шеламцы.

* * *

Их было двое один – кряжистый румяный здоровяк, другой – летами постарше и плечами поуже. Их узнавали сразу: по заткнутым за ленты шляп медвежьим когтям, по дорогому оружию, добротным солдатским сапогам и чуть снисходительным улыбкам. Лавочники скидывали для них цены – то ли из уважения к защитникам Королевства, погубителям чужан и лесных чудищ, то ли из боязни нарваться на колдуна. Но шеламцы пришли не торговаться.

Здоровяк расчистил круг, бросил на середину кошелек и заявил, что эти деньги достанутся тому, кто победит его, Лина Тростинку, в единоборстве. Но хотя кошелек, падая, аппетитно звякнул и причмокнул, супротивников сразу не нашлось. Тогда здоровяк добавил несколько своих соображений насчет деревенских слизняков. Слизняки мгновенно превратились в гордых орлов и ринулись в бой. Только ни один из них не продержался дольше сотни ударов сердца. Каждый вдруг обнаруживал, что земля сегодня слишком скользкая.

Дон слабаком никогда не считался, но в драку лезть не любил. Его вытолкали в круг приятели, которым хотелось, чтоб, по крайней мере, всем досталось поровну.

Вначале Дон осторожничал: не хотел показываться Оде с расквашенной физиономией. Потом рассмотрел, что противник силен, но медлителен, выждал момент, ушел от удара и свалил шеламского силача наземь простой подсечкой.

Восхищению Доновых приятелей не было предела; они наперебой зазывали победителя в кабак, но старший шеламец всех оттер, заявив, что выпивку ставят побежденные.

Вместо благодарности Дон протянул ему кошелек:

– Я, может быть, и слизняк, но не болван. Ваш парень поддался.

Шеламец рассмеялся:

– Ясное дело, поддался! Лина и медведь не враз заломает. Просто ты ему понравился. Успеваешь подумать, пока замахиваешься. Хочешь служить у нас?

– Не знаю, – ответил Дон.

Дионисия, его мать, была беженкой из Зашеламья. Ее родной город сожгли чужане. Не то чтобы Дон всю жизнь мечтал отомстить им, но когда сам Шелам давал ему для этого оружие… Кроме того, если уж быть до конца честным, Дон не мог не признаться себе, что его притягивает не называемая человеческим языком сила Шелама. Это оказалось так же непобедимо и так же необъяснимо, как любовь. Чтоб не мудрить без толку, Дон счел это зовом крови.

Настал черед Оды доказывать, что ее связывает с женихом большее, чем просто весенняя любовная лихорадка. И Ода сказала:

– Да. Уходи в крепость. Только возвращайся ко мне почаще.

* * *

Так оно все и случилось. Дон постигал нелегкое ремесло лесного воина, а чуть выгадывалась свободная минутка, мчался домой к Оде, веселил молодую жену и как мог угождал тестю: чинил крышу, подновлял забор, копал грядки. Нет слов, отец Оды был не в восторге: вместо постоянного работника он вынужден привечать в доме эдакого ночного гостя. Хоть Дон и изображал изо всех сил примерного зятя, опасный душок шеламского колдовства ох как не нравился его новым родичам! Мир в семье держался чудом, и хрупкое это чудо вскоре разбилось вдребезги.

* * *

Была Скупая Седмица – последние дни перед осенним солнцеворотом. В такие дни благоразумный человек не радует свою плоть ни вином, ни мясным яством, ни ночной утехой. Он посвящает все мысли Солнцу, помогая Отцу Света в его ежегодной битве. И Отец по весне сторицей воздает праведнику. И это мудро и справедливо. Ибо Бог творит, а человек жертвует. И только вместе они могут удержать мир. Так учат Солнечные Маги.

Это мудро и справедливо. Но что делать, если вдруг под вечер прибежал любимый муж? Если он рассказывает, стягивая сапоги, как заболтал десятника и отпросился на часок, обещал на рассвете уже вернуться в крепость; и – нет, есть он не хочет, а спать – на дежурстве отоспится, но не пустят ли его под бочок, не приголубят ли ради такого случая?

Можно, конечно, сказать: «Нет!» – и прочесть проповедь о борьбе Света и Тьмы. Можно… Да Ода не смогла. И, впиваясь пальцами в спину Дона, она клялась про себя, что пожертвует Солнцу петуха, и… первого новорожденного ягненка, и… все, что угодно, только пусть этой ночью будут лишь они двое и никакого мира, который нужно спасать. И верила в то, что любовь все покрывает.

Она ошибалась. Но поняла это лишь месяца четыре спустя, глядя на свой располневший стан. Конечно, лишь Прародительнице Земле известно доподлинно, в какую именно ночь зачат ребенок. Но если это случилось тогда, в Скупую Седмицу… Это все равно что задрать в храме Солнца юбку и показать голый зад. Такого оскорбления Отец Света не простит.

И самым жутким было то, что про страх и стыд нельзя никому поведать. Даже отцу с матерью. Даже Дону. Как сказать, что твой ребенок проклят уже во чреве? Слов таких в человеческом языке нет.

К родам Ода будто постарела на десять лет, а Дон понял, что в доме он – лишний. И стал появляться все реже и реже. Ода снова убедилась, что он лучше и умнее всех, но даже поблагодарить не смогла.

В храме Солнца, в Купели, она бывала теперь едва ли не каждую седмицу. Ни разу не приходила без даров, часами простаивала на коленях, молилась, хотя и в молитве не поминала о своей вине, все надеялась, что пронесет, что Отец Света не покарает новорожденного младенчика за бабью глупость.

Не пронесло. Не пощадил.

Правда, выжидал целых пять лет.

* * *

Десси-Дионисия (уважила-таки Ода напоследок мужа) поначалу никому хлопот не доставляла. Когда удавалось, играла целыми днями на улице, хозяйничала понемногу в доме и трепку зарабатывала не чаще, чем прочие ребята.

И вот как-то в самую пахоту старому Одиному отцу занемоглось. Он раньше обычного вернулся с поля, распряг лошадь, повел в конюшню, ругая на чем свет стоит непутевого зятя, и вдруг едва не споткнулся о внучку, игравшую во дворе с тремя песчано-желтыми, остромордыми и длиннохвостыми щенками. На затылках у щенков красовались смешные белые хохолки.

Лошадь он не удержал. Едва увернулся от копыт. Умная скотина всхрапнула, встала на дыбки, вырвав повод из рук хозяина, и дала деру.

Щенки были шеламскими лисами. Благочестивым солнцепоклонникам не пристало верить в то, что лесные звери могут быть чем-то большим, нежели безмозглыми тварями. Но каждый сопливый пацан в деревне знает, что, если убьешь шеламскую лису, лучше всего сразу жернов на шею и в омут. Можешь бежать за тридевять земель, можешь сидеть безвылазно в доме, запершись на все замки, – все едино. Не позже как через три дня тебя найдут с перегрызенным горлом.

Дед тащил Десси в дом, от ужаса колотя ее чем и куда попало, а она сквозь слезы приговаривала: «Хочу к лисичкам! Не тронь меня, хочу к лисичкам!»

Два дня она отсидела в чулане. На третий пришел Дон; дед вывел заплаканную внучку из заточения, дал ей в руки узелок с игрушками и платьицами и сказал зятю:

– Дочь твоя – рожачка. Ведьма прирожденная. Забирай своего выделка и уходи.

Дон возмутился, потребовал объяснений. Дед рассказал. И закончил так:

– Забирай и уходи. Али хочешь дождаться, когда у нее хвост вырастет и добрые люди с нее с живой кожу спустят?

Дон взмолился:

– Ода!

Но она так и не подняла глаз.

Тогда бедолага воин присел перед своим «выделком» на корточки и спросил:

– Ну что, хочешь еще к лисичкам?

Десси вытерла слезы кулачком и кивнула.

– Тогда пошли.

Десси забралась отцу на плечи, и они отправились в Шелам.

* * *

Лисички Дона беспокоили несильно. В Шеламе он жил уже шестой год и знал, когда лес сердится, а когда шутки шутит. Другое его тревожило: женщины в крепости не приживались. Оставались лишь самые ревнивые грымзы да еще задерихвостки, менявшие по три мужика за ночь. И спрашивается, что путного может вырасти из девчонки в такой компании? Только ей и останется, что у шеламских лисиц уму-разуму учиться.

Однако все как-то само собой уладилось. То ли оттого, что Десси и впрямь оказалась рожачкой, то ли оттого, что Дон с нее пылинки сдувал, но никакая грязь к ней не приставала.

А годы шли, такие же тихие и незаметные, как Донова дочка. В горах у чужан не было мира, племя воевало против племени, и в Шелам они наведывались лишь малыми отрядами. Лес гневался редко, редко давал волю своим чудищам. Белый олень из года в год оставался на землях Королевства.

Дон дослужился до десятника и решил, что выше лезть не стоит, – и здесь хорош. Десси подросла и научилась ловко уворачиваться от мужских рук. А Ода… Ода вышла замуж во второй раз, родила вторую дочку и жила чин чином…

«Только… Не верю я в ее счастье, не верю ни за что. Я же помню, какая она прежде была, а теперь все голову долу клонит. И отчим вон как ртом дергает! Поди угадай, кого он больше боится: леса ли, падчерицы ли ведьмы или своих же соседей!

И мать… Это ведь она себе казнь такую придумала за тогдашний грех. Хочет жизнь свою с этим хмырем загубить и тем за все расплатиться. Только без толку все это, донесут на меня в Купель, этим все и закончится.

А ведь донесут, как пить дать… Бежать надо, а куда побежишь? В одиночку в лесу зимовать? Не смешно даже!

Ох, чрево шеламское, забраться бы в тебя да свернуться в тепле слепым кутенком! Только дороги нет – через Меч лишь мертвые проходят, а мне боязно еще.

Клайм, радость моя, где ты хоть сейчас? Ждешь ли меня? Видишь ли, каково мне тут без тебя?»

Глава 3

В прежние годы, едва сходил паводок, на земли Королевства приходила Напасть с Севера – с полдюжины отрядов чужан. Почти не сообщаясь, а иногда даже затевая меж собой усобицы, они разбойничали в приграничных деревнях, тащили все что ни попадя: зерно, соль, полотно, сапоги, шубы, угоняли скотину, рубили деревья, крали детей и девок.

(В горах, где жили чужане, было какое-то древнее злое колдовство, а потому их женщины редко беременели, а забрюхатев, часто теряли плод.)

Итак, чужане набивали мешки, а солдаты сторожевых крепостей выслеживали и ловили нищих разбойников. Поймав, старались не убивать, чтоб не иметь потом дело с многочисленными мстителями. Просто отбирали награбленное, пороли воришек и выпроваживали их восвояси.

Особенно наглыми разбойниками занимались колдуны-шеламцы: они обливали чужан заговоренной водой, от которой кожа навек покрывалась разноцветными пятнами.

Короче, пока в столице сочиняли страшные истории про нелюдей-дивов, в Пришеламье разбирались с ними по-свойски.

* * *

И так все шло до тех пор, пока Армед, единокровный брат одного из дивьих князей, не понял, что младшие братья молодых князей долго не живут, и не решил, что самым безопасным местом для него будет трон Королевства За Лесом.

Той же весной разведчики донесли молодому королю Рагнару Кельдингу, что Кьяртан, старший брат Армеда, заключил союз с соседними племенами и ведет на Королевство целую армию.

Король послал своего дядю Хильдебранда с пятью тысячами тяжелых конников к Гусиному Горлу – долине между побережьем и Шеламом, единственному проходу от северной части Острова к южной. Кельдинги не без оснований считали, что армия чужан в Шелам не сунется – никому неохота будить лихо. Хильдебранд должен был перехватить дивов в Гусином Горле и удержать до прихода Рагнара и королевского войска. Хильдебранд двигался быстрым маршем, задерживаясь лишь для того, чтоб принять в свое войско рыцарей-добровольцев со свитой и пешие отряды от королевских городов. Погода ему благоприятствовала – стояли сушь и жара.

Однако погода благоприятствовала и чужанам: реки в предгорьях давно вернулись в свои русла, и отряды спустились с гор без задержки. Пехота закрепилась в узкой долине, прикрыв свои фланги где крутыми склонами, где засеками из порубленных деревьев. Конные лучники северян обстреляли войско Хильдебранда уже на подходах к Гусиному Горлу, и тому пришлось прямо с марша, не строя никаких укреплений, принимать бой.

Конников Хильдебранда взяли на копья пехотинцы дивов. Уцелевших порезали вышедшие из долины отряды с боевыми косами. На очумевшую пехоту Королевства налетели Дети Ласточки – конные отряды дивьей знати. Пехотинцы, видя что «сила силу ломит», вмиг позабыли о присяге и разбежались. Хильдебранд с небольшим отрядом верных бойцов поспешно отступил, надеясь встретить Рагнара с подкреплением.

Чужане за ним не погнались: у них оказались, как вскоре выяснилось, планы поинтереснее.

* * *

Рагнар отошел от столицы едва ли на десяток дневных переходов, когда его войско полегло от кровавого поноса.

Если б то была вражеская территория, можно погрешить на отравленные колодцы, но – увы! – ни одного дива окрест не наблюдалось.

Если то была месть богов за свержение Кольскега Хардинга и уничтожение рода Харда, то приходится признать, что боги склонны к грязным шуткам.

Но, скорее всего, какой-то местный комтур не позаботился своевременно о чистоте колодцев, а проклятая жара довершила дело.

Королевское войско, не в силах сдвинуться с места, стояло на реке Ильг и, в глаза не видя врагов, теряло по десятку человек в день.

Впрочем, враги недолго тянули с визитом вежливости. Как-то утром насквозь провонявший лагерь навестили полсотни чужанских боевых колесниц. Тех самых, над которыми чуть ли не пять десятков лет хохотали все солдаты и полководцы Королевства. (Представить только, как дивы носятся на этих колымагах по своим горам!)

Тут наконец выяснилось, что на равнине колесницы куда как проворны, и подошедшему с севера измученному отряду Хильдебранда пришлось спасать королевское войско от полного разгрома. Возницы побоялись иметь дело с закованными в броню рыцарями и бежали прочь, навстречу чужанским коннице и пехоте.

Так бы, наверное, и пришел конец войне, войскам, королю и Королевству разом, если бы не безграничная беспечность здешнего комтура. За семь лет правления он так и не удосужился навести мосты через Ильг.

Всадники Хильдебранда закрепились на единственном в здешних местах броде и держали его семь дней, пока остатки королевского войска бесславно брели назад в столицу.

И к летнему солнцестоянию почти полкоролевства оказалось под властью нелюдей – дивов. Правда, теперь нужно было утвердить эту власть в каждой области, в каждом городке, в каждой деревне, на каждой площади, в каждом переулке, в каждой крепости и замке, в каждом зале и галерее, за каждым поворотом коридора.

Глава 4

От зноя плавилась смола на стволах сосен. Десси и Радка брели краем лесного болотца по колено в сухой острой траве. Временами они выходили на прогалины и чувствовали, как в плечи им упираются горячие столбы из солнечного света.

Радка считала, что искать грибы в такую жару – занятие глупейшее, но Десси была твердо убеждена, что копаться в огороде под взглядами родичей и соседей – занятие тошнотнейшее, и с рассветом утащила младшенькую в лес.

И, разумеется (чего еще ждать от ведьмачки?), увела гораздо дальше, чем рисковали заходить обычные деревенские ягодницы и грибницы.

Правда, грибы попадались как на подбор: ладные молоденькие подосиновики, крепкие, с кулачок, – прочими Десси брезговала. Да и две подозрительного происхождения ладанки, висевшие на шеях у сестер, разгоняли комаров на версту вокруг, но Радке все равно было страшно. От знойной неподвижности леса, от тишины, нарушаемой только шорохом травы и юбок, оттого, что все вокруг так мирно и… равнодушно, Радке казалось, будто Шелам сейчас зевнет и проглотит их, словно мошек.

Но Десси беспечно шуровала в траве, то здесь, то там извлекала из-под кочки новых красавчиков; Радка стыдилась показывать страх, и она просто тихонько ныла, жаловалась на усталость, на стертые ноги, на слипающиеся глаза.

– Погоди, – утешила ее Десси, – сейчас заберемся повыше, ляжем в тени и подремлем. А как солнце заполдень перевалит – домой повернем.

Это оказалось последней каплей.

– Да ты что, ополоумела? – взвизгнула Радка. – Статочное ли дело – в жару в лесу спать?! Счас все полуденники, вся нечисть лесная, черная соберется кровь пить! И не прос…

Тут ей пришлось замолчать. Десси с неожиданной силой ухватила ее за плечо и зажала сестрице ладонью рот.

– Тихо! – велела она, не повышая голоса. – Тихонько говори. Думаешь, твоя кровь тут кому-то вправду нужна? Кого видеть не хочешь – того не зови; кого назад отправить не сможешь – тех не вызывай; откуда обратно пути не знаешь – туда носа не суй, вот с тобой ничего и не случится. Думаешь, тут твоя кровь кому-то нужна?

Радка притихла. И Десси, почуяв это, убрала руки.

– Вот и ладно, – сказала она. – Соображаешь кое-что, не весь ум отец из тебя выбил. Пошли, отдохнем, в самом деле. А то у меня от тебя в ушах звенит.

Они отвернули от болота, перевалили через невысокую гривку и увидели внизу, в ложбине, темное лесное озерко.

Радка теперь боялась слово молвить и только глазами спросила сестрицу: «Можно?» Та кивнула. Радка поставила корзинку, побежала вниз – ополоснуть лицо и ноги.

Десси присела наземь, потом откинулась назад, засмотрелась на чуть заметно качающиеся кроны сосен. Там, наверху, гулял ветер, медленно, как старуха по ступенькам, спускаясь к земле. Ослепительно синее небо уже разрезали тонкие белые перья облаков. «Не иначе как завтра дождь будет, – подумала Десси. – Славно мы нынче успели».

В закинутые за голову руки шеламки ткнулся мокрый холодный нос. Десси ойкнула, потом улыбнулась и, не оборачиваясь, прошептала: «Спасибо!»

Шеламские лисы, как добрые сюзерены, следили, чтоб их ленникам не чинилось в лесу никаких неудобств.

Когда Радка вернулась и плюхнулась рядом, Десси попросила ее:

– И слова этого «нечисть» не говори никогда, ладно? Нет такого в лесу. Это промеж людьми грязь бывает, а в лесу по-другому.

– Как это?

– Ну… другое все.

Десси поморщилась и досадливо помотала головой. Слов ей не хватало.

* * *

Когда, уже близ деревни, Десси учуяла запах дыма, она тоже промолчала. Ошиблась, конечно, нужно сразу поворачивать и под любым предлогом уводить Радку назад, в лесную глубину.

Только Десси все время забывала, что живет уже не в крепости и что люди вокруг нее – слепые и омертвевшие деревенские слизняки.

Хотя, если уж рассуждать до конца, так не пошла бы Радка безропотно назад – норов понятно от кого унаследовала.

Словом, Десси унюхала дым, попробовала его на вкус, смекнула, что это не печь топится, а горит что-то, но смолчала. Только пошла потише, соображая, стоит ли ей сейчас показываться в деревне.

И снова, как вскоре выяснилось, помедлила зря, потому что Радка, учуяв запах гари, охнула и рванула вперед со всех ног, отчаянно размахивая корзинкой и рассыпая грибы.

Десси, позабыв собственные поучения, выругалась, бросилась вдогонку, повалила сестрицу на засыпанную хвоей землю, снова зажала ей рот, придавила всем весом и зашептала:

– Не надо, не надо, подожди! Подожди меня здесь, я сама пойду, гляну что там.

Радка мычала и норовила укусить сестрицыны пальцы.

– Погоди ты! Там в самом деле может опасно быть. Ну не бузи же!

– Да отцепись ты наконец!

Радка все же выкрутилась из рук Десси, побежала вперед к опушке леса – и вдруг замерла.

Это был не пожар. Это было пожарище.

В небо вздымалось не меньше дюжины черных столбов. Дурными голосами орали очумевшие кошки. Жалобно мычала и блеяла скотина. А в клубах дыма с веселым гиканьем носились, посверкивая шлемами, всадники.

* * *

Радка обернулась и снова одними глазами спросила: «Что делать?» Десси указала ей на корни поваленной ели. Радка послушно скользнула в ухоронку.

«Соображает все-таки что-то, спасибо Шеламу, соображает!»

Десси подобрала юбку и, прячась за стволами, а где и припадая к земле, стала приближаться к деревне.

Взяла чуть вправо – туда, где лес подходил к самой дороге.

Скользнула в придорожную канаву и поползла на четвереньках по сухой грязи. Знала, что рискует по-глупому, но сейчас ей позарез нужно увидеть герб на щите или вымпел – хоть что-нибудь, что сказало бы, откуда взялись поджигатели.

По счастью, им дела не было до леса и до канав, они сгоняли на площадь деревенский люд.

И Десси увидела все, что ей хотелось.

На алебардах всадников развевались тонкие темно-зеленые лоскуты. Да и вооружение Десси без труда признала и закусила губу от бессильной ярости.

Родовой цвет Кельдингов.

Королевские войска.

* * *

Радка так и сидела за елкой, зажав ладонями рот, и тихонько раскачивалась из стороны в сторону. Десси плюхнулась рядом и принялась растирать затекшие ноги.

– Не бойся, – сказала она сестре. – Это наши.

– Ваши?

– Да нет, наши. Наши общие.

Получился в своем роде шедевр – уложить все грязные ругательства, которые вертелись у нее под языком в два слова: «наши общие».

Ибо Шелам не терпит ругани. Вернее, иногда принимает ее слишком близко к сердцу. И Десси вовсе не улыбалось выпустить орду ублюдков, которых она мысленно поминала, гулять по Королевству. Здесь и без того полно неприятностей.

Одна беда – Радка ничего не поняла. Пришлось объяснять в том же духе: два пристойных слова вместо двадцати двух проклятий.

– Это… королевские солдаты. Они… продули войну. Теперь эти… вояки отступают к столице и жгут все на своем пути. Чтобы чужане не могли здесь кормиться, понимаешь?

– А наши? Отец с мамой?

– Ничего с ними не случится. Сгонят в города, чего-нибудь дадут на прокормление. К осаде будут готовиться.

«Славная девочка, – похвалила себя Десси мысленно, будто норовистую кобылку. – Славная девочка и совсем не кусается, правда?»

Но Радка в мгновенье ока разрушила с таким трудом обретенное спокойствие.

Она встала на ноги, отряхнула юбку и решительно сказала:

– Десс, ты поможешь?

– Это как?

– Что – как? Освободишь наших?

– От кого?

– От солдат. У нас вольная деревня, они права не имеют дома жечь.

– Умница! Ты что, головкой стукнулась? Солдаты в своем праве. Они вашей деревне еще благодеяние оказали – от чужан защитили.

– Все равно, – сказала Радка, глотая слезы, и Десси вдруг явственно услышала голос Оды; та тоже всю жизнь искала справедливости, а находила один пшик. – Чужане – враги, но если эти дома жгут, так они тоже – враги. А если ты из крепости, ты должна нас защищать.

– Еще чего! Знаешь, сколько те же солдаты за мою голову получат?

– Если не поможешь, значит, ты тоже…

– Тоже – кто? Договаривай, коли начала.

– Ты ж сама сказала – в лесу нельзя.

– Тьфу! Чтоб мне в другой раз грибом родиться! У грибов родичей не бывает. Ну что я сделаю, а? Как по-твоему?

– Не знаю, – сказала Радка. – Ты шеламка или я, как по-твоему? Хорошо это, когда людей ровно скотину гоняют?

– Нет, надо же! – Десси топнула ногой. – Вот пристала, как кобель к сучке! Ладно, пошли. Сделать ничего не сделаю, так хоть от обузы избавлюсь. Давай, поторапливайся.

Солнце вдруг погасло. Все вокруг подернулось серой пеленой. С севера наползала туча – неровная, темная, будто грязная нечесаная шерсть.

* * *

Прошло немало времени, прежде чем он научился удерживать в памяти хотя бы несколько мгновений, стал вспоминать, хоть и ненадолго, какие-то слова, чаще простые, ничего не значащие, вроде: дерево, трава, ветер. Другие слова жглись, просто плевались болью, и его разум тут же отскакивал в сторону, вновь прятался в спасительную холодную дымку беспамятства. И вновь единственным, что он осознавал, были щекотная земля и хвоинки под подушечками лап, разноголосый хор запахов, блаженное ощущение, с которым голодный желудок расслаблялся, встречая теплые, истекающие ароматной кровью куски мяса. И даже когда однажды темной ночью память погнала его из надежного лесного укрытия на дорогу, – и тогда он сумел спрятаться внутри своей головы и знать не знал, где был, что делал и почему. Правда, иногда хитрые воспоминания приходили без всяких слов: болью, холодом, огнем. И он плакал ночь напролет, подняв морду к искрящемуся в небе поясу звезд.

Но в первый раз он полностью осознал себя, когда его уши наполнились вдруг непривычным гвалтом. Он лежал в кустах, устроив морду на лапах, переваривал очередную беспечную тетерку. (Потом, уже спустя долгое время, он удивлялся, почему сумел так долго протянуть в лесу, он, такой беспомощный в прежней своей жизни, и понял, как неусыпно и заботливо кто-то хранил его.) Итак, он подремывал, а они гарцевали среди сосен всего в какой-нибудь дюжине шагов от него: молодые, яркие, крикливые, слепые и глухие ко всему вне них. И он вспомнил три слова: «дворяне» и «золотая молодежь». Тот, кто (где? когда? – нет, об этом нельзя думать – больно) произносил эти слова, – произносил их презрительно. Отчего? Что еще тогда было сказано? «Их руками можно делать что угодно, они все равно никогда не догадаются, что сделали». Почему-то сейчас это стало очень важно. Потом он увидел (вернее, понял, что видит) нервных чистокровных коней (они-то прекрасно чуяли, что он близко, и вот-вот готовы были взбеситься), увидел длинные нарядные луки, крапчатые перья на торчащих из колчанов стрелах (его рассудок в сумасшедшей гонке выплевывал из себя все новые забытые слова), длинные кинжалы в дорогих ножнах у пояса. Он вспомнил: «охота» (с этим оказалась почему-то связаны обида и зависть), потом «оружие» (и тут его резануло такой ослепительной болью, что бедный разум вновь бросился наутек, но он, сам не понимая, как и зачем, сумел его удержать).

Потом, много-много дней спустя, он понял, что именно это было самым отважным, самым трудным, самым главным поступком в его жизни. Именно тогда он по-настоящему родился заново. Он, прежний, всегда думал лишь о том, как половчее убежать, спрятаться, затаиться, не выдать себя настоящего никому. Но теперь (сам ли или вновь благодаря чьей-то помощи – на этот вопрос он так и не нашел никогда ответа) дрожащий в кустах беглец сквозь самые немыслимые страх и боль заставил себя понять:

– что когда-то был человеком,

– что когда-нибудь станет им вновь,

– что ему многое нужно сделать,

– что его собственных сил на это не хватит,

– что «их руками можно делать что угодно».

И так же, как случалось уже прежде, когда он без слов, одним лишь отчаянным и безмерным, подстегнутым болью желаньем достучался до неведомого заступника и вырвал себя из темницы, сейчас он снова беззвучно то ли взмолился, то ли повелел: «Отдай мне их! Пусть они будут моими!»

И стало по слову его.

Глава 5

Учитель сказал:

– Итак, Кельдинги всенародно объявили, что молодой Хардинг, наследник престола, одержим, и посадили на трон Королевства Рагнара, которому триста богов Пантеона якобы сами вручили волшебный меч. Буквальное значение ясно: в здешнем Королевстве произошел переворот и смена династии. Но давайте попытаемся найти иной смысл в этих событиях. Что думаешь ты, Ханс?

– А чего тут толковать-то? – пробасил Ханс, по обыкновению не поднимая глаз – только вместо собственных деревянных башмаков он созерцал сегодня зеленую скатерть с золотыми эльфийскими крапинками. – Что тут толковать? Надо всем в лесу, кто хоть немного магичит, собраться, Остров окружить, Магов за бороды похватать, и у них все тогда и выспросить. Я так думаю.

И, скорчив мрачную гримасу помиравшим от беззвучного смеха товарищам, плюхнулся обратно в кресло. Ханс был самым старшим из семи учеников, и Хитрая Наука давалась ему нелегко.

– Зря смеетесь, – поддержал Ханса Учитель. – Весьма основательное решение проблемы. Наверно, так поступил бы на нашем месте Александр Македонский. Только Маги, даже взятые за бороду, могут нам бесстыдно лгать. Поэтому давайте попробуем угадать их мысли. Почему они решили поддержать узурпаторов? Что скажешь, Рози?

Рози подняла светлые ресницы, все еще улыбаясь про себя.

– Мне вот что странно… – начала она и замолчала, словно прислушиваясь к ленивому перезвону поварешек в соседнем зале, где Добрые Хозяева, сонные еще после вчерашнего пира, готовились к сегодняшнему.

Отец Рози был печатником, потому она даже в разговоре всегда подолгу и осторожно подбирала слова.

– Мне странно, что Маги с Острова выступили на стороне Власти Силы и против Власти Колдовства. Это выглядит так, словно они сами не уверены в своем искусстве. А Кельдинги… Если я распорю платье, то, прежде чем надеть его, я должна сшить его заново, другими нитками. Если Стакад Кельдинг рассчитывает обойтись без магии Хардингов, значит, он надеется на Магию Острова. Получается, что Кельдинги и Островитяне попросту водят друг друга за нос.

– Разумно, – кивнул Учитель. – Звучит весьма разумно. Ты хочешь что-то добавить, Ульрих?

– Да. – Единственный темноволосый мальчишка в этой компании поднялся и пристально посмотрел на своих товарищей. – Почему вы ни слова не говорите о настоящем короле? Представьте-ка себя на его месте! Вы знаете, что говорят о нем в столице? Я упросил Добрых Хозяев, и они многое разузнали. Кельдинги посадили его в темницу в одном из храмов Смерти! И, готов спорить, заковали в железо. Я думаю, прежде чем рассуждать тут о том о сем, мы должны…

– Освободить принца! – воскликнул Ханс. – Какой вопрос, дружище? Конечно, мы с тобой!

– Постойте! – крикнула с дальнего конца стола Хильда; две толстых косы то и дело падали ей на грудь, и она в досаде отбрасывала их за спину. – Ульрих, Ханс, вы опять? Я же говорила тебе не раз, что Власть Магии уходит в прошлое. А Стакад пытается управлять Королевством человеческими силами и разумением, не прикасаясь к Мечу Шелама. И другого пути нет! Это наше будущее, и мы не можем закрывать на него глаза!

– Ты-то не можешь, это точно, – парировал Ульрих. – А я, как закрою глаза, сразу вижу парнишку, что сидит в темнице и кричит от боли.

– Хорошо, если тебя не разрубят на кусочки в храме Смерти и ты освободишь своего наследника, чего ты этим добьешься? Смуты в Королевстве? Заставишь воевать друг против друга Магию и человеческий разум? Прошлое и будущее? Тогда чем ты лучше Островных Магов?

– «Ах, ну почему наши дела так унылы?» – пробормотал Учитель себе под нос то ли печально, то ли насмешливо.

За стеной кто-то из эльфийских поваров забарабанил половником по кастрюле, требуя тишины. С тех пор как в гости в Холм явился Учитель со своей пестрой компанией, жизнь здесь стала гораздо суматошней, чем прежде. Вот и сейчас перепуганный громкими голосами паук-фонарщик бегал по стене. Полый кристалл горного хрусталя со свечой внутри покачивался на его спине, пятно света то блуждало по потолку, оплетенному корнями, то по разгоряченным лицам ребят. Только вот лица Учителя эльфийский свет никак не мог поймать. Приходилось довольствоваться пестрой шапочкой и смуглыми ладонями. Наконец Учитель постучал пальцем по столу.

– Хватит, полководцы мои. Довольно. Я уже понял, что вы умеете судить о делах людей. Но почему никто не попытался посмотреть на эту историю глазами Шелама? Если верить Ульриху, а у нас пока нет причин сомневаться в его словах, принца Кольскега не убили. Его остригли и поместили в темницу. В подземную темницу. Не так ли, Ульрих?

Защитник свободы кивнул.

– А теперь подумаем, почему Кельдинги поступили именно так? Никаких разумных причин я не могу придумать. Свергнутых королей убивают немедленно, причем лучше истребить и всю семью. Так безопаснее. Тогда почему Кельдинги нарушают все правила? Вам не кажется, что перед нами ритуал?

– Похороны? – спросила Рози осторожно.

– Ага, мне так тоже кажется. Только хоронят живого. Что это?

– Обряд посвящения, – ответили ребята хором.

– А почему Кельдинги совершили этот обряд над Кольдскегом?

– Если бы они убили наследника, то мертвец не дал бы им покоя, – сказала задумчиво Хильда. – Но если они отправят его живым за Меч Шелама, он будет бессилен и в том, и в этом мире.

– Хорошая мысль. А еще?

– А еще они надеются, что по закону Шелама взамен Кольскега из-за Меча придет его двойник. Двойник с огромной магической силой, но беспомощный в этом мире. И Кельдинги с Островными Магами смогут им управлять, – продолжил Ульрих.

– Но ведь Кольскег – оборотень, он носит своего двойника-волка в себе, – возразила Рози. – Значит, из-за Меча придет кто-то другой? Так? – Она повернулась к Учителю.

Ответить он не успел.

Стены Холма вдруг задрожали, заскрипели потревоженные деревья. В кухне разом взвыли зеленые эльфийские псы.

Потом один из склонов натужно охнув, раздался в стороны. Через все залы полетел жгучий солнечный свет, а вслед за ним в проем стали прыгать воины в звериных шкурах.

Заспанные Добрые Хозяева повыскакивали из своих комнат – кто с мечом, кто просто с длинным кнутом – и ринулись на незваных гостей.

Дети по знаку Учителя попрятались под стол. Учитель, ругаясь вполголоса, рылся в своей дорожной сумке.

Несколько эльфов, встретившись с клинками захватчиков, упали, пачкая пол и стены голубой кровью. Остальные отступали к огромному очагу посреди пиршественного зала, в котором, поджаривая оленью ногу, весело полыхало белое пламя. Звездные эльфийские мечи плавились и изгибались под лучами солнца.

– У них живое железо! Оно убивает! – крикнул кто-то. – Вверх! Все вверх!

Эльфы, уворачиваясь от смертоносных мечей, прыгали в очаг и вылетали по трубе из Холма. Полуденное солнце, разумеется, лишало их прежнего облика, но тени их могли уйти за Меч Шелама и вернуться потом в старом или новом обличье. Тогда как живое железо лишало их не только жизни, но и памяти о Законах Шелама, и превращало их просто в ветер, дождь или в росу на траве.

– Спасайся, Дудочник! – кричали те, кому удалось взлететь. – Убегай, Дудочник! Встретимся на той стороне!

Учитель наконец выудил со дна сумки кожаный мешочек, из мешочка – серебряную монету и бросил ее в стену, сказав:

– Возьми плату, пропусти нас!

Стена послушно разошлась, открывая темный тоннель. Ребята стали поспешно выбираться из-под стола. Учитель подхватил под мышки Рози, запутавшуюся в стульях, вытащил на середину зала и приказал:

– Ребята, быстро, без разговоров уходим! Друг друга не ждать. Встретимся на той стороне.

Ученики, привыкшие к подобным путешествиям, подчинились. Они позволили себе лишь оглянуться на пороге тоннеля, но Учитель нетерпеливо стукнул кулаком по столу, и дети безропотно исчезли во мраке.

Захватчики прорвались сквозь редеющий заслон эльфов и бросились в следующий зал. Туда, где еще недавно Учитель с детьми беседовали о судьбах Королевства.

Учитель с мечом наперевес поджидал вояк у входа в тоннель. Странный это был меч – не железный, а каменный, обшитый по лезвию обсидиановыми пластинами. Но у нападавших не было ни малейшего желания, да, впрочем, и времени, чтобы его рассматривать. Фехтовал Дудочник хорошо, но и самый искусный боец на его месте смог бы только потянуть время. Он остался в Холме один против всех, а лаз за его спиной медленно смыкался.

Глава 6

Они бежали через лес, и Десси гадала: с кем наперегонки – с солдатами или с дождем? Радка, разумеется, то и дело поскальзывалась, оступалась, но ныть не смела и только тихо ойкала, когда Десси резко дергала ее за руку, удерживая от очередного падения.

Шеламка сыта была деревенской жизнью выше горла. Разогнать сейчас солдат. Сунуть Радку на руки матери и отчиму, и – поминай, как звали. Лучше, право слово, в лесу куковать.

Дождь поспел первым. Весело забарабанил по их спинам, намочил головы, рубахи и юбки; потом тучу разорвало ветром, в просвет глянуло солнце, заиграло в каждой капле, на листьях. На траве рассыпало тысячи тысяч маленьких радуг. Только бежать стало еще труднее: корни, хвоя, подлесок и даже собственные башмаки – все превратилось в ловушки. Все готово сбить с ног, хлестнуть по лицу, обдать пригоршней холодной воды.

И все же Десси была достаточно зла для того, чтоб они успели.

Дождь зарядил вновь, побежал по земле ручьями. Когда женщина и девочка выползли на пригорок, то увидели внизу змеящуюся дорогу и выныривающий из-за поворота насквозь промокший отряд.

Десси быстро сосчитала всадников. Десяток. Все правильно. На одну деревню больше и не нужно.

Ладно, посмотрим, что они с Радкой могут сделать против десятка королевских конников. Кое-что могут, если взяться за дело со всей серьезностью.

На вершине пригорка красовалась пирамида серых камней. Ради нее-то и тащила Десси Радку через весь лес. Сложена пирамида кое-как, на живую нитку, и чтобы порушить ее, достаточно хорошего толчка.

Правда, этот подарок люди из крепости готовили для чужан – ну да что теперь!

– Радка, навались!

Они прижались спинами к холодным камням. Уперлись каблуками в мокрую скользкую землю.

– Ну, разом!

Камни с грохотом покатились вниз, на дорогу, под ноги людям и под копыта лошадям. Конные и пешие в испуге отпрянули.

Десси не стала ожидать продолжения и потащила Радку назад, в лес.

Нырнула в густой ольшаник, повалилась на землю, покрепче прижала к себе Радку.

Как она и рассчитывала, всадники выждали немного и, не услышав больше ни звука, поскакали на разведку.

Когда из засады стреляют – это страшно. Когда швыряются камнями – это оскорбительно.

Десси надеялась отвлечь четверых, а то и пятерых из отряда. А те, кто останется на дороге, ни о чем, кроме опасности из леса, думать не смогут. Да еще и дождь. Если кто-то из пленников собрался бежать – лучшего момента не придумаешь.

Стук копыт, скрип седел, ругань. Радка снова впилась от ужаса зубами в Дессину ладонь. «Если вздумает зареветь, так я ей и нос заткну», – решила шеламка. Но обошлось. Конники покрутились на пригорке, никого не увидели, а в лес сунуться побоялись.

Когда все стихло, сестры выползли из убежища, поднялись к разваленной пирамиде и глянули на дорогу. Люди так и брели сквозь дождь, а всадники погоняли их древками алебард.

А в лесу было тихо. Не трещали предательски сучья, не чавкала земля, не хлопали по мокрой одежде листья. Никто не убегал. Не прятался. Вольная деревня вся разом решила, что чужане и Шелам страшней неволи.

– Ну что, довольна? – спросила Десси. – Я все сделала, как ты просила. Теперь слезай на дорогу и дуй до Купели. Ворота они до вечера не закроют, а если и закроют – все равно в стене лазов хоть отбавляй. Разыщешь там мать с Мартом.

– А ты что ж, не со мной?

– Я к городу близко не подойду. Очень мне охота раньше времени вокруг столба летать учиться!

– Никуда я не пойду одна, – буркнула Радка, села на мокрую траву и наконец разревелась.

Глава 7

Дождь снова утих.

Десси увела сестру дальше от дороги, забралась в ельник, наломала мертвых сухих веток, развела костер. (Без ножа и кремня она в лес не совалась.)

Скинули одежду, развесили над огнем. Сами побегали вокруг костра, согрелись. (Посулил отчим падчерице, что она будет голышом плясать – вот и сбылось.)

Радка помалкивала и покорно все исполняла. Впрочем, Десси убедилась уже, что младшая сестрица – тот еще тетерев: сидит себе тихонько, а потом как порх!

Обсушились немного и вернулись в деревню. Пожар залило, и теперь над пепелищем поднимался только светлый пар.

Десси оставила Радку горевать у обгорелого сруба родной избы, а сама пошла мародерствовать по погребам. Все, спасибо Шеламу, прогореть не успело.

Набила две корзины всякой снеди: мясо копченое, хлеб, грибы опять же, нашла целый, не треснувший даже горшок.

Радка, обнаружив, что козочек не пожгли, а также забрали в город, несколько утешилась.

Десси вручила ей корзину и велела:

– Пошли.

– Куда ж мы теперь? – вяло поинтересовалась Радка.

Десси усмехнулась:

– В лес, куда же еще?! Заберемся в безопасное место, поедим, отдохнем. Подумаем, где ночевать. А потом видно будет.

Радка пожала плечами и покорно побрела вслед за шеламкой.

* * *

«Безопасным местом» Десси сочла Вью – лесную речку. Деревья ближе к реке редели, и вдоль воды тянулись пологие холмы, заросшие душистым разнотравьем.

«Молоко, верно, отсюда хорошее, жирное», – подумала Радка и снова чуть не заплакала – до того тоскливо стало. Где то молоко?!

Да и больно тихо тут было. Не по-хорошему тихо. Не трещали кузнечики, не поднимались с воды птицы. Даже ястреба кружили ближе к опушке леса, старались не подлетать к реке.

Десси, однако, ничего не опасаясь, вновь развела огонь, зачерпнула воды, соорудила похлебку. Остудила немного. Поели, прихлебывая по очереди из горшка. Мясо Десси поделила на три части, одну бросила через левое плечо в траву.

От еды Радку разморило, она стала задремывать. Десси вытерла руки листом мать-и-мачехи, села, обняв коленки, и призадумалась. Ее бы воля, она прямо здесь и осталась бы ночевать. Как говорится, под шапкой. Место тут тихое, спокойное. Сделать сейчас нодью, небольшую – только чтоб от комаров защититься, – и славно! Ночи еще не холодные. Так ведь сестрица! Напугается, не захочет под звездами спать.

Можно, конечно, в охотничью избушку уйти. До темноты дойдем. Так ведь это надо у хозяев лесных на постой проситься – опять же Радку пугать!

Так ничего и не надумав, Десси досадливо тряхнула головой и встала. Радка немедленно проснулась:

– Ты куда?

– Вернусь скоро.

– Когда скоро?

– Ох, будет мне нынче покой?!

– Куда ты?!

– Ну пошли вместе, горе мое.

* * *

Соседний холм венчало кольцо серых обтесанных камней. Внутри кольца земля просела, будто туда ступил великан. Чуть ниже, на склоне, еще один ряд камней окружал неглубокую, заросшую травой впадину. Радка настороженно зыркала по сторонам.

– Здесь что прежде было? – спросила она.

– Хутор какой-то… – отозвалась Десси. – Вот здесь – дома остатки, тут вроде погреб, на том холме, видишь, ступенями, – огород.

– А почему отсюда люди ушли?

– А я знаю? Только теперь тут – Дом Голосов. Место такое, откуда весь лес слышен. Вот я и хочу узнать, где что творится. Ты наверху посидишь или голоса слушать будешь?

– Буду, – храбро сказала Радка.

– Ладно, тогда спускайся вниз и ложись.

– Глаза надо закрыть?

– Рот закрой. А с глазами делай, что хочешь.

И Десси растянулась на траве, глядя в золотое закатное небо. Рядом примостилась Радка.

Поначалу Радка не слышала ничего – только ветер гудел в траве. Потом различила, как, тихонько причмокивая, лижет берег река. Потом лес, потревоженный вечерним ветром: протяжный хвойный гул, разноголосая болтовня листьев, перестук сбитых наземь дождевых капель, скрип поваленной сосны – она уже не первый год все не могла умереть, падала, цеплялась за своих соседок и кричала в ужасе всякий раз, когда ветер пытался подправить дело – уложить ее на мох, в дурманную и беспамятную болотную сырость.

Потом холм обступили иные звуки: испуганный свист маленьких крыльев, шорох беличьих коготков, сосредоточенное пыхтение крота, шелест иголок под муравьиными лапами.

А потом до холма добрался, дополз хриплый сбивчивый голос флейты. Вовсе странный и неуместный в лесу, он взвизгивал, прерывался, но вновь упрямо начинал выговаривать все те же ноты, но так и не мог довести мелодию до конца.

Десси нахмурилась, потерла лоб, потом тихонько запела:

Любви хорош один глоток,

Не стоит пить до дна.

У песни тысячи дорог,

Мелодия – одна.

И Радка изумилась: песня была, несомненно, та самая, но сейчас слова говорили об одном, а музыка – совсем о другом.

Десси меж тем вскочила на ноги и велела:

– Собирайся.

– А что случилось?

– Там разберемся. Похоже, один… хм-м… человек влип в очень скверную историю и зовет на помощь.

– Нас?

– Кого придется. Пошли, посмотрим, что там стряслось. Чтоб Дудочник помощи запросил… Н-да, дожили!

Глава 8

Десси торопилась – ей вовсе не хотелось бегать по лесу в темноте. Радка плелась сзади. Теперь они уходили от поймы реки, то и дело огибая болотца с торчащими из желтой травы мертвыми остовами берез, шагали по кочкам, раздвигая сухую осоку, пробирались сквозь заросли ольховника. Радка глотала слезы. Хоть им и не встретилось пока ни одно чудище, лес все равно был ужасен – безликий, безымянный, пустой. Он заманивал, заводил их все глубже, и Радка уже не верила, что когда-нибудь выберется отсюда.

Десси, как и полагается ведьме, почуяла ее страх и спросила, не оборачиваясь:

– Ну что, хочешь в город?

– Угу.

– Вот, давно бы так-то. Ладно, теперь жди до завтра. Утром выведу на дорогу.

Радка не знала, верить сестре или нет.

* * *

Солнечный свет оставался лишь на вершинах деревьев, когда Десси с Радкой добрались до четырех стоящих в густом ельнике невысоких холмов. Потом ночь выплеснулась из-под корней, затопила лес, и ближний холм беззвучно прорезала широкая черная трещина, а Радка вновь услышала невнятный голос флейты. На звук они и пошли. У самого входа в холм Десси сняла с пояса нож и воткнула лезвием в землю, после чего не колеблясь нырнула в черный проем. Радка – за ней.

– Ты пауков не боишься? – спросила вдруг Десси.

– Нет, а что?

– Сыклюк.

– Что?

Забрезжил голубоватый свет, и Радка отчаянно взвизгнула. Пауков она действительно не боялась. Пауков, а не восьминогих тварей размером с ладонь, с синими фонариками на спине.

Впрочем, страх мгновенно прошел – слишком удивительным было все вокруг: зеленые занавеси, расшитые мерцающими золотыми крапинками; ковры с диковинными цветами, игрушечные тарелочки, кубки; медные котелки, в беспорядке разбросанные по полу; маленькие, сплошь покрытые резьбой скамейки и кресла; тонкие, как паутинка, разноцветные плащи, втоптанные в пол. И повсюду – какие-то синие лужицы, будто крошечные озерца.

– Н-да, дожили, – вздохнула Десси. – Это что ж получается, кто-то на холм напал и всех Добрых Хозяев перебил? Хоть глазам своим не верь!

* * *

Во втором зале они нашли тот же разгром. Только стол и переломанные скамьи побольше – обычных человеческих размеров. От дверей к стене тянулась неровная бурая полоса. Десси опустилась на корточки, заглянула под стол. Ничего. Но тут Радка снова «порхнула»: взвизгнула, отпрыгнула назад, едва не уронив сестрицу лицом на пол.

– Сдурела? – грозно спросила Десси.

– Там…

Одна из занавесей внизу, у самого пола, едва заметно шевелилась.

Десси раскидала поломанную мебель. Отдернула зеленый шелк.

За занавесью в темной луже лежал человек. Десси перевернула его на спину. Он упал мягко, как тряпичная кукла.

– Доигрался Дудочник, – сказала Десси мрачно.

Радка подошла поближе. Сперва ей показалось, что раненый – ее однолеток. По росту, по сложению выходило так. Потом увидела, что руки у него старые, жилистые, кожа вся в складках. С левой ладони скатилась и застучала по полу маленькая черная дудка. От куртки и рубахи остались кровавые лохмотья, живот был располосован накрест, и от раны пахло как от давно нечищеного коровника.

– Ох, задница шеламская, и давно ты тут лежишь? – проворчала Десси.

И словно в ответ на ее слова раненый сощурился и медленно открыл глаза. И тут Радке вовсе стало тошно от страха. Глаза желтые, звериные.

– Же-е-ен-щи-на, – выдохнул он с усилием, но лицо даже не перекосилось. – Тебя… только… не… хватало… Найди… мужчин… кого… нибудь… Пусть… добьют…

– Обождешь, – сердито ответила Десси. – Добить я тебя сама добью. Если надо будет. Обожди пока. Ты всерьез решил уйти, Дудочник?

– Отступи… – попросил раненый. – На… шаг… отступи… Лица… не… вижу.

– Дионисия я. Ведьма из Гертова Городка. Посмертница Клаймова. Не помнишь, небось?

– А… Рыжая… привет. Ты… то… здесь… что?

– Обожди, – повторила Десси. – Не морочь голову. Ты мне вот что скажи: ты умирать сейчас хочешь или на потом отложишь?

– Нет… если… можешь… сейчас… не… хочу. У… меня… опять… сорвалось… все.

– Ладно, лежи тихонько. – Десси обернулась к Радке: – А крови ты не боишься?

– Нет… не очень.

– Ладно. Тогда возьми у этих бегунков фонарь и посвети мне. А то они больно мельтешат.

Радка с опаской шагнула к пауку, но тот покорно замер и позволил снять со спины фонарик. Радка вернулась к Десси. На живот Дудочника она по-прежнему пыталась не смотреть.

Десси сжала правую руку в кулак, потом раскрыла, и на ее ладони заплясал язычок бурого пламени. Десси подула на него, покрутила между пальцев, скатала в шарик.

Потом сняла пояс, протянула Дудочнику и велела:

– Закуси-ка. Сам знаешь, сейчас и тебе больно будет.

И, крепко зажав коленями его ноги, пустила шарик гулять по вспоротому животу.

Сразу же запахло свежей кровью. Будто в давно нечищеном коровнике резали поросенка.

Дудочник помянул недоученных костоправов и каких-то еще врачей-убийц и кровавых маньячек.

Десси и бровью не повела – так и катала шарик по животу, что-то напевая под нос. Радка сунулась послушать заклинание, – любопытно ведь! – но услыхала только старую-престарую песенку про пьяного мельника:

Он с третьего раза в ворота попал,

В ворота попал.

И долго в конюшне хомут целовал,

Хомут целовал.

Там, где прошелся шарик, сами собой отваливались присохшие кровавые струпья, кожа розовела. Набухала, на краях ран выступала кровавая роса, а сами края тянулись друг к другу, как губы влюбленных.

Десси задула огненный шарик, вытерла краем занавеси пот со лба Дудочника, полюбовалась на дело рук своих и вздохнула:

– Ох, придется ведь на тебя нижнюю юбку изводить.

Разорвала юбку на полосы, перевязала Дудочников живот и разрешила наконец Радке опустить фонарь.

– Ночевали вы где? – спросила она у Дудочника.

Тот указал на одну из дверей. За нею обнаружилась спальня – семь грубых, на скорую руку сколоченных топчанов. За занавеской – восьмой.

– Сойдет, – кивнула Десси и велела Радке: – Сдирай со стен ковры. Грабить так грабить.

Из ковров и занавесей они соорудили на двух топчанах какое-то подобие постели. Перетащили туда Дудочника.

– А ты не больно худой, – заметила Десси. – Есть в чем душе держаться.

– Мы тоже тут ночевать будем? – спросила Радка.

– Может быть. Только… можно и получше место поискать. Пошли-ка!

И, не слушая возражений, Десси потащила сестру вглубь холма.

Они изрядно поплутали по темным залам и галереям, пока не остановились перед высокой дверью, покрытой серебряными узорами. Эта дверь тоже вела в спальню – но в какую! Высокий сводчатый потолок, мохнатые ковры, в которых тонули ноги, лампы, вспыхнувшие золотистым светом, едва гостьи переступили порог. И огромное, размером со все восемь топчанов, ложе посреди спальни. На зеленом с золотыми крапинками пологе вышиты две серебряные короны.

– Ну, вот видишь! – сказала Десси удовлетворенно. – Будем спать на королевской постели. Однако у этих малюток губа была не дура. Они тут, видно, по ночам в прятки играли.

Постель оказалась мягкой как пух и теплой, как протопленная печка, атласные подушки – воздушны, одеяла – невесомы. Радка снопом повалилась во все это великолепие, прижалась к сестрицыному боку и мгновенно уснула.

Но на самом краю сна все же успела спросить:

– Десс, а Дудочник – кто?

– Он тебе сам расскажет, – пообещала сестра. – Он любит с детьми болтать, обожает просто.

* * *

Десси полежала, прислушиваясь к мирному Радкиному сопению, потом выскользнула из-под одеяла, позвала паука-фонарщика и вновь отправилась бродить по подземным коридорам. Прежде всего поднялась наверх и вытащила нож, иначе холм не закрылся бы на рассвете, затем спустилась на кухню. Эльфийский дворец она знала не слишком хорошо, но полагала, что винные погреба должны быть внизу, недалеко от кухни и пиршественного зала.

Так оно и оказалось. Десси обследовала полдюжины бочонков, выбрала самое темное пиво, нацедила ковшик, привалилась к бочке спиной и стала неторопливо и со вкусом размышлять о том, эль ли назвали в честь эльфов или эльфов – в честь эля.

Слишком о многом не хотелось думать.

Кому, например, – и, ради чрева шеламского, зачем? – стукнуло в голову напасть на Добрых Хозяев?

Кому невдомек, что эльфийские украшения тают в солнечных лучах?

Кто смог открыть холм снаружи до захода солнца?

Кто мог справиться с эльфийским волшебством?

Кто смог выпустить кишки из Дудочника?

Но это еще не самые пакостные вопросы.

Куда девать любезную сестрицу?

Куда деваться самой, когда сюда притопают чужане?

Но и это еще не самые пакостные вопросы.

Хуже всего такой: как не вспоминать о прошлом лете?

О том, как Клайм качал ее на коленях, щекотал то за ушком, то по горлышку, то еще где, так что она повизгивала от удовольствия, и мурлыкал всякую ерунду, вроде:

Кот на печку лезет,

Шпагу вынимает.

Покажу кувшину,

Как сметану прятать!

Вот и допелись, и досмеялись – колдуны безмозглые!

Десси заметила, что ковшик опустел, и нацедила еще один. Она надеялась, что после третьего или четвертого сможет заснуть.

Глава 9

Всю ночь Радка хоронила Дудочника. Тело его все время росло, безобразно раздувалось, взрывало изнутри могилу и бесстыдно выпирало на свет. И снова они с Десси забрасывали его землей и камнями.

Десси вернулась в королевскую спальню за полночь, а к утру ее догнало пивное похмелье (мерзкая штука, с этим многие согласятся).

Словом, к утру вся троица – мрачная и взъерошенная – собралась в бывшем пиршественном зале.

Да-да, именно вся троица. Ибо Дудочник, вопреки Радкиным сновидениям, был не только жив, но, похоже, невредим и здрав.

Когда сестры спустились вниз (немало времени проведя в королевином будуаре за разгадыванием секретов разных магических зеркал), Дудочник украшал стол веточками мелиссы. На столе уже красовались нарезанный крупными ломтями окорок, козий сыр («Молоко по ночам сцеживали, ворюги», – решила Радка), лепешки, патока и пиво («бр-р…»).

Заметив, как сморщилась Десси, Дудочник кивнул понимающе и подвинул ей кувшин с перебродившим березовым соком. Словом, был он необычно подвижен и услужлив для человека, которому вчера распороли живот. А потому Радка поглядывала на него недоверчиво и неодобрительно.

Какое-то время ели молча. Потом Дудочник отложил кусок лепешки, посмотрел внимательно на своих спасительниц и спросил:

– Ну что, Рыжая, карты открывать будем?

– Думаешь, тебе в них смотреть захочется? – отозвалась Десси. – Вот гляди: шеламцы вне закона, Рагнар продул войну, здесь вот-вот будут чужане, я осталась без крыши над головой и с дитем на руках. А у тебя погуще? Кстати, кто это тебя вчера?

– Знал бы, сам бы тому мерзавцу ноги выдернул! – печально отозвался Дудочник. – Под вечер налетел отряд, вспороли неизвестно как холм, ну и меня заодно, перебили дюжину здешних.

– Если по оружию смотреть – кто?

– Не чужане. Скорей, из Королевства. Разумеется, без знаков на одежде. Но с мечами из живого железа.

– Ну не знаю. Если не чужане, – тогда совсем не знаю.

– Главное – я ребят потерял. Обидно, хоть плачь. Год целый с ними возился, языку здешнему учил. Они только-только Хитрую Науку начали понимать… А теперь все прахом.

– Ты где их набрал-то, детолов?

– Далеко. Так далеко, что ты лучше даже не спрашивай. Одно утешение – отправил их вчера туда же. Причем, оцени – вслепую, второпях Дорогу открывал, но ошибся едва ли на два-три дневных перехода. Так что они там не пропадут.

– А ты что же?

– А у меня пас, как и у тебя.

– Это как?

– Пшик. Там уже наверняка время сместилось. А искать ребят – так с меня там с живого кожу снимут. Пока я команду набирал, успел наследить изрядно. Словом, два паса – в прикупе чудеса. А на прикупе как всегда – Шелам.

– Чего?

– Поговорка такая. Ладно, а ты что делать надумала, Рыжая?

– Красавицу вот эту на дорогу к Купели вывести. – Она обернулась к Радке. – Пойдешь? Или новая вожжа под хвост попала?

– Пойду, – тихо ответила Радка.

– Вот и умница. Ну а потом – я о Сломанном Клыке думала.

– О чем? Верней, о чьем?

– Ну ты сер, братец Дудочник. Сер, как королевские штаны. Это маркграфов Луней вотчина. Сломанный Клык – почитай, самый большой замок в приграничье. В крепостях его еще Луневым Гнездом зовут.

– Ты ж говоришь, ты вне закона.

– Так Луни же – выкупные маркграфы. Они свою землю у короля откупили в полное владенье за то, что границу держат. Теперь они в своей марке и судьи, и законники, и казначеи. А шеламцу за услуги немало платят. Особенно когда война.

– Меня с собой возьмешь?

Десси задумалась.

– Возьму. Если Рыжей звать не будешь. Я не корова и не кошка.

– Идет. Только ты меня тоже Дудочником не зови. Зачем народ пугать?

– И как же вас, Ваше Свистейшество, величать?

– Ну хоть Карлом.

– Карлом?

– Это с той земли имя. Ну, откуда я ребят привел. Значит что-то вроде: «Эй, парень!»

– Ладно, договорились.

* * *

И снова Шелам их обхитрил.

В полдень вся троица лежала в зарослях папоротника на поросшем молодыми соснами холме и шагах в двадцати от дороги на Купель. А по дороге важно пылили войска чужан. Плыли на плечах пехотинцев страшные, длиной в четыре локтя, копья – те, что здорово умели копаться в лошадиных животах. Разрезали воздух узкие боевые косы – любительницы конских и человеческих поджилок. Тряслись по обочинам дороги конные лучники. В арьергарде степенно покачивались прекрасные и благородные братья кос – боевые топоры. Десс казалось, что она видит багровое свечение от тайных знаков, нанесенных на лезвия. Таких топоров в чужанских горах набралось бы, наверное, не больше двух-трех сотен. Звались они чудно – Дети Ласточки; верно, оттого, что лезвия напоминали птичьи крылья. Детьми Ласточки чужане называли и хозяев топоров, не делая большого различия между оружием и человеком. Здесь, на дороге, оказались всего двое Сыновей Ласточки – судя по яркому тиснению на куртках, из мелких родов. Но не прославленные лезвия были главным сокровищем отряда. Меж рядов конных и пеших воинов катились три длинных открытых повозки, на которых возлежали стволы огромных сосен.

Запахи смолы, заношенной кожи, конского и человеческого пота ударили в ноздри троим путникам, и Десси не понадобилось даже закрывать глаза, чтоб увидеть осажденную Купель: стайки горящих стрел в воздухе, жалобно поскрипывающие суставами старушки баллисты на городских стенах (их после почти десятилетнего заключения в подвалах вытащили погреться на солнышке), веселые, шумные, будто плясуны на ярмарке, войска чужан и вырастающие в стороне от города скелеты осадных башен. Чужане хотят ломать стены. Им нужно дерево и кожи. Эти дни станут черными для всех не поспевших спрятаться в городе буренок и бяшек. А Радку некуда девать. Опоздали, опоздали, опоздали.

Они отползли обратно в лес. Десси приготовилась к новым рыданьям сестрицы и шпилькам Дудочника, но почему-то пронесло. Радка только спросила, глядя куда-то мимо:

– Ну и что теперь, в Гнездо твое это пойдем?

– Угу, – ответила Десси. – Потопали.

А про себя подумала: «Коли такие дела пошли, что же нас в Гнезде-то ждет?»

Всю дорогу гадала, но, разумеется, не догадалась.

Хоть и навидалась за последние дни всего, но такое даже на ум прийти не могло.

И когда вечером они выбрались на берег речки Павы и увидели вдали громаду замка, не Радка, не Дудочник, а именно Десси уронила мешок на землю и застыла с разинутым ртом.

– Нет, чрево шеламское, надо же, – пробормотала она, – это надо же… У нас война в самом соку, а Луни вздумали замок красить!

В лучах заходящего солнца башни и стены Лунева Гнезда сверкали ослепительной снежной белизной.

Глава 10

Голос был тихий, убаюкивающий – …Это все в прошлую зиму сталось. Ну как снег лег. В Гнезде тогда только старый Лунь жил с женой да брат его вдовый. Ну, прислуга, конечно, приживалы, Луниха до них больно добрая была, ну, солдаты. Эти, правда, больше по деревням квартировали – замок-то невелик, а они свои, тутошние были, можно сказать, у отца с матерью на глазах…

Десси с Радкой сидели в зыбком печном тепле и слушали Агну (по-здешнему – Гнешку), которая суетилась у чела печи с ухватом, торопилась накормить новых постояльцев. В печке поднимались пироги, важно пыхтел горшок с молоком.

В Павинку, деревню у подножья Лунева Гнезда, они пришли вчера уже в сумерках. Деревенские вначале глядели недобро, хотя видели перед собой только двух девиц (Дудочник от них отстал, сказал, что в избу не пойдет, спрячется где-нибудь на конюшне или в баньке.) Но едва Десси назвалась шеламкой, все разом заулыбались, заворковали над бедными девоньками и быстро определили их к Гнешке, здешней повитухе, на постой. Нынче с утра Гнешка тоже старалась во всю, чтоб угодить гостьям.

Павинку (об этом Десси спросила еще вечером) чужане миновали. Мимо Лунева Гнезда ни одна большая дорога не шла. Только дня два назад мальчишки видели с деревьев каких-то всадников почти у самого горизонта. «Вы что ж, дозоров теперь не ставите?» – спросила на это Десси. «Какие там дозоры? – ответили ей. – Замок повымер весь».

В другое время Радка поудивлялась бы: больно непохоже было на родную деревню. Вроде рядом живут, только узкий рукав леса и лежит меж ними, но там, на родине, шеламцы – страшные нелюди, а здесь дороже братьев и сестриц родных. Но то в другое время. А сейчас она просто и бездумно радовалась всему, что видела и слышала: белому горячему телу печки, сладкому запаху сохнущих на печи яблок, знакомому дзеньканью ухвата о горшки, жилистым смуглым рукам Агнеты, ее старенькой темной юбке и фартуку с разводами сажи (верно, трубу недавно чистила). «Я уж и свидеться не чаяла», – думала Радка. Ей казалось, она так и помрет посреди болот, буераков да мертвых немых деревьев. О родителях, о козочках, о страшных чужанах – нелюдях вспоминать просто не хотелось.

А вот Десси слушала. Так же ни слова не говоря, головой не двинув, вбирала в себя Гнешкины слова и, казалось Радке, что-то такое в своей голове с ними делала.

– Так вот, помню, как-то спозаранок ко мне Атка прибежала. Она в замке кухарила тогда. Не одна она, конечно, да речь не о том. Она, дура, квашонку с утра притворила, в курятник сунулась – а яйка ни одного нет. Она – ко мне бегом. Тетушка, выручи. Стряпухи больно боялась. Стряпуха у них, правда, крутенька была. Но баба хорошая, справная, серьезная. Ладной ей за Меч дороги… Ну вот, прибежала ко мне Атка, а морозы тогда с утра злющие стояли, у нее аж сопли все под носом замерзли. Ну, дала я ей яиц пяток, у меня тогда курочки справно неслись. Прихожу обратно в избу. А она сидит вот тут же, где вы, у печки, и качается вся, так ее кашлем разбирает. Я, понятно, ей говорить стала: что ж ты делаешь, застудилась, смотри, вся застудилась, по морозу-то с разинутым ртом не бегай, а она только головой мотает, на крыльцо выскочила и харкать начала, ровно как ее кто-то наизнанку хочет вывернуть.

– Кровью? – спросила Десси.

Гнешка покачала головой:

– Не, не кровью. Кровью-то они потом харкали. Ну, потом отошло, отдышалась, яйки взяла да и назад побежала. Стряпухи больно боялась. А я пошла снег смести, где она харкала-то. Глянула – а там ровно паутинка белая. И будто даже шевелится. Ну я и поняла, что дело худо… Только я сперва думала, это Атку кто испортил. Она девка шустрая была – может, у кого залетку отбила. А потом слышно стало, почитай все в замке кашляют. И помирать стали люди. Атка скоренько после того представилась. А из господ первой Луниха умерла. В самый ледоход. И главное – чтоб в деревне хоть кто-нибудь заболел. Ну, кашляли, вестимо, кашляли. У Лины вон из соседней избы младенчик от горячки помер. Но это ж другое совсем! А из замка стал народ разбегаться. Стыдно было им, конечно. Опять же, у своих всех на виду. Но бежали. Жить-то хочется! А стал снег сходить, так увидели все, что замок с-под низу такая же белая паутина оплетает. Ну, тут уж до всех дошло, что на весь замок порча наведена. Колдуна тогда своего в замке не было. Он еще осенью в лесу сгинул…

Десси вздрогнула.

– Ну Лунь старый и поехал куда-то далече – колдуна добывать. Привез. Тот походил вокруг, повынюхивал и говорит: «Тот, кто на вас порчу навел, сильный больно колдун. На смерть, – говорит, – его заколдовать не могу. На смех только». – «Это как?» – спрашивает старый Лунь. «Так, – говорит, – что будет его смехом колотить, пока заклятье свое не снимет». – «Ладно, – говорит Лунь, – колдуй только покрепче, а в цене не обижу». Его самого тогда уже белая паутина изнутри ела. Ну, я сама не видела, но сказывали, сделал колдун глиняную фигуру, залепил в нее клочок той паутины и стал на огне жечь.

– Болван, – пробормотала Десси себе под нос и, чуть погодя, добавила: – Бедняжка.

– Сказывали, как начал он фигуру палить, в замке ровно застонало что-то, а другие говорили, будто ребенок заплакал. Ну, колдун фигуру обжег, а что осталось, в суму к себе спрятал. «Завтра, – говорит, – искать поедем. Кого в эту ночь злые корчи схватили, тот и виноват во всем». Ну и улеглись спать. Только ночью вдруг колдун как закричит: «Ой, глаза! Ой, глаза мои!» Выбегает из комнаты – все лицо в крови. Люди глянули – а глаз то и нет, ровно вырвал кто. Ну, замок весь обыскали, только без толку, конечно… С тех пор все и кончилось. Лунь старый вскорости помер, брат его тоже. Кто еще жив был – все из замка расползлись по домам умирать. А паутина эта проклятущая в семь рядов уже замок затянула. Будто кокон какой. Говорят, из него по осени огненный змей выведется да все пожжет. Ну, врут, может…

– Ясно, – сказала Десси. – А вот если вдруг я это заклятье с замка сниму, позволите мне с сестрой у вас нахлебниками перезимовать?

– Да зачем тебе, девонька? Нешто я так не пущу? Живите, Шелама ради, мы ж не нелюди, – заохала Гнешка.

Десс покачала головой:

– Так не пойдет. Так – только шеламским лисицам на смех. Чужане в этот раз надолго пришли. Купель возьмут, а потом и до Павинки доберутся. Без каменных стен нам совсем плохо будет.

Гнешка вздохнула:

– Не знаю, что и сказать. Тут не для моей головы дума. С людьми говорить надо.

– А я ж не спорю, – отозвалась Десси. – Дело неспешное. Поговорим, подумаем.

* * *

После завтрака Десси с Радкой, не слушая Гнешкиных протестов, принялись помогать ей по хозяйству. Повитуха поначалу ходила за ними следом то в коровник, то в курятник и приговаривала:

– Нешто ж я сама не сделаю? Люди-то что говорить будут?

Но Десси в ответ на ее жалобы лишь отмахнулась:

– А ты решила, мы и впрямь в нахлебницах жить станем?

Вечером Десси пошла к замку – побродить вокруг, присмотреться. Из сумерек появился Дудочник, и они долго сидели на берегу Павы, обсуждая во всех подробностях предстоящее волшебство.

– Топорище какое посоветуешь делать? – спрашивала Десси.

И он отвечал:

– Рябиновое.

– Ладно, – соглашалась шеламка. – Будет тебе рябиновое.

Замок высился на той стороне реки, будто спустившееся на землю облако, – б елый, безмолвный. Единственная пятигранная башня с узкими бойницами по всей высоте (внутри винтовая лестница) да двухэтажная постройка внизу с жилыми покоями. Крыша жилого дома служила боевым ходом, с которого удобно обстреливать идущую вдоль Павинки дорогу. На краю крыши также примостились бойницы в виде ласточкина хвоста. В глубине Десси угадывала маленькую галерею, соединявшую башню и боевой ход. Высунутым языком торчал надо рвом оплетенный паутиной подъемный мост. (Опустить его пытались или, наоборот, поднять?) Сухое дерево на балясине внутренних ворот (из-за него замок и прозвали Сломанным Клыком) превратилось теперь в сахарную голову. Десси, когда была маленькая, частенько видела среди облаков такие вот белоснежные дворцы и, само собой, мечтала хоть разок там побывать. Вот и домечталась.

– «Сердце, спокойно терпи, как бы ни были тяжки страданья. Вспыльчивость – это, поверь, качество низких людей», – продекламировал Дудочник.

Шеламка кивнула, хоть и не поняла до конца. Но ей всегда нравилась хорошо сложенная речь.

– Это что? – поинтересовалась Десси.

– Да так, некто Феогнид. Я к тому, чтоб ты не кусала губы. Тебя никто не заставляет в этот замок лезть.

– Война заставляет, – возразила Десси.

– «Если уж рядом война оседлала коней быстроногих, стыдно не видеть войны, слезы несущей и плач», – согласился Дудочник. – А ты как думаешь, где первый колдун ошибся?

– Дурак был, – ответила Десси, зевая. – Дураков бьют – умным уроки дают.

– А точнее?

– Есть два закона гостеприимства в Шеламе. Не зови того, кого не хочешь видеть. И не зови того, кого не сможешь выпроводить. Он умудрился нарушить оба и получил по заслугам. Это надо ж было придумать – восковую куклу жечь!

– А что? – изумился Дудочник. – Нормальная симпатическая магия, по-моему.

– Чем это она симпатичная? Представь себе: спишь ты спокойно, никого не трогаешь, вдруг кто-то схватил факел и принялся тебе пятки палить. Как ты – не знаю, а я тут ничего симпатичного не вижу. И Привиденьица наша, видать, тоже.

– Привиденьица?

– Конечно. Кто такие кружева плести станет? Женщина только.

– Может, ты и имя ее знаешь?

– Откуда? Для того чтоб знать заклятие, нужно вперед знать, кто его положил. А для этого нужно знать, кто на покойника зуб имел. Если б тот колдун графа догадался порасспросить, не стучал бы сейчас клюкой.

– А ты узнала?

– А мне скажут? Графья все в склепе, под замком. Чтоб туда добраться, нужно прежде Привиденьицу прогнать. А здешние вряд ли что знают. А если и знают – мне не скажут. Я тут чужая. Так что если ты со своего чердака чего услышишь… Хотя тоже вряд ли. Не думаю, что здешние дни и ночи напролет покойному Луню кости перемывают.

– Постой, если я хорошо понял, ты собираешься снимать заклятье вслепую, в точности как первый колдун?

– Угу, похоже, что так и придется.

– «Цену одну у людей имеют Надежда и Дерзость. Эти два божества нравом известны крутым», – сообщил Дудочник. – Позволь спросить, на что ты надеешься, радость моя рыжая?

Десси рассмеялась:

– Сам же говорил, на что. На два паса – в прикупе чудеса. А еще на топорище из рябины.

Глава 11

Дома у Гнешки шеламку поджидали трое гостей. Весьма дородная баба в расшитой дорогой юбке и душегрее и двое мальчишек, одетых на господский манер. (Старший, впрочем, судя по тщательно выбритой верхней губе, числил себя во вьюношах.)

– Это Луньки, молодые господа, – зашептала Гнешка Десси в сенях. – Они в столице на ученье ездили, по весне вот вернулись, уже после того как замок вконец затянуло. Карстен, старший, и Рейнхард. Видеть тебя хотят.

– А третья кто?

– Мильда, кормилица ихняя.

Братья были похожи, только у младшего физиономия то и дело расплывалась в улыбке, а у старшего на переносье уже пролегла морщина и рот каким-то противоестественным образом превратился в скобочку, какую Десси видала прежде лишь у старых дев.

Она прошла в горницу, поклонилась молодым господам и тут увидела, что они не теряли в столице время даром. Левые запястья обоих братьев украшали шипастые браслеты – знак низшего посвящения храма Солнца, обязательный для младших офицеров. Десси захотелось завыть от тоски.

Лунь-старший милостиво ей кивнул.

– Агна говорит, что ты хочешь расколдовать наш замок, – произнес он строго. – Но другие говорят, что ты – шеламская ведьма.

Отпираться было бессмысленно – более того, отпираться здесь, рядом с Клаймовой могилой, было попросту противно. И Десси засучила рукав, показав солнцепоклонникам ее собственный браслет – старый ожог вокруг правого запястья, напоминающий отпечаток человеческой ладони.

– Вам сказали правду, домен Клык.

Высшая вежливость в Пришеламье – назвать человека именем его земли. И Десси с удовольствием отметила, что щеки молодого князя на мгновенье вспыхнули. Проняло. Достало.

– Вам сказали правду, доменос, – повторила она. – Я ведьма Шелама.

– Рейн, пойди во двор, – велел Карстен, повернувшись к брату.

* * *

Парнишка был шкода и шныра – это Радка поняла, едва он показался на крыльце. Цепко оглядел двор, зыркнул мрачно на чистившую ножи Радку, – нишкни, мол, девчонка! – спрыгнул со ступенек и шмыгнул за угол, на задний двор. Радка, разумеется, следом. То ли присмотреть, чтоб не стащил чего, то ли пошнырить вместе.

Парнишка порылся в сваленных у стены ржавых ухватах и серпах и нацелился уже на старую собачью будку, как вдруг в воздухе ровно стеклянные колокольчики прозвенели. Он насторожился, вскинул голову и замер столбиком. Затаила дыхание и Радка.

Откуда-то из-за дома выпорхнула огромная белая птица и, описав полукружье, опустилась во двор шагах в двадцати от ребят. Вскинула длинную тонкую шею, щелкнула клювом, раскинула белоснежные пушистые крылья и закружилась, заплясала. И снова колокольчики заиграли. Радка и княжич, не сговариваясь, пригнулись, словно молодые котята, и стали тишком подбираться к этакому чуду. Птица то ли не почуяла их, то ли не испугалась. Знай пляшет, купается в солнечных лучах да колокольчиками звенит.

Краа!!! Со старой ивы за забором сорвался вдруг толстенный черный ворон и бросился на птицу. Та отшатнулась, захлопала крыльями и стрелой – в небо. Ворон за ней. Радка и княжич только глазами их проводили. Потом посмотрели друг на друга, но молча. Что тут скажешь? Чудеса да и только.

* * *

– Прежде всего я хотел бы знать, чем твоя магия отличается от обычной, – сказал старший княжич.

– Если у дальнего колдуна ничего не вышло, почему ты думаешь, что у тебя выйдет? – пояснила Мильда.

Десси улыбнулась, опустила глаза.

– Во мне страха больше, – ответила она. – Кроме того, тот колдун свой собственный был, а я Шеламу принадлежу. Лес не станет свое добро просто так разбазаривать.

Карстен изумленно вскинул брови.

– Звучит разумно, – признал он. – Только какой платы ты потребуешь? Притащишь в наш замок всю шеламскую нежить?

– А ты думаешь, ей в лесу плохо живется? – Десси начала сердиться.

Похоже, всю жизнь ей придется спорить об одном и том же. Только собеседники будут меняться.

– Говорить-то вы все мастера, – проворчала Мильда. – А кто поручится, что это правда? Что ты замок для нас, а не для себя освободишь?

– Некому поручиться, – спокойно ответила Десси. – И мне поклясться нечем. Своей жизнью – так она Шеламу принадлежит. Сестриной – так я ж шеламка, мне лес всех кровников дороже. Понимаешь, доменос, – она повернулась к Карстену, – на деле все просто. Я стою у стенки – и ты тоже. Насупротив меня. Сделай шаг вперед – и мне придется на тебя бросаться. Отступи, дай мне еще немного места, и я отступлю. Разойдемся. Мне зиму пережить надо. А без замка нам не выжить: ни тебе, ни мне, ни брату твоему – никому здесь. Потому что если не осенью, так весной непременно с чужанами воевать придется. Вот и думай теперь, верить мне или нет.

Быстро глянула на княжича и тут же отвела глаза. Поняла, что снова попала. Потому что у Карстена хватило ума понять, что ведьма говорит правду. А против правды не попрешь.

– Хорошо, – сказал княжич. – Я не должен тебя слушать, но видно, другого выхода нет. Используй свою магию. Только в замок я пойду вместе с тобой.

– Карстен, да ты что? – заохала Мильда. – Неужто мы верного человека не найдем, чтоб с ней послать?

Карстен ничего ей не ответил, только сжал губы и требовательно глянул на шеламку.

Десс и сама прикусила губу, чтобы скрыть досадливую гримасу. Уж если непременно нужен был венценосный надзиратель, она предпочла бы младшего княжича. Но не лезть же два раза на один рожон!

– Домен Клык решил, значит, так будет, – сказала она.

Глава 12

Погода испортилась. Вечером солнце глянуло на землю больным, налившимся кровью, глазом, а с утра задул ветер, погнал по небу серые облака, а по дорогам – вихорьки пыли. Вцепился в космы старым березам на берегу Павы, дотащил до Павинки и бросил людям под ноги, словно ловчий кот свою добычу, горсть пожелтевших листьев.

Один такой шершавый крапчатый листок Десси выудила из своей прически, надкусила горький черешок, запахнула поплотней шерстяную кофту и решительно зашагала к кузнице. На ее пороге Карстен с кузнецом вели неторопливую уважительную беседу.

Кузнец в Павинке был, как и полагается, черноволосый кряжистый детина. Еще бы чуть рыжины в бороду – и в точности за Громовика сошел бы. Увидев шеламку, он попер на нее разгневанным быком.

– Ты куда это наладилась, голова соломенная? Нешто ж можно бабе в кузню заходить? Не бабье это дело, нешто не знаешь? Ты ж мне тут все железо перепортишь!

Десси отступила.

– Доменос! – позвала она. – Мне нельзя сюда, подойди на два слова.

И, дождавшись Карстена, не понижая голоса, спросила:

– Тут в округе еще кузнецы есть?

– Стой, а чем тебе этот плох? – возмутился Карстен. – Шикнул на тебя? Так он в своем праве. А топор, который ты заказывала, он обещал завтра сделать.

– Не стоит. – Десси грустно покачала головой. – У меня в такое железо, которое от женского глаза портится, веры нет. Так есть еще кузнецы? А то пойду Гнешку спрошу.

– Ну есть, есть. В Забродье один да в Барсихе еще. Только знаешь, сестрица ведьма, норовиста ты больно. Не взыщи, но, если так и дальше пойдет, придется тебя окоротить.

– Доменос! – Десси тихо рассмеялась и тряхнула рыжей косой. – Доменос, господин мой названый, дай напоследок покуражиться!

Карстен хмыкнул, но перечить не стал.

Кузнец сплюнул и за спиной Десси выразительным жестом показал молодому доменосу, что шеламке ударило в голову.

* * *

Чужане осаждали столицу уже вторую неделю. Почти каждую ночь их передовые отряды, нагруженные плетеными из ивы щитами и большими лестницами, подбирались к рвам. На рассвете, когда лучники могли различить человеческие фигуры на стенах, они засыпали защитников города стрелами, заставляли их отступить вглубь. После этого пешие отряды бросались на приступ, взбирались по лестницам, обгоняя друг друга, ибо первую дюжину воинов, взобравшихся на стены, ожидала щедрая награда независимо от исхода боя. Но к тому времени горожане возвращались и набрасывались на врагов. Часа два кипела битва, к полудню чужане чаще всего слабели и отступали. Так проходили дни.

Но, судя по вечно обеспокоенным лицам фуражиров, по их непрестанной ругани и нервным смешкам, осада должна была вскоре закончиться. Королевское войско, отступая, подгребло под себя все припасы. Словом, не сразу угадаешь, кому пришлось хуже – захватчикам или осажденным. В столице мерли от кровавого поноса, в лагере чужан зверели от голода. И лишь женщин и на той, и на другой стороне оказалось предостаточно, что, разумеется, не способствовало поддержанию воинского духа. А потому Кьяртан, предводитель военного союза чужан, торопился – и весьма.

Брат его Армед также не знал покоя. Не сомневался, что, если войско бесславно повернет назад, за провал кампании ответит именно он, Армед. Во-первых – как заваривший всю эту кашу; во-вторых – как полукровка; и в-третьих – как младший брат и прямой наследник Кьяртана. И Армед всерьез занялся спасением своей жизни.

Ночь накануне решающего штурма Сайнем, бывший Маг Солнца, провел с Аин, сестрой Армеда. Молодая чужанка была стройной и гибкой, как водоросли в речном потоке; а тело под ладонями казалось удивительно мягким, словно бы и вовсе без костей. Перед свиданием она помазала розовым маслом за ушами, под грудью и в пахах, но все же ее собственный острый дразнящий запах пробивался сквозь благовония и щекотал ноздри Сайнема. Волшебник в тот вечер сближался с нею много раз, пока не истощил полностью свои силы. Чужане (кроме тех, что собрались на военный совет) предавались тем же забавам, и Сайнему казалось, что он теряет себя, растворяется в огромном, рычащем, стонущем в судорогах страсти, обреченном на смерть существе.

Около полуночи, оставив спящую возлюбленную, он вышел из палатки и, пожевав рвотный корень, очистил свой желудок. Затем взял ковш, подошел к припасенной заранее бочке с дождевой водой и долго мылся, стуча зубами от холода. Потом вернулся в палатку, достал из кожаного мешка две щепки с начертанными на них рунами, уколол ножом палец и окрасил руны собственной кровью. Потом разбудил Аин.

– Тебе пора уходить, – сказал он на языке чужан. – Скоро сюда придет твой брат.

– Позволь мне остаться, – попросила девушка.

Сайнем потер переносье, потом улыбнулся.

– Ладно, оставайся, – согласился он. – Может, тебе и не вредно будет кое-что про меня узнать. Только оденься быстрее.

Девушка накинула длинную рубаху из окрашенного охрой льна и подбитый мехом плащ и пересела на правую – женскую половину шатра.

Сайнем одеваться не стал.

Немного погодя полог палатки откинулся, вошли Армед, его побратим и телохранитель Гейр и пленный – один из младших офицеров королевской армии. Армед, увидев Аин, удивленно поднял брови, но не сказал ни слова.

– Ты готов? – спросил он Сайнема.

– Ты, я вижу, тоже, – ответил тот.

Армед кивнул.

– Нам надо торопиться. Тебе обязательно говорить с этим таори-мертвяком?

– Обязательно. Ты услышал что-то важное на совете?

– Пожалуй. У таори в крепости есть подземный ход к реке. – Армед заметил, как дернулось лицо офицера, и расплылся в улыбке. – Он заканчивается в этой их священной роще, почти у самого берега. Завтра, когда все будут на стенах, большой отряд пройдет по тому ходу и возьмет южную башню. Тогда мы перестреляем всех мертвяков сверху, как цыплят.

– Хорошо, похоже, это пойдет. – Сайнем повернулся к офицеру и заговорил на языке Королевства: – Если твое лицо не лжет – значит, ты нас понял. Если ты нас понял – значит, мы должны тебя убить. Но если ты согласишься стать гонцом князя Армеда, я смогу вымолить у него пощаду для тебя. Клянусь, что послание князя принесет Королевству только благо. Что скажешь?

Офицер сплюнул.

– Ты мразь, – сказал он.

– Это все?

– Ты мразь, ты дивий пес.

– Это точно, – согласился Сайнем.

По его знаку Гейр одним движением перерубил веревку, связывавшую руки пленника, вторым – ударил его ножом в спину. Аин ахнула и закрыла лицо.

Сайнем вложил в рану одну из рун, потом перевернул убитого на спину, разжал его челюсти и положил вторую руну под язык. Кровь мгновенно перестала течь, и мертвый медленно поднялся на ноги. Сайнем хлопнул его по плечу.

– Иди домой, – сказал он. – Иди домой, служивый, ты отвоевался. Иди и доложи командиру, как тебя убили.

Мертвец покорно побрел к выходу из палатки.

Сайнем велел Гейру:

– Накинь на него плащ, чтоб не видно было раны, и проводи до городских укреплений. Близко не подходи – просто позаботься, чтоб наши его не задевали.

Гейр дождался подтверждения приказа от Армеда и вышел из палатки. Сайнем повернулся к побледневшей, стиснувшей зубы Аин.

– Ну что, насмотрелась? – спросил он с улыбкой. – Беги-ка и ты к себе. Дальше еще хуже будет.

Девушка молча, не глядя на Сайнема, поспешно собралась и ушла. Едва за ней опустился полог, как лицо волшебника перекосилось от боли. Промычав что-то неразборчивое, он опустился на лежанку и свернулся, как побитая собака.

– Эй, ты чего это? – спросил Армед с испугом.

– Ерунда, – выдохнул Сайнем.

– Нет, постой, да ты впрямь как мертвяк стал! Что это вдруг?

– Вдруг! – Сайнем криво усмехнулся. – Ерунда, говорю тебе. Просто мы теперь с покойничком – один человек. И нож Гейров у меня тоже в спине торчит.

Армед тут же положил руку на спину приятеля – проверил.

Сайнем хрипло рассмеялся, охнул, закусил губу.

– Нож-то не человеческий! Он даже убивать сразу не убивает. Жизни кусок, может, отнимет, но это уж как повезет. Ладно, отстань, лучше подняться помоги. Посланник наш вроде до постов дошел, пароль с него требуют.

Волшебник сел, вытер пот краем Армедова парадного плаща и заговорил на языке Королевства. И где-то у самого города мертвец притворялся живым, повторял его слова, рассказывал, как чудом сбежал от нелюдей – дивов, негодовал, требовал, чтоб его немедленно отвели к старшему офицеру. И обоих грызла, захлестывала при каждом шаге, подбиралась все ближе к душе нечеловеческая, нездешняя боль. И Сайнем видел, как из тумана выступают темные улицы города, рукояти мечей и блестящие щиты солдат, узкие переходы крепости, и устами мертвеца все торопил своих провожатых. Ему нужно было добраться до цели прежде, чем боль завладеет его рассудком.

Наконец, когда посланник попал в комнату старшего офицера, Сайнем велел ему скинуть плащ и, воспользовавшись тем, что защитники города на мгновенье онемели, шепнул Армеду:

– Ну, говори, пора.

Армед заговорил, Сайнем переводил, мертвец в пяти милях от них повторял:

– Благородный господин, меня послали Армед, князь чужан, и Маг Солнца Вианор. Солдаты чужан устали от войны, и Армед хотел бы заключить мир с вами. В его жилах течет также кровь людей Королевства, и он не хочет причинять зло земле своих предков. Если король отдаст ему часть земли, достаточную для прокормления войска Армеда и его свойственников, Армед уведет свои отряды от столицы. А в доказательство того, что это не ловушка, Армед расскажет вам о плане завтрашнего штурма. Соблаговолите найти способ донести мои слова до короля. Люди Армеда будут ждать королевских посланников послезавтра на рассвете в священной роще.

Боль достигла такой силы, что Сайнем ее почти уже не ощущал. Просто его затягивало в темную воронку без воздуха. Торопясь, сбиваясь на каждом слове, он рассказал осажденным о найденном подземном ходе и, стоя уже на самой границе тьмы, последним усилием освободил своего напарника. Окровавленное тело офицера рухнуло на каменный пол в крепости, а Сайнем откатился к стене и долго лежал молча, гладил дубленую кожу, обтягивающую палатку, волчью шкуру на лежанке, забытую Аин бронзовую пряжку, будто заново приучал себя к этому миру.

– Ну, волшебник, ты жив еще? Тогда проси любой дар, – тихо сказал Армед.

– Погоди, – отозвался Сайнем, – ответа дождись.

– Твоя правда. Только имя я тебе с этой ночи дам новое. Хватит уже под мертвяцким именем ходить. Будешь Халден – живучий.

– Ладно.

Они помолчали, как и подобает при рождении нового имени.

– А скажи, все Маги с Острова могут мертвых оживлять? – спросил Армед.

– Это звездная магия, – ответил Сайнем. – Для сыновей Солнца она нечиста. Но я был Хранителем Равновесия, мне полагалось знать все. Правда, вряд ли кто-нибудь из моих учителей поверит, что я решился применить свои знания на деле.

– Так что насчет дара? Проси, пока меня братец не хватился.

Сайнем покачал головой.

– Нет, еще рано, сиди здесь.

Армед пожал плечами, но послушался.

Минуты две спустя они услышали шаги.

– Гейр возвращается. – Армед вскочил.

– Сиди! – велел Сайнем.

Армед помедлил, потом шагнул к выходу.

Снаружи басовито и беззлобно прогудела тяжелая стрела. Армед, услышав ее, мгновенно упал на пол. Гейр охнул удивленно и мешком свалился на пороге палатки. Армед отдернул полог. Стрела торчала из груди и спины Гейра, прошив его насквозь.

Онемевший Армед, стоя на коленях, тупо смотрел, как умирает его побратим. Хотел двинуться, но не мог. Каким-то звериным инстинктом он чуял, что смерть Гейра не случайна, не нелепа, что в нее нельзя вмешиваться.

– Откуда стрела взялась?! – крикнул он наконец. – Откуда?! Ей же неоткуда было!

Сайнем встал, начал, не торопясь, одеваться.

– Это цена, – устало пояснил он. – Так устроена магия. За смерть нужно платить другой смертью. А маг – это тот, кто всегда платит чужой.

Глава 13

В Забродье Карстен окончательно убедился, что шеламка либо свихнулась, либо морочит ему голову, надеясь вытянуть побольше денег. Забродского Громовика – рыжего огромного детину – она с ходу спросила:

– Пустишь меня твою кузню посмотреть?

Тот развел руками:

– А чего? У меня от людей секретов нет. Идите, глядите.

Ничего страшного в кузнице не случилось. Не заплясали на стенах молоты и зубила, не треснула наковальня, не расплавилась, не потекла наваленная на полу крица.

Десси пораспросила Громовика, где тот берет глину для горна, какое железо – королевское или дивье – лучше для перековки, а потом сообщила Карстену:

– Ехать надо, доменос. До темноты хорошо бы домой добраться.

Карстен от гнева даже дар речи потерял. Долго проклятая ведьма будет из него жилы тянуть? Но при кузнеце затевать ссору не хотелось. Карстен вскочил в седло. Гнедая коренастая ширококостная кобылка, лучшая лошадь Павинки, испуганно шарахнулась, так как была непривычна к шпорам и мужским коленям. Карстен от души огрел ее хлыстом и подождал, пока Десси устроится за его спиной. («Из-за этой сучки шеламской приходится еще и див знает на ком ездить!

Соображает она хоть, чего мне все это стоит?!»)

Когда выехали за околицу, шеламка сказала:

– Ну теперь поехали в Барсиху.

– Может сразу на ту сторону Шелама? – не без сарказма поинтересовался Карстен.

– Вернуться не успеем, – отозвалась Десси.

– Ты хоть знаешь, чего ищешь? – спросил он, хотя на языке вертелся совсем другой вопрос.

Десси не ответила, только кивнула и покрепче ухватилась за его пояс.

Карстен беззвучно выругался, хлестнул по левому боку глупую скотину, которая не понимала другого обращения, и повернул в сторону Барсихи. Грудь и живот у шеламки оказались на диво мягкие, налитые, и это также выводило Карстена из себя.

* * *

Барсихинский кузнец был уже стар, мал ростом и лысоват, глаза его уже почти потеряли цвет, но взгляд остался едкий, словно кислота. Нежданных гостей он долго продержал у калитки, выспрашивая новости из Павинки и из столицы. Десси помалкивала, но кузнец не сводил с нее глаз. Наконец Карстен взял разговор в свои руки, сказал, что ищет мастера, чтобы подновить кое-что из своего оружия, но договариваться станет не прежде, чем посмотрит кузнецову работу. Тот кивнул:

– Я, правда, по оружию-то давно уж не работал. Ну, поищу, может, что и осталось на погляд.

– А мне позволишь на кузницу взглянуть? – подала голос Десси.

– Смотри, ежели любопытно.

– А сглаза не боишься? – поинтересовалась она.

Кузнец презрительно скривился:

– Какой сглаз? Дура баба, сразу видно. Железо, небось, наземь из грудей небесной девы пролилось. Какой же ему вред от женщины быть может?

Десси расхохоталась.

– Верно, дура я. Пошли, потолкуем. У нас к тебе есть дело посерьезнее, чем починка всякой ржи.

В кузнице она, не таясь, рассказала про проклятье Лунева Гнезда, про белую паутину, про ослепленного колдуна.

– Без сильного оружия в замок соваться нельзя, – закончила она. – Мечом против женщины воевать опять же нельзя, а там, похоже, женщина окопалась. Так что нам нужен топор. И не из старого железа, а из новорожденной руды. Сможешь?

– Смогу, – ответил кузнец. – Тут на болотах рудные гнезда попадаются иногда. Небогатые, правда, но на топор наберем.

– Дальше, когда закаливать будешь, бросишь в воду три головки чертополоха.

– У моей старухи еще макового семени немного припрятано. Пойдет?

– Пойдет. Ну, еще топорище из рябины надо, но это и в Павинке сделать можно.

– Да зачем? Скажу сыновьям, они все как надо вырежут. Дня через три можете за работой присылать. Платить чем будете?

Карстен стащил один из своих перстней и положил на стол перед кузнецом. Тот усмехнулся:

– Это вам в Павинке наговорили, будто я кровосос немыслимый? Не возьму. На что мне тут золото?

Карстен покраснел, и Десси поспешно сказала:

– Тогда придется расплачиваться, уже когда замок освободим. А не освободим – Павинка всем миром расплатится.

Кузнец хмыкнул:

– То-то им радости будет! Вы уж там смотрите, в замке-то, со всеми подряд не обнимайтесь. А то плакали мои деньги!

* * *

Тем же вечером Десси спросила у Гнешки, отчего в Павинке не любят барсихинского кузнеца.

– Так кровосос он и есть! – отозвалась повитуха. – Данату, сноху свою младшую, совсем загубил. С работой продыху не давал да и бивал частенько – даже когда на сносях была, жать в поле выгонял. Это в наклонку-то! Заморил девку, она только родила – и на второй день померла.

– Крутенек, – согласилась Десси.

– Это еще что! Ты слушай, что дальше было. Хок Лысый, кузнец-то, Данату на кладбище хоронить запретил – нечистой, мол, смертью померла. С отцом Данатиным едва до драки не дошло, но разве ж Хока со своего своротишь? А дальше еще хуже. Ребеночек-то тоже слабенький был. Только примечать стали: он днем все плачет, а по ночам успокаивается, вроде как чмокает даже. Ну, поставил Хок свечку под горшок, лег на лавку, будто спит, и стал ждать. В полночь дверь растворилась, только шагов не слышно ничьих. Потом чуть погодя зыбка заскрипела. Ну тут Хок горшок-то и поднял. Смотрит, а у зыбки мертвая Даната сидит, ребеночка грудью кормит да тетешкает. Другой бы прямо там на месте со страха бы и помер, а Хок схватил со стены кнут – и на невестку! Он ее, слышь-ко, и прежде тем кнутом охаживал, когда что не по нему было. Сказывают, до самой могилы он Данату кнутом гнал. А наутро после того гроб откопал да тремя железными обручами забил. С тех пор вроде тихо все стало.

– А с ребеночком что? – спросила Радка.

Она лущила горох, сидя у печки, но, разумеется, давно уже бросила работу и слушала, приоткрыв рот, Гнешкины рассказы.

– Ребеночек живой остался, – ответила Гнешка. – Только не говорит до сих пор ничего да и в уме повредился. Ходит под себя. За ним сейчас Аниса смотрит – старшая Хокова сноха. У ней самой детей нет. Выкинула один раз, на следующее лето после того, как Данату схоронили, а потом два года не беременела. Правда, сейчас снова с животом ходит, но вряд ли и этого доносит. Откуда ж детям быть с таким-то свекром?

– Ладно, хватит уже. – Десси погладила Радку по голове. – Поедим давайте – да и на боковую. А то мне эта пигалица нынче ночью спать не даст.

* * *

Оставшиеся три дня Десси помогала по хозяйству Гнешке, ладони ее заново пропитались на всю глубину землей. Пахла шеламка теперь брюквой да луком. По вечерам она залезала на чердак, чтоб поболтать с Дудочником, а ночами лежала без сна, глядя в потолок и мысленно звала Клайма, умоляла услышать ее и прийти, хоть на минуточку.

Ей было страшно. Несмотря на все приготовления, она не верила в успех. Всего год назад лес отнял у нее Клайма и бросил взамен колдовскую силу, о которой она никогда не просила. А год – это слишком малый срок для того, чтоб хоть чему-то научиться толком. Настоящие шеламцы жили с лесом и со своей магией десятилетиями. Кроме того, они всегда стояли вчетвером. Дудочник, конечно, поможет ей, чем может, но в замке она будет одна. Вернее, не одна, а с этим солнцепоклонником Карстеном, который, похоже, сам себя толком не знает, а потому может при случае и в спину ударить.

Да, тут было от чего взвыть.

Глава 14

Через три дня, как и условились, Хрольв, сын Хока, привез топор.

Десси ушла за реку, в лес, пробродила там до темноты и вернулась с охапкой трав. Растопила печку, расплела косу, облила траву дождевой водой и стала бросать ее в печку, напевая при этом все, что в голову взбредет, лишь бы выходило тихо и протяжно.

Унюхав дым, вернулись с огорода Гнешка и Радка. Повитуха глянула на Дессину работу и изумилась:

– Ты что же, грозу кличешь? На что тебе?

Десси не ответила. Она и не слышала никого толком. Печной огонь заманивал, обещал неведомой красоты земли, огненные страсти, прямой легкий путь за Меч Шелама. Десси отбивалась от него всеми песнями, какие слышала от Клайма. От самых веселых – про пьяного мельника и его куму – до самой грустной, на разлуку:

Ветерочки дуют с ночки,

Поперек дороженьки.

Так они и мерялись с огнем – кто кого сильней заворожит.

А Гнешка не унималась:

– У людей же на огородах все побьет! На что тебе гроза-то сдалась?

– Кровь смывать! – в сердцах ответила Десси.

– Ты, девка, смотри, поосторожнее, – прогудел за ее спиной недовольный женский бас, и шеламка признала Мильду, кормилицу Луньков. – Забыла, чей хлеб ешь?

Десси, не отвечая, бросила в огонь последнюю травину, поставила на место заслонку, и только тогда повернулась к Гнешкиным гостям. Оказывается, пришли все трое: и Мильда, и Карстен, и Рейнхард. Десси подошла к Гнешке, обняла ее за плечи, шепнула:

– Ну прости, сунулась под горячую руку, так я и сказала, не подумав. Прости, чтоб Шелам не тревожить.

– Нет уж! – Мильда возвысила голос. – Коли такие дела, так рассказывай, на что тебе завтра гроза. И вообще рассказывай, как колдовать будешь. У меня тебе веры ни на столько нет!

– Да уж, сестрица ведьма, расскажи нам, что задумала, – согласился Карстен. – А то нам всем неспокойно.

Десси досадливо передернула плечами. Только этого еще не хватало! И ведь не поскандалишь. Если мы перед завтрашним делом разругаемся, лучше просто собрать манатки да искать себе на зиму другой замок.

Она снова глянула. Разве что Радка и Рейнхард хоть чуть-чуть в нее верят. Ладно, куда денешься?

– Кабы я могла все складно рассказать, я бы здесь не сидела, – сказала она. – На ваших родителей, домене, кто-то большой зуб имел. Такой большой, что вытащил из-за Меча Шелама привидение да и поселил в Сломанном Клыке. Оно всю вашу семью и поубивало. А мы с мертвецами и привиденьями по-разному живем. Нам здесь хорошо, а им мука мученическая, им за Мечом хорошо живется. Только сами они открыть туда дорогу не могут, оттого и злые такие. Вот мне и нужна гроза, чтоб дорогу за Меч открыть.

– Постой, постой! – воскликнул Карстен. – Это что же у тебя получается?! Оно тут вон сколько людей замучило, а мы его от мук избавим и восвояси отпустим?! Это справедливо, по-твоему?!

– А на что нам справедливость? Нам замок нужен, а его по-иному не освободишь. С Шеламом нельзя иначе. Если хочешь что-то у него взять, нужно прежде отдать.

– А ты что отдашь?

– Посмертье свое. Обыкновенные мертвецы за Мечом недолго живут. Год, а то и меньше. Потом обратно к нам возвращаются, в новую жизнь. А шеламцы после смерти в Шелам навсегда уходят. Вот я свою дорогу для Привиденьицы и открою.

– А с тобой потом что будет?

– Не знаю. Доживу до смерти, а там посмотрим.

Карстен промолчал. Пока что он понял только одно: они с шеламкой все видят по-разному. И думают по-разному. Точнее сказать, в разные стороны думают. Тьфу, бред, запутался! Такие новости еще нужно переварить.

У Радки с Рейнхардом тоже рты пооткрывались от удивления. Мильда – и та не нашла, что сказать.

– Вот видишь, домен Клык, – промолвила Десси тихо. – Я же говорила тебе, что хочу эту зиму пережить. И за это могу по самой высокой цене заплатить. Так что подвоха от меня не жди – не дождешься.

– Ладно. – Карстен поднялся на ноги. – Когда в замок пойдем, сестрица ведьма?

– Считай, что сегодня. Поди к себе, поспи, а на рассвете выйдем. Там и гроза должна вскорости поспеть.

Мысленно Десси добавила: «Если Шелам захочет». На словах все вон как славно, а как на деле будет? Ладно, до рассвета недолго осталось, там все и узнаем.

Глава 15

Вымоленная гроза неспешно наползала из-за леса, и перед рассветом лежащая без сна Десси почуяла, как отяжелели и покрылись мелкими капельками влаги ее волосы. Все жилы в теле заныли, предвкушая сегодняшнее развлечение. Десси открыла глаза, убедилась, что снова видит в темноте, слезла с полатей, натянула рубашку и юбку. К ее немалому удивлению, Радка встрепенулась и сползла следом.

– Я с тобой пойду, – заявила она, протирая глаза.

– Брысь на место!

– Не-а. Ты не думай, я мешать не буду, я на бережку постою. Я тут без тебя оставаться боюсь.

– Вот еще!

– Да пусть идет, – шепотом предложил Дудочник, возникая на пороге; из-за его плеча торчал колчан с луком и пятью стрелами. – Видишь, любопытно ей. А любопытство – вещь хорошая. Без него в мире ничего не делается.

– Чтоб вам в другой раз комарами родиться! – проворчала Десси.

– Я за ней присмотрю, – пообещал Дудочник.

Десси хотела возразить, что за ним самим присмотр требуется, но поняла вдруг, что ей плевать. Где-то там, над Вьей, клубились тучи, созревали молнии, заводили хоровод ветра, и лишь это сейчас было важно.

– Топор возьми, – велела она Радке. – Смотри только, не напорись.

Гнешка то ли не проснулась, то ли лежала молчком.

* * *

За околицей их поджидали Карстен и Рейнхард.

– Спасибо, кормилицу не притащили, – поблагодарила Десси братьев.

– Не волнуйся, всем дело найдется, – успокоил ее Дудочник.

Десси топнула ногой:

– Если ты еще за старые шутки возьмешься!

– О чем ты, сестрица ведьма? Кто с тобой? – спросил Карстен.

– Да так, в другой раз расскажу. Забирай у Радки топор. Меч свой можешь брату оставить.

– А ты?

– Мое оружие завсегда при мне.

Карстен покрутил топорик в руках. Чудной какой-то. На деревенские не похож, на клевцы боевые – тоже. Сам легкий, обух узкий, а лезвие – будто половинка осинового листа. Сразу видно – ведьмачьи штуки.

* * *

Белый замок купался в розовых рассветных лучах и казался дивным пирожным с королевского стола. Только вот Десси была уверена, что это пирожное вовсе не спешит быть съеденным. Наоборот, само бы с удовольствием схрумкало пару человечков.

Рейнхард и Радка под присмотром Дудочника натаскали хворосту и развели костер. Дудочник вытащил из колчана стрелы и сунул наконечниками в огонь. Наконечники были из оббитого камня. В колчане Десси признала голенище от старого сапога.

– «На бой, бароны края! Скарб, замки, все в заклад, а там – недолго праздновать врагам!» – шепнул ей Дудочник на ухо, улучив минуту.

Десси посмеялась, и на душе у нее почему-то полегчало.

Только теперь она решилась поделиться с молодым Луньком своими планами:

– Сейчас, братец… э-э…

– Карл, – напомнил Дудочник.

– Угу, Карл. Он сейчас мост опустит, мы в замок пойдем. Там что-то есть такое, что Привиденьицу по нашу сторону Меча держит. Нужно это что-то найти и уничтожить. Тогда я для Привиденьицы дорогу открою, она и уйдет.

– А это что-то в каком роде? Ну, в смысле, на что похоже?

– Знать бы! Это только колдун знает, который заклятье наложил. Только вот еще что. Когда увидишь Привиденьицу, ни за что не давай ей коснуться тебя.

И, не позволяя Карстену времени обдумать ее слова и испугаться по-настоящему, крикнула Дудочнику:

– Начинай, проходимец, Шелам тебе в помощь!

Дудочник подхватил лук, сунул одну стрелу в зубы, другую наложил на тетиву, оттянул до уха, прицелился.

«Грм-м! Грм-м!» – прогудели стрелы и рассекли цепи, на которых висел мост. Тот заскрежетал отчаянно, потом его свободный конец плюхнулся наземь, поднимая кучи пыли. Однако мост встал почти ровно, не надломился, не перевернулся, не рухнул в ров.

«Первое везенье», – подумала Десси и махнула рукой Карстену:

– Пошли!

Во второй раз им тоже повезло. До замка они дошли без приключений. Прогнившие доски расползались под каблуками, но стояли. Белая паутина была скользкой, противно поскрипывала при каждом шаге, но вела себя смирно – за ноги не хватала, удушить не пыталась. Поднятая решетка не свалилась им на головы, двери покорно отворялись. Привиденьица будто не замечала, что в ее владеньях появились чужаки.

– Теперь иди вперед, – велела Десси Луньку. – Показывай мне все по порядку. Каждую комнату, каждый коридор.

– В подвал надо?

– Подвал напоследок.

Первый этаж. Огромная кухня, затхлый с гнильцой воздух. Белый неровный бугор в центре. Десси дернулась было, но признала под покровом паутины стол с табуретками. Неподвижный белый водопад у стены, гладкие, будто скорлупки, полушария – печь, горшки. Кладовки – здесь гнилью пахнет почти невыносимо; комнаты прислуги. Голые лавки, столы, подоконники. Отсюда уходили без поспешности, забирали все.

Скрип под ногами становился все громче и громче, но, как ни напрягала Десси слух, иных звуков ей разобрать не удавалось.

Лестница. Поворот, еще поворот. Паутина скользит, пружинит. «Может, она надеется, что мы попросту сверзимся отсюда?»

Второй этаж. Господские покои. Кровать с балдахином – паутина свисает с него клочьями, ее колышет влетающий в разбитое окно ветер. На плоском сундучке рядом с кроватью можно различить опрокинутый кубок, тарелку.

Карстен застывает в дверях, осматривается, потом просит:

– Десси, давай не будем входить. Можно?

– Можно, доменос.

Еще комната. Здесь тоже пусто. Две голые кровати, светильник на столе. На подоконнике застыл в ожидании маленький деревянный конек. Паутина оплела его ноги и спину, но голову почему-то пощадила. И на Десси с Карстеном смотрят из полумрака печальные черные глаза. Десси думает, колеблется, потом решает:

– Нет, не то. Идем дальше.

От скрипа у обоих уже звенит в ушах.

Галерея. Причудливые сталактиты, в которые паутина превратила висевшее по стенам оружие, кажутся Десси забавными. Но Карстен шепчет под нос страшные проклятия.

Пиршественный зал. Здесь светлее. Лучи солнца падают из узких окон под самым потолком, скрещиваются в центре зала. К стропилам привязана и медленно покачивается на высоте человеческого роста белоснежная резная колыбель. Десси видит ее плавное замедленное кружение и понимает: колыбель не пустая, там что-то лежит.

Они подходят ближе. В колыбели, как и положено, лежит младенец. Веселый здоровый ребеночек месяцев четырех-пяти от роду. Увидев людей, он улыбается, теребит пальчиками край лоскутного одеяльца, бормочет что-то вроде: «Ала, ала, гла…»

– Это… – шепчет Карстен.

– Да, – говорит Десси твердо. – Это то, что мы искали. Размахнись и бей.

– Ты очумела?

– Я – нет. Это ты очумел. Откуда здесь взяться человеческому ребенку? Кто его принес? Как он выжил?

– Не знаю.

– То-то. Ну же, не медли! Привиденьица может быть где-то поблизости.

Младенец заливисто смеется, тянет ручку к бронзовой пряжке на плече у Карстена.

Тот отступает:

– Так нельзя. Ты не предупреждала меня.

– О чем? Я сама ничего не знала.

– Нет. Я не могу так. Считай меня трусом. Давай сама. – Он протягивает Десси топор.

Топор внезапно изворачивается в его ладони и чуть не вывихивает Карстену запястье.

– Не отпускай! – кричит Десси.

Перепуганный Карстен хватается за топорище обеими руками. Но топор больше не подает признаков жизни.

– Ко мне он не пойдет, – говорит Десси. – Это твое дело.

– Железо же… из женской груди…

– Ты не понимаешь. Боевое оружие боится меня, боится Шелама. Думаешь, иначе я взяла бы тебя с собой? Ну же! – умоляет Десси. – Ну вспомни мать, отца, кто там еще был у тебя, о брате подумай… Вспомни, что ты видел здесь, в замке… О чужанах вспомни… Ну пропадем же все, пропадем!

Младенец ковыряет пальчиком в носу.

Карстен заносит топор, закрывает глаза.

* * *

Удар.

Глухой стук.

Карстен открыл глаза.

На полу лежит расколотая надвое березовая чурка.

Лезвие топора чисто.

– В задницу тебя! – говорит Карстен.

«Гла!» – отзывается сверху хриплый нечеловеческий голос.

В одно из окошек протискивается белый журавль и, будто ястреб, пикирует вниз, на людей.

Рейнхард узнал бы его. Радка узнала бы его.

Десси его узнать не может – впрочем, это ей и не нужно.

– А теперь беги со всех ног, доменос! – кричит она.

* * *

Карстен вновь заносит топор над головой.

Птица, угадав его движение, поворачивает и плавно опускается на пол, загораживая от людей дверь.

– Она… соображает? – шепчет Карстен.

– Да какая разница? Сам соображай давай, как нам отсюда смыться!

– Вторая дверь у нас за спиной.

– Куда ведет?

– Наверх, к бойницам.

– Давай.

Птица бросается на них.

В воздухе свистит топор.

Птица отступает на шаг, кричит протяжно-тоскливо, и Десси на мгновенье кажется, что она слышит собственный голос. Год назад, когда выла над Клаймом.

Карстен почти выталкивает ее за дверь.

Снова лестница. На этот раз взаправду винтовая. Круть-круть-круть.

– Ну, ведьма, ты-то что!? Всю работу на меня свалила!

– На мост выводи! На мост!

Еще одна узкая галерея, прорези в стенах – бойницы.

Узкие полосы солнца на полу, на стенах гаснут одна за другой. «Туча, туча, туча, ну скорей же! Карстен, скорей! Все, скорей!»

Хлопанье крыльев за спиной.

«Если она достанет Карстена, придется его тоже…»

Десси срывает со стены щит, бросает его в птицу.

Та уклоняется легко и не без изящества.

– На мост выводи!

Снова лестница. Десси все же оскальзывается, летит кувырком, закрыв голову руками, внизу вскакивает, не чувствуя боли.

Они опять оказались в кухне. У птицы, похоже, тоже затруднения со ступеньками.

Карстен с шеламкой мигом пролетают кухню, захлопывают за собой дверь. Карстен подхватывает с полу засов, накидывает на петли.

* * *

Вот и мост.

Запертая дверь ходит ходуном, будто все пришеламские кузнецы с подмастерьями колотят по ней молотами.

Десси отталкивает Карстена:

– Все. Жди меня на том конце моста.

«А вот теперь тихонько. Тихонечко.

Как там дверь? А ладно, мне до этого дела нет.

Я тут вообще одна. Одна-одинешенька. Никого нет. Только я и туча. И еще Клайм за спиной… на всякий случай».

Десси вскидывает руки, раскрывает ладони, тянет тучу, как огромное одеяло, на себя. Над ее головой послушно возникает черный клубящийся водоворот. Ветер туго захлестывает запястья.

«Ну же! Ну же! Иди, иди ко мне!»

Дверь разлетается в щепы.

По реке, по мосту, по спинам людей хлестнули тугие плети дождя.

Рейнхард, раскинув плащ, пытается прикрыть костер.

Птица расправляет крылья, взлетает – хрупкое белоснежное совершенство.

«Ну, скорей же, я так давно жду, я устала, скорей же, скорей!!!»

Молния!

Она разбивает воздух, стекает в ладони женщине.

Кровь закипает в жилах.

Десси кричит, но не от боли, от радости. Такого наслажденья ей не дарил даже Клайм.

Уши шеламки будто залепило мокрой глиной. Глаза… С глазами тоже творится что-то странное. Все вокруг: люди, дождь, согнутые ветром деревья, смертоносная птица в вышине – вдруг замерли, и Десси приходится изо всех сил напрягать зрение, чтобы различить малейшее, едва уловимое движение.

Миллиарды крошечных шариков падают с неба, и каждый отражает весь мир.

Птица висит в воздухе, бесконечно медленно опуская крылья, и также бесконечно медленно сама Десси шагает ей навстречу.

«Ну, лети же сюда, бедолага! Сейчас я отпущу тебя».

С ладоней Десси срывается бурый огненный шар. Он летит прямо в грудь птице. Но птица с легкостью уклоняется. Шар попадает в донжон; белая паутина вспыхивает, как солома.

Птица бросается на шеламку.

Десси встречает ее новым шаром.

Птица планирует чуть ниже, и шар вновь уходит в пустоту. Он трещит, разом взрывается, искры падают на мост, белая паутина начинает потихоньку тлеть. Дождь бурому огню не помеха. Замок потихоньку заволакивает белым дымком.

«Гла!»

Клюв щелкает перед самым лицом шеламки. Она отскакивает, поскальзывается, катится по настилу. Приподнявшись на локте, выпускает в птицу третий шар.

С тем же успехом.

Над головой шеламки проплывает топор. Она отползает, утыкается спиной в сапоги Карстена.

Птица набирает высоту, заходит на новый круг.

«Грм-м!»

Дудочник выпускает стрелу, но птица уклоняется от нее.

«Клайм, она не уходит! Клайм, я не понимаю! Клайм, что это!?»

«Все просто, солнышко. Чтоб выгнать привидение из нашего мира, нужно ему что-то отдать. Ты забыла одну мелочь. Не то, что не нужно тебе. То, что нужно ему».

«Но я думала…»

«Ты ошиблась. С кем не бывает. Иди ко мне, обсудим твои промахи».

«К тебе?»

«Сюда. За Меч».

У Карстена на носу, на бровях повисли дождевые капли, дым ест глаза, и Дессин защитник сердито трясет головой.

Птица заходит Карстену за спину и бросается в атаку.

Тот оборачивается, едва не спотыкается о Десси и все же в последний момент успевает взмахнуть топором, метя птице в шею.

Птица резко берет вверх.

Рейнхард вынимает из костра новую стрелу, протягивает Дудочнику.

Замок заполыхал от крыши до основания, но жар от бурого огня несильный. Не сильней, чем от летнего солнца. Хоть на этом спасибо.

Дудочник оттягивает тетиву.

Вода Павы побурела от отраженных в ней языков пламени, огонь лижет дальний конец моста.

«Грм-м!»

Стрела падает в реку.

Карстен пинает Десси:

– Ведьма, в задницу тебя, ты что, уснула? Сделай что-нибудь!

Десси кажется, что он кричит в огромный глиняный горшок: «Сдыелыай чтыо-ныбыудь!»

Десси отчаянно трет глаза, хлюпает носом.

«Клайм, я не понимаю, не хочу, не могу так!»

«Ты все знаешь. Ты знаешь все, что нужно».

«Клайм, я не соображаю ничего!»

– Ведьма, мы спать тут останемся?! Я не железный!

(«Выедымыа! Мыы спыаты туут остыаныемысыя?..»)

«Гла!»

Десси сжалась в комок, зажмурилась, зажала уши ладонями. Собственные движения кажутся ей медленными, тягучими. Как лягушка в патоке.

«Ой, вляпалась, ой, ну и вляпалась же, все коту под хвост, дура, не соображаю ничего, нужно было дуре соваться, делать что будешь? Делать-то нечего. Ой, глаза-то как дерет! Век не проплачусь. То, что ей нужно. А я знаю, что? Тоже мне, привели собаку для драки, спрашивать надо было, ходить и спрашивать, кто, как, что, колдуна искать, а ты полезла, не терпелось, да? Молнию хотелось, так и получай.

Клайм, ну почему ты мне не помогаешь?

Клайм, ну почему ты тоже умер, если такой умный?!

Клайм!!!

Она плачет, как я тогда.

«А в замке ровно кто-то застонал, или ребенок заплакал!»

«Есть что-то, что не дает ей уйти».

Ребенок в люльке.

«До самой могилы кнутом гнал!»

«Ты знаешь все, что нужно».

«Дать то, что ему нужно».

Даната!

Колдун подсунул ей эту деревяшку, а она поверила, что это ее сын.

Умно.

Без ребенка она не уйдет.

Чрево шеламское, да что ж я сделаю?!»

– Ведьма! Сейчас мост рухнет!

(«Выедымыа!..»)

* * *

Десси поворачивает голову и видит, как Дудочник протягивает Радке руку – требует пятую, последнюю, стрелу.

Десси хватается за штаны Карстена, с трудом поднимается на колени, кричит:

– Себя, Радка! Сначала себя!

(«Сыбяя, Рыадыкыа!..» – отдается у нее в ушах.)

Она так никогда и не узнает, как умудрилась девчонка понять ее слова, да и Радка никогда не узнает, что она поняла, но младшая сестрица ведьмы делает все так, будто сам Шелам нашептывает ей на ухо.

Радка берет стрелу, с усилием проводит острым краем наконечника по предплечью, макает кончик в выступившую кровь, передает стрелу Дудочнику.

Тот оттягивает тетиву, прицеливается, отпускает.

Птица бросается навстречу стреле.

Гортанный крик, последний всплеск белых крыльев, и птица (для всех – стремительно, для Десси – бесконечно медленно) падает в гигантский темный костер.

Карстен хватает Десси за плечо, рывком поднимает на ноги.

Они бегут по мосту. Спрыгивают на берег.

Десси падает на землю, прижимается к ней, отдает оставшийся огонь.

И снова чувствует пинок под ребра.

Она переворачивается на спину. Над ней на фоне разметанных ветром грозовых облаков возвышается Карстен.

– Что ты сделала с моим замком, ведьма? – спрашивает он сурово.

Десси улыбается. Ей приятно вернуться в мир обычных голосов.

– Не тревожься, доменос. Огонь потухнет, когда выгорит все белое колдовство. К человеческим вещам он не притронется.

Карстен недоверчиво хмыкает, отворачивается.

Десси встает с земли, отряхивает юбку.

На земле остаются два обугленных отпечатка ее ладоней.

Глава 16

Замок все еще полыхает, огонь гудит, но дым и жар остановились над рекой, будто кто-то поставил им невидимую границу.

Победители собираются восвояси.

Десси отводит Радку в сторону.

– Я тебе еще кое-что сказать должна, – говорит она тихо и виновато. – Та Привиденьица была Даната, кузнецова сноха. Ну помнишь, мертвая женщина, которую с ребеночком разлучили? Помнишь, Гнешка рассказывала. Так вот, надо, чтоб ты знала. Она ушла оттого, что ты ей своего ребенка отдала.

– Как это? – ахает Радка.

– Когда стрелу в свою кровь обмакнула. Это магия и есть.

– И что со мной теперь будет?

– Родишь на одного ребенка меньше, чем должна была.

– А если он у меня всего один был?!

– Значит, никого не будет. Поверь, я бы все отдала, чтоб вместо тебя там быть. Но только ничего не воротишь уже. Но только знай, ты Данату от такой боли избавила, какую и вообразить нельзя. А мне, наверное, и отдавать некого… – Последнюю фразу Десси бормочет себе под нос.

Радка кусает губы, уклоняется от руки Десси.

Карстен стоит достаточно близко и слышит все.

Ему хочется схватить шеламку за плечи, потрясти как следует и крикнуть ей в лицо: «Как ты смеешь?! Что ты делаешь с нами?!»

Но он сдерживается. Впереди еще осень, зима, весна, и им с шеламкой никуда друг от друга не деться.

По крайней мере, пока.

* * *

Кали снова сбежал в город, и старый Глас в одиночестве бродит по избе, беседует с тараканами, иногда хватает два горшка и колотит одним о другой, пока оба не разлетаются вдребезги.

Даже сейчас, когда ни ума, ни памяти в нем почти не осталось, старая обида не дает ему покоя. Увели, огонь бурый, Силу шеламскую из самых рук вытащили! Разве ж он за нее по-честному не заплатил?! Заплатил же. Самого Хозяина Лесного не испугался, это вам как?! В самую темную ночь осеннюю в лес ходил и, когда Хозяин его нашел, не забоялся, чураться не стал, как вам это?! И договор свой выполнил час в час. На Лунев замок порчу наслал. Зачем-то замок этот Хозяину понадобился, это один Шелам ведает зачем. А Хозяин, как обещал, шеламца до смерти довел. Глас видал, как тогда от шеламца все шарахнулись. Как же! Тронешь его, он тебе силу свою и сбросит. А ты потом душу лесу продавай, после смерти не к добрым людям, а к зверью да нечисти лесной уходи. Шарахнулись! Ровно мыши побежали. И Глас уже выйти был готов благодетелем. Силу забрать. Надо ж тебе, мол, помереть хоть спокойно, бедняге, – с копьем в горле разве жизнь? А тут эта дерьмовка рыжая возьми и сунься! Звали ее! Шуры-муры у нее, понимаешь! Так и пришлось благодетелю в кустах сидеть да ее вытье слушать. Хорош Хозяин, хорошо договор держал!

А потом пришлый этот колдун к Луням приперся. Глас и понять ничего не смог. Просто хватило его, шарахнуло по башке, да и понесло куда-то. И вот бродит он теперь скотиной бессмысленной, а Сила, что своя, что шеламская, вся сквозь пальцы утекла. А знаете, каково это – Силы лишиться! Да все равно, что причинные места откромсать! И за что ему такое? За что?!

Хлопает ставень окна.

Глас вскидывает голову.

У окна стоит молодая женщина в длинной белой рубашке.

Она простоволоса, на руках у нее – завернутый в белый платок ребенок.

Ребенок смеется, тянет женщину за волосы, та осторожно гладит его ручку.

Глас кидается к печке, начинает шарить за нею, бормочет обрывки заклинаний.

Женщина сажает ребенка на лавку, подходит к колдуну, и ее белые прохладные ладони смыкаются на его шее.

Глас хрипит, безуспешно отбивается, потом затихает.

* * *

Кали возвращается вечером и закрывает остекленевшие глаза деда. Зажигает восковую свечу, садится за стол, подпирает голову руками.

Вот и прошляпил, пропала дедова Сила, утекла невесть куда! И даже выругаться как следует нельзя. Ночью, да еще при мертвеце – беды потом не оберешься.

Кали размышляет, как бы положить старика в гроб, чтобы никто не увидел его свернутой шеи. Увидят, так на кого подумают? Ясно на кого.

И еще о многом нужно подумать.

Кали смотрит на огонь свечи, поглаживает уродливый шрам на левой щеке, а за стенами дома разгулявшийся ветер выдирает полными горстями листья из крон деревьев.

Наступает осень.

Часть вторая. Белый рыцарь. Осень

Побеждаешь потому, что позднее неприятеля устрашаешься, в этом вся тайна. Нет полководца, который не страшился бы за исход сражения; надо только припрятывать в себе этот страх как можно дольше. Лишь этим приемом пугаешь противника, и успех становится несомненным.

Наполеон – Александру I, по свидетельству фрейлины двора Роксаны Эдлинг

Глава 17

Карстен был встревожен:

– Ведьма! Я брата потерял!

– Жаль.

– Ведьма! Я не шутки шучу! Мы в столице Рейна один раз чуть не у самых ворот из повозки вытащили. Он к чужанам удрать собирался!

– Ладно, а сейчас-то чего орать?

– Как это чего? Ищи давай!

– Я?

– А кто ж еще? На воду посмотри или в шар хрустальный. Есть у тебя хрустальный шар?

– Да откуда ж?

Разговор получался весьма примечательный. И не столько из-за слов, сколько из-за того, как стояли собеседники. А именно: Десси замерла, коленопреклоненная и с тряпкой в руках, посередине огромной замковой лестницы, а Карстен стоял внизу этой лестницы. Вот и получалось, он – маркграф и доменос – на ногах, но смотрит снизу вверх; она – на коленях, но стоит выше. Словом, картинка эта прекрасно отражала двоевластие, сложившееся по осени в Луневом Гнезде. Вернее, многовластие, поскольку Мильда также заявляла свои права на главенство, а Радка с Рейнхардом и вовсе отбились от рук.

– Ведьма! Ты уснула?

Десси бросила тряпку, вытерла руки о подол. Все равно юбка старая, Гнешкина, давно на лоскутки изрезать пора. Думаете, трудно замок расколдовать? Трудно конечно, но это все ерунда. Вы попробуйте его после этого отмыть! Причем не от колдовства, а от обыкновенной человеческой грязи и гнили. Вот когда руки-то по-настоящему отваливаться начнут! Радка, конечно, трудится как сумасшедший дятел, но на много ли ее силенок хватит? Мильда считает, что графской кормилице зазорно работой руки портить. Гнешка и прочие деревенские бабы приходят иногда помочь, но у них свои дела, огородные. Сейчас не поспеешь, зимой придется зубы на полку класть. Вот и приходится Десси быть одной за всех. А тут еще доменосу новая вожжа под хвост попала.

– Ведьма!

– Ладно, пойду поищу.

Чтобы не вступать в дальнейшие разговоры, Десси поднимается по лестнице и сворачивает в библиотеку.

* * *

Библиотека прежде была, наверное, просто клетью. Немногочисленные книги, большую часть которых составляют родословные рода ди Луна, маркграфы попросту покидали в сундуки. В два маленьких окошка под самым потолком пробиваются косые солнечные лучи.

В библиотеке сейчас хозяйничает Дудочник. Роется в сундуках, вытягивает на свет очередную книгу, рассматривает и, чаще всего, раздирает на две части, бросая переплет в одну сторону, страницы – в другую.

– Ну что, есть что-нибудь? – спрашивает Десси.

– Да нет, бред один. Гадание почему-то на вспоротом овечьем брюхе. А что было путного – отсырело и сгнило давно.

– Ты росписи здешние ищи. Какая деревня сколько замку платила, откуда хлеб, откуда мясо и прочее везли, сколько латников выставляли.

– За дурака держишь?

– Ну и что, нашел чего-нибудь?

– Милая моя! Ты думаешь, пока тут народ мер, как мухи, никому в голову не пришло эти самые росписи уничтожить?

– Так они ж читать не умели!

– Думаешь, так-таки все и не умели?

– Ладно, ищи, не умничай. Да, вот еще, ты младшего княжича не видел?

– Здесь?

– И то верно. Ладно, пойду дальше искать.

– Десс, постой!

– Что? – Она оборачивается.

– Ты чего дерганая такая стала? Чего из шкурки вылезаешь?

Десси разводит руками, притворяет дверь, садится на пол.

– Я не знаю, как мне дальше быть, братец Карл. И как всем нам дальше… Привиденьицу только чудом прогнали. Понимаешь? Не магией шеламской – а чудом, случайностью. Я столько напорола, что если бы не Радка – харкать бы нам всем сейчас белой паутиной. А так только Радке жизнь поломали. А я ее теперь даже родителям вернуть не могу. Боюсь в Купель сунуться. И зимы боюсь, Дудочник. Как мы прокормимся? В замке макового зернышка не осталось. Я уже в муку молотые тростниковые корни подмешиваю – ты только не проболтайся. Ты вот росписи найти не можешь, а даже если найдешь, что тогда?.. Карстена в маркграфах король не утверждал, да и не в этом дело. Люди замку за работу платили, за защиту. А какая от нас теперь защита? Мильду, что ли, на чужан натравить? Надо заново гарнизон собирать, а как я могу? Я со своим-то делом, колдовским, не справилась, мне ли в чужое лезть? Как я людей от своей земли, от своих домов оторву и заставлю мальчишке безусому служить? Посмеются, и правы будут. А как мы зимой обогреемся? На такой замок разве дров напасешься? Или ты с княжичами те дрова рубить будешь? Я вот хотела наверху все двери заколотить, а самим внизу, в кухне, да в комнатах солдатских перезимовать. Все тепла больше. Так Карстен с Мильдой грудью встали. Не бывало, мол, такого в замке и впредь не будет. Вот мы и корячимся теперь. Только чую, все без толку, надоест Карстену со мной пререкаться и сдаст он меня в Купель. Деньги на дороге не валяются. Я ж знаю, про что он молчит пока. Про то, что так и не знает, где его отца с матерью кости. А спросит, так что я ему отвечу? Уходить мне отсюда надо… За Меч уходить. Места мне тут нет больше.

– Ты чего от меня ждешь? – спрашивает вдруг Дудочник.

Десси, пораженная, замолкает.

– Ты чего ждешь? – повторяет маленький человечек. – Чтоб я тебе пообещал, что все в порядке будет? Или чтоб помог отсюда убраться? Так знаешь же прекрасно, что я не могу ни того ни другого. Уйти ты сама не уйдешь – на кого Радку бросишь?

– Много ей от меня пользы! – ворчит Десси.

– Много или нет, не знаю, а деваться ей без тебя точно некуда. Ты думаешь, в Купель сейчас кого-нибудь пропустят, когда уже чужане на носу? А что до того, как перезимовать, – сам пока не знаю. Знаю только, что из жизни кусок не вырежешь, всю зиму, как медведь, не проспишь. А еще знаю, что лучше быть поденщиком на земле, чем царем над мертвецами. Так что живи, думай, на брюхе ползи, если придется. Деваться тебе некуда. Мы с тобой все повязаны – кто любовью, кто ненавистью, и захочешь уйти – не уйдешь. Живи. Как-нибудь да проживется. Что-нибудь да получится. Дорога у тебя одна – и вовсе не за Меч Шеламский. Поняла?

– Что с чужанами будем делать? – устало спрашивает Десси. – Они уже вот-вот назад покатятся.

Дудочник трет переносицу.

– Как говорил один узкоглазый человек: «Не считай войск противника, идущих в атаку, но сделай так, чтобы у тебя было нечто, что невозможно атаковать». Что в нашем случае может означать…

Дослушать Десси не успевает.

Снизу, из подвала, доносится громкий отчаянный вопль.

Глава 18

В Королевстве говорили, что лошадью, женщиной и замком владеет тот, кто держит их за сердце. Ни лошади, ни женщины у Рейнхарда пока не было, но вот замок был, что бы по этому поводу ни думали кормилица с братцем.

А коль скоро замок был, нужно срочно отыскать его сердце. Вот за этим Рейнхард и полез в подвал. Прочие этажи и башни он еще до отъезда в столицу облазил.

Поднял крышку люка на полу в кладовой, оттащил подальше, чтобы ее кто умный ненароком не задвинул, спустил вниз деревянную лестницу – она как раз у стены стояла – и полез. Сначала сплошное мученье со свечкой: она, гадюка, все норовила на пальцы горячим воском капнуть, потом Рейнхард догадался ее наискось держать. Слез, глаза закрыл, приучил к темноте, потом открыл, свечу подальше отставил, вокруг поводил – осмотрелся. Галерея как галерея: широкая. Свеча вниз – под ногами сухо, свеча вверх – свод тоже хороший, сухой, надежный, мышей летучих нигде не висит – хорошо. Осторожненько пошел вдоль стены, держа свечку впереди себя. Насчитал по стенам четыре двери: две с одной стороны, две – с другой. Шагов через тридцать коридор колено сделал, пошире стал, еще одну дверь на двух засовах да на двух замках миновал, а потом вверх пошел и вовсе кончился – у шестой двери, самой большой и тяжелой. Рейнхард в нее плечом ткнулся: она не шелохнулась даже, видать, снаружи была закрыта.

Рейнхард хоть и не бывал здесь раньше, сразу догадался, где он: под самым пиршественным залом. А пятая дверь, та, что на замках и на запорах, не иначе как в винный погреб ведет. Ну так нам туда и не надо вовсе. Грамерси, благородные рыцари, союзники и родичи, но вином нас не удивишь. А вот не найдется ли тут чего посущественнее? Сундука со старинным оружием, например («Его спрятали сюда, потому, что оно убило слишком многих и стало недоброго нрава»)? Или пары скелетов в цепях («Солнце, сохрани!»)? Или подземного хода («Подземный ход разумному хозяину замка о-очень даже не помешает»)?

И Рейнхард, хотя сердце его колотилось где-то под самым подбородком (но вовсе не ушло в пятки, союзники и родичи, не подумайте, отнюдь нет), повернул назад и толкнул четвертую, если считать от деревянной лестницы, дверь. Толкнул – и тут же закрыл. Потому что там в прежние времена хранились в холодке овощи, но лето, благородные рыцари, лето и злое волшебство… Словом, гм-м… Туда нам тоже не надо…

Третья дверь также оказалась заперта, а вот вторая распахнулась легко, и в лицо Рейнхарду дунул теплый ветер. Пламя свечи забилось, но устояло. «Вправду подземный ход, не иначе!» – решил молодой рыцарь и шагнул вперед.

И тут его что-то мягко, но настойчиво ударило сзади под коленки. Рейнхард плюхнулся на спину, подлючая свечка тут же выкатилась из рук и погасла. А затем кто-то мягкий и шерстистый навалился на молодого хозяина замка, придавил к полу, закрыл ему лицо, лишив тем самым воздуха.

Рейнхард забился, как рыба в сетях, вцепился обеими руками в шерсть, рассадил пальцы в кровь о грубую шкуру, потом все же, уже теряя сознание, захватил складку, отодрал шкуру от лица, втянул воздуха и что было сил заорал.

* * *

Первым в подвале оказался Карстен. Услыхав глухой вопль прямо под своими ногами, он, слава Солнцу, сообразил, куда подался братец, бросился в кладовку, спрыгнул вниз, отбив обе пятки, протопал в полной тьме по галерее, нащупал распахнутую дверь. Но и его тут ждали. Что-то холодное и скользкое коснулось его лица, потом ласково обвило шею и чуть-чуть, играючи, сдавило. И тут же еще несколько таких же холодных гибких существ обвили Карстеновы руки и ноги, вцепились маленькими то ли зубками, то ли коготками в его бока. Тому осталось лишь лягать противника коленом или кусаться, но укусить подвальную тварь он не решился.

– Рейн, кто это?! – крикнул Карстен, благо его рот оставался свободным.

– У-у-у! – ответил Рейн.

Потом обоих хлестнул по глазам ослепительный красный свет.

На пороге стояли Десси с Дудочником. Ладони шеламки светились знакомым уже бурым огнем.

Картина, открывшаяся им, оказалась столь невероятной, что оба спасителя потеряли дар речи. Маленькая комната была вся заставлена огромными распахнутыми сундуками. На полу лежал Рейнхард, придавленный медвежьей шубой. Обеими руками он вцепился в воротник и удерживал шубу на весу, не давая ей коснуться лица. При этом он бился в судорогах, подвывал и хихикал, потому что шуба обеими рукавами ожесточенно щекотала его под мышками. Еще хуже пришлось Карстену – его деловито душили пять шелковых женских платьев: два бирюзовых с вышивкой, одно красное с парчовыми вставками, одно лиловое и одно синее, отделанное жемчугом, как невольно отметила Десси. Еще несколько робких колетов, коротких охотничьих плащей, разноцветных блио и парчовых шлейфов жались у стен.

Десси махнула руками:

– Ну-ка брысь все по местам!

Колеты и блио затрепетали, шуба и платья ослабили хватку, но с места не двинулись.

Десси подняла бровь:

– Вот так, да? Ладно. А мы вот этак.

И медленно нараспев проговорила:

Еще сон пошел по зыбке,

Дрема-то по лучкам,

Еще сон-от лег в ногах,

А дрема-то в голове.

Еще сон-от говорит:

«Усыплю я, усыплю!»

А дрема-то говорит:

«Удремлю я, удремлю!»

Шуба обессиленно плюхнулась Рейнхарду на грудь, платья поникли. Молодые хозяева ужами выкрутились из ворохов одежды, но, едва Десси замолчала, как синее платье снова оживилось и вцепилось обеими рукавами в Карстенов сапог. Красное схватило сзади Рейнхарда. К ведьме и прячущемуся за ее спиной Дудочнику одичавшая одежда приблизиться не решалась.

– Не молчи, дальше говори, – шепотом потребовал Дудочник.

– Дальше я не знаю, – так же шепотом ответила Десси. – Дальше ты давай.

– Что?

– Что помнишь.

– Ну, знаешь… – Дудочник прокашлялся. – Только я ни за что не ручаюсь!

– Говори давай, у меня огонь не вечный. – И Десси еще разок устрашающе махнула руками.

– Ну смотри! Гм… Да что ж я помню-то? Так, вроде…

– Говори, продувная душа!

– «Пришел сон, из семи сел, – начал Дудочник, – пришла лень из семи деревень…» Э-э… А дальше, как дальше-то?

Десси топнула ногой.

– Сейчас повернусь, – сказала она тихо, – и тебе в рожу огнем. Сразу вспомнишь!

И Дудочник снова заговорил:

Пришел сон из семи сел.

Пришла лень из семи деревень.

Собирались лечь, да простыла печь.

Окна смотрят на север.

Сторожит у ручья скирда ничья,

И большак развезло, хоть бери весло.

Уронил подсолнух башку на стебель.

То ли дождь идет, то ли дева ждет.

Запрягай коней, да поедем к ней.

Невелик труд бросить камень в пруд.

Подопьем, на шелку постелим.

Отчего молчишь и как сыч глядишь?

Иль зубчат забор, как еловый бор,

За которым стоит терем?

Запрягай коня, да вези меня.

Там не терем стоит, а сосновый скит.

И цветет вокруг монастырский луг.

Ни амбаров, ни изб, ни гумен.

Не раздумал пока, запрягай гнедка.

Всем хорош монастырь, да с лица – пустырь,

И отец игумен, как есть, безумен[1].

Платья замерли. Только их подолы чуть-чуть трепетали, словно поглаживали пленников. Дессино сияние тоже погасло.

– Говори еще, – тихо попросила ведьма. – Все хорошо. Тут сильное колдовство. Говори.

Дудочник потер лоб.

– Я ж сто лет назад читал, – проговорил он виновато. – Что же там еще-то было? Разве, вот что:

Уснуло все. Бутыль, стакан, тазы,

хлеб, хлебный нож, фарфор, хрусталь, посуда,

ночник, белье, шкафы, стекло, часы,

ступеньки лестниц, двери. Ночь повсюду.

Повсюду ночь: в углах, в глазах, в белье,

среди бумаг, в столе, в готовой речи,

в ее словах, в дровах, в щипцах, в угле

остывшего камина, в каждой вещи.

В камзоле, башмаках, в чулках, в тенях,

за зеркалом, в кровати, в спинке стула,

опять в тазу, в распятьях, в простынях,

в метле у входа, в туфлях. Все уснуло[2].

Платья с легким шелестом опустились на пол. Лишь чуть заметный трепет юбок выдавал присутствие в них жизни. Шуба, тихонько хрюкнув, свернулась клубочком. Колеты, блио, плащи попадали вповалку друг на друга.

– Говори еще, – потребовала Десси.

Уснуло все. Окно. И снег в окне.

Соседней крыши белый скат. Как скатерть

ее конек. И весь квартал во сне,

разрезанный оконной рамой насмерть.

Уснули арки, стены, окна, всё.

Булыжники, торцы, решетки, клумбы.

Не вспыхнет свет, не скрипнет колесо…

Ограды, украшенья, цепи, тумбы.

Уснули двери, кольца, ручки, крюк,

замки, засовы, их ключи, запоры.

Нигде не слышен шепот, шорох, стук.

Лишь снег скрипит. Все спит. Рассвет не скоро.

Уснули тюрьмы, замки. Спят весы

средь рыбной лавки. Спят свиные туши.

Дома, задворки. Спят цепные псы.

В подвалах кошки спят. Торчат их уши.

Спят мыши, люди. Лондон крепко спит.

Спит парусник в порту. Вода со снегом

под кузовом его во сне сипит,

сливаясь вдалеке с уснувшим небом[3].

Дудочник замолчал. Теперь не слышно было даже шелкового шелеста.

– Рейн, мерзавец, ты что тут натворил? – спросил Карстен сонно.

Рейнхард недоуменно заморгал, но не ответил, глаза его сами собой закрылись, потом голова упала на грудь.

– Он тут ни при чем, – пояснил Дудочник. – Просто одежда тут отлежала полсотни лет, ну и озверела малость от одиночества. Ты бы, наверное, тоже озверел.

– Мгм, – согласился Карстен, прислоняясь к стене.

* * *

Десси с Дудочником вывели из подвала двух сонных княжат, повстречали на кухне не менее сонных (чтобы не сказать снулых) Радку с Мильдой и дружно выгнали всю четверку во двор на свежий воздух.

Потом снова спустились вниз, заперли дверь в опасную кладовую, сунули на место засова кочергу.

Когда они вышли во двор, все заколдованные уже проснулись. И немудрено. С неба крупными хлопьями сыпался снег. Прямо на зеленую траву, на чуть пожелтевшие листья, на сухое замковое дерево. Но люди в замке, слава Шеламу, собрались уже привычные, никаких вопросов не задавали, просто молча приняли к сведенью новое чудо.

Десси хлопнула Дудочника по плечу:

– Силен ты, братец.

Тот улыбнулся:

– Не я.

– Да, к слову, кто такой игумен?

Дудочник задумался.

– Хозяин Леса, – сказал он наконец.

Десси кивнула.

Глава 19

Снег под солнечными лучами сошел уже к вечеру, но Гнешку он все равно встревожил. По ее приметам выходило, что это к тяжелой зиме. Кроме того, голова у Гнешки была не пустая, и повитуха разом сообразила, что неожиданный этот снегопад сильно похож на такую же ниоткуда взявшуюся грозу. А сообразив, выложила все это Десси и прибавила, что людям в деревне боязно становится.

Однако шеламка ничего путного ей не ответила – знай, загребала ложкой овсяную кашу из горшка и, казалось, беспокоилась только о том, чтобы не зачерпнуть больше, чем Гнешка с Радкой.

На другой день все пошло и того хлеще. Отмывать пропахший гнилью замок пришлось одной Радке. Десси все утро просидела на завалинке, глядя куда-то в пустоту и сосредоточенно мочаля стебель ревеня, потом забралась в книжную клеть к Дудочнику и проболтала с ним еще полдня. Вечером она наведалась в гости к Карстену и Рейнхарду.

Княжата жили, как и полагается, в доме у деревенского старосты – мужика, как заметила Десси издали, весьма степенного и медлительного. И осторожного, поскольку сам он шеламку предпочел не заметить и выслал ей навстречу свою жену. У нее Десси между делом поинтересовалась, куда подевалась уцелевшая замковая дружина, и услышала в ответ: «А, забодай их… – быстрый взгляд через плечо, – …Солнце, разбежались кто куда. И то хорошо – шума и баловства меньше стало». Потом Десси провели в горницу.

Карстена шеламка попросила об одолжении. Объехать завтра деревни домена, разыскать десятников и позвать их назад в замок. Для начала – просто потолковать.

Карстен возмутился:

– Мне к моим же людям на поклон идти?!

– Здесь приграничье, доменос, – отозвалась Десси. – Они за тебя потом умирать будут.

Карстен уже успел возненавидеть шеламкину манеру говорить голую правду, но взглянуть на собственное воинство и в самом деле стоило.

* * *

Подданные восприняли приезд Карстена как небольшой поход за данью, но отнеслись к этому весьма благосклонно: год уже ничего не собирали, пора и честь знать. В результате княжич вернулся домой с седельными сумками, полными всякой снеди: окорока, колбасы, связки грибов, соленая рыба. Кроме того, удалось разыскать без малого три десятка воинов из бывших пяти десятков, так что Карстен не без оснований собой гордился. Мильда умилилась, а потом со слезами на глазах поведала своему воспитаннику о новых выходках шеламки. Оказалось та, едва Карстен уехал, стащила из замка всю медную утварь – светильники, посуду, украшения, унесла к кузнецу, и тот порубил все на мелкие осколки. После этого чумовая баба забралась в подвал, заперлась в винном погребе и до сей поры оттуда не показывалась. Карстен, ругаясь на чем свет стоит, побежал в замок – спасать семейное достояние.

Ведьма и в самом деле была в погребе, и несло от нее вином – хоть нос затыкай. Как раз сцеживала себе из бочки новый ковшик. Карстен почувствовал, что еще немного – и он сможет убить женщину.

– А, доменос, свет глаз моих! – приветствовала его ведьма. – Помочь пришел? Вот славно!

– Ты что еще придумала? – поинтересовался Карстен.

– Ты помоги, помоги, – ответствовала Десси. – Как следует помоги. Вон с того ряда бочек можешь начинать. А то даже это дело свалили на бедную одинокую женщину. Братец Карл у нас, понимаешь, не ест, не пьет, а братец Рейнхард разве что в вине понимает? Или вот что, доменос, скажи-ка мне, у вас тут какой-никакой подпорченной бочки нет? В смысле, чтоб вино прокисшее было. Ну, для тещи там или для каких соседей…

– Ведьма!

Карстен наконец ухватил ее за локоть и хорошенько тряхнул. Самому понравилось.

Ведьма мотнула головой и неожиданно ткнулась Карстену в плечо.

– Глупый ты, – пробормотала она. – Глупый и молодой. Я ж для дела начала, а остановиться не смогла. Разве ж можно остановиться, когда темно и страшно? У меня и имя есть, между прочим. Выпей, доменос, может, добрее станешь. Выпей, право слово, я ж добра тебе хочу. Тебе ж тоже тошно, я-то вижу.

– Что ты задумала?

– Выпей, тогда расскажу. А то мы друг друга понять не сможем.

* * *

Час спустя Карстен, хохотал и хлопал ведьму по плечу.

– Хитра ты, сестрица Десси! – восклицал он. – Хитра, как шеламская лиса! Погоди, доберется до тебя Солнце! Оно, знаешь ли, таких темнил не любит.

– Доберется, – бормотала шеламка. – Ох, доберется, твоя правда. Я тут сосну чуток, пока можно еще.

И, свернувшись клубочком, устроила голову у Карстена на коленях.

* * *

Следующие три дня Мильда со старшим княжичем не разговаривала.

* * *

И снова он лишь охотился, ел и спал. Только теперь у него было надежное, скрытое ото всех убежище. Правда, из пещер никак не мог выветриться запах старого колдовства, но это его не тревожило.

И еще он все время помнил, что не один, что где-то его воины преданно исполняют его волю. И он мог, ни о чем не тревожась, дожидаться, когда его разум достаточно окрепнет, сумеет справиться со страхом и подскажет ему, как расквитаться с врагами…

Глава 20

Сайнем спрашивал себя в который раз:

– Ну я-то со всеми моими преступлениями вполне достоин того, чтобы застрять в этой гнилой Купели, но король-то чем провинился?

Они сидели в городке уже вторую неделю. Они – Сайнем с Армедом и Аин. И с королем. И с королевским двором. И с королевской армией: две тысячи конных, три тысячи пеших. И чуть меньше тысячи Армедовых людей. И десять тысяч горожан, слегка озверевших от такого нашествия защитников.

После предательства Армеда Кьяртан, чужанский князь, быстро увел войска от столицы. Король Рагнар за ним не спешил. Недели две-три он устраивал пиры да балы в честь столь неожиданно обретенного союзника. И лишь когда цены на продовольствие в столице весьма выразительно полезли вверх, он приказал трубить сбор. Уже одно то, что армию повел сам король, а не его дядя Хильдебранд, ясно говорило, что на поход никаких особых задач не возложено. Скорее всего, Кельдинги хотели просто увести двор и часть армии из столицы, чтобы дать горожанам хоть немного роздыху. Если Кьяртан будет достаточно умен и уведет своих людей в горы, освободительный поход плавно превратится в очередную поездку за данью.

Оттого они и сидели сейчас в Купели, скрашивая время пирами и охотой. Солнечному Магу с каждым днем становилось все тоскливее. Привычки, усвоенные в храме, не позволяли ему напиться как следует, а что может быть хуже, чем оказаться самым трезвым человеком за столом?!

Бедным горожанам Сайнем от души сочувствовал. Когда король со свитой примчался в город в полном блеске с развернутыми боевыми знаменами и развязанными «завязками мира» на ножнах мечей, выяснилось, что спасать, в общем-то, некого. В начале лета, когда чужане заняли земли вокруг Купели, горожане, немного поотбивавшись, быстро сдали город на милость победителя, выплатили причитающуюся долю зерна, соли и девок, а потом вернулись к своим делам. А осенью чужане тихо снялись с мест и исчезли за рекой Вьей.

Сайнем как раз и глядел из окна своей комнатушки со скошенным потолком в маленьком безымянном замке Купели на реку да на зеленые острые верхушки елей за ней. Как же тут не поглядеть! Вья, на одном из притоков которой и примостился городок, как известно, разделяла Королевство и Шелам.

Отсюда, из замка, лес представлялся просто темной зубчатой полосой, вплавленной в синеву неба. Он был неподвижен, молчалив и более всего напоминал Солнечному Магу надежно запертый сундук. Полный чудовищ? Возможно. Полный вооруженных до зубов чужан? Тоже вполне вероятно. За год, проведенный в горах, Сайнем убедился, что чужане не испытывают такого всепоглощающего страха перед Шеламом, как люди из столицы. Армед и Аин вспоминали о том, как охотились на окраинах леса, и Сайнем в который раз молча спрашивал себя: почему, собственно, горцы так уверенно чувствуют себя на равнине?

Между тем под самым окном замка тоже творилось нечто интересное. Шестеро королевских солдат седлали коней. Все были одеты в походные плащи; у двоих из-за спин торчали рожки луков. Следовательно, собирались они в серьезную экспедицию, и Сайнем спустился вниз – узнать подробности.

Сержант, разумеется, вовсе не обрадовался интересу к собственной особе со стороны предателя-волшебника. Но рассказы об ожившем мертвеце давно уже бродили среди солдат, так что спорить сержант не рискнул и рассказал, что к чему.

Выяснилось, что второй раз за кампанию этого года перед королевской армией встала проблема моста. Чужане как разумные люди, отступая, сожгли все мосты через Вью. Королю Рагнару, как предположил Солнечный Маг, до сих пор не давала спать спокойно славная битва его дяди у брода через Ильг. Да и горожанам за их деньги и продовольствие следовало продемонстрировать что-нибудь героическое. Поэтому Рагнар решил перейти Вью и погонять чужан в Пришеламье.

Наводить переправу на месте прежних мостов он не решился: извилистые лесные дороги, ведущие к ним, – идеальное место для засады. Однако был еще один – старый и почти совсем уже разрушенный мост выше по течению. О нем чужане могли и не знать. Шестерке солдат как раз и приказали переправиться через реку вблизи от старого моста и разведать лес на том берегу. Сайнем, не раздумывая ни минуты, увязался с ними. Отказать ему снова не посмели.

* * *

Старая, с трудом различимая тропа, на которую указал отряду один из здешних мальчишек, вела к реке через залитый солнцем сосновый лес. У самой кромки леса пришлось продраться через молоденький ельник. Сайнему вся эта зелень была в диковинку, он крутил головой, как охотничья собака, и потому, наверное, заметил среди елочек что-то вроде небольшого укрепления, сложенного из земли и замшелых камней. Укрепление явно очень старо – покосившееся, с обваленными краями. Сайнема все это занимало до чрезвычайности. В этих местах явно шла своя жизнь – тихая, тайная, не зависящая ни от короля, ни от его воинов, ни от самих Магов храма. И знакомая тревога зашевелилась у волшебника под ложечкой. Ох до чего не любил он всякие тихие тайны! С достопамятной коронации не любил. Или нет, пожалуй, еще до того…

Тропинка вывела на отлогий берег реки, покрытый желтой осенней травой. Вья – темный поток шириной наверно шагов в двадцать – тридцать – бурлила, плескалась белой пеной, сдержанно рокотала, облизывая останки опор моста.

Всадники спешились. Лучники наладили свое оружие и застыли, наложив стрелы на тетиву, напряженно вглядываясь в просветы между стволами деревьев на том берегу. Сержант погнал остальную команду к реке. Один из солдат разделся до пояса, скинул сапоги, обвязался веревкой и, поминая всю родню своего командира, полез в воду. Двое остались на берегу со вторым концом веревки. Сайнем слезать с седла не стал и держался у кромки леса. Потому-то он и увидел то, чего не видел никто другой.

Первый из солдат добрался уже до того берега, второй вошел в воду, когда за спинами всего отряда из ухоронки вдруг возник третий лучник и легко, благо цель была шагах в десяти от него, двумя выстрелами уложил охранников. И в то же мгновение с другого берега тоже полетели стрелы. Первый солдат ткнулся лицом в мокрый прибрежный песок, второй на середине реки схватился за грудь, изогнулся, опрокинулся навзничь и поплыл вниз по течению. Третий завертелся волчком и свалился на землю – стрела прошила ему бедро.

Сайнем стукнул своего коня пятками, развернул его, увидел спину лучника, ныряющего в заросли, хотел уже броситься в погоню, но вдруг потянул на себя поводья с такой силой, что конь присел на задние ноги, а сам Солнечный Маг чуть не вылетел из седла. Он ожидал увидеть меховой чужанский плащ, думал даже, что надо будет обязательно срезать завязки (Армед по их цвету определит, к какому роду принадлежал нападавший), но вместо этого…

Вместо этого перед ним возник короткий, зеленый, собранный складками на левом плече плащ – как раз позапрошлогодняя мода. У Сайнема некогда (еще до его близкого знакомства с храмом Солнца) был такой же. Кроме того, волшебник увидел светлый затылок с совсем не по-чужански длинными волосами и даже успел заметить прорезной рукав камзола и мелькнувшее в просвете белое блио. Убийца не был чужанином. Убийца был, как сказал бы Армед, мертвяк-таори.

Сайнем вновь развернул коня, пригнулся, поскакал к реке, ухватил раненого за рубаху и потянул в седло, и тот немедленно заехал своему спасителю локтем в печень. Сайнем с грехом пополам втащил солдата на конскую спину, снова пнул как следует несчастную животину и поскакал в лес. За его спиной сержант, истошно ругаясь, ловил свою лошадь. Впрочем, никого, похоже, не интересовали уцелевшие всадники. Лучник в зеленом плаще исчез в ельнике, на том берегу тоже было тихо. Нападавшие уже сказали все, что хотели.

Глава 21

Итак, из семерых вернулось трое. Стрелу извлекли из бедра раненого, осмотрена и признана чужанской. После чего по замку Купели поползли недобрые слухи. Нет ничего удивительного в том, что враг, воспользовавшись случаем, нападает на малочисленный отряд. Удивительно, если враг в точности знает, где этот отряд будет перебираться через реку. Сразу возникает вопрос, не сосет ли кто-нибудь тут, как ласковый телок, сразу двух маток.

Сайнем понимал, что он один из первых подозреваемых (хотя всего их оказалось не меньше тысячи – ровно столько, сколько чужан жило сейчас в Купели) и лишний раз из своей комнаты не выходил. Про зеленый плащ и прорезные рукава он не рассказывал даже Армеду, потому что сам не знал, что об этом думать. Впрочем, Армед безотлучно находился при короле: ему было ни до чего.

А к вечеру еще и снег пошел.

* * *

Солнечный маг, сидя на подоконнике, с интересом наблюдал за снегом и горожанами. Едва холодный ветер раскрутил на улицах Купели свою тугую спираль и принялся горстями бросать то ли снежинки, то ли градины в окна, как улицы мгновенно опустели. Но свистопляска продолжалась недолго, ветер утих, а снег повалил крупными хлопьями тяжело и размеренно, и люди снова стали высовывать носы за порог. То здесь, то там выскакивали на улицу женщины, мчались к веревкам, срывали с них пострадавшее бельишко и тащили под крышу. Кое-где полюбоваться на чудо вылезали дети и тут же начинали скатывать первый ком для буду щего снеговика. И все повторялось: вылетала испуганная и разгневанная мамаша, хватала чадо за шиворот, шлепала как следует и волочила в дом. Мужчины благоразумно на улице не показывались: снег в начале осени, мало ли что!

Зато бедняжки придворные дамы, кочевавшие вместе с королем и армией, так обрадовались нежданному развлечению, что высыпали во двор и устроили игру в снежки. Навстречу прелестницам из-под тучки выглянуло солнышко, и засверкали на белом снегу алые, лазоревые, пурпурные и бирюзовые платья, заискрились сапфиры, изумруды и жемчуга на прическах и одежде, зазвенели юные голоса. Сайнем полюбовался на этот зимний цветничок, потом решил, что надо и делом заняться. Закрыл ставни, рухнул на пол, отжался на каждой руке по дюжине раз, затем достал кинжал и принялся украшать отметинами оконную раму. Времена теперь тяжелые, и забывать старую выучку совсем не след.

Но долго поиграться ему не удалось. Спустя короткое время слепленный чьей-то рукой снежок стукнул в тонкую слюдяную пластинку, закрывающую оконный проем. Сайнем снова глянул вниз, помрачнел, но во двор все же спустился.

* * *

У чужан оказалось немало суеверий. В частности, они рассказывали Солнечному Магу о Пастухах.

Пастух у каждого свой. Внешне это обыкновенный человек, ничем от прочих не отличающийся и чаще всего ведать не ведающий о своем предназначении, но тем не менее неуклонно его исполняющий. А предназначение у Пастуха такое: он несколько раз в жизни меняет своему подопечному судьбу. Бросает на землю огрызок яблока, на котором подопечный поскальзывается и ломает ногу. Или срезает кошелек, который вышила подопечному его суженая. Или в последний момент уговаривает капитана не брать подопечного на борт. Поэтому разумный человек по меньшей мере трижды в году устраивает угощения для духа своего Пастуха, хотя мало кто знает своего Пастуха в лицо.

Все это, конечно, бредни, противные Солнцу, но сейчас Сайнем почти не сомневался в том, что видит своего Пастуха. А видел он перед собой молодую женщину с прекрасным лицом и соразмерной фигурой, одетую в белое блио, платье из алой парчи, расшитое узорами из зеленых листьев и разноцветных птиц, и в зеленый же плащ с серебряной бахромой. Ее платье скрепляли на обоих плечах золотые пряжки с диковинными ликами зверей. Ее волосы цвета летнего ириса или красного золота покрывала ажурная золотая сетка, снежинки таяли на них, и капли воды искрились в солнечных лучах, словно бриллианты. Белее снега были ее шея и волосы. Нежным румянцем светились ее щеки. Словно пурпурная наперстянка были ее губы и словно колокольчики – глаза. Гордым был изгиб ее тонких бровей. От ее волос и кожи веяло ароматом фиалок. Высоки были ее нежные плечи и длинны белоснежные пальцы. О прочих ее достоинствах, а именно о длинных стройных, мягких и белых, будто пена волны, боках, теплых и нежных бедрах, маленьких и стройных голенях и гладких прекрасных пятках Сайнем неоднократно слышал от придворных певцов. Это вовсе не означало, что придворные певцы сами, на опыте, убедились в истинности всех своих слов. Совсем напротив. Им оставалось лишь вздыхать: «Каждая хороша, пока не сравнишь с Исгерд. Каждая мила, пока не сравнишь с Исгерд». Но то все вздохи были. У прелестей Исгерд был лишь один и довольно суровый хозяин.

Сайнем преклонил перед красавицей колено и поцеловал ее подол, совсем как в те славные времена, когда первые дамы столицы звали его не иначе как «обаяшкой».

– Грамерси, что навестили меня, матушка, – сказал он. – Со времени нашей последней встречи вы замечательно помолодели.

Глава 22

Почему-то почти у каждого человека с матерью связана какая-то история. Не был исключением и Сайнем. Более того, его история – всем историям история.

А дело обстояло так.

Тогда тоже выдался снежный вечер, прозрачный, самую чуточку морозный, и над крылечками домов покачивались разноцветные фонарики, а снежинки бесшумно и деликатно ложились на мостовые столицы, чтобы заскрипеть потом под сапогами трех молодых и слегка хмельных столичных щеголей. Шуршали три парчовых, подбитых мехом плаща – ярко-зеленый, синий с серебром и желтовато-бурый. И Глан (Глан или Глен?) говорил, что снег пахнет совсем как его подружка белошвейка.

– Будем смотреть правде в глаза – прачка она, прачка, – фыркал Сайнем.

(Синий плащ был его и придавал глазам хозяина слабое подобие той самой колокольчиковости, которой впоследствии с таким совершенством овладела Сайнемова матушка.)

– Будем смотреть правде в глаза, у вас сегодня гости, – парировал Глан (Глен?).

– Разве? – у дивился Сайнем. – Мы сегодня не принимаем.

– Да? А ты сам посмотри. – И Глан указал на возвышающийся в конце улицы дом Сайнемова отца. – Да не туда, выше, выше гляди, чье там окошко светится?

Сайнем глянул. И мостовая под ним тихонько качнулась и начала уплывать из-под ног. Молодой человек понял, что не просто хватил сегодня лишнего, а допился до зеленых ящериц. Вернее, до золотых змеев.

Окно в самом деле светилось. На третьем, самом верхнем, этаже, у основания маленькой нарядной башенки – матушкины покои. И не просто светилось (кармин и лазурь витражей до сих пор словно отпечатаны у Сайнема на роговице, стоит закрыть глаза – и вот они), а было распахнуто, и к нему прямо из мутно-серых туч спускался золотой сверкающий змей. У Сайнема от этой красоты скрутило желудок. Да, болтали об этом во дворце, острили, за спиной шушукались, но чтобы своими глазами… Чтобы вот так тебя, как латной рукавицей в нос…

– Чудеса да и только, – протянул Глан с усмешечкой. – Только, значит, законный муж за порог, как вокруг такие чудеса начинаются…

– Ничего, – пообещал Сайнем, проверяя, легко ли ходит в ножнах меч, – сейчас одним чудом станет меньше.

Дальше пошло все как по-писаному. Он бежал, задыхаясь, по лестнице, врезался в дверь плечом, почти что выбил, но потом сообразил, что дверь окрывается в другую сторону, распахнул, влетел с криком: «Защищайся, скотина!» (Сдохнуть со смеху можно, как вспомнишь на трезвую голову.) И даже успел пару раз рубануть по упругому золотому телу (от каждого удара – искры фонтаном), а потом увидел нечто такое, чего не забудет никогда. Как его матушка, прикрывая наготу покрывалом да прядями тогда еще бледно-пепельных волос, поднимается со своего ложа и задувает горящий в изголовье кровати светильник. Сайнем, разумеется, тут же теряется, опускает меч и получает такой удар по шее, что голова едва не вылетает окошко. Занавес. Конец «Песни о Сайнеме, защитившем честь семьи от золотого змия».

А дальше пошло еще смешнее.

Назавтра, заполдень, как только юный герой пробудился, его потребовал к себе батюшка. И с печалью в голосе поведал, что милорд сын вчера с пьяных глаз напал на одного из Духов Хранителей столицы. (Где напал и почему – о том речи не было.) О происшедшем стало известно Солнечным Магам. И теперь они, опасаясь мести Духа, хотят забрать нарушителя к себе на Остров. Так сказать, умертвить его в одном обличье (юного героя передернуло) и возродить в другом (юного героя передернуло еще раз). Лодка с Острова придет за милордом сыном завтра поутру.

Юный герой от таких новостей, мягко говоря, обалдел. Придворная служба – псу под хвост, беззаботная жизнь – псу под хвост, вообще все будущее – туда же. Вместо этого извольте умирать и возрождаться. За что?!!

Полным идиотом он себя тогда еще не считал, а потому использовал оставшуюся у него ночь по назначению – то есть сбежал.

Почти что полную седмицу юный герой мотался по столице от друзей к подружкам. Наверное, мог и совсем убежать, в то же Пришеламье, – здесь о происхождении не спрашивали, но на такое он пока решиться не мог. А главное, он еще и болтал без умолку, рассказывал всем свою печальную историю и допытывался – как, отчего, почему. Друзья от расспросов мрачнели и осторожно выставляли юного героя за дверь. Разумеется, в конце концов Солнечные Маги его выследили.

Дальше – Остров. Бараки, дощатые лежаки, туники из грубой шерсти, постный суп. Подъем до рассвета, отбой заполночь. Ученики в два раза его моложе, а что касается происхождения… гм-гм! Обо всем остальном рассказывать не полагается, но слухи, что ходят по столице, недалеки от истины.

Сайнем наверняка бы свихнулся, но, по счастью, напал на самую светлую мысль в своей жизни. Все, что происходило с ним, было смешно. И сам он смешон. Как осознаешь себя – бывшего придворного красавца – этаким нестриженым и немытым козопасом в окружении дюжины недорослей, которые для развлечения наколдовывают друг другу по горсти блох за шиворот, – расплачешься от смеха.

А когда, года этак два спустя, добрались и до оборотней и узнали, что подобного рода магия позволена лишь Хугину Верховному, Сайнем вообще чуть со смеху не лопнул. Понял наконец, кто его и за что. Вернее, кого он тогда треснул мечом по спине. Дух Хранитель Города, значит? Ну-ну!

Но между тем дела его на Острове Магов шли не так уж плохо. Да ладно, что там скромничать, блестяще они шли. Давно уже жил он в отдельной комнате, спал на тюфяке и укрывался отдельным одеялом. А все это для всех, кто понимает, означало одно: у молодого человека большие задатки, и учителя им весьма довольны.

Словом, к концу второго года Сайнем вполне примирился с положением дел: может, ему и вправду на роду написано стать волшебником – что же с судьбой спорить?

А судьба явно решила вознаградить несчастного героя за все мытарства. К концу третьего года он стал Магом, был наречен Вианором, и почти тут же его избрали Хранителем Равновесия Эона. Повод для гордости – Сайнем первым достиг столь почетного поста в столь юном возрасте.

А потом – коронация. И не только короля на ней стукнули под коленки. У Сайнема, слава Солнцу, глаза уже малость прорезались, и он сумел в последний момент разглядеть, где для него приготовлена яма. Если ты Хранитель Равновесия, изволь покарать применившего недозволенное колдовство. Но если нарушитель, защищаясь, тебя прихлопнет – тогда извини. Значит, Солнце посчитало тебя неправым. А нарушитель – сам Хугин, Видящий Мыслью. На защиту Солнца Сайнем не рискнул положиться. Солнце, как известно, шельму метит, да не скоро кажет. В итоге над этой шуткой Верховного он смеялся уже в чужанских горах.

* * *

Вот так и получилось, что матушку Сайнем не видел уже ровных четыре года, и, судя по тому, как она похорошела, друг у нее был все тот же и все так же преданно о ней заботился.

А если прекрасная Исгерд, вместо того чтобы наслаждаться прелестями столичной жизни, мотается в здешней глуши вместе с королевским обозом, значит, ее другу нынешняя кампания чем-то интересна. Это и будем иметь в виду.

– Как ты возмужал, – сказала златокудрая красавица. – Совсем большой стал.

– Благодарю вас, – ответил Сайнем. – Я старался.

Глава 23

Десятники собрались в Луневом Гнезде, и Карстен рассказал им Дессин план уже от своего имени.

Те из солдат, кто поумнее, сразу сообразили, что без шеламки тут не обошлось, но это – к лучшему. На лесных колдунов в приграничье крепко полагались.

После совета два десятка человек отправились в сторожевые разъезды, как оно и было испокон века. Еще дюжина вояк засела в замке и принялась крутить факелы из просмоленной пеньки. Обломки медных сосудов бросили в котлы с прокисшим вином, туда же опустили две сотни факелов.

– Теперь остается надеяться на любезность дивов, – подытожил Карстен. – Пусть погуляют в Королевстве еще пару седмиц.

– Если чужане придут раньше, твои солдаты их помотают, – ответила Десси. – Но ты помолись своему Солнцу, чтобы такого не случилось.

Однако пока чужане не показывались, и Мильда погнала безработных солдат расчищать замок. Десси была ей так благодарна, что старалась не попадаться на глаза.

Теперь шеламка целые дни торчала на кухне, паря репу с брюквой и жаря мясо на всю ораву, а по ночам бродила по галерее или по внешней террасе у бойниц и бормотала: «Дырка! Во всей затее дырка! Ох, пропадем!» – пока Дудочник не вылезал из своей клети и не гаркал:

– А ну спи! Хватит выть, собака баскервильская! Десси, испугавшись незнакомого ей божка, утихомиривалась.

* * *

– Мне нужно серьезно поговорить с тобой, сынок. Речь идет о безопасности всего Королевства. И о твоей судьбе тоже.

– Я весь внимание, матушка.

«Сделай морду проще, волшебник! Она считает тебя идиотом, так не порти хорошего впечатления о себе!»

Он подал Исгерд руку, и они стали прогуливатся по двору. Из туч выглянуло солнышко и принялось, как кошка, слизывать выпавший снег.

– Скажи, ты не хотел бы вернуться в столицу?

– О чем вы толкуете, матушка? Мне что-то невдомек.

– Правда? Но ведь все просто. Годы прошли, Дух Хранитель уже не гневается на тебя. Я… принесла ему богатые жертвы и умоляла простить моего сыночка. Мне невыносимо думать о том, что ты скитаешься невесть где, голодный, полуодетый, и тебе не с кем даже поговорить по душам.

– Матушка, о чем вы говорите?! Я боюсь верить вам. Вернуться в столицу! Быть прощенным! Если б вы знали, как я корю себя за то, что заставил вас столько страдать…

– Ну что ты, не надо. Сыновья всегда причиняют горе своим матерям, а матери всегда их прощают, так уж повелось испокон веку.

Сайнем вновь поцеловал подол ее платья. Она ласково потрепала его по голове и подняла с колен.

– Так вот, поговорим о твоем возвращении. Говорят, ты дружен с тем дивом-отступником.

– Вроде бы так, матушка.

– И еще говорят, что он просит в награду за службу земли в Пришеламье.

Сайнем призадумался: как быть, изображать идиота дальше? Ничего не видел, ничего не слышал? Нет, если она решит, что, пообщавшись с чужанами, я превратился в слепоглухонемого сержанта, то и разговаривать со мной не захочет. Надо проявить небольшую смекалку.

– Должно быть так, матушка.

– А теперь слушай. Необходимо, чтобы Армед остался при королевском дворе. Мы уже обсуждали брак его сестры и милорда Хильдебранда. Для самого Армеда тоже найдется достойная невеста. Главное, чтобы он сам понял: ему гораздо выгоднее жить в столице, чем сидеть здесь, под самым боком у проклятого леса.

– А для чего это вам, матушка?

Исгерд вновь окинула сына оценивающим взглядом и, вероятно, разгадала его нехитрую игру, потому что следующие ее слова были обращены отнюдь не к «идиоту».

– Здесь Армед останется опасным союзником, которого придется все время улещать и богато одаривать. А если вся армия, все силы, все деньги Королевства будут этой зимой собраны в единый кулак, то следующей весной мы сможем, не дожидаясь очередного нашествия, первыми явиться в горы. И тогда король Рагнар будет одаривать своих верных слуг уделами из дивьих земель. Ты понимаешь?

– Я понимаю, матушка. Я постараюсь сделать все, что в моих силах.

– Я верю тебе, сынок, и буду с нетерпением ждать следующей встречи.

Она поцеловала Сайнема в щеку, овеяв на мгновенье запахами фиалки и медоцвета, подобрала юбки и пошла к королевским покоям. Сайнем показал ей вслед язык.

– Таори-мертвые, – пробормотал он.

Глава 24

Наверху волшебника поджидал Армед.

– Слышал, Халдон? Его Величество приказывает моим людям расчистить подходы к реке, – начал чужанин без предисловий. – Я не хочу, чтобы они глотали стрелы. Сделаешь что-нибудь?

Сайнем задумался, потом хихикнул. Встреча с матушкой окрылила его, и удачные мысли так и скакали в голове, словно дрессированные блохи.

– Сделаем. Только что дальше?

– Дальше?

Сайнем пересказал свой разговор с Исгерд.

– Я тебе, конечно, не советчик, – закончил он, – но я сам от этой компании побегу за Шелам и дальше.

– Советчиков и без тебя хватает, – согласился Армед. – Ты дороги расчисть.

И, помолчав, добавил:

– Конечно, землю я не отдам, поищите другого дурака. А вот Аин отдать придется, как ни крути.

– Хильдебранд ей подойдет, – утешил его Сайнем. – А не подойдет, так она его быстро обстругает.

Армед глянул на волшебника изумленно, подумал было, не начистить ли морду дерзкому таори за такое небрежное обращение с его, Армеда, сестрицей, но потом махнул рукой – пусть сами разбираются, как хотят.

– Так вот, о колдовстве, – продолжал Сайнем. – Прежде всего мне нужно будет примерно полкотелка коровьего навоза.

– Навоза?

– Причем свежего. Лучше даже горячего. Ты уж, дружище, постарайся, достань. Дальше. Твой брат дарил тебе что-нибудь?

Армед указал на тяжелое золотое запястье.

– Отлично, отдашь мне. Дальше. Аин носит под одеждой поясок из змеиной кожи. Попросишь у нее и тоже принесешь. И последнее. Добудь кусок стрелы, что вытащили из ноги того парня. Ну которого подстрелили у переправы. Вот и все, пожалуй. Если завтра все соберешь, послезавтра перейдешь речку как по-писаному. Идет?

– Идет. Справишься – за мной подарок.

– Не надо, обойдусь. Хочешь одарить, расскажи, почему вы с гор сошли, а леса не боитесь.

Армед рассмеялся:

– А чего нам бояться, Халдон? Это же наша земля. Мы тут жили до таори и после таори жить будем.

Сайнем придержал рукой челюсть.

«Все-таки я и правда идиот, – подумал он. – Кругом идиот, и нечего прикидываться».

* * *

Армед уговорил короля Рагнара отложить разведку на два дня, пояснив, что эти дни – священные праздники для чужан. Сайнем сутки постился и не выходил на солнце. Под вечер он отправился на задний двор, вычертил на земле кончиком Армедова копья магическую звезду, развел внутри нее костер из свеженарубленных березовых полешек, бросил туда несколько сухих стеблей чертополоха. Когда нагорело достаточно углей, он поставил в середину кострища горшок со змеиным пояском, обломком стрелы, золотым запястьем и навозом.

Вонь от горшка быстро разогнала всех пришедших полюбопытствовать, один Армед остался и часа три развлекал волшебника преданиями о прежней беззаботной жизни людей (то есть, по-сайнемову, чужан) и о нашествии злобных мертвецов (по-сайнемову, людей Королевства).

Князь, как всегда, оказался прав, когда решился три часа нюхать навозный дым. Зрелище того стоило. Едва солнце село за лесом, горшок забурлил, запыхтел отчаянно, завертелся, как оглашенный, на углях и треснул. Из него вырвались две черные в золотую крапинку змеи и, злобно шипя и плюясь огнем, понеслись по воздуху к Шеламу.

Сайнем мечтательно улыбнулся, представляя, как чуть погодя одна из этих тварей вопьется в запястье Армедова брата. А вторая… Вот этого Сайнем не знал, и улыбка сползла с его лица. В самом деле, он был уверен, что не чужане потрепали королевский отряд на переправе. Но кто? Если их с Армедом путь лежит в Шелам, то с этими незнакомцами, возможно, еще предстоит встретиться.

Огонь полыхнул в последний раз, и две дюжины змеенышей помельче выпорхнули из пламени и устремились навстречу врагам. Туда, куда звали золотое запястье и обломок стрелы.

– Ну, теперь дай тем, кто в лесу, ночь и день на то, чтобы убежать подальше, а потом наступай спокойно, – сказал Сайнем чужанскому князю.

Армед снова пообещал в случае удачи засыпать волшебника подарками.

* * *

Ночь спустя отряды чужан, наведя веревочные переправы, беспрепятственно перебрались на тот берег, поднялись вверх по течению, обшарили лес вокруг моста, но не нашли ни одной живой души.

Наутро король уже гарцевал по мосту и во весь голос нахваливал союзников. Сияющий Армед вернулся в Купель и, не сходя с коня, объявил верному Халдону, что придумал для него достойную награду. Халдон получит во владение ни больше ни меньше как один из замков Пришеламья, а также сотню воинов для его защиты. Сайнем едва не взвыл от досады, но, к сожалению, от подобных подарков не отказываются, если жизнь еще дорога. Поэтому он отправился в гости к чужанам-победителям. (Ради их доблести король приказал вскрыть винный погреб купельской ратуши, и это, доложу вам, – кое-что.) Волшебник долго надоедал охмелевшим солдатам расспросами, не видали ли они в лесу кострищ, порубок или каких-то иных следов лагеря, и, узнав, что кроме синиц и белок они ничего не видели, помрачнел еще сильнее.

Глава 25

Наконец посланные Карстеном дозорные обнаружили ночевку чужан в полудне пути от Павинки. На глаз там оказалось около пятидесяти сотен воинов. На закате маленький отряд из Лунева Гнезда подобрался как можно ближе к лагерю и забросал его горящими головнями да горшками с конским добром (стрелы решили беречь до самой крайности). После этого нападавшие улизнули.

Погони за ними не было. Изумившись такому дивьему добросердечию, двое солдат рискнули вернуться и выяснить, не полегли ли враги разом от одной только вони. И увидели нечто вовсе невероятное: «атакованные» чужане спешно снимались с ночевки. Все пятьдесят сотен.

Десси (а план, разумеется, придумала она) рассчитывала попросту устроить врагам беспокойную ночь, с тем чтобы с утра они помедлили с маршем, выслали разведчиков и добрались до Павинки только к следующему вечеру, а если Шелам позволит, то и вовсе ночью. Однако чужане проявили небывалую прыть, и теперь в ее распоряжении вместо суток было всего несколько часов. И замок тут же превратился в потревоженный улей.

Всех мужчин Десси отправила в деревню – гнать в замок скотину и тащить весь скарб, какой смогут унести. Женщины, разумеется, побежали присмотреть за кормильцами. Поэтому готовить Лунево Гнездо к обороне довелось шеламке да ребятишкам.

Когда загорелись на небе первые звезды, все люди из Павинки сгрудились у зубцов внешней стены. Дудочник с кузнецом сумели вновь приподнять мост, и он криво висел надо рвом, совсем как в прежние времена. Десси прохаживалась взад-вперед по боевому ходу – открытому пространству между бойницами и донжоном замка. За спиной она слышала всхлипывания и недовольное бурчание. Шеламка и сама ясно понимала, до чего подло оставлять деревню на поживу проклятым дивам, но предпочла рисковать домами, а не людьми. Перезимовать, по крайности, и в замке всем миром можно. Хотя оборони Шелам от такого…

Длинная и пестрая змея чужанского войска неторопливо всползала в долину Павы. Шли они боевым порядком, всадники прикрывали фланги. Увидев замок, дивы поневоле замедлили шаг. В ночи Лунево Гнездо светилось тысячей зеленых колдовских огней. Вымоченные в кислом вине с медью факелы кого угодно могли привести в замешательство.

Десси по привычке посчитала Детей Ласточки – четырнадцать – и прониклась уважением. Уже то, что она и ее куцый отрядишко решились принять этот бой, стоило где-то записать. Хотя бы в отхожем месте храма Аэты, где, говорят, выбиты имена самых самонадеянных глупцов.

Десси положила ладонь на крышку стоящего перед ней сундука, прислушалась к беспокойным толчкам и шороху внутри, кивнула Карстену. Он махнул рукой, крикнул: «Вперед, именем Солнца!», и две дюжины таких же сундуков полетели со стены к подножию замка.

В полете они раскрылись, злобно щелкая челюстями окованных крышек, и из столетней тюрьмы на свободу вырывались парадные наряды бывших хозяев Лунева Гнезда. В глазах на мгновенье зарябило от блеска парчи, шелков и драгоценных камней. Истосковавшаяся, почуявшая наконец людей одежда одним махом одолела ров и кинулась, раскрывая объятия, к чужанам. Изысканные женские платья льнули к мужественным кожаным доспехам, легкие шарфы обвивали шлемы и сапоги, бесстыдные белоснежные блио приникали к дивьим штанам и вцеплялись в них со страстью соломенной вдовушки. Мужские же плащи, камзолы, колеты не остались равнодушны перед ослепительной красой чужанских мечей и секир. Они заключали непокорных девственниц в объятья, вырывали их из рук опешивших хозяев и тащили в ближайшие рощицы, чтобы там, под сенью дерев, познать всю сладость мира.

Враг был разбит без единого выстрела, враг в панике бежал.

Впрочем, и сами мужественные защитники замка до утра не решились опустить мост, ночью все окрестности находились в полной власти ликующей одежды.

Под утро большинство гуляк без сил валялись в пыли на дороге. Десси с Радкой почистили и подлатали их, а Карстен раздарил своим верным в награду за службу. Хозяйки, опасаясь норова графской одежи, поотпарывали галуны и украшения, а из прочего понашили чепчиков и праздничных передников. Шеламка радовалась. После такой основательной смерти тряпочные души совсем освободились и отправились всеобщим путем за Меч Шелама. Пара одичавших нижних юбок еще какое-то время бродила по лесам, потом выловили и их.

И, наконец, Десси перестала по ночам тревожить Дудочника своими стенаниями.

Глава 26

За ночь подморозило, и на рассвете в воздухе повисло облачко мельчайших колючих кристалликов. Затянутые изморозью палые листья (бурые прошлогодние и яркие лаковые, первые с нынешнего года) похрустывали под копытами лошадей, как малосольные огурчики.

Солнце искоса поглядывало из-за горизонта, и в белесых его лучах четверо богато одетых всадников казались по меньшей мере сказочными принцами.

Но если и следили за утренними гостями Шелама какие-то глаза, то светилось в них отнюдь не восхищение, а скорей ненависть и алчность.

Не задерживаясь на лицах («Что на дивью морду долго пялиться?!»), взгляды так и прикипали к теплым плащам, к крепким, ладно стачанным сапогам, к ухоженному оружию.

Всадники меж тем, беспечно перекликаясь и посмеиваясь, миновали плавный поворот лесной дороги и натянули поводья. Путь им преградила старая поваленная береза. И тут же за непрозрачной еще стеной придорожного кустарника шесть стрел прильнули к лукам, двенадцать потрескавшихся, потемневших от многолетнего копания в земле пальцев потащили тетивы к ушам, шесть обутых в опорки ног уперлись в мерзлую землю, готовые распрямиться.

Луки были по большей части переделаны из охотничьих самострелов и черканов (да и откуда взяться иным у честных землепашцев, изгнанных дивами из родных деревень и не сумевших прижиться в городе?), но шагов на двадцать и эти самоделки били неплохо.

Всадники сразу заметили ровно обрубленный комель березы, сгрудились посреди дороги, выставили маленькие нарядные щиты. Незащищенные лошадки обреченно всхрапывали. Но тут, растолкав приятелей, выехал вперед на всеобщее обозрение один – златокудрый красавчик в белом с синим исподом плаще. Вскинул левую руку, и сразу стало видно, что никакого доспеха на нем нет, стреляй куда хочешь – хоть в грудь, хоть в спину, хоть подмышку. Но пальцы вдруг судорожно сжали древки стрел, отведенные локти задрожали и опустились, а условленный крик сойки провалился обратно в горло вожака и превратился в осиплое кряканье. И было отчего.

Натужно кряхтя и взмахивая узловатыми сучьями, береза поднималась с земли. Гнулась, дрожала мелко, но рывок за рывком тянула вершину в зенит. И поднялась. Постояла мгновенье-другое на комле, взбрякнула напоследок сухими листьями и повалилась на обочину, ломая кусты.

Перепуганные до смерти разбойники прыснули в лес, а дивьи всадники с улюлюканьем помчались за ними.

Светловолосый волшебник остался на дороге. По счастью, некому было сейчас глянуть в его глаза, потому что случись тут какой человек, он не увидел бы в лице волшебника ни мудрости, ни властного спокойствия, но лишь облегчение, как у ученика, которого миновал перст наставника.

Халдон Змей, бывший Вианор, Хранитель Равновесия, бывший Сайнем Обаяшка, нынешний сотник князя Армеда, вступал во владенье дарованными землями и намеревался и впредь не скупиться на дешевые фокусы, потому что крепко трусил.

* * *

В небесах было холодно и ветрено. Перистые облака, словно рыбья чешуя в неводе, почти сплошь покрывали небо, неяркое солнце скользило по низкой отлогой дуге, а земля внизу уже ощутимо наливалась желтизной и багрецом.

У ног Десси чирикали, прощаясь с гнездами, ласточки. Шеламка сидела на крыше донжона, на высоте в двадцать без малого человеческих ростов над землей, куталась в три теплых кофты, но, несмотря на покрасневшие руки и нос, слезать не желала. Иногда бывает полезно хорошенько проветрить голову.

После блистательной победы над дивами в Луневом Гнезде, кажется, наступили покой и благодать. Руками благодарных защитников замок наконец довели до ума. Теперь, если домен Клык пожелал бы собрать своих воинов в замке, к их услугам был весьма просторный зал для пиров и советов на первом этаже и даже казармы – для желающих остаться на ночь. А если бы вдруг (невероятно, но все же вдруг!) пожаловали бы гости познатнее, то Карстен и тут не ударил бы в грязь лицом. Зал для приемов и зал для пиршеств в основании башни, а также полдюжины жилых комнат вокруг обрели все необходимое: столы, лавки, светильни, постели, сундуки, поставцы. Правда, вместо парчовых покрывал на постелях лежали все больше перины в пестротканых чехлах, а низкая добротная мебель обладала поистине крестьянским норовом и то здесь, то там выставляла совершенно неуместные острые углы, но и в прежнем Луневом Гнезде обстановка не отличалась изысканностью, а единственные гостьи – Десси с Радкой – вообще подобных вещей не замечали.

Когда же разбирали кладовые в подземелье, так своевременно обнаруженном Рейнхардом, натолкнулись на еще один сюрприз. В одном из закрытых помещений хранились запасы горного угля – редкого и дорогого дара земли, который способен гореть в очаге едва ли не всю ночь и легко давал жар, достаточный для ковки. Горный уголь покупали у тех же чужан за немалые стада скота, и некоторый его запас в замке был чистейшим везением. Десси не только успокоилась на счет того, как обогреться зимой, но и смогла расплатиться с кузнецом Хоком и за топор, и за все прочие его работы для замка.

Итак, замок Сломанного Клыка выглядел теперь уютным, обжитым и… совершенно беззащитным, ибо из всего должного вооружения по сусекам наскреблись две дюжины поясных мечей и кинжалов, да еще некоторый запас копий и рогатин. Разумеется, Карстенова дружина, случись что, пришла бы защищать замок не с печными ухватами и не со скалками (каждый держал свое личное оружие в порядке), но парочка камнеметательных машин на стенах была заветной мечтой Десси.

Она мечтала о них по утрам, когда собирала грибы в березняке на излучине Павинки или клюкву на болоте; мечтала днем, когда помогала Гнешке резать репу; мечтала вечером, когда рубила вместе с Радкой капусту на кухне замка. Мечтала так сосредоточенно и упоенно, что кончик ногтя на большом пальце левой руки уже крошился от случайных ударов ножа.

Об этих машинах она и пыталась толковать сегодня со здешними плотниками. И убедилась, что все, кто хоть сколько-то понимал в военных машинах, давно уже подались на поиски работы в Купель, а то и в столицу. А сама Десси, хоть и выросла в крепости, далеко от печки не отлучалась. Словом, опять нужно было что-то придумывать – и желательно побыстрее.

Десси прекрасно знала, что стоит ей переступить порог кухни, как братья Луни, Радка, Мильда и Дудочник тут же примутся что-то у нее выспрашивать, советовать, упрекать, подбадривать. А ей все это изрядно надоело. Ей хотелось забраться куда-нибудь подальше и немного отдохнуть от людей.

Сначала она думала отсидеться на чердаке. Но по чердаку носились, свирепо мяукая, недогулявшие весной коты. (Как они в замок пробрались?! Не иначе Мильда прикармливает…) И Десси полезла выше – на башню.

Но все-таки до чего хорошо тут! Пусто, одиноко, светло.

Десси усмехнулась и наперекор всем холодам запела под нос задорную весеннюю песню про молодого короля-солнце, уводящего жену у старика-зимы:

Все цветет! Вокруг весна!

Королева влюблена.

И, лишив ревнивца сна,

К нам сюда пришла она,

Вся радостью сияя.

А ревнивцам даем мы приказ:

Прочь от нас, прочь от нас!

Мы весенний затеяли пляс.

Сам король тут, вот те на!

Поступь старца неверна,

Грудь тревогою полна,

Что другому суждена

Красавица такая.

Старца ревность ей смешна,

Ей любовь его скучна,

В этом юноши вина,

У красавца так стройна

Осанка молодая.

А ревнивцам даем мы приказ:

Прочь от нас, прочь от нас!

Мы весенний затеяли пляс[4].

И солнышко в ответ на ласку и привет разогнало на мгновенье облака и просияло, как встарь, залив башню, рощи и поле золотым потоком.

Десси встала, закинула руки за голову, позволила ветру и солнцу себя обнять.

* * *

Сайнем с дороги увидел на донжоне своего замка какой-то странный знак: то ли светлый крест, то ли колесо на палке. Ну ясное дело, поганой лесной магии тут не чураются. Ладно, добро, доедем, а там уж разберемся.

За его спиной переговаривались чужане.

– Нет, ты глянь, ты смотри, девка бедовая какая! Смотри, куда забралась! Вот, помяни мое слово, нынче же вечером ее прижму.

– Ты и рожу отсюда углядел, глазастый? Может, как рожу увидишь, сам от нее бегать будешь.

– Тю! На кой мне рожа! Ночью-то, да еще в чуланчике. Мне норов нужен. Я шустрых люблю. А за что подержаться тут будет – это уж я и отсюда вижу.

* * *

Десси глянула вниз и увидела на дороге четырех незваных гостей. Верней, толком увидела одного – светловолосого, в белом сверкающем плаще. Остальные трое рядом с ним как-то терялись. Чужане как чужане – эка невидаль. А вот таких светлых рыцарей шеламке прежде не приходилось видеть. И впрямь, словно в песне, – король-солнце с неба спустился. Только лучше бы он в песне и оставался. Напела на свою голову. Четверо тут, на виду, а за деревьями сколько?! А мост-то у нас как назло опущен!

Десси поспешно нырнула в башню, захлопнула за собой тяжелую дверь и побежала по винтовой лестнице вниз.

Глава 27

Уже на последнем пролете лестницы шеламка услышала, как Карстен внизу сказал:

– Думаю, будет лучше, если я сам к вам выйду.

И вслед за этим хлопнула тяжелая, обитая старыми щитами дверь.

Внизу у засовов замер на часах Рейнхард. Десси молча оттерла его плечом и глянула в потайной глазок. Веселая кавалькада была уже на мосту. Штурмовать замок они, похоже, не собирались.

Говорил Белый Рыцарь. Ветер относил слова, и шеламке оставалось лишь любоваться безупречными чертами и золотыми кудрями незнакомца, а также темным затылком Карстена. Пришелец и хозяин замка о чем-то спорили, но пока довольно мирно.

На мгновение ветер стих, и Десси разобрала ответ молодого маркграфа:

– Думаю, через три дня мы сможем это обсудить.

Десси отпрыгнула к стене, и дверь снова хлопнула, впуская доменоса в замок.

– Чего им нужно? – тут же спросила шеламка.

Карстен досадливо дернул ртом:

– Не поверишь – хотят нас защищать! Кельдинг уступил Пришеламье под руку Армеду Чужанину, а Армед посадил к нам в замок своего воеводу. Вот, извольте, грамоты! – Карстен помахал перед Десси и Рейнхардом свитком. – Я, конечно, сегодня же пошлю человека в Купель, разузнать, не блеф ли это, но для блефа получится слишком сложно и глупо.

– И что ж дальше? – спросила Десси.

– А куда мы денемся? Обещали явиться через три дня с сотней рыцарей и защищать нас верой и правдой. Мне удалось сторговаться на пяти десятках. Но ты ж понимаешь! Если я и дальше буду капризничать, сюда явятся пять сотен. Придется дружить.

– Ты не горюй, сестрица ведьма. – Рейнхард заговорщицки подмигнул опешившей шеламке. – Мы тебя спрячем.

– Вот как… – вымолвила Десси, удивляясь еще больше. – И где же?

– Разумеется, на самом видном месте!

* * *

Вечером все сидели на кухне. Княжата с урчанием обгладывали свиные ребрышки. (Несмотря на все панибратство с вилланами, от привилегии благороднорожденных есть каждый день мясо молодые Луни отказываться не желали.) Шеламка сладострастно точила ножи, воображая на месте точильного камня горло Белого Рыцаря. Наконец Карстен аккуратно облизал пальцы, вытер их о штанину и сказал задумчиво:

– Прятать тебя надо так, чтоб в случае чего под рукой была.

– За открытой дверью прятать, – отозвался Рейнхард.

– Чего?

– Ну… – Младший Лунек покраснел, припоминая, видимо, свои подвиги в подземелье, но продолжал: – Когда ищут чего-то или кого-то, если дверь на засов закрыта, ее обязательно с петель снесут. А если распахнута – глянут один раз, вроде нет никого, и все дела.

– Ну и где нам такую дверь взять? – поинтересовался Карстен.

Рейнхард сощурился:

– А пусть она нам и правда сестрой будет. Не родной, конечно, – всякий знает, что у нас такой нет, а дальней какой-нибудь. Из нашего же рода, одним словом. А в нашем роду ведьмовства быть не может – это всякий скажет. А если кто на нее донесет, то получится, что мы ее защищать должны. Не станет же дивий наместник с нами разом ссориться! Побоится, небось!

– А если станет? – возразила Десси. – А если ему только этого и надо?

– Да нет. – Рейнхард пренебрежительно отмахнулся. – Не дурак же он конченый. Если он нас хоть пальцем тронет – так и дня на нашем месте не просидит: тут против него не то что каждый человек – каждый камень встанет.

– Да не о том спорим, пустое все, – мрачно отозвалась Десси. – Вы хоть на руки мои взгляните. Кто поверит, что у высокородной такие руки?

– Так сделай с ними что-нибудь, ты же женщина! – бросил ей Карстен.

– Мильду попросим, – тут нашелся Рейнхард. – Она еще нашей матушке прислуживала.

– Ну просите, просите… – скептически улыбнулась Десси.

* * *

– Три части тела у женщины должны быть длинными, три – короткими, три – большими, три – маленькими, три – мягкими, три – белоснежными, три – алыми и три – черными как смоль.

Обнаженная Десси стояла в лохани с горячей водой. Мильда крутила шеламку туда-сюда, терла огромной колючей мочалкой и поучала Радку.

– Три длинных – коса и бедра. – Она подергала Дессины волосы и натянула их едва-едва до нижних углов лопаток. – Ну, длиньше косу за три дня не отрастить, да и на солнце не высветлить, как положено, – солнце теперь не то. Ладно, помоем с крапивой, лопухом да ромашкой, даже эта пакля немного посветлеет. А бедра вроде и так сойдут. Три коротких – нос и ладони. Волосы на затылок заберем, лоб откроем, глядишь, и на нос меньше смотреть будут. А на руки, – Мильда вздохнула, – на руки придется запястья повесить, тогда и ладони меньше покажутся. Дай-ка водицы!

Радка зачерпнула ковшом из бочки, подала Мильде. Та окатила Десси холодной водой и вновь взялась за мочалку. Радка нависла над бочкой, ожидая, когда вода успокоится и можно будет оценить размеры собственного носа.

– Три большие – глаза и лоб. Под глаза немного тени положим, а надо лбом волосы взобьем, а лучше еще шапочку какую-нибудь приспособим, и вуальку, чтобы на плечи падала. Тогда придется ей голову назад отгибать, вот и лоб будет большим казаться.

«И глаза туда же вылезут», – подумала Десси.

– Три маленькие – подбородок и стопы. Вот тут, у щек, кудряшки пустим, скулы прикроем, а к туфлям подошвы подвяжем. Она, правда, и без того высокая, но это и хорошо – к дылде лишний раз соваться не будут. Три мягких – груди и живот. Грудь придется лифом поднимать да белить. А на живот под платье подушечку положим, хотя… И под груди тоже придется! Свинцовый бы компресс на ночь приложить, да где его возьмешь? В старое время за свинцом к дивам посылали… Три белых – шея и руки. Ну, постараемся, кожу выбелим хоть немного, а где не получится, вуалькой прикроем. Три алых – щеки и рот. Это просто. Румяна я тебя быстро делать научу, а губы пусть сама кусает… как сейчас. Я уж вижу, любит она это. И три черных, наконец. Брови засурьмим, это тоже просто. А что до третьей черной… До нее, дай-то Солнце, никто не доберется.

Она снова окатила Десси из ковша и велела вытираться.

– Пока довольно, а с вечера кожу белить начнем.

Шеламка ухватила Мильду за рукав.

– Постой, каблуки, вуальки – это все ладно. Ты скажи, держаться-то мне как?

– Да как хочешь! Смотри на молодых господ и за ними повторяй, только по-женски; откуда дивам знать, как себя благородные девицы держат! А если ошибешься где, подумают, что к тебе низкая кровь примешалась. А ты что стоишь? – Нянька обернулась к Радке. – Беги, воду выплескивай.

И когда Радка скрылась за дверью, Мильда бросила шеламке через плечо:

– Держи себя так, будто тебе до смерти хочется, но дашь только, если посватается.

* * *

– Выхухоль! – сказал Карстен, когда ему представили отмытую и принаряженную шеламку. – Женщины моего рода были подобны первым весенним цветам на солнечном склоне холма, а ты… выхухоль.

И рявкнул:

– А ну встань ровно, ведьма, не кособочься!

Десси в парадном платье и вправду смотрелась «не так чтобы очень». Жесткая расшитая золотом ткань отставала от ее спины на добрых пол-ладони, в плечах платье было беспощадно узко и трещало, несмотря на шнуровку у рукавов, шлейф вздернулся вверх, образовав подобие горба на пояснице, а потайная подушечка, придававшая многообещающую округлость животу, сползла на самые бедра. Кроме того, даже мильдины притирания не смогли смягчить кожу шеламки и свести многолетний загар.

Они беседовали в «Зале арфистки» – шестиугольной комнате с возвышением, где обычно принимала гостей маркграфиня. Сейчас на возвышении жалкой пародией на прежнее великолепие стояли Десси с сестрой и княжья нянька. Карстен в раздражении мерял комнату шагами, отпинывая подсыхающий тростник, которым был усыпан пол. Рейнхард сидел в оконном проеме и покусывал кулак, переживая за судьбу собственной затеи. Росписи на стенах – изящные большеглазые музыкантши и легконогие плясуньи в охряных и темно-красных струящихся одеждах – окончательно убеждали Десси в том, что по сравнению с благородно-рожденными дамами она – именно выхухоль, и ничто иное. С тем, что затея потерпела полный крах, вынуждены были согласиться все.

– Нарядили корову в боевое седло, – проворчала разочарованно Мильда.

Радка сказать ничего не осмелилась, лишь взохнула и поджала губы.

И лишь Рейнхард не сдавался.

– Ну ладно, платья носить ты не умеешь, – обратился он к шеламке. – Но колдовать-то еще не разучилась? Глаза-то гостям отвести сможешь? Будто ты этот самый весенний цветок и есть?

– Колдовать опасно, – отозвалась Десси и, увидев изумленно взлетевшие Рейнхардовы брови, пояснила: – Ты же помнишь, что с этим замком получилось. На каждого колдуна потом другой колдун находится. А про наш замок уже слухов пошло – в подол не соберешь. Ясно, что чужане без своего колдуна сюда не сунутся, а уж он рано или поздно обман почует.

– И что же тогда? – быстро переспросил Рейнхард.

Он догадывался, что шеламка никогда не решилась бы выставить себя на посмешище перед Карстеном, если бы не держала что-то в уме.

– Значит, надо, чтобы все было без обмана. Вспомнила я тут один фокус… Скажи, доменос, в вашем роду женщины молодыми умирали?..

Глава 28

Склеп, как и заведено, располагался в подземелье замка, рядом с винным погребом, угольным подвалом и старой гардеробной.

– Неплохо покойнички устроились! – решил Дудочник, когда они с Десси обследовали подземелье. – Погреться, одежду сменить, винца хлебнуть…

Во времена Большой Уборки до склепа ни у кого руки не дошли, да, впрочем, и грязи особой не было: если какая пыль туда и попадала, ее смывала вода, по капле оседавшая на так и не отогревшихся с прошлой зимы стенах. Холод, сырость и запах нежилого дома.

Склеп оказался невысок – посередине потолок лишь чуть выше роста среднего человека, а в боковые крипты можно заглянуть, только присев на корточки. И не велик – в нем помещалось не более двух дюжин каменных гробниц, напоминавших Десси гусятницы. На крышках гробниц лежали, уставив невидящие глаза в потолок, каменные изваяния их владельцев – кто с оружием, кто с лютней, кто с беркутом на плече, кто с любимой собачкой у ног. Когда приходило время потесниться и принять в это молчаливое общество нового собрата, старейший прах замуровывали в стену, а в освободившуюся гробницу ложился новый граф ди Луна. Погребальную нишу в стене закрывали барельефом, и сейчас со всех сторон на вошедших смотрели мужские, женские и детские лица, исполненные не слишком искусно, но от этого не менее выразительные.

Карстен долго бродил по склепу и инспектировал родственников при свете чадящего факела. Наконец он нашел желанную могилу и подозвал Десси и остальных.

– Вот, – представил он покойницу, – Энвер ди Луна, моя тетка по отцу. Умерла семнадцати лет от роду или около того.

– А от чего померла? – Радка прониклась к покойнице таким сочувствием, что посмела задать вопрос господину маркграфу, перед которым в обычной жизни она отчаянно трусила.

– Не знаю, – рассеянно отвечал Карстен. – Это же лет тридцать назад было, если не больше. Кажется, матушка говорила, «от тоски».

– От скуки, – буркнул Рейнхард и тут же заработал от брата подзатыльник.

– А что?! – тут же принялся оправдываться юный неслух. – Вон отец тоже всегда говорил: «Девке любая блажь прийти может, хоть Энвер нашу вспомни», – и ловко увернулся от второй затрещины.

Десси, не слушая перепалку братьев, рассматривала каменную графиню. Действительно молодая и, вероятно, миловидная – резчик даже не стал надевать ей на голову покрывало, а на пальцы колец, но любовно выточил каждую прядь пышных кос, каждый точеный пальчик и чуть удлиненные запястья. Лицо же изваяния основательно разъела вода, и догадаться, каким оно было прежде, оказалось невозможным. Ну да ладно, нам с лица воды не пить!

Десси положила ладони на грудь каменной девушки и прислушалась. И едва не отпрянула от неожиданности. В этой гробнице не ощущалось ни покоя, ни пустоты нежилого дома. Нет! Напротив, сквозь руки шеламки хлынули такая тоска и такой гнев, каких живой человек и впрямь мог не выдержать. Энвер не ушла за Меч Шелама, она осталась здесь – это Десси чуяла так же ясно, как чуешь запах человека, лежащего с тобой в одной постели. Энвер была здесь, и ей это очень не нравилось.

– Ну-ка, сходите за ломом, откроем крышку! Тут что-то не так! – распорядилась Десси.

Карстен удивился, но повиновался.

Вдвоем с Рейнхардом они сдвинули, а потом и вовсе отвалили тяжелую каменную крышку. И тут Мильда в ужасе прикрыла рот ладонью и схватилась за шипастый солнечный талисман Рейнхарда. Карстен негромко выругался. А Радка спрятала лицо в Дессиной юбке.

Они ожидали увидеть в гробу кучку костей да скалящийся череп. Вместо этого там лежала юная дева в голубом парчовом платье и белой мантии. Ее светлые, перевитые серебряными нитями и алыми лентами косы больше всего испугали Радку. Они казались совсем живыми.

Десси однако осталась невозмутимой, и Радка рискнула оторваться от ее юбки и еще раз взглянула на покойницу.

Нет, девушка не казалась спящей – она выглядела именно мертвой. Ее закрытые глаза ввалились, нос и скулы заострились, кожа на руках – сморщенная и сухая, как у старухи. Но невозможно было поверить, что ее похоронили не сегодня поутру, а тридцать лет назад.

– Что это, ведьма? – спросил Карстен. – Чудо? Колдовство?

Десси покачала головой:

– Она умерла не по своей воле. И умерла не спокойной. Ее держит здесь какая-то нужда, и она не хочет уходить.

– Похоже, мой замок – гостиница для мертвых неупокоившихся девиц. Со следующей я возьму плату, – мрачно сострил Карстен.

Десси между тем дотронулась пальцами до лба покойницы (как будто касаешься воска), потом скользнула рукой по ее груди, ощупала пояс, надеясь отыскать какой-нибудь знак (лучше всего записку), который помог бы ей разрешить загадку. И нащупала…

– Ну-ка, выйдите все! – велела она. – Мильда только пусть останется.

– Радка, Рейн, выйдите! – распорядился Карстен. – Я остаюсь.

Ребята взглянули на Десси, но спорить не стали.

Десси отстегнула дорогую пряжку, скрепляющую пояс, и без стеснения задрала юбку Энвер. Мильда и молодой граф увидели, что живот девушки разрезан от пупка до самого лона.

Мильда вновь ухватилась за браслет, на сей раз на запястье Карстена, и он не стал отнимать руку.

– В задницу всех! – пробормотал он себе под нос. – В задницу всех!

Десси взяла у Карстена из рук факел и склонилась над гробом.

– Резали уже после смерти, – сказала она. – Подтеков вокруг раны нет, и все жилы пустые. Похоже, ее вспороли мертвую, чтобы узнать, нет ли в ней чьего-то семени. И еще похоже, что она перед смертью голодала. То ли болела, то ли попросту не ела ничего. Ладно, хватит уже.

Шеламка вернула ткань на место, застегнула пояс, осторожно расправила складки.

– Помоги навалить крышку, доменос, и идите отсюда, а я колдовать буду…

– Ты можешь узнать, что с ней было? – спросил Карстен.

– Если смогу, тебе скажу, – пообещала шеламка.

* * *

Когда дверь склепа захлопнулась за графом и его кормилицей, Десси вновь положила руки на холодный камень изваяния, вновь ощутила исходящий оттуда ток печали и гнева и зашептала:

– Милая Энвер, милая сестра, прости, что тревожу. Я, Дионисия, сестра твоя в естестве, сестра твоя в горе, прошу твоей помощи. Дай мне свое покровительство, а я в благодарность помогу тебе довершить то, что ты не довершила.

Молчание. Потом Десси медленно разогнулась, чувствуя, как входит в нее чужая осанка, чужая манера. Теперь она может грациозно склонить голову, увенчанную диадемой, приподнять тяжелую юбку, переступая порог, вовремя откинуть в танце ногой длинный шлейф.

Кстати, почему бы нет?..

– Спляшем, доменос? – предложила Десси Карстену, выйдя из склепа.

И в ответ на его «Ты чего, ведьма?!» пояснила:

– Мы же должны увериться, что сработает. Проверь меня, доменос!

– Точно, Карс! – Рейнхард тут же оценил идею по достоинству. – Давай, а я подыграю! Покажи ей, братец!

И он, радуясь любой возможности покончить со всеобщим мрачным настроением, принялся отбивать ладонью на колене ритм простенького бранля. Радка тут же к нему присоединилась. Мильда уже ушла на кухню, и Карстен оказался в меньшинстве перед лицом банды юных заговорщиков.

Скептически улыбаясь, он поклонился Десси «малым поклоном» и подал ей руку. К концу бранля скептическая улыбка на лице молодого маркграфа превратилась в глупо-удивленную.

Глава 29

День, когда Сайнем со своим (принесла нелегкая!) войском отправился в свой (принесла нелегкая!) замок, получился каким-то невнятным.

Сквозь побуревшие уже клены, сквозь покрасневшие, звенящие на ветру кроны осин падали солнечные лучи, и парило совсем по-летнему, так, что даже Сайнем, по старой привычке обходившийся без доспехов, немилосердно потел. А уж каково приходилось остальным!

Из-за горизонта то и дело стартовали смутно-серые облака самого осеннего вида, но так и не проливались дождем, уползали стороной, лишь иногда краем задевая зенит и даруя маленькому отряду долгожданную прохладу.

– Душно очень, наверное, попадем-таки под дождь, – посетовал Сайнем.

Скар Бритва, племянник Армеда по матери и вдобавок княжеский виночерпий и брадобрей (большое доверие, если вдуматься), глянул на небо и уверенно ответил:

– Сейчас нет. Вот на обратном пути, может, ливанет. Но мы успеем, так?

Он обернулся за подтверждением к двум своим спутникам – Эргану Со Склона и Бресу, сыну Нора, – молодым воеводам Армеда, которых князь Пришеламья, как и в первый раз, послал вместе с Сайнемом для солидности. И те радостно закивали, предвкушая лихую и бездумную гонку на обратном пути, после того как они избавятся и от отряда, и от волшебника, и от миссии.

Говоря по правде, путешествовать по лесу с полусотней человек за спиной было приятнее, чем с полудюжиной. Никто не приставал, не заваливал дорогу деревьями, не шастал по кустам. Словом, добрались без приключений, если не считать маленького происшествия на мосту.

Отряд уже вдоволь попетлял по лесной дороге, а Сайнем потерял малейшее представление о том, где они находятся, и полагался лишь на саму дорогу: вывела однажды – выведет и на этот раз. И вот, когда волшебник в полной мере ощутил себя одинокой лодкой в безбрежном желто-зеленом море, из-за очередного поворота всплыл деревянный мост через неширокую речку.

«Было! – молча возликовал Сайнем. – Проезжали давеча! Было!»

Темная неглубокая речка выпрыгивала из леса, пробегала под мостом, задерживалась на мгновение на другой стороне в маленькой заводи среди притопленных бурых листьев кувшинок и снова убегала под своды ольхи и ивы.

Сайнем глянул вниз и невольно дернул поводъя.

На песчаном дне заводи спала молодая женщина. «Утопленница?» – подумал Сайнем, но тут она шевельнулась, устраиваясь поудобнее, подтянула белое круглое колено к животу, подложила ладонь под щеку. Женщина была одета в темное, похожее на крестьянское, платье, но украшения на голове и на поясе, вероятно, серебряные. Распущенные темные волосы полоскались в речной струе и не давали увидеть лицо.

В первый момент Сайнем решил, что ему напекло голову, но нет, дивы тоже заметили девушку: загомонили, принялись отпускать соответствующие шуточки, однако лезть в воду за разомлевшей красоткой никто не решился. Десятники без труда восстановили порядок, и маленький караван продолжил свое погружение в лес.

Воеводы не выказали ни малейшего интереса к этому буднично-безумному происшествию. Сайнем давно понял, что дивы предпочитают относиться ко всякой лесной дряни с уважительным безразличием.

* * *

Добрались. Мост замка, как и в прошлый раз, был опущен.

«Забавно, хозяин хоть и смотрит букой, в душе не прочь слегка побравировать», – подумал Сайнем.

Ворота подняли еще при их приближении. Во дворе толпился народ. Не иначе, здешние смерды. Они тут же окружили прибывших. Держались без всякого страха, по-хозяйски, но дружелюбно. Лошадей повели на конюшню, солдат – вниз, в большую трапезную, Сайнема и его знатную свиту – наверх, в господские покои.

В зале Сайнему прежде всего бросилась в глаза фреска на песчаного цвета стене – девушка в чужанском платье, перебирающая струны маленькой старинной арфы. Только эта фреска, маленькие медальоны с танцовщицами на прочих стенах да еще расписной фриз из листьев плюща и цветков мака под потолком и составляли все украшение зала.

Для гостей заранее поставили три высоких резных кресла да столик с вином и кубками. То ли слугам здесь не доверяли, то ли их попросту не хватало.

В глубине на возвышении сидели трое хозяев. Кроме знакомого уже Сайнему мрачного молодого маркграфа здесь были совсем маленький графенок с горящими от любопытства глазами и сухопарая немолодая графинечка с унылым лицом и темно-бурыми, как куриные перья, волосами («Пыталась покрасить в рыжий, но неудачно», – догадался всезнайка Сайнем.) Весь этот прием казался бывшей столичной штучке верхом вульгарности и неуклюжести, но дивы то ли не подавали виду, то ли действительно не замечали дурного воспитания хозяев. Они разом подняли руки в салюте, при ветствуя владетеля здешних земель, и после этого маркграфская семья наконец соизволила встать и поклониться.

Поскольку старший из них не спешил с приветственной речью, заговорил Скар.

– Доменос ди Луна, я должен представить вам могучего щитоносца Халдона, доверенного человека моего князя… – Никакого щита Сайнем, разумеется, не носил и носить не собирался. Это просто ритуальная формула. – Могучий Халдон, перед вами доменос Карстен, маркграф ди Луна.

Только теперь маркграф ди Луна соизволил наконец подать голос, однако его ответ также трудно было назвать верхом куртуазности.

– Прекрасные господа, – сказал он все с тем же мрачно-отчужденным выражением лица, – прежде всего мы должны договориться о неких основополагающих вещах. Я давал клятву верности королю Кельдингу еще прошлой осенью в столице. Полагаю, что этого достаточно и мне нет нужды клясться еще и перед князем Армедом. Мои предки всегда были связаны клятвой только с королем и никогда с комтурами провинций. Так будет и на этот раз?

Сайнем посмотрел на Скара. Тот кивнул. Так же молча кивнули Эрган и Брес.

– Да, – сказал Сайнем.

– Теперь второе, – изрек доменос Карстен. – Мои люди присягали мне и не будут присягать вам. Однако при необходимости они будут подчиняться нам обоим. Ваши люди не будут присягать мне и также будут подчиняться нам обоим. Это вас устроит?

Последовал тот же обмен взглядами и кивками.

– Да, – сказал Сайнем.

– Третье и последнее. Сегодня ваши люди переночуют в замке. Я распорядился зарезать двух быков и выкатить бочку вина, чтобы отпраздновать ваш приезд. Но с завтрашнего дня я попросил бы вас оставить в замке только малую часть, остальных же расселить на постой по нашим деревням. Мы всегда обороняли не только каменные стены, но и селения. Иначе зимой мы с вами умрем с голоду.

На этот раз Сайнем не стал играть в гляделки.

– Это я решу завтра, – сказал он, – после того как взгляну на замок и на ваших солдат.

Карстен поднял брови, но кивнул:

– Хорошо. Теперь, господа, когда мы все обсудили, предлагаю вам умыться с дороги. После чего, я полагаю, мы вместе спустимся к нашим людям и разделим их трапезу.

* * *

В бане им по старинному обычаю прислуживала сама марк графиня со своей девушкой. Девчонка краснела и конфузилась, но ее сухопарая госпожа невозмутимо скользила со стопкой полотенец в руках между медными ваннами в клубах пара. На лице ее, казалось, написано: «Жалкое и прискорбное зрелище!» Чужане в своих ваннах булькали от смеха.

Она же после бани вручила гостям подарки. (Сайнем начал уже подозревать, что здешние невежи и об этом забыли!)

Дары были скромными: всего лишь по паре рукавиц и по плащу. Для Сайнема и Скара – на кунице, для прочих – на белке.

Скар в свою очередь подарил хозяйке чужанские платья с пуговицами из драгоценных камней, серебряную диадему и запястье, а немного позже передал Карстену и его младшему брату с полдюжины камзолов с теми же драгоценными пуговицами и около дюжины мечей секир и кинжалов с клеймами горных мастеров.

Еще один подарок для всего замка они привезли с собой на подводе – полный сундук чистейшей соли. В Королевстве соль выпаривали из морской воды, а потому ценили ее очень дорого.

* * *

Зато в трапезной маркграфиня не появилась, а потому пирушка удалась. Доменос Карстен не жалел вина, и холодок недоверия между местными и чужанами начал понемногу таять. Скар, Брес и Эрган отбыли уже на закате, донельзя довольные. Брес напоследок сказал Сайнему на ухо:

– Мой тебе совет: при случае завали девку. Как сыр в масле кататься будешь. Она же с мужиком прежде не лежала, сразу видно. Ноги тебе мыть будет и воду пить. Сыновья твои графами будут.

– Не пристало нам мешать свою кровь с кровью таори, – сурово ответствовал Сайнем.

Брес фыркнул:

– Ты что, очумел? Тут же столько земли!

Глава 30

Утро следующего дня также начиналось ничего себе. За завтраком старший графенок изображал из себя важную птицу, младший расспрашивал Сайнема о чужанских обычаях. Графинечка появилась в самом конце – поднесла гостю чашу с пахучей водой для мытья рук. Сайнем попытался даже измыслить какой-нибудь невинный комплимент, но тут как раз началось.

Графинечка вдруг выпрямилась, застыла, словно суслик у норы, а потом крутанулась на каблуке, выплеснув при этом добрую половину воды на ноги бедному магу. Тот сквозь сжатые зубы пробормотал «Ну что вы, не стоит!», будто бы в ответ на извинения. Но никаких извинений не последовало – графинечка уже подбежала к двери, с размаху врезалась в нее плечом (от сырости все двери в замке открывались туго).

В проеме появился какой-то здешний смерд с круглыми от ужаса глазами, графинечка поманила рукой старшего марк графа, они долго шептались втроем, и наконец Карстен повернулся к Сайнему и сказал, запинаясь:

– Мой человек говорит, что ваши спутники вчера были убиты. Он собирал рябину в лесу и наткнулся на них. Я распоряжусь, чтобы тела доставили в замок.

* * *

Пока Сайнемовы солдаты с азартом, но без особых жестокостей вытаскивали обывателей Павинки из домов и сгоняли их на площадь к колодцу, сам командир старательно выпячивал вперед нижнюю челюсть и воображал себя свирепым дивом, который, еще лежа в колыбельке, посасывал кровавый кусок мяса, насаженный на конец отцовского копья. Наконец войдя в образ, он грозно глянул поверх голов вверенных ему смердов, померялся взглядами с двумя-тремя самыми задиристыми, принудил их отвести глаза и, удовлетворенный, пророкотал:

– Слушайте, таори! Кто-то из вас попытался напасть на меня, когда я впервые приезжал в ваши края. Вы знаете, что я попросту разогнал эту шайку, как стадо овец, и не стал ни преследовать, ни мстить. Но сегодня вы убили троих людей моего князя, и я уже не буду так любезен. Слушайте, таори! Или вы выдадите мне убийц, или мои люди устроят вам знатную порку. А если и это не освежит вашу память, то старших из вас я допрошу своими методами.

«Методы» Сайнема были куда мягче обещанной «знатной порки», он просто собирался напоить стариков кой-чем с Острова – и пусть болтают! Но об этом пока никто не ведал, а потому его угроза звучала весьма внушительно.

– Думайте, таори, и думайте быстрее!

Однако голос, нарушивший тишину, донесся не из толпы, а прямо-таки из-за спины Сайнема:

– Погоди, сержант! Погоди, не горячись.

Волшебник обернулся.

Надо же! На площадь заявились учтивая графинечка и ее младший брат собственными персонами! Видок у обоих – еще тот. Их одежда была до пояса измазана об траву и землю и вдобавок увешана репьями. На юбке графинечки виднелись отчетлиые следы песка, будто она молилась на коленях где-то в лесу. Но при этом выглядели оба весьма самоуверенными. Пришли настоять на своих правах? Ну хорошо, попробуйте!

– Домэнэ! Что привело вас сюда? – Сайнем мгновенно избавился от чужанского акцента и заговорил на чистейшем языке столицы с его мягким «чьоканьем» и «эканьем». – Домэнэ, я расследую убийство своих соплеменников. Вам есть что рассказать об этом?

– Мне – нет, – отрезала графиня. – Да и к чему? Пусть говорят сами мертвые.

– Домэнэ, вы уверены, что они смогут? – вежливо поинтересовался Сайнем.

– Я распорядилась оставить телеги с телами у околицы, – отвечала как ни в чем не бывало его противница. – Прикажите, чтобы мертвецов доставили сюда, и они многое смогут рассказать.

– Что ж, пожалуй.

Сайнем пожал плечами (пусть все – и свои, и чужие – видят, что он вежлив с дамой и соправительницей) и отдал приказ одному из своих солдат.

Три телеги, поскрипывая среди полного молчания, въехали на площадку перед колодцем. Графинечка без малейших колебаний откинула прикрывавшую трупы дерюгу. Сайнем поморщился: слишком хладнокровные женщины всегда были ему отвратительны. «Хладнокровная – этим все сказано!»

– Посмотри сюда, сержант! – распорядилась маркграфиня. – Смотрите все! Эти двое погибли от стрел. Вот у этого рана на шее, а здесь – на груди, над сердцем.

«Скар и Эрган», – отметил про себя Сайнем.

У этой демонстрации оказалась, по крайней мере, одна хорошая сторона: нынешней ночью ему предстояло писать подробнейшее донесение Армеду, чтобы тот мог послать весть в горы, родичам убитых. А чужанам важны детали: каким оружием да при каких обстоятельствах был убит их незабвенный. И тут хладнокровная графиня хорошо за него потрудилась.

– Но третьего убила не стрела! – вещала меж тем Энвер. – Он лежал в стороне от дороги, в подлеске.

Маркграфиня требовательно взглянула на братца, и тот важно кивнул, подтверждая ее слова.

– Похоже, он поскакал навстречу убийце, – продолжала маркграфиня, – и тот встретил его ударом в живот. Вот, смотри на рану, сержант! Это чужанское копье с топориком, другое лезвие так не бьет. Не Сын Ласточки, нет, рангом пониже, но пары баранов будет стоить.

Сайнем глянул на своих десятников, и те кивнули, подтверждая графинечкины слова.

– Твой человек упал с коня, и тот, кто сидел в засаде, добил его. Смотри, он раскроил ему топором череп. Смотри, сержант!

Изуродованным оказался Брес. Тот самый весельчак, которому даже на донжоне замка мерещились шустрые девицы. Чернявая меж тем гнула свое:

– Твои люди позатоптали все следы, но раны говорят сами за себя: такое могло случиться, только если в засаде сидел один человек. Он убил двоих двумя выстрелами, но в третий раз промахнулся, и ему пришлось драться врукопашную. Будь там банда, твой человек никогда не поскакал бы с дороги в лес. Они набросились бы на него прямо на дороге или еще раз обстреляли бы. Или дали бы уйти, а сами ограбили трупы. А этот никого не грабил. Только вынул свои стрелы и увел лошадей. Но третью стрелу мы нашли! Ту, которая прошла мимо цели. Смотри!

И графинечка, царственным жестом вытащив из рукава стрелу, протянула ее Сайнему. Тот (что поделать!) поднял стрелу повыше и показал дружине. Да, возразить было нечего. Почти нечего. Кленовая, наконечник хорошей ковки, оперенье выкрашено в зеленый цвет. Такую не сделаешь на коленке, сидя на завалинке. Королевская.

Смерды по-прежнему безмолвствовали (хорошо их вышколил старый маркграф!), но чужане загалдели. Как любые воины, они любили рассказы о драках, а графинечка только что угостила их хорошей историей. Однако если истинных людей убивают королевскими стрелами…

Начавший вызревать погром пресекла все та же графинечка следующей фразой:

– Королевские стрелы и чужанский топорик. Здесь не обошлось без грабежа, но в деревнях такого оружия не бывало отродясь.

– Почему же? – ядовито осведомился Сайнем. – Если вы считаете, что не обошлось без грабежа, то почему бы здешней шайке не ограбить сперва королевского гонца, а потом кого-нибудь из истинных людей? Или купить все это на ярмарке в Купели?

– Хорошо. – Графинечка не моргнула глазом. – Обыщите каждый дом, и, если вы найдете такую стрелу и такой топор, я сама передам хозяев в ваши руки.

– А если не найдем, это докажет, что хозяева сообразили вовремя спрятать оружие в лесу, – парировал Сайнем.

– Может быть, но вот это вы никогда не купите на рынке в Купели, – подал вдруг голос молчаливый братец.

С этими словами он извлек из-за пазухи короткий витой шнур: красная нить вперебой с золотой, а на кончиках – два резных костяных шарика, внутри которых перекатывались, звенели и сверкали сквозь резьбу стеклянные бусины. Завязка на кошелек, дорогая изысканная вещица, от которой за версту веяло столицей.

– Зацепилась за куст и повисла, – пояснил братец. – В этих краях таких прежде в глаза не видали.

Сайнем отдал стрелу одному из своих и взял в руки шнурок. Десси и Рейнхард приготовились к новому туру препирательств по поводу грабежа, обысков и схронов в лесу, но внезапно случилось то, что всерьез напугало шеламку.

С лица Белого Рыцаря разом пропали напускная важность и высокомерие – он вдруг поскучнел и посерьезнел, и Десси некстати вспомнила, что на языке чужан есть слово «забота», которое обозначает заботу матери о ребенке, дочери о родителях или мужчины об оружии, а есть слово «забота», которым обозначают гнойник на пальце или воспалившийся зуб.

«Что-то он знает, чего я не знаю, – подумала лже-графиня. – Непорядок».

– Хорошо, – сказал Сайнем. – Сейчас мы похороним мертвых, а потом будем искать убийцу.

Глава 31

Следующим вечером тела трех чужан вместе с бывшими при них вещами сгорели на трех кострах на берегу Павы.

Живые чужане остались не слишком-то довольны: их братьям пришлось отправляться на тот свет пешим ходом, но каждый понимал, что резать сейчас лошадей – безумное расточительство. Поэтому отобрали у павинских ребятишек деревянных коньков и бросили их в огонь.

«Заодно и плакальщики бесплатные объявились», – злорадно подумал Сайнем.

Его дружина утешилась, залив горе вином из графских подвалов.

Прошла половина луны… И еще несколько дней. Чужане не то чтобы прижились в замке, но, по крайней мере, осели здесь. Как и было уговорено с Карстеном, в самом замке осталось лишь десять человек, остальных определили на постой по деревням. Доменос Карстен уверял, что в случае необходимости Сайнемовы солдаты вместе с местными вояками мигом соберутся у стен замка, а так и дозоры нести легче, и люди быстрее сработаются. Сайнем счел это разумным. Поначалу он боялся возможных ссор и потасовок, но местные смерды и впрямь оказались народом вышколенным и выдержанным: приграничье все же, как ни крути. Многие из них сносно объяснялись по-дивьи, да и истинные люди не гнушались учить язык таори.

Только лошадей оставили в замке. Чернявая заявила, что конюх у нее отличный и всех обиходит и накормит за милую душу. Конюх, торжественно представленный Сайнему, оказался щуплым вертлявым старичком с совершенно проходимскими глазами, но дело свое он и впрямь знал: лошадки отъедались и прямо на глазах наливались красой и статью. Гривы всегда расчесаны, копыта расчищены. Больше того, стоило Сайнему зайти с ревизией на конюшню, как они разом начинали с умильными мордами кланяться и бить копытами, выпрашивая корочку или морковку.

* * *

Расследование смерти юной маркграфини Энвер Десси свалила на Дудочника. В конце концов, не зря же он копается в фамильных архивах, и вообще прославлен как существо грамотное и въедливое. О результатах он доложился вскоре после чужанских похорон:

– На кухне подслушал. Мильда со здешними кости бывшим хозяевам перемывала, а я как раз за стенкой случился.

– Ну и?

– Ну, в общем, все как мы думали. Девица завела себе полюбовника, братья узнали и под замок ее. Она от горя исчахла. Провинция, строгие нравы, то-се…

– Кого?

– В смысле с кем? Не знают.

– Мильда не знает?

– Мильда не знает.

– Погоди, они его убили?

– Нет. Утек. Исчез. Как – тоже неизвестно. Не иначе, Дэвид Копперфильд.

– Кто?

– Я шучу.

– Сколько лет прожил, а шутить не научился, – подвела итог Десси.

* * *

Враги внешние (то есть братец Армеда) и внутренние (то есть таинственный убийца, потерявший шнурок от кошелька) пока не давали о себе знать. И это было очень мило с их стороны, так как дел у чужанских гостей оказалось невпроворот. Погода стремительно портилась, солнце уже во все глаза глядело на наступающую из-за кромки леса зиму, и приходилось везде поспевать.

Переложить крышу на тех же конюшнях, утеплить денники, подновить казармы на первом этаже замка, переложить печи. Заложить на зиму сено, напилить дров. В общем, ссориться и сводить счеты некогда.

У Сайнема и прочих чужан оказался лишь один повод для дурного настроения – кормежка. Кормили тут и правда из рук вон. Это несмотря на то, что Сайнем приказал десятникам каждый день отправлять двух-трех человек на охоту, чтобы господа могли есть мясо, а солдаты – познакомиться с местностью, где им, возможно, придется воевать. Однако вся добытая дичина попадала на стол неизменно пережаренной и жесткой, как голенища сапог, утки воняли рыбой, на зайцах оставались клочья шкуры; компанию им составляла недосоленная овсяная или ячневая каша. Добытчикам из казарм доставалась все та же каша, но уже разогретая, а следовательно – подгоревшая.

Сделать тут ничего было нельзя. Бывшая кормилица хозяев замка ныне безраздельно властвовала на кухне, и две девицы, взятые ей в помощь, допускались только до чистки котлов, мытья блюд и горшков да разведения огня в печи.

Но вот что примечательно! Стоило Сайнему отлучиться с инспекцией и заночевать где-нибудь в деревне, как по возвращению в замок его ожидали остатки нежнейшего жаркого с пряной подливкой или последний кусок мясного пирога с душистыми кореньями, или холодная жареная рыба с неповторимой хрустящей корочкой. Все эти деликатесы просто молча кричали о том, что обитатели замка, стоит им остаться одним, предаются чревоугодию, а над ним просто издеваются. В иное время Сайнем обиделся бы и отомстил. Но сейчас ему было не до этого. Завязка кошелька – вот что по-настоящему волновало бывшего волшебника. Столичная штучка, вышедшая из моды года два назад. Как раз ровесница зеленому плащу, мелькнувшему в кустах у переправы. Ровесница, но не пара. Уж в этом-то Сайнем, бывший Обаяшка, разбирался, будьте уверены!

Вот и выходило, что в здешних лесах бродят по меньшей мере двое, а вернее – неизвестно сколько одичавших и чрезвычайно опасных убийц-аристократов. Кому такое понравится? И убедившись, что дела в замке и в деревнях идут своим чередом и без его неусыпного пригляда, Сайнем решил заняться расследованием всерьез.

Но не в одиночку. Здешним лесам он не доверял и взял проводника. Посвящать того в истинную цель прогулки нужды не было. В конце концов, почему бы благородному щитоносцу Халдону не поохотиться? Дело увлекательное, особенно в хорошей компании.

Кроме лука и колчана он прихватил с собой то самое «чужанское копье с топориком». Для конспирации. Если придется с кем-то столкнуться, Сайнем рассчитывал управиться, как обычно, с помощью магии, но, чтобы не раскрывать свое инкогнито, стоило сначала хоть немного помахать алебардой.

Глава 32

Белого Рыцаря и Рейнхарда хватились за ужином. Карстен тут же завел старую песенку: «Ведьма, я брата потерял!» Радка тянула свое: «Сестрица, раз уж его дома нет, может, пирожков испечешь?»

Десси уже начала прикидывать, успеет ли подойти до ночи тесто да не надо ли свистнуть лисиц, спросить, не заплутал ли в лесу Рейнхард-гуляка, но тут, как всегда, началась совсем другая катавасия.

Нежданный-негаданный явился в замок старший сын Хокакузнеца и, не слезая с седла, потребовал к себе шеламку. Когда Десси спустилась, он выпалил скороговоркой, что жена его Аниса рожает, а Гнешка говорит, что ребенок идет ногами и Дессины руки ей бы не помешали. Десси помахала Карстену и Радке – мол, простите, добрые люди, не до вас, разбирайтесь сами – и вскочила на лошадиный круп позади кузнецова сына.

* * *

Заблудились они ближе к вечеру.

Поначалу все шло хорошо. Сайнем с Рейнхардом и пары часов не побродили в чернолесье, как набрели на весьма примечательную полянку. Посреди нее имелся поросший травой маленький холмик, а молодая яблоня на холмике сплошь была обвязана лоскутками ткани, полосками меха и даже короткими цепочками из монет. Попадались на ветках и маленькие соломенные куколки.

– Это еще к чему? – играя в простачка, тут же спросил Сайнем у своего проводника.

– Да наверное, помер кто-то плохой смертью, – отозвался графенок. – Родня боится за него Шелам просить, вот и наплела подношений, чтобы их ветер перебирал, за того бедолагу молился.

– А-а-а! – понимающе протянул Белый Маг. – Ну что, дальше пойдем?

Он-то давно догадывался, что здешние обыватели без темной магии шагу не ступят. Немудрено, что в лесу всякого поразвелось.

Рейнхард замялся:

– Надо бы…

– Что?

– Да нет, так просто. Пошли.

Сайнем обошел полянку и обнаружил едва приметную тропинку. По ней и зашагали. Перешли верховое болото, снова углубились в лес. Раз даже спугнули зайца. Сайнем выстрелил, но неудачно. Рейнхард подобрал стрелу. Больше дичи не попадалось, но охотники то и дело снимали у корней крепких красноголовиков или белых. Места тут были совсем нехоженые.

В полдень перекусили хлебом и сыром на берегу маленького лесного озера. Отсюда уходило уже несколько тропинок, и Сайнем выбрал ту, которая шла приблизительно в сторону Купели. Рейнхард, похоже, смекнул, что охотиться сегодня они не будут, но не возражал. Дорогой они говорили о горах, о столице. Потом вдруг как-то разом стало темнеть и холодать. Белому Магу поднадоело блуждание по лесу; он решил, что на сегодня хватит и предложил повернуть домой. Повернули. Шли долго, но ни малейших признаков человеческого жилья не было видно.

– Мы туда идем-то? – спросил наконец Сайнем.

– Туда, – ответил Рейнхард весьма неуверенно.

Разговор как-то сам собой заглох. Снова вышли на болото. Холод пробирал уже до костей. Маленькие лужицы под ногами трещали молодым льдом. Месяц на убыли, совсем тонкий, и свету от него – на грош.

С горем пополам перешли болото, поднялись на горку. Рейнхард огляделся и указал Сайнему на ясно различимый просвет за деревьями.

– Вот она, дорога, никуда не делась!

Выбирались долго, снова пришлось огибать какую-то мокреть, проламываться через бурелом, потом попали в полосу сухих, в человеческий рост, камышей. Рейнхард бормотал:

– Сейчас, сейчас, немного – и выйдем.

Наконец камыши начали редеть. Охотники прибавили шагу. Снова пришлось идти в гору, даже забираться, цепляясь за редкие кривые кусты. Потом земля разом оборвалась. Они стояли на краю широкого оврага, по дну которого на глубине примерно в два человеческих роста струилась темная полноводная река. Чуть выше по течению от того места, где они стояли, она даже спрыгивала с двух плоских камней маленьким водопадиком.

– Ну все, – сказал Сайнем. – Притопали. До рассвета я отсюда не двинусь.

* * *

Дело было дрянь, это Десси поняла еще на пороге. Аниса уже не кричала, она хрипло, надсадно выла и скребла ногтями стену бани.

Гнешка плеснула ковшик воды на каменку и обернулась к шеламке:

– Давай раздевайся скорее, она уже вот-вот.

Словно услышав ее слова, Аниса закряхтела и на коленках поползла к двери. Десси заступила ей дорогу:

– Ты куда?

– Опростаться хочу-у-у! – провыла Аниса.

Гнешка уже ухватила ее за плечи и потащила к лавке.

– Пойдем, пойдем, голубушка, – ворковала она. – На низ тянет, значит, сейчас и родишь. Знаешь, как говорят: «С узким тазом, родит разом».

«Или вовсе не родит», – мысленно закончила Десси, раздеваясь до исподней рубашки. Она ставила на то, что Аниса не родит вовсе. Если и были у нее какие-то силы, она их израсходовала, пока лезла на стенку от схваток.

– Покажи руки! – попросила Гнешка.

И, приложив Дессину ладонь к своей, решила:

– Пальцы длиннее. Тебе гостя принимать.

Она не сказала «ребенка» – они трое уже переступили ту границу, за которой каждое лишнее слово может выйти боком.

* * *

Между тем охотнички развели костер и поджарили грибы на прутиках. Спускаться к воде по темноте они не решились – пришлось ограничиться мутным осадком со дна фляг.

Сайнем был «в восторге» от собственной изобретательности. Он ведь давным-давно, еще на Острове, поклялся себе, что больше никто его не обманет. И вот на тебе – доверил свою драгоценную персону малолетке авантюристу, у которого на лбу крупными буквами написано, что он за хорошее приключение отца родного продаст! Поистине, от любопытства кошка сдохла!

Сказать, что волшебник побаивался ночевки, означало недооценить его воображение. Он был просто в ужасе. Как выбираться из леса, он и понятия не имел, а в то, что их смогут разыскать, не верил. Не успеют. Если грянут настоящие холода, они тут и дня не протянут. Но коль скоро он волей-неволей оказался за главного, пришлось держать лицо.

Он собирался уже отправить Рейнхарда за порцией хвороста и спать, но тут горе-проводник притих и поднял палец вверх.

– Слышите! Идет кто-то!

Кто-то действительно шел, но, кажется, не по земле, а по воде – со дна оврага доносилось тихое и жутковатое шлеп-шлеп. Что поделаешь? Наскоро раскидали костер и поползли поглядеть.

* * *

По реке поднимался косяк рыбы. Подойдя к водопадику, рыба била хвостом, подпрыгивала, сверкнув в слабых лучах месяца, и шлепалась в маленькую заводь над водопадом. Сайнем в рыбьих повадках не разбирался, но и ему такое зрелище показалось странным – вроде как не по времени. Он хотел спросить у Рейнхарда, но тот снова среагировал быстрее – толкнул волшебника локтем в бок, приложил палец к губам и показал.

Сначала Сайнему почудилось, что это всего лишь тень от куста. Но потом тень двинулась, и он наконец разглядел: по дну оврага неслышно ступал огромный черный медведь. Был он ростом с добрую лошадь, с необычно длинными лапами и удлиненной мордой. Сайнем таких никогда прежде не видел – ни в Королевстве, ни в чужанских горах. И от этого стало еще жутче.

* * *

Гнешка придерживала пуповину – ждала последней схватки, чтобы принять послед. Но родильница вдруг замычала, рванулась и едва не вскочила на ноги.

– Почему она не кричит? – внятно выговорила Аниса и повторила, срывая голос: – Почему она не кричтит?

Тут Десси разом все решила. Она схватила Анису за плечи, тряхнула и тихо сказала:

– Молчи. Хочешь дочку живой увидеть, молчи и сиди. Я все улажу.

Та всхлипнула, но подчинилась. Гнешка завернула девочку в чистое полотенце и положила на лавку.

На крыльце баньки маялся Хок.

Увидев Десси, он ухватил ее за запястье и, заглядывая в глаза, жадно спросил:

– Ну, кто?

Чуть в сторонке, на завалинке, Десси увидела Радку. Притопала пролаза. Впрочем, сейчас было не до нее.

– У тебя мертвая внучка, кузнец, – ответила шеламка.

– Как?

– А ты что думал? – жестко сказала Десси. – Думал, твоя воля все переможет? Так ведь нет же.

Хок молчал.

– Слушай, кузнец, – продолжала она. – Ты Шелам рассердил, но это ты, не Аниса, не девочка. Стало быть, и спрос будет с тебя. Угомонишься, Шелам ребенка вернет.

– Так ли? – тихо спросил Хок.

– Так. И другие внуки у тебя будут. Только ты никогда и словом не обмолвишься о том, что нынче ночью было, и на девочку никогда косо не взглянешь. Сможешь? Не побоишься?

Хок молчал, стиснув зубы. Десси знала, что он боится лесного колдовства, но страх перед гибелью семьи оказался сильнее.

– А что не смочь-то? – сказал он наконец. – Небось знаем, где живем.

– Ладно. – И Десси поманила Радку: – А теперь ты, шлендра, беги сюда!

* * *

Древние мудрецы учили, что лучшим военачальником следует считать того, кто победил, сумев избежать боя. Для того чтобы достичь такого совершенства, полководец должен был научиться различать девять типов земель и, главное, сразу распознавать с первого взгляда Смертельную Землю. Смертельной Землей называли такую, где ты должен немедленно вступить в бой или погибнуть.

Берег безымянной лесной реки не был Смертельной Землей для Сайнема и Рейхарда. Им нечего делить с медведем, их пути не пересекались. Самым разумным для них – тихо отползти назад, спрятаться в кустах и мирно спать до утра. Но они остались. Дело в том, что Сайнем лишь самому себе казался мудрым и равнодушным. На самом деле он, как и Рейнхард, был невежественным и любопытным.

Медведь нюхал воду, потом точным движением лапы подсекал рыбину и с урчанием пожирал. Немного погодя он спустился ниже и встал над водопадом. Шлепнул рыбий хвост, щелкнули зубы, и прыгунья разом оказалась в медвежьей пасти. Удачливый ловец побрел к берегу, но вдруг поднял морду и так и замер по колено в воде. И не зря. Из кустов на склоне оврага вынырнул второй медведь.

Вихляя задом и порыкивая, он приближался к ловцу. Тот предостерегающе поднял лапу. Пришелец выгнул шею, показал зубы и вдруг вцепился в хвост рыбины, все еще торчащей из зубов рыбака. Рычание, удар – и вот уже два косматых зверя, сцепившись, бьются в темном потоке.

* * *

– Повтори еще раз! – попросил Карстен.

Радка покорно еще раз пересказала ему Дессины слова.

– Дрянь, – процедил сквозь зубы маркграф ди Луна. – Дрянь рыжая, что она с нами делает! Ладно, сиди здесь, я пошел.

– Можно я с тобой?

Карстен глянул на нее с немым изумлением.

– Вся семейка блажная! – сказал он. – Сиди здесь, жги огонь, чтобы я вернуться мог.

Тихо, стараясь никого не разбудить, он спустился в конюшню, вывел серого мерина, запряг его в телегу, затем, так же крадучись, отправился вниз, в семейный склеп.

Ломом он отвалил крышку от саркофага Энвер, завернул мертвую графиню в плащ, произнес краткую молитву Солнцу, ухватил тело в охапку и понес на телегу.

* * *

Рыбак, навалившись на своего противника, пригибал его все ближе к воде. Тот рычал, мычал и мотал башкой, беспомощно шлепая лапами по дну. Утопить его, конечно, не утопят, но если холодная вода попадет в чуткие медвежьи уши…

И вдруг – Сайнем потер глаза – словно темное облако сгустилось на месте побежденного медведя, и мгновенье спустя это был уже не медведь, а кабан. Огромный матерый секач, клыки которого буравили брюхо второго медведя. Тот взревел, замолотил лапами, но внезапно рев превратился в отчаянный крик, и горе-охотники едва не поседели.

На клыках у кабана болтался уже не медведь, а человек. На последнем издыхании он еще пытался ударить свина длинным изогнутым кинжалом, но тут же обмяк и повис тряпкой. Секач сбросил его на землю и пырнул еще раз, удовлетворенно похрюкивая.

* * *

У самой кромки леса Карстен оглянулся. На галерее замка горели три зеленых факела, оставшиеся от старых запасов.

«Опять всю округу перепугаем, – подумал молодой граф. – Судьба наша такая».

Честно говоря, он побаивался мертвой тетки. Но та лежала тихо и не собиралась оживать. Серый мирно трусил по знакомой лесной дороге, и Карстен перевел дыхание. Он даже начал мурлыкать что-то под нос, оглянулся, чтобы еще раз посмотреть на зажженный Радкой огонь, и тут же дал петуха и сбился. Огромный язык бледного пламени двигался по лесу в полусотне шагов от него. Двигался наискось, понемногу приближаясь к дороге.

Карстен хлестнул лошадь, молясь, чтобы не отлетело колесо. Бледный огонь с каждым шагом менялся, обретая все большее сходство с человеческим силуэтом, только вот ростом этот человек был с трех обычных.

Рукоятью кнута Карстен нарисовал в воздухе солнечный знак. Преследователь помедлил, взял в сторону, будто огибая невидимое препятствие, затем снова зашагал следом за Карстеном и его поклажей.

* * *

– Нет, – сказал Рейнхард.

Он вскочил на ноги, сжимая в руках чужанское копьецо, и, прежде чем Сайнем успел хотя бы звук издать, швырнул свое орудие прямо в бок ликующему секачу. Попал. Но похоже, только поцарапал шкуру. Кабан взвизгнул, бросил свою жертву, и тут же зашуршали камешки на склоне. Разгневанный секач был готов принять новый бой.

Сайнем в панике скатился вниз, к бывшему костру, выхватил из заплечного мешка очередную «штучку», кинул ее в самый жар и, обжигая пальцы, принялся наваливать сверху тлеющие угли, раздувая пламя. Рейнхард, перепуганный собственным поступком, просто прижался к стволу сосны и глядел во все глаза.

Когда разгневанный хряк уже почти одолел подъем, Сайнем наконец услышал знакомое потрескивание. Он выхватил «штучку» из огня и с размаху швырнул ее вниз, на склон. Ракета, начиненная «солнечным огнем», вспыхнула в полете и взорвалась с оглушительным треском. Упав на землю, она еще некоторое время крутилась, шипя и выбрасывая во все стороны снопы пламени. Когда наконец все стихло, Сайнем осторожно подошел к обрыву и заглянул вниз. Там никого не было. Только река и лес.

* * *

Наконец за поворотом открылся маленький, окруженный елями омут. Карстен оглянулся и натянул поводья. Светящегося провожатого нигде не видно.

Страшнее всего было спустить ногу на землю. Как ни смешно, но телега, сделанная человеческими руками, казалась ему островом в темном море леса. И все же он смог.

Спрыгнул на мокрую листву, отдавая себя во власть всем силам Шелама.

Он снял с телеги завернутое в плащ тело Энвер, в последний раз увидел безмятежное восковое лицо, хотел что-то сказать на прощание, но ничего не придумал и просто опустил девушку в воду. Она исчезла мгновенно – видимо, у самого берега уже было глубоко. И тут же в уши Карстену ударил странный тягучий звук, будто в глубине леса вздохнул раненый великан. Мерин всхрапнул и попытался встать на дыбы.

Одним прыжком Карстен очутился в телеге и хлестнул Серого, торопясь убраться с этого места. Потом он вдруг сообразил, что происходит, и расхохотался. Бросив поводья и положившись на волю Серого, он сполз на дно телеги, зарылся в сено и лежал, тихо постанывая от смеха. То, что его напугало, было всего лишь утренним ветром.

* * *

Ребенок на коленях у Десси со стоном втянул в себя воздух, недоверчиво хныкнул, а потом уже, сжимая кулачки и багровея от натуги, заорал в полный голос.

– Здравствуй, Энвер, – шепнула Дионисия на ухо девочке.

Глава 33

К утру и правда резко похолодало. Сайнем с Рейнхардом, плюнув на всю лесную нечисть, развели огромный костер и устроили настоящий шабаш, прыгая вокруг огня и распевая непристойные песни.

На рассвете охотники пошли вниз по течению реки и к полудню выбрались на дорогу как раз у того моста, где Сайнем видел русалку. На сей раз он предпочел не заглядывать в воду.

Вышли они вовремя. На траве лежала изморозь, а с неба начала сыпаться снежная крупка.

– Теперь найдешь дорогу? – спросил Сайнем.

Рейнхард откашлялся.

– Ты прости. Я знаю, не надо было… Но он убивал человека на моей земле на моих глазах.

– Ладно. Только давай не будем об этом болтать в замке.

– А ты его здорово!

– Угу, – согласился Сайнем. – Мне тоже понравилось. А кто это был?

– Кто-то.

* * *

Сайнем ожидал, что в замке будет переполох, а оказалось, что их исчезновение едва ли заметили. Ну пошли на охоту, ну заночевали в лесу, ну не принесли ничего – обычное дело. Мильда поворчала на Рейнхарда, напоила гуляк горячим вином, взбила им перины. Хозяин замка с графинечкой даже не показались. Спят, видите ли.

«А ночью чем занимались? – спросил себя волшебник. – Ну и нравы в этой провинции!!!»

– Повелитель Халдон, вас с утра какой-то парень из деревни дожидается, – доложил Сайнему дежурный.

– Пусть еще подождет! – буркнул Белый Маг. – Отосплюсь, тогда…

Внизу, выслушав ответ чужанина, «парень из деревни» кивнул головой и вновь прислонился к стене. Пальцы его левой руки привычно поглаживали ветвистый шрам от ожога на щеке.

Часть третья. Белая дорога. Зима

Кроме того, если поскрести кое-какие ДОБРЫЕ свойства кое-каких людей, то и в этом случае частенько вылезает наружу все тот же страх…

Некто Демиург (по свидетельству

Аркадия и Бориса Стругацких)

Глава 34

Кали облизнулся и затараторил:

– Так что никакая она не графиня – блазнь, морок, оборотниха. Надоело, небось, в курной избе жить, захотелось на золоте почивать, с серебряного ножика кушать, вот и застит всем глаза…

– Чем докажешь? – спросил Сайнем.

– А что мне доказывать! – вскинул голову Кали. – Спуститесь, ваша милось, в склеп под замком да сами поглядите. Двадцать лет уже с лишком, как ваша Энвер там спит.

– Хорошо. А тебе-то что за печаль? Зачем пришел?

Парень как-то уж слишком поспешно ответил:

– Повздорили мы с ней маленько – так она вон меня как пометила. Все лицо изуродовала. Разве ж это по-людски? Да и кроме того, думал, наградите, может, чем за правду-то…

– Может, и награжу, – задумчиво сказал Сайнем. – Если не врешь. Завтра на рассвете приходи – видно будет.

* * *

В склеп он, разумеется, побежал тут же. Нашел гробницу, увидел рядом лом, мимолетно удивился, отвалил крышку и с ужасом уставился в гулкую пустоту. Потом долго отсиживался в своей комнате. Бродил туда-сюда, грыз ногти, думал, как будет брать поганую мертвячку. Решил, что разумнее всего будет перебраться сегодня же спать к своим солдатам: и он их защитит, если девка упырицей окажется, и они его прикроют в случае чего.

Но прежде чем спускаться вниз, Сайнем свернул на боевой ход: давно уже хотел посмотреть, как сейчас созвездия над горизонтом стоят – а то в этих шеламских болотах забудешь, какой нынче день. Однако снаружи бушевала настоящая метель: темно, хоть глаз коли, холодный ветер и снег крупными хлопьями. Сайнем поспешил уйти. И еще спускаясь по лестнице, увидел дрожащую полоску света под дверью кухни. Подошел, тихонько толкнул дверь. Не стоило, конечно, этого делать – но прятаться по углам, пока проклятая мертвячка готовит очередную пагубу, оказалось выше Сайнемовых сил.

Мертвячка негромко пела. Что-то там про ветерочки, которые дуют с ночки. Пела и раскатывала тесто. На ней сейчас было не графское платье, а старая беленая рубаха и темная юбка. Сайнем заметил еще белые завязки передника и по-бабьему повязанный платок. В огромной печи гудел огонь. Когда Сайнем заглянул в дверь, она замерла на секунду, потом не торопясь положила скалку, разгладила тонкую лепешку кончиками пальцев и только потом обернулась.

Сайнем откашлялся.

Ее глаза в здешнем полумраке казались совсем темными. Будто стекло на бутылках с дорогим вином.

– Ручки не натрудите, графиня? – спросил Белый Маг.

– До сих пор не натруживала, – отвечала она как ни в чем не бывало.

– Даже когда мародерствовала в склепе?

– Так ты и об этом знаешь?

– Знаю. Где настоящая Энвер?

Вместо ответа она отвернулась, взяла блюдо с остатками жаркого и стала мелко крошить мясо тяжелым ножом.

– Где тело Энвер? – повторил Сайнем.

– А разве ты не думаешь, что тело Энвер – это я?

– Была такая мысль, – согласился волшебник. – Но покойники не пекут пирогов по ночам. Ни один мертвяк не подошел бы близко ни к огню, ни к железному ножу. Я могу заставить тебя пожевать чеснок, но мне кажется, что это излишне. Так где Энвер?

– Энвер похоронена в лесу, – отвечала она наконец. – В Шеламе. Я не хочу сейчас говорить почему. Это очень старая история, и большей половины ее я, к сожалению, не знаю. Но это не имеет отношения ни к тебе, ни ко мне.

– Может быть. Но согласись, мне важно знать, что делает в моем замке шеламка, выдающая себя за его покойную хозяйку.

Лже-Энвер стремительно обернулась, не сумев скрыть изумления:

– Так тебе и это известно?! Кто-то тебе многое рассказал!

– Моя внешность обычно располагает людей к откровенности, – с готовностью согласился Сайнем.

– И что же ты собираешься делать? – теперь она не смогла скрыть страха.

Сайнем пожал плечами:

– Я в сложном положении. Либо ты заворожила Карстена с Рейнхардом, либо они помогают тебе сознательно. В том и в другом случае мне будет трудно тебя выгнать. Трудно, но возможно. В конце концов, сила и закон на моей стороне. И сердце мне подсказывает, что от тебя нужно избавиться, и как можно быстрей. Однажды ты чуть меня не обманула, а это опасно. Однажды ты предала самое святое – свет животворящего Солнца ради темной власти. Я не знаю, как человек может решиться на такое. Я не понимаю тебя. Так зачем мне держать тебя рядом с собой?

– Ловко, – со вздохом согласилась ведьма.

– Но прежде чем принять решение, я хочу попытаться понять. Чем больше знаешь о противнике, тем лучше. Поэтому поведай-ка мне правду, голубка. И если твой рассказ меня успокоит, я не стану поднимать шума.

– Правду о чем?

– Как и почему ты отвернулась от Солнца. Как и почему продалась Тьме. Как и почему попала сюда. И помни, что я очень недоверчив. Если я хоть на мгновение усомнюсь в твоей искренности – я не буду рисковать.

Она совсем сникла:

– Хорошо, только дай уж я сначала с пирогами закончу, пока тесто подсыхать не начало.

– Валяй, – разрешил Сайнем.

Он еще и сам не знал, будет ли обманывать шеламку. То есть обмануть ее, конечно, придется – тут уж или он ее, или она его. Но в какой именно момент ее будет ловчее всего схватить за хвост? Послушаем, подумаем. Когда человек врет, он обычно проговаривается о таком, о чем в жизни не сказал бы, попытайся он говорить правду.

Ведьма завернула у теста края, уложила на середину порезанное жаркое, добавила несколько ложек моченой брусники из горшка, перед тем аккуратно сцедив воду, защипала тесто. Разбила яйцо, поймала половинкой скорлупки желток, обмазала пироги. Выгребла угли, лопатой выложила пироги на раскаленный под печи, закрыла заслонку. Убрала со стола, отряхнула от муки руки и фартук и уселась на стоящий у окна резной сундук. Сайнем заметил, что на ногах у нее бархатные графские туфельки с бронзовыми застежками. Сам он устроился на скамье у стола.

– Ладно, я слушаю. – И он улыбнулся шеламке самым любезным образом.

Она поежилась, влезла на сундук с ногами, прижалась спиной к заколоченному окну и начала рассказывать, стараясь не смотреть на Сайнема, слушая негромкий рокот подступившей к замку снежной бури.

– Он был очень веселый…

* * *

Он был очень веселый. Самое первое трепло по всему Пришеламью. Столько всяких баек знал – казалось, на всю ночь до рассвета хватит. И добрый. То есть не добрый, конечно, но ласковый ко всем. А на самом деле – душа потемки. Ну, шеламскому колдуну по-другому и нельзя. От него того все и ждут, чтобы все как у людей и в то же время все по-иному. Ты уж понимай как знаешь. Просил правду, так и кушай ее теперь с чем хошь. Моя правда путаная выходит.

Ну вот. А колдун он был очень сильный. Наконечники стрел, ладонью не касаясь, вынимал – сама видела. Так и идет стрела сквозь мясо прямо за ладонью, как телок за матерью. Мягко идет, по старому ходу, и боли никакой. Ожог у девчонки махонькой – пузырину во всю ладонь – залечил, просто дунул на него и все. Ну ты понимаешь, как к нему бабы липли. Ну и лес, понятно, знал, как никто. Это уж опять же положено. Всегда говорил сразу, где чужан искать, и хоть бы раз ошибся. Словом, цены ему не было.

Так я и говорю, что бабы к нему липли. Он и не отказывался – с чего? Своей жены у него не было, да и быть не могло. А мужик, будь он хоть сто раз колдун, по-другому жить не может. Ну и конечно, если в крепостях и ворчали про его гульбу, так по-тихому и не при нем. Потому что от бабы не убудет, а его если пальцем тронешь, так тебе же твои же соседи так накостыляют, что до смерти будешь свою жадность вспоминать. Там все знали, скольких Клайм от смерти спас, ну и помалкивали, если что.

Ну а мне ж любопытно! Куда все, туда и я. Стала перед ним хвостом крутить. Он, конечно, поначалу юлил: чужая жена – одно, а единственная десятникова дочка – совсем другое дело выходит. Но я очень старалась. Ну и слюбились потихоньку.

Сейчас-то я уже знаю, как он меня берег. Хочешь верь, хочешь нет, но про наши с ним гулянки никто не знал. Ну а тогда я думала, что он нарочно меня на людях сторонится, – и дулась, конечно. Что взять – дура молодая! Ну и скучала сильно: он к нам редко захаживал.

Ну так вот, однажды я услыхала, что он неподалеку, в соседней крепости, собирается с тамошними ребятами большую чужанскую банду ловить. Ты уж не обижайся, но сам знаешь – жизнь наша такая. Если кто с гор к нам с добром приходит, то мы со всем уважением. Ну а грабителям и вашим, и нашим спуску не даем. Справедливо ведь? Вот то-то. Ладно, значит, услыхала я, что до моего любезного почти что рукой подать. Нашла какую-то оказию – и полетела туда. А он вроде как мне не очень рад был. Ну и разругались вдрызг. Это дело вечером было, ему уезжать уже пора, все собрались. Он мне сунул платок: вытри, мол, сопли и убирайся утром, откуда пришла. А сам на коня. Платок, кстати, чужой рукой вышитый, но это я уже потом поняла, когда неважно стало.

В общем, уехали. А еще до рассвета его привезли. С чужанским копьем в горле. Видать, силач был чужанин: крепко вошло, сквозь горло, сквозь позвонки – кончик со спины вышел. А он не умирает. Как же ему умереть, если он силу еще не отдал. Так уж им, колдунам, положено… Древко они, конечно, обломали, а вытянуть совсем копье боятся. За него потянешь, тут он силу-то тебе и передаст. Устал уже, небось, мучаться. Это все разом сообразили и – разошлись. Ну знаешь, как бывает. Вроде все тут стоят, а вроде и нет никого. Подойти не решаются. Ну и… Ладно, что дальше было, сам догадаешься…

Ну а дальше все просто. Недели с того дня не прошло, как заявились к нам в крепость другие колдуны. Мы, говорят, друзья Клайма и хотим поговорить с его вдовой. Представляешь? Отец ни сном ни духом, а тут ему такое разом выдали. Ох, что дальше было… Помело он об меня обломал, потом за кочергу взялся, тогда уж удержали. – Она тихонько засмеялась. – Ну, так или иначе, а что сделано, то сделано. Пришлось мне на место Клайма вставать. То есть не пришлось, никто меня не принуждал к тому, я сама согласилась. Ну довольно, все я тебе уже рассказала. Чего не сказала, сам додумывай…

* * *

Ведьма соскочила на пол, открыла заслонку, полезла проверять свои пироги. Пахло весьма возбуждающе, и Сайнем поймал себя на детском желании стащить один.

– Что ты будешь делать? – спросила шеламка, по своему обыкновению не оборачиваясь.

Волшебник усмехнулся.

– Подумать надо. Я тебе утром скажу.

Ночью во сне он все-таки перерезал шеламке горло. Из раны потекла серебряная кровь и сожгла ему пальцы.

Глава 35

Утро началось с топота по лестницам, криков, хлопанья дверей и… холода. Сайнем едва не застонал, выбираясь из-под перины. Ну вот, началось! Опять это проклятое время, когда сколько с вечера ни топи, к утру все вымерзает. С горем пополам он оделся и пошел вниз – согреться и узнать, из-за чего сегодня шум.

На кухне сидел очередной насмерть перепуганный поселянин и, переводя дыхание, жаловался ведьме:

– Морозы в Забродье! Вышли из леса. Двое. Я на реке в проруби рыбу ловил – как увидел, сразу сюда. Не заметили.

– Ясно. – Шеламка хлопнула в ладоши. – Карс, прикажи, чтоб мне оседлали лошадь.

– Двух лошадей, – поправил Сайнем, входя. – Я от вас не отстану, домэнэ.

Она поморщилась, но кивнула:

– Хорошо, двух.

Взяла со стола кухонный нож, примерилась и разом распорола от колен и до подола верхнюю юбку роскошного графского платья. Потом подошла к печи, опустилась на колени и вдруг сунула обе руки в самый жар. Огонь заметался и погас.

* * *

Забродье, как легко можно было догадаться, расположилось за рекой (вернее, за бродом) на невысоком холме, куда от моста вела высокая насыпная дорога, по обеим сторонам которой лежали покрытые снегом заливные луга.

Деревня вымерла: ни людей, ни скотины во дворах. Двери, ставни – все заперто. Даже дым из труб не шел; только из одной-двух поднимались какие-то слабые бледные волоконца.

Ведьма вдруг натянула поводья. Оглянулась и сразу догадалась, что пришло на ум Сайнему.

– Схоронились, – шепотом объяснила она. – И нам пора. Вон там, у леса – гляди!

Сайнем глянул. Рядом с лесом и в самом деле можно было разобрать будто бы два прозрачных столба. Просто воздух чуть-чуть зыблется и отражает солнце, как речная вода. Шеламка кивнула, соскользнула с седла, упала наземь и покатилась с дороги в щедро засыпанную снегом придорожную канаву. Сайнем все еще ничего не понимал, но повторил все в точности – на всякий случай. Разумеется, подлый снег тут же набился и за воротник, и за манжеты рукавов, запорошил волосы и брови, а так как морозец сегодня с утра был неслабый, настроение мгновенно испортилось. Сайнем поднял голову и тут же увидал, что столбы теперь стоят значительно ближе – как будто перелетели через всю деревню к самой околице.

Шеламка подползла к нему совсем близко и зашептала прямо на ухо:

– Они тепла ищут. Если до тебя дотронутся, разом все тепло высосут. Попробуем их сейчас на наших лошадей приманить, а сами со спины зайдем…

Сайнем хотел спросить, где у этих столбов спина, и самое главное, что они будут делать после того, как «зайдут со спины», но тут лошади решили внести свою лепту в человеческие планы – отчаянно заржав, понеслись прочь. Столбы, похоже, не любили быстро бегать или учуяли, что тут есть еще два источника тепла. Так или иначе, Сайнема обдала вдруг волна холодного воздуха, хлесткая, словно пощечина, и он сразу понял, что рядом с Морозами человеку делать нечего, и побежал – вернее, поплыл по колени в обжигающем белом крошеве.

И вдруг – новый удар холода по лицу. Он не мог видеть преследователей, но, кажется, они загоняли его, как пара волков. Волшебнику казалось, что узкая полоска луга вдруг растянулась, превратилась в бесконечное белое поле, на котором он в одиночестве вынужден бороться со смертным холодом. Отправляясь сюда, он по своему обыкновению рассчитывал «что-нибудь придумать», но сейчас понял, что ему попросту не хватит времени. Он должен был просто убегать, чтобы спасти свою жизнь, но кому и когда удавалось убежать от Этого? Как все и всегда, он оказался не готов к такому поединку. Его не предупредили. Зажмурив глаза, Сайнем нырнул в снег и сразу почувствовал, что «тот», нездешний, холод отступает. Он полз ничком, пока хватало дыхания, наконец холод и боль в груди стали невыносимы. Он решился поднять голову и разглядел прямо перед собой уже знакомое зловещее мерцание.

– Замри! – крикнула ведьма.

Сайнем увидел, как в лицо ему летит клок бурого огня. Столб взорвался, плеснув в небеса радужным фонтаном. Ведьма уронила руки, потом упала на колени. Второй столб прыжками приближался к ней.

– Сзади! – крикнул Сайнем, но ведьма не шевелилась.

Волшебник бросился наперерез столбу, заплясал на самой границе смертного холода, поддразнивая, отвлекая, уводя. И снова многоцветный всполох, негромкий хлопок, и Сайнем вдруг почувствовал странную тянущую боль груди. Смерть уходила, таяла, просачивалась в какие-то щели между мирами. Когда-нибудь она вернется. Может быть, очень скоро. Но теперь она ушла. Не здесь, не сейчас…

Однако тут веселые игры!

Волшебник отряхнулся от снега, вновь почувствовал, как дерет горло при каждом вздохе, как ноют замерзшие пальцы, как липнет к телу промокшая одежда. И вдруг замер. По полю прочь от дороги резво катились четыре мохнатых шара, сверкавшие десятками темных, лишенных век глаз. Шары докатились до леса и исчезли между деревьями. Сайнема передернуло.

– Это еще что за гадость? – сурово спросил он у ведьмы.

– Детки их, – ответила она с безмятежной улыбкой. – Морозы-то они Морозы, но без тепла им не расплодиться. Вот и выходят зимой к людям.

– Что ж ты мне раньше не сказала?! – проворчал Сайнем. – Я бы их ракетами закидал.

Глава 36

Поскольку оба они промерзли до костей и выбились из сил, то решено было никуда больше в тот день не ездить. Спасителей деревни приютили благодарные обыватели. Лошадей выловили, накрыли шубами и долго вываживали по двору, а шеламку и Сайнема посадили в самой богатой избе на почетные места, навыставляли на стол всевозможных явств да поставили пару кувшинов весьма чистой и забористой браги. Ведьма без всякого жеманства выпила свою кружку, но потом сразу сбежала на полати и там лежала молчком, пока Сайнема потчевали и уважительно распрашивали о чужанском житье-бытье. Поднимая голову, он видел ее блестящие глаза, бледный лоб и завитки влажных темно-рыжих волос.

Наутро оказалось, что лошади все же сорвали дыхалку и лучше им еще денек постоять в стойлах. Ведьма как ни в чем ни бывало заявила, что это не беда, она и Халдон прекрасно доберутся до замка на своих двоих. Тут через лес рукой подать.

Хоть Сайнем и дал себе зарок, что больше в лес не сунется, но спорить было глупо. Нашел, с кем спорить и о чем! Ругнулся про себя и согласился.

* * *

Они шли по краю замерзшего болота, на каждом шагу ломая подошвами хрусткую, заиндевевшую желтую траву. Крошечные кристаллики льда на травинках отражали солнце, слепили глаза.

Вдруг шеламка резко остановилась и обернулась.

– Дай-ка мне твой меч! – потребовала она, переводя дыхание.

Сайнем невольно поежился. Сначала завела, теперь к острым предметам тянется.

– Дай, не бойся! – засмеялась ведьма. – Хочу тебе кое-что объяснить.

Сайнем пожал плечами, отстегнул ножны и протянул ей. В конце концов, меч у него скорей для красоты, чем для настоящего поединка…

– Вжих! – Опасное украшение вдруг само собой крутанулось в руке хозяина.

Тот от неожиданности не удержал: меч вместе с ножнами отлетел на пару шагов и зарылся в снег. Шеламка так и стояла столбом – никаких тебе пришептываний или размахиваний руками. Что за притча? На всякий случай он глянул магическим зрением. Ничего.

– Попробуй еще раз! – приказала она.

Сайнем попробовал. Ему действительно стало интересно.

Тот же результат. Снова сильный и какой-то даже отчаянный рывок, снова меч ныряет в снег. Ведьма подошла к нему поближе, протянула руку, и меч со свистом заскользил по снегу прочь, как будто убегал от женской ладони.

Шеламка ласково улыбнулась волшебнику:

– Он меня боится. И я его. Мы разные. Я ни одно оружие в руки взять не могу. Так что не бойся – даже если захочу тебя убить, придется полотенцем душить или горшки об голову разбивать. А уж тут ты меня враз одолеешь. Теперь ударь меня. Плашмя.

Сайнем послушно занес меч, ударил и остановил лезвие в половине ладони от шеи ведьмы. Сам. На сей раз клинок слушался беспрекословно и готов был снести бедовую ведьмачью голову разом и напрочь. Волшебник упрямо покачал головой. На такой мякине нас не проведешь:

– Зачем тебе оружие, если ты сама себе оружие?

– Это ты про огонь? Так он только против колдовства. Над живыми у меня власти нет. Я вчера попала в тебя ненароком, когда в Мороза целила. Ты почуял?

– Пошли, – вместо ответа велел Сайнем.

Она пожала плечами, повернулась к нему спиной и зашагала дальше.

Сайнем ей не поверил. Ни на мгновенье. Такого просто не может быть. Особенно если вспомнить, с каким энтузиазмом охотятся на колдунов Солнечные Маги. Если поверить, что противники настолько беззащитны, – это же смех получается. Все равно что охота за хромым зайцем. За что тогда лесу душу продавали? Белиберда! Обман! Хотя обманывать так глупо – кто же поверит?! Правда, что с недалекой поселянки взять? Жаль, посоветоваться не с кем. А и было бы с кем – ведь советчику тоже верить придется!

Однако в одном шеламка не солгала: вскоре Сайнем увидел над лесом гордый донжон Сломанного Клыка и вздохнул с облегчением.

* * *

Дома оказалось, что парень-доносчик в замке почти прижился. Приходил и вчера, и сегодня и терпеливо ожидал возвращения Командира. Он и сейчас сидел на общей кухне, а бдительная Мильда то и дело заглядывала в дверь – не собирается ли гость под шумок чего стянуть.

Сайнем помрачнел: придется что-то решать сейчас же, а он еще сам толком не разобрался. Поразмыслив, позвал одного из своих людей и велел:

– Спустись-ка вниз да спроси потихоньку у маркграфской няньки, парень этот из здешних или нет?

Тот вернулся почти сразу же:

– Говорит, прежде никогда его здесь не видели.

Сайнем отвернулся к окну. Ясно одно: речь идет о безопасности замка, отряда и его собственной. А он понятия не имеет, что делать. Проклятье! И как это мне повезло здесь оказаться?!

– Ты вот что, – сказал он наконец, молясь про себя, чтобы ординарец не стал переспрашивать. – Там рядом со склепом еще один подвал есть. Пустой. Туда чужака и запрем. Нечего ему у нас вынюхивать.

Глава 37

С приходом холодов все стало по-другому. Его новые воины шевелились все медленее и неохотнее, как сонные осенние мухи, а вскоре и правда заснули. Не раз он с досадой вспоминал надежный и уютный замок, который так и не смог захватить прошлой зимой. Он устроился в эльфийских пещерах, а они были вовсе не приспособлены для людей. И ему снова пришлось жить зверь зверем.

Днем спал в холме, свернувшись клубком, ночью выходил промыслить какую-нибудь зазевавшуюся тетерку или (чаще, гораздо чаще) полевку. И думал только об одном: после зимы как миленькая придет весна. И ведьмачья ночь. И вот тогда всех его обидчиков ждет небольшой сюрприз.

Глава 38

Хозяева замка отнеслись к появлению в подвале пленника на удивление равнодушно. Мильда без особого ворчания взялась его кормить, а Карстен с Рейнхардом не стали задавать лишних вопросов. Сам пленник, разумеется, покричал, повозмущался, обещал дойти до самого Армеда с жалобами на самоуправство чужанского командира, чем окончательно утвердил Сайнема в принятом решении. И шума меньше, да и шеламка была все же сильным противником и не мешало для начала сдать ей одну фигуру. Пусть вообразит, что победа у нее уже в кармане, – меньше козней будет строить.

Хотя, по правде говоря, следующая история с Сайнемом приключилась вовсе не из-за шеламки.

К тому времени чужане уже совсем освоились в замке и деревнях. Зима им тоже оказалась не в диковинку. Из ивовых прутьев и обрезков они быстро смастерили снегоступы и по-прежнему проводили дни на охоте.

Как только стало ясно, что снег лег всерьез и надолго, в деревнях начали резать скотину: свиней, овец, молодых бычков. Как заведено, одну пятую часть всего мяса отдавали в замок. По всем чердакам и клетям сушились теперь растянутые на деревянных рамах шкуры и кожи. Под коптильню в замке была приспособлена огромная печь в казарме: вешала висели прямо внутри печи, а скошенная вытяжка хорошо нагревала воздух. Труба от коптильни шла наверх, согревая одну из стен Зала Арфистки и графские спальни, но запахи коптящегося мяса проникали всюду, пропитывали одежду и волосы, уплывали через окна и двери далеко по реке и в лес.

И вот однажды утром в источавшем соблазительные ароматы замке появился гость. Он прошел по мосту, стуча по деревянному настилу когтями, одним движением отпер дверь, и выбежавшая ему навстречу шеламка без церемоний растолкала по углам оторопевших чужан, опустилась перед гостем на колени и склонила голову. Гость вежливо обнюхал ее, осторожно коснулся плеча когтистой мохнатой лапой, поднял на ноги и приветственно фыркнул ей в лицо.

– Откуда нам такая честь? – тихо спросила Десси.

У пришельца было тело человека и голова росомахи, из штанин и рукавов высовывались мохнатые росомашьи лапы. Зато голос оказался человеческий: низкий, хриплый, но вполне внятный.

– Я послан Великим Медведем, Хозяином Нижнего Леса, – пророкотал Человек-Росомаха. – Он говорит так. Один из ваших людей ранил копьем моего сына. Пусть он не побоится и придет ко мне вместе с копьем. Я жду.

Все замерли. Сайнем быстро осмотрелся. Увидел хмурое лицо ведьмы, побледневшего Рейнхарда, опешивших чужан – и решительно шагнул вперед.

– Тебе нужен я, – громко сказал он. – Погоди немного, я соберусь.

Его никто не остановил, никто не сказал ни слова. Все еще были слишком поражены происходящим. Только Рейнхард тревожно глянул на Сайнема, и тот, опасаясь новых мальчишеских выходок, тут же послал парня за достопамятным копьем.

Затем волшебник, повинуясь приказу Человека-Зверя, вывел из конюшни лошадь и уселся в седло. Лесной посланник схватил лошадь под узцы. Та храпнула, но беситься не стала. Так, чинно и спокойно они выехали по мосту из замка. В Шелам.

* * *

Было до тошноты страшно и почти так же интересно. С широкой дороги они свернули на узкую, потом – на тропу. Вокруг лежали девственно гладкие снежные ковры, пересекаемые лишь заячьими да сорочьими следами да еще едва заметной рябью от упавшего с ветвей снега. Собачьих следов не видно…

Тропа меж тем была торная, но какая-то путаная. Вначале она вилась по старому ельнику, где даже зимой стоял зеленый сумрак. Поворот, еще поворот – и вот Сайнем уже потерял представление о том, где они сейчас. Он мог видеть дорогу едва ли на сотню шагов вперед. Вскоре ему уже казалось, что в этом и заключается наказание Лесного Хозяина, что они так и будут кружить по лесу час за часом, год за годом, век за веком.

Однако ельник кончился. Тропа вывела на болото, поросшее крошечными узловатыми соснами и кривыми березами. (Кто ее все же натоптал, эту тропу?!) Сайнем заметил, что местность постепенно повышается и как будто становится суше. Но деревца по-прежнему попадались только маленькие и чахлые. По сторонам от тропы Сайнем все чаще видел огромные темные, засыпанные снегом валуны. Он даже негромко присвистнул от удивления. Местность казалась ему знакомой, он предположил бы, что они путешествуют сейчас где-то в предгориях Чужанских гор, если бы не та милая мелочь, что горы и Купель разделяли без малого две недели пути.

Камней становилось все больше, и вскоре впереди замаячили настоящие скалы. Перед ними лежала темная гладь замерзшего озера. Ветры сдули с ледяного зеркала почти весь снег, и теперь оно чернело, как будто брошенная здесь в незапамятные времена великанская секира.

На берегу озера Человек-Росомаха наконец остановился, приказал Сайнему спешиться и следовать за ним. Волшебник подчинился, и Человек-Росомаха не раздумывая ступил на ледяную поверхность озера. Сайнем украдкой схватился за свой талисман, шепотом вознес краткую молитву Солнцу (просто по привычке: он не верил, что Солнце еще может испытывать к нему хоть малейшую симпатию) и последовал за своим проводником, осторожно постукивая по льду копьем. В ответ на его молитвы Солнце сверкнуло своей ослепительной короной над скалами и стремительно покатилось вниз, к горизонту. Однако света пока было достаточно, и Сайнем видел под своими ногами вмерзшие в лед пузыри воздуха, сотни мелких и глубоких трещин, а иногда ему казалось, что он различает в глубине плавники рыб.

А вот пещеру он увидел в последний момент – просто потому, что почти не поднимал головы, завороженный темной и таинственной подледной жизнью. Узкий и низкий, в половину человеческого роста, вход в пещеру зиял в складке между двумя массивами скал. Человек-Росомаха нырнул туда, следом за ним и Сайнем.

Они прошли короткую и низкую штольню, вышли в темный зал. Росомаха протянул Сайнему лапу и в кромешной тьме повел через ручей (Сайнем почувствовал под сапогами россыпь мелких камней и ледяную воду) в новый тоннель. Волшебник понял, что пути назад он найти не сможет. Он не слишком удивился.

Они шли по паутине ходов, постепенно стены расступались, потолок становился выше. Забрезжил свет – красноватые отсветы огня на стенах. Тут Сайнем разглядел на светлой, желтоватой поверхности рисунки, сделанные красной и синей краской: рыбы, олени, лучники. Иногда попадались отпечатки человеческих ладоней, а выше, на высоте в два человеческих роста, – глубокие зарубки медвежьих когтей.

Наконец они выбрались из лабиринта в огромную, покрытую росписями пещеру. Здесь горел костер, а у костра сидел гигантский медведь. Сидел по-человечески, выпрямив спину и положив передние, неестественно длинные лапы на «колени». Морда задрана к потолку пещеры, причем один глаз, вероятно пострадавший некогда в драке, смотрел тускло и мертво, зато другой – зорок и полон жизни. Морду наискось пересекал старый шрам. Но самым поразительным было не это. На шее медведя в складках темного меха жило второе, человеческое, лицо. Грубые черты его почти целиком скрывали густые усы и борода, и все же оно, несомненно, принадлежало живому, мыслящему и, пожалуй, лукавому существу. Узкие темные глаза-буравчики с любопытством уставились на Сайнема.

– Если верить моему младшенькому, – хрипло пророкотал Человек-Медведь, и эхо заплясало под сводом пещеры, – если верить этому болтуну, так ты за последнее время здорово вырос и возмужал. Он уверял, что его ранил мальчишка. Ну да ладно, это не важно. Копье с тобой?

Вместо ответа Сайнем поднял копье над головой.

– Хорошо. Тогда иди и посмотри, что ты натворил.

Сайнем подошел ближе к костру, повинуясь указующему жесту медвежьей лапы (в этот момент он заметил, как из темной подушечки на мгновение показалась человеческая ладонь с неожиданно тонкими и изящными пальцами). По ту сторону огня в дальнем углу пещеры на низком и широком топчане, сколоченном из огромных бревен, лежал второй медведь. Этот зверь был почти так же велик, как хозяин пещеры, и Сайнему показалось, что он узнает зверя-оборотня, с которым он и Рейнхард столкнулись когда-то на берегу реки. Медведь лежал неподвижно, закрыв глаза, и тяжело дышал. Его тусклая шерсть свалялась и торчала во все стороны, а острый хребет и ребра можно было ясно различить под шкурой. За правой передней лапой Сайнем различил большую треугольную рану, из которой медленно, капля за каплей, вытекала густая темная кровь.

– Человеческое оружие, – сказал Человек-Медведь в ответ на взгляд Сайнема. – Человеческое оружие, посвященное человеческому богу. Это очень плохо. Очень сильный яд. Только оно само может исцелить рану, которую нанесло. Поэтому я позвал тебя. Ты согласишься помочь нам?

– С радостью, – ответил Сайнем.

Очень осторожно (и не без робости) он коснулся наконечником копья раны. Та не затянулась, но мгновенно заблестела, как будто покрылась слоем нежнейшей молодой кожи. Кровь перестала течь. Медведь открыл глаза, с шумом втянул носом воздух, помотал головой, потом начал осторожно подниматься на ноги. Его пошатывало, и Сайнему пришлось отскочить назад: мгновение казалось, что сейчас огромная туша свалится прямо на него. Но медведь удержался на ногах.

– Кланяйся, кланяйся своему целителю! – повелел Человек-Медведь. – Кланяйся и проваливай.

Исцеленный медведь встал на четыре лапы, дыхнул смрадом Сайнему в лицо (его морда приходилась как раз вровень с макушкой волшебника). Потом, помотав головой, он вальяжно поклонился – когти скребанули по полу, оставляя на камне глубокие царапины, – и вразвалочку, не спеша исчез в одном из темных проходов в глубине пещеры.

– Я не благословен в детях, – сообщил Человек-Медведь со вздохом. – Мой старший сын полюбил женщину из вашего замка, но их разлучили, и она умерла. Младший был разгневан тем, что старший не стал мстить. Он вообразил себя сильнее брата и напал на него. Кто знает, чем кончился бы их бой, если бы не вмешались вы. Поэтому я благодарен вам.

– А почему старший не захотел мстить? – поинтересовался Сайнем, осторожно присаживаясь на камень.

Его сердце уже так давно и надежно угнездилось в пятках, что он даже начал к этому привыкать.

Человеческое лицо улыбнулось, и одновременно медвежья голова облизнула губы длинным розовым языком.

– Он сказал: «Она так любила жизнь. Разве стану я сеять смерть ее именем?» Дети часто говорят странные вещи. Чем старше, тем чаще. Так что я дважды обязан тебе. Ты не дал убить моего старшего сына и исцелил младшего. Чем я могу отблагодарить тебя?

Сайнем не стал долго раздумывать.

– Здесь в лесу скитаются странные охотники, – сказал он. – Они одеты как люди Королевства и стреляют чужанскими стрелами. Ты знаешь, откуда они взялись?

Человек-Медведь прикрыл глаза и долго молчал.

– Ты умеешь задавать вопросы, – сказал он наконец. – Этого почти никто не знает, и я надеялся, не узнает еще долго, но я дал слово и отвечу тебе. Недавно в лесу появился новый Хозяин. Это его солдаты. Он призвал их.

– Хозяин? – удивился Сайнем. – Я думал, Хозяин Шелама – ты.

На этот раз мохнатый расхохотался гулко и раскатисто, во всю мощь своих медвежьих легких.

– Я, скорее, гость, – пояснил он. – У Шелама не может быть Хозяина. Но тот, кого сжигают горе и обида, может в отчаянье своем достучаться до Сердца Шелама. Верней, до его Чрева, где живет магия превращений. Тогда он становится Хозяином некоторых волшебных сил Шелама. На недолгий срок. Я знаю, что ты хочешь спросить дальше. И хотел бы попросить тебя молчать.

– Тот, кого ты зовешь Хозяином Шелама, убил моих друзей, – возразил Сайнем. – Он может снова отнять чью-то жизнь, не удосужившись объяснить за что. Я должен знать, что ему надо.

– Хорошо, тогда иди, – грустно сказал Человек-Медведь. – Я обещал дать тебе то, что ты пожелаешь. Мой слуга отведет тебя. Иди за ним, и ты увидишь Хозяина Шелама.

* * *

Человек-Росомаха вновь вел Сайнема от озера через верховые болота, потом по чистому стозвонному сосняку. И это – очень хорошо, потому что в подступивших сумерках Сайнем мало что видел и вокруг и под ногами, а оттого все время боялся выколоть глаз или расквасить нос. Но под сапогами была лишь сухая, едва присыпанная снегом трава да сосновые шишки. Наконец стволы расступились, и волшебник различил, что они стоят рядом с каким-то крутым, поросшим травой склоном. Росомаха сделал лапой предостерегающий знак и шепотом велел ступать тише. Затем он негромко свистнул, и вдруг вниз по склону к его лапам сбежал огромный паучище с фонариком на спине. Сайнем даже не слишком удивился. В порядке вещей. Россомаха посадил паука на плечо, и они зашагали дальше в облаке зеленоватого света. Волшебник и его провожатый осторожно обошли холм и… Сайнем замер.

В маленькой ложбинке у самого холма спиной к ним сидел грязный мальчишка в порванной одежде. Он что-то бормотал под нос, кутался в свои лохмотья, то и дело отбрасывал за спину пряди длинных, неровно стриженных волос, вытирал сопливый нос и с урчанием вгрызался в какой-то кусок. Сайнем присмотрелся и увидел, что из кулака парня свисает мышиный хвост.

«Хозяин Леса?»

Словно услышав его мысль (а скорее – их шаги), парень вдруг насторожился, обернулся, подпрыгнул вверх и в прыжке внезапно превратился в волка. Лохматый светло-серый волк, прихрамывая, бросился наутек и растаял в темноте.

Сайнем потер подбородок и повернулся к своему спутнику:

– Пойдем назад?

Тот покачал длинной мордой:

– Подожди. Ты видел не все. Дождемся луны.

Узкий серпик старой луны вскоре засветился над лесом, и едва его луч отразился от снежной глади у подножия холма, как холм беззвучно раскололся пополам, открывая незваным гостям свое темное нутро. Человек-Росомаха велел Сайнему воткнуть копье в подножие холма рядом с разломом и войти внутрь.

Они лежали на лавках вдоль стен, а кто и просто на полу у холодного очага, и мирно спали, кто закинув руки за голову, кто сложив их на груди. Молодые парни в разноцветных камзолах и коротких охотничьих плащах, сколотых дорогими пряжками. Золотая столичная молодежь, одетая по прошлогодней моде. Воинство из легенды, что проснется для последней битвы перед концом света. Сайнем поспешил уйти.

Выйдя из пещеры, он остановился. Стоило бы подождать мальчишку-оборотня и убить его. Если верить Человеку-Медведю, даже самой легкой раны копья хватило бы. Если верить Человеку-Медведю, так было бы лучше всего и для Шелама, и для людей. Стоило бы… Сайнем со вздохом расстегнул застежку теплого плаща (на росомахе, между прочим) и положил его на землю. Снял подбитый лисой жилет, на всякий случай срезал медные пуговицы (вроде Верховный накладывал заговор только на железо, но осторожность не помешает) и отправил его туда же. Теперь из теплых вещей на волшебнике остался лишь тонкий шерстяной кафтан. Сайнем лязгал зубами, но не раскаивался.

* * *

На берегу озера Сайнема ждал Человек-Медведь.

Увидев вконец закоченевшего волшебника, он усмехнулся и сочувственно зацокал языком.

– Ну что, болтун, не надоело задавать вопросы? Следующий раз, прежде чем спрашивать, подумай, что ты будешь делать с ответом.

– Если вовремя не спросить, ответ будет думать, что делать с тобой, – парировал волшебник.

Медведь расхохотался и снова зацокал языком. И вдруг в ответ на его призыв из темноты лесной чащи выскочила дюжина белок. Зверьки бросились к Сайнему и, уцепившись коготками за кафтан, повисли на нем живой шубой.

– Не благодари! – рявкнул Медведь. – И больше мне не попадайся, договорились?

– Договорились, – пообещал волшебник.

Человек-Росомаха привел его лошадь, и они тронулись тем же порядком в обратный путь. Белки сидели смирно, только морщили сердито носики и брезгливо принюхивались к волшебнику.

У самого замка Человек-Росомаха отпустил поводья и, не прощаясь, исчез в лесу. Сайнем спешился и ступил на мост. Видимо, его поджидали. Ворота замка тут же открылись, и все: и графята, и чужане, и ведьма – разом высыпали навстречу.

Вот тут-то белки и решили, что на сегодня с них хватит.

Сайнем стоял посреди моста, а белки живым дождем сыпались с него и, стуча коготками, неслись обратно в лес. Волшебник чувствовал себя шутом гороховым.

Он даже не сразу понял, что происходит. Внезапно шеламка низко, в пояс поклонилась ему. За ней склонились Луньки, а поглядев на них, и чужане.

Волшебник только развел руками.

* * *

Дорогой Сайнем раздумывал: что и как рассказать в замке. Подумал и решил рассказывать всю правду. Только о маленьком мышееде-оборотне он умолчал – в конце концов, это было его, Сайнема, желание, его розыски. Кроме того, если некоторые горячие головы узнают, кто нынче поселился в Шеламе, греха не оберешься.

Десси пересказала историю волшебника Дудочнику. Маленький человечек уважительно покачал головой и сказал:

– Наверняка этот Человек-Медведь – очень древний гость в Шеламе. Говорят, он стал таким с тех пор, как его сородичи выкололи ему глаз и отрезали руку, посвятив его лесу. Но я ничего не знаю о том, правда это или нет. Я не помню тех времен. Тогда истории рассказывали не словом, а ножом, а потому те времена для меня недоступны.

* * *

На рассвете Десси тайком выскользнула из замка и побежала к лесу. Идти было нелегко: тот первый снегопад оказался последним и даже среди деревьев снега лежало едва на пол-ладони. А уж на наезженных дорогах и нахоженных тропках и вовсе – голый лед, и Десси то и дело раскидывала руки, пытаясь удержать равновесие. Наконец она выбралась на маленькую поляну и, обратившись лицом к темной стене островерхих елей, громко сказала:

– Энвер родилась снова. Ищи ее в Забродье, в доме Хока-кузнеца.

Постояла, ожидая ответа, подумала, что глупостями занимается, и повернула назад, но тут легкий порыв ветра налетел со спины, взъерошил ей волосы, с обжигающей нежностью коснулся щек, и мгновенно улегся, как не бывало. Десси тихо рассмеялась, ей показалось, что она знает, почему Энвер ответила на любовь лесного человека.

«Все равно глупо вышло, – говорила она себе на обратном пути. – Если это тот, про кого я думаю, так он и сам все лучше меня знает. Да нет, все равно надо было сказать, не по-людски промолчать-то».

И, совсем развеселившись, замурлыкала под нос:

Ходит, мается волчица,

В доме места не находит,

Деточек без рукавичек

На охоту отпустила!

Глава 39

Сайнем успел пригнуться в последний момент, и метивший ему в ухо увесистый булыжник стукнулся о створку ворот крытого двора. Сайнем почесал в затылке: он, разумеется, был готов ко всему, но не предполагал, что инспекция хозяйственных построек замка может быть сопряжена с такими опасностями. Волшебник оглянулся, увидел зарубку на стене и прикинул, откуда мог прилететь снаряд.

Деревянный двухэтажный двор примыкал задней стеной к каменной стене кухни и был покрыт единой с ней крышей. На первом этаже хранились запасные каменные жернова, лопаты, грабли и топоры, лежали невода, столярный инструмент, стоял сломанный ткацкий станок. Прямо от широких ворот на второй этаж вел пологий накат, выстланный толстыми досками-тесинами, на которые могла заехать лошадь с телегой. По случаю зимнего времени двор был пуст. Справа дверь вела в амбар, где хранились в кадушках зерно, крупы и мука. Слева – устроена клеть, где (если верить ведьме и Мильде) хранили соленую рыбу, копченое мясо, сушеные грибы и моченые ягоды. А камни откуда сыплются?

Сайнем осторожно заглянул за стенку клети и увидел младшего графенка, который поспешно забрасывал что-то перегнившим сеном с пола. Не говоря ни слова, Сайнем отстранил паренька, носком сапога разметал сено и присмотрелся.

Перед ним было странное сооружение, опиравшееся на массивную деревянную раму, размером примерно три на три ладони. На раме стояли две треугольные стойки, между ними перекладина, а на перекладине – сложенный из двух досок рычаг. На длинном конце рычага крепилась сделанная из куска невода праща, а к короткому было привязано тяжелое полено. Рядом валялись еще одна толстая, вся в зарубках палка, несколько камней и тяжелый деревянный молоток. Волшебник начал понимать, что, собственно, он видит. Вероятно, палка была призвана удерживать полено-противовес от падения. Если стукнуть по ней молотком, он вылетит, полено упадет вниз, потянув за собой короткий конец рычага, длинный конец вознесется вверх, а камень вылетит из пращи – прямо в голову чересчур усердного ревизора. Мило!

– Ну и чем ты тут занят? – поинтересовался Сайнем.

Парнишка передернул плечами и, глядя куда-то в потолок над плечом волшебника, ответил:

– К весне готовлюсь. Снег сойдет, опять ваши дивы набегут, а чем встречать будем? Луками да копьями? Не смешно даже!

Волшебник потер подбородок. Даже при его подозрительности думать о покушении было смешно. Вряд ли существовал какой-нибудь более сложный и неудобный способ убийства. Скорее всего, парень говорил правду.

– Пожалуй, – сказал он. – Пожалуй, что и не смешно.

Он вышел со двора и заглянул в конюшню. Там чистили стойла трое чужан. Сайнем позвал их за собой и попросил кликнуть Гэла-десятника, который сидел на кухне и под Мильдиным наблюдением вырезал новые ложки взамен треснувших. Десятник был человеком весьма колоритным: после контузии в одном из сражений его глаза косили, а взгляд блуждал. Словом, Сайнем решил довериться опыту увечного вояки.

Вскоре весь синклит собрался в закутке за клетью. Младшие чины тут же принялись опробовать машинку в действии. Разумеется, в набегах им не приходилось сталкиваться с такими штуковинами. А вот у себя дома – очень может быть. Чужанские деревни больше всего напоминали заколдованный лес из белых каменных деревьев – башен, растущих прямо посреди огородов и пастбищ. На нижнем этаже башни чужане держали скотину, выше – запасы, а под крышей жили. Или отсиживались в дни междуусобиц, отстреливаясь от соседей сквозь узкие окна. Так что свой опыт осадных войн у чужан был. Поэтому они быстро объяснили молодому Луньку, что полено лучше отвязать, а вместо противовеса брать привязанный на веревке камень – тогда замах рычага будет резче и камень полетит дальше.

– А можно и просто веревку, чтоб дергать за нее. Так поближе будет, понятно, но зато один человек со всем справится – на праще повис, камень зарядил, потом бегом к веревке и… А с твоей сейчас и десяток человек не враз управится, если ее большую сделать. Откуда у нас столько народу?

– А еще говорят, у таори есть штуковина, которая сразу два камня кидает: один из ложки, а другой – из пращи.

– Видали, видали. Только ее совсем по-другому делать надо – там внизу две доски, а под ложкой ворот. Ворот крутишь, ложку притягиваешь, а она доски сжимает, как луки. Если не сломаются – все полетит. Тут знать надо, в чем древесину вымачивать, чтоб гнулась, а не ломалась. А таори разве ж скажут за так?

Гэл не спешил – он достал из-за пазухи кисет, нюхнул табачку, прочихался и наконец сказал:

– Одни шеламские лисы знают, зачем вам камни ворочать.

– А как же иначе? – удивился волшебник.

– Нам же на стены эту тряхомудрию ставить. А камни тогда как? Ручками носить будем? По лестнице закатывать?

– Ворот можно сделать, – тут же влез Рейнхард. – Два жернова – и взлетит камень на стену птичкой!

– Треснет твой ворот, пукнуть не успеешь, – решительно сказал Гэл. – Стрелометы делать надо.

– Ты про ползучий огонь не забыл? – Карст, один из рядовых, отвлекся от Рейнхардовой постройки и решил принять участие в беседе. – Горшок с ползучим огнем пометче зашвырнешь… – Он потер руки и хихикнул.

Сайнем ждал, что десятник резко одернет спорщика. И не дождался. Отец Гэла владел стадом в тридцать баранов и частью общинного пастбища, его дядя по матери происходил из славного рода шорников. А вот семейство Карста никогда не выбивалось из поденных работ. Разница в происхождении и положении семей двух чужан была столь разительна, что десятник мог позволить некоторый либерализм без ущерба для собственного авторитета. (Сайнема в свое время заставили зазубрить все эти подробности – без них он ничего бы не понял в отношениях своих подчиненных.)

– Против братьев огонь обращать нельзя, – веско сказал Гэл. – Сам-то помнишь, как выл, когда тебя припалило? Хорошо еще, что только пятки, до колен не дошло. А то бы ковылял сейчас дома да в овечьем навозе рылся. С голоду бы пух. Нет, нельзя.

– Ну ты скажешь!

Карст дернул подбородком, а Сайнем подумал: «То-то смотрю, у него одно плечо выше другого. А ведь совсем не хромает. Посмотреть бы хоть глазком, чем они ожоги лечат…» Потом прикинул, что свой ожог парень получил, скорее всего, как раз при стычке между двумя родами. Так что смотря с какого места поглядеть: если из-под крыши семейной башни – так перед тобой враги, а если с боевого хода замка таори – так братья родные. Бедные, как они с этой кашей в своих головах управляются? Не взбесились бы!

– Подкатятся под ворота с тараном, так забудешь, братья они или сватья, – продолжал Карст.

– Никто ворота штурмовать не будет, – отрезал Сайнем. – Очумели, что ли, все? Что у нас тут, королевская корона и золотой источник? Никто не полезет. Деревни грабить будут. Вот и надо пугнуть как следует, чтоб не грабили. Так что давайте думайте. Чтобы шуму побольше и страху нагнать.

– Улей можно сделать, – задумчиво сказал Гэл. – Мелких камней набрать, замазать в глиняный ком да высушить. Он как об землю хряпнется, так камни и полетят во все стороны.

Сайнем (в душе неизменно кровожадный и практичный) сразу стал придумывать, чем бы таким эти камни обмазывать, чтобы при ударе из них сыпались искры. Он прекрасно понимал, что на одних родственных чувствах баталию не выиграешь.

* * *

Донельзя довольный собой, Рейнхард ввалился в кухню.

– Что ты встрепанный такой? – Мильда ухватила своего младшенького за плечо, достала из-за пояса гребешок, быстро пригладила пареньку волосы и пощупала лоб. – А раскраснелся-то как! Уж не заболел ли?!

Тот крутанулся, освободился от кормилицыной руки, плюхнулся на лавку рядом с Карстеном и заговорщицки подмигнул старшему брату.

– Ну что, клюнули? – спросил Карстен вполголоса.

– Клюнули, конечно! Куда б они делись!

– Ну что ж, теперь поглядим.

Под столом оба что есть силы пнули друг дружку, выражая этим солидарность, взаимопонимание и глубокую братскую любовь.

Глава 40

Радка торжествующе взглянула на Рейнхарда.

– Значит, первой появилась женщина? – переспросила она.

– Да, Первая Женщина однажды утром проснулась в траве у склона холма и увидела над собой зеленые ветви, голубое небо и белку, бегущую вверх по стволу, – подтвердил Дудочник.

– В Шеламе? – быстро спросила Радка.

– Кто знает? Ведь тогда еще не было людей, чтобы давать имена и придумывать легенды. В те времена в мире было много мест, подобных Шеламу, о которых теперь никто не помнит.

– А ты тогда был?

– Конечно нет. Ведь если некому придумывать легенды, не нужен и тот, кто их рассказывает. Но довольно, мы все время отвлекаемся, а ведь история длинная. Итак, целый день Первая Женщина бродила по лесу, пила воду из родников, купалась в речке, собирала ягоды, а когда настала ночь, пришел к ней Некто из Тьмы и возлег с нею как с женой.

Рейнхард прыснул, стал что-то шептать на ухо старшему брату и немедленно схлопотал от него подзатыльник. Доменос Клык чувствовал себя не в своей тарелке оттого, что сидел тут и слушал сказки вместе с малышней, но все же не уходил. Он смутился бы еще больше, если бы знал, что в дверях конюшни стоит не замеченный никем Сайнем. Волшебник заходил взглянуть на стреломет, который ладили его чужане, завернул на конюшню, наткнулся на посиделки в пустом деннике и заслушался.

– От Существа из Тьмы Женщина понесла и скоро родила Черных Близнецов – Айда и Аэту. Они выросли могучими и бесстрашными. То гонялись друг за дружкой, оседлав необъезженных коней, то играли в пятнашки с дикими быками, а то забавлялись, кидая в море огромные скалы, – кто дальше забросит. До сих пор в море у Столицы можно увидеть множество маленьких островков – это камни, которые кидали Айд и Аэта.

– Я видел, – с важностью подтвердил Рейнхард. – А кто победил?

– Вот и Черные Близнецы никак не могли определить, кто из них побеждает в состязаниях, и все время ссорились. И тогда мать решила их помирить. Позвала она к себе сына и сказала: «Много вы умеете, одного лишь не умеете – создавать людей. Я открою вам эту тайну. Ты можешь создать много работников, воинов и прекрасных женщин, но только вместе со своей сестрой. Поговори с ней ласково, и у вас все получится». Потом позвала к себе дочь и сказала ей то же. Но брат и сестра решили, что другому мать открыла больше, а потому схватились за оружие и принялись сражаться друг с другом, чтобы выведать тайну. А когда утомились в сражении, так ничего и не узнав, то разгневались на мать и приковали ее в глубокой темной пещере.

– Вот дураки, – вздохнула Радка. – А дальше что было?

– Вот дурочка! – хихикнул Рейнхард. – Дальше все путем было, иначе бы мы тут не сидели. Разобрались, надо думать!

– Не так все просто! – строго возразил Дудочник. – Это же сказка, а не правда! Завалили Черные Близнецы вход в пещеру камнями, но осталась меж камней маленькая щелка, и в нее проник солнечный луч. И вот от этого луча родились у Первой Женщины Рыжие Близнецы – Дей и Дейя. И как только родились, так сразу же засмеялись, и от этого смеха распались оковы на руках у женщины и осыпались камни, и открылся выход из пещеры.

Стала Женщина с детьми жить в горной долине.

Но узнали об этом Айд и Аэта. То ли от птиц услыхали, то ли в бегущей с гор воде увидали. Страшно разгневались они, оседлали грозовую тучу, схватили копья и помчались, чтобы убить брата с сестрой, а мать снова в цепи заковать. Прилетели в горы. Смотрят: среди белых вершин на зеленом лугу играют мальчик с девочкой. Друг на друга водой из ручья брызгают и смеются так, что вся земля им отзывается. Наставили Черные Близнецы на них копья, а те смотрят без страха, только улыбаются и рукой им машут. И не смогли Айд с Аэтой ударить.

Решили они детей себе забрать. Аэта взяла на воспитание мальчика, Айд – девочку. А когда те выросли, то так они и поженились – Черная с Рыжим и Черный с Рыжей. А дальше действительно все путем было. Породили они весь род людской.

А когда люди размножились, Близнецы стали ими править. Аэту теперь зовут Защитницей. Ее знак – Лесная Кошка. Айд – Судья. Его знак – Ворон. Дейя помогает женщинам в родах и в любом женском рукоделии. Ее знак – Лисица. А Дей стал покровителем музыкантов, плясунов, фокусников и таких болтунов, как я. Его знак…

– Ежа тебе в штаны, а не покровителя!

Сайнем вздрогнул. Рядом с ним стояла ведьма в самом свирепом настроении. Презрительно фыркнув, она направилась прямиком к маленькому конюху и, схватив его за плечо, тряхнула.

– Я же чуяла! Кому говорила, чтобы ты не смел к детям лезть! Ты здесь не хозяйничаешь, забыл?! – И, повернувшись к остальным, добавила: – А вы – кыш отсюда! Ишь, уши развесили! Нашли, кого слушать.

Никто ничего не понял, но все четверо почли за лучшее не спорить с разъяренной женщиной и молча покинули конюшню.

* * *

Когда они остались в деннике вдвоем, Дудочник окинул Десси задумчивым взглядом и как ни в чем не бывало спросил:

– Ну что, и тебе сказочку рассказать?

– Я твои сказки без тебя знаю! – огрызнулась та.

– И про Долгую Ночь знаешь?

– И про Долгую Ночь!

– И что?

– Проживем как-нибудь!

– Мы-то проживем…

– Ты к чему клонишь?

– Ты же сама знаешь, только что сказала. В Самую Долгую Ночь шеламцы должны быть в лесу. А уж что они там должны делать, это и правда тебе лучше знать.

– Шеламцев больше нет.

– Неужели?

– А мое место в замке.

– Неужели? И что ты сможешь сделать для замка, если той ночью тебя не будет в лесу?

Десси глубоко вздохнула.

Сайнем, который по-прежнему подслушивал у дверей, закусил ладонь, чтобы удержать проклятие. Опять здесь что-то затевается! Шелам к добру не поминают!

Глава 41

На другой день Волшебник взял две лучины, связал их и в полдень, выйдя на боевой ход, проверил, под каким углом стоит солнце над горизонтом. Выходило, что до Самой Долгой Ночи остается совсем мало времени – от силы день-два.

Той же ночью Сайнем решил проверить свои расчеты и снова отправился на боевой ход, чтобы посмотреть, как высоко поднялась над горизонтом звезда, называемая Шляпа Фонарщика. Снова измерил угол, потом достал медный Талисман Звездного Пастуха – неправильную десятиконечную звезду, вписанную в круг, и принялся сравнивать полученный результат с эталоном.

За этим занятием его и застал Карстен. Бывший Хранитель Эона в первый момент даже струхнул и как-то бестолково засуетился, пряча талисман обратно за пазуху. Потом сообразил, что князек из провинции с Солнечным Браслетом просто не мог видеть знаки посвящения высших степеней, и гордо выпрямился.

Карстен в самом деле ничего не заподозрил, но с внезапным интересом принялся расспрашивать Сайнема о достижениях чужанской астрономии.

– А погоду предсказывать умеешь? – требовательно спросил он.

Сайнем развел руками:

– Как бабка в деревне. Солнце село в тучу. Воробьи в пыли купаются, ласточки низко летают.

– Это я и сам знаю, – вздохнул Карстен.

– А большего никто и не знает. Разве что Солнечные Маги в столице себя облакопрогонниками называют, но, говорят, тоже хитрят ребята. Рассказывают, будто на Острове Волшебников есть высокая башня и Верховный Маг каждый вечер поднимается на нее и смотрит, как дальние облака отражаются в море. А наутро рассказывает королю, какие тучи, куда и почему погнал. Если дождя не будет – это якобы его, Верховного Мага, милость. А если будет – значит, он королем недоволен. Поди возрази!

Карстен без тени возмущения выслушал эту крамольную (хотя и правдивую) историю.

– Гонца, что ли, в столицу послать?.. – пробормотал он. – Заодно пусть и жертву в Пантеоне принесет.

– А что тебе сдалась так эта погода?

– Снега мало, – устало сказал Карстен. – Совсем почти нет, а мороз сильный, вымерзнет земля до донышка, а в горах снова мало воды будет. Значит, по весне ваши чужанские войска придут. И… ну ты понимаешь.

– Я подмогу попрошу у Армеда, – как мог, уверенно пообещал Сайнем.

Карстен пожал плечами и лишь плотнее запахнул полушубок.

– А что тебе так сдалась Долгая Ночь?

– Любопытно. Все почему-то о ней говорят. В горах мы ее не празднуем. Что за ночь такая?

Карстен помялся:

– Про Долгую Ночь бабки так говорят. Будто зажигает некто в лесу огромный костер. И вся животина, что лесная, что домашняя, должна мимо этого костра пройти. И которую скотину костровой факелом горящим пометит, та в тот же год помрет.

– Спасибо, – искренне ответил Сайнем. – Век живи, век учись.

Он снова приложил лучинки к своему угломеру. Получалось, что Долгая Ночь наступит прямо-таки завтра.

* * *

Назавтра вечером Сайнем уселся в холодном простенке у ведущих на мост дверей и принялся ждать.

Из-под двери кухни к нему просачивались тепло, приглушенный свет и голоса Карстена, Рейнхарда и его чужан. Обсуждались теплые полы. Это было одним из любимых преданий чужан: в своих насквозь промороженных каменных башнях и хижинах в горах такими вот зимними вечерами они рассказывали, что когда-то их предки жили на равнинах и у всех – и у вождей, и у простых воинов – в домах были теплые полы. Рейнхард выпытал это предание у гостей и загорелся идеей.

Выходило так. Если на нынешний каменный пол поставить невысокие столбики из камня или кирпичей, поверх настелить новые плиты, залить их скрепляющим раствором (его состав и был основной темой дисскусий на кухне), а в промежуток между старыми и новыми плитами вывести трубу от специальной печки, то теплый воздух будет равномерно нагревать пол, а камни будут долго сохранять тепло.

Сайнем заслушался и сидел так тихо, что шеламка споткнулась в темноте о его ноги. Оба вполголоса, но крепко выругались.

– Ты все-таки собралась туда? – тихо и сурово спросил Сайнем, загораживая дверной проем.

– Угу, – ответила она.

– А может, в такую ночь слабой женщине лучше остаться под крышей?

Она покачала головой.

– И что ты там будешь делать?

– То же, что и всегда.

– И больше никаких объяснений?

– Нет.

– А если я позову своих людей, они схватят тебя и посадят в подвал рядом с тем уродом?

– Нет.

– Ты не испытываешь ни малейшей благодарности за то, что я замял дело?

– Нет.

– А если я завтра же отпущу урода и дам ему провожатых до Столицы?

– Нет.

– Ладно, я понял. Сделаем так. Можешь уходить – я не хочу меряться с тобой силой. Но если уйдешь, назад я тебя не пущу. Просто не имею права. Я же не знаю, кто вернется из леса. Что ты на это скажешь?

– Что ты прав, сержант. Что ты действительно кругом прав.

С этими словами она отвела его руку и скользнула за дверь.

Глава 42

Человеческие мысли иногда образуют странный рисунок. Стоя на сквозняке у дверей, Сайнем думал, что, как ни печально, баба все же оказалась одержимой. Может, и были у нее когда-то свои, человеческие, причины продаваться Шеламу, но потом Сила и Власть все-таки проели ее до самого нутра, вот она теперь и колобродит. Кто же от колдовской власти по доброй воле отказывается? Нет таких. Грустно, но что поделаешь? Если правда то, что она говорила, и против грубой силы ее огонь бессилен, значит, так тому и быть. Убить ее будет не так уж сложно. Если нет – значит, посложнее, но опять-таки что поделаешь?

В то же время Десси, шагая по дороге в быстро наступавшей темноте, думала, что молодой чужанин желает ей только добра и лучше бы глупой женщине в самом деле посидеть эту ночь дома. Толку от нее нынче все равно не будет. Из одного человека хоровод не сделаешь, сколько ни пыжься. Но иногда проще пойти и сделать, чем объяснять, почему этого делать ни в коем случае не стоит.

Про запас у нее была очередная мудрость от Дудочника: «Хороший воин делает так, что другие идут навстречу ему, а сам не идет ни к кому. Когда ты идешь к своему врагу, то идешь навстречу смерти. Когда заставляешь его идти к тебе, то получаешь жизнь». По всему выходило, что она совсем никудышный воин.

Десси свернула в лес по едва притоптанной тропке, потом пошла целиной, подбирая подол, который то и дело цеплялся за кусты, и в совсем уже кромешной тьме вышла на маленькую поляну, посреди которой стояло сухое, увешанное лоскутами одежды и монетками дерево. Улыбнулась мимолетно, узнав в некоторых здешних тряпках клочки от графских платьев. Посмотрела в небо – беззвездное и темное, как омут. Подышала на ладони. Попрыгала с ноги на ногу, поджимая замерзшие в сапогах пальцы. Поняла, что хватит тянуть время.

Десси закрыла глаза, положила руки себе на чрево и, покачиваясь, вполголоса запела:

Пришел сон из семи сел,

Пришла лень из семи деревень,

Собирались лечь, да простыла печь…

Еще раз, еще раз и еще раз. Пока весь лес не стал сворачиваться вокруг нее в единую горячую спираль. Пока не ощутила за своей спиной тысячи шагов, взгляды тысячи глаз, вздохи тысячи душ. Тогда Десси резким движением вскинула руки над головой, и в ее ладонях засветилась узкая и живая полоса огня – Меч Шелама.

Поляна ожила. Из-за кустов, из-за стволов деревьев выступили томноокие коровы, горбоносые, испуганно косящие глазом лоси, перепуганные, с оскаленными пастями и поджатыми хвостами псы, волки, лисы, ощерившиеся, стелющиеся по земле коты – лесные и домашние. Словом, открой Десси глаза, она увидела бы перед собой всю тварь живую. Но открыть глаза шеламка не решалась. Звери, выстроившись цепочкой молча и поспешно, не замечая соседей, не затевая мимолетных свар, пробегали мимо нее, а она так же молча, наугад, касалась то одной, то другой пушистой спины, отправляя обреченного в ничто, за Меч Шелама, в котел новых рождений. Ее руки дрожали, зубы выбивали дробь, но иногда проще сделать работу, чем объяснять, почему ее невозможно сделать.

* * *

Почувствовав зов, Он вскочил на ноги. Чрево Шелама ходило ходуном, призывно гудело, как пчелиная матка в улье, манило туда, к себе, в себя, в сладкое средоточье забвенья и покоя. Искушение было так велико, что у Него свело лапы и засвербело под шкурой: Ему казалось, что Он бежит, но он оставался на месте.

Несколько мгновений Он испытывал такую всепоглощающую печаль и чувство утраты, что померкло даже воспоминание о былой ослепительной боли. И все же Он снова выжил. Упал на землю и понял, что колотится лбом о жесткий ствол ели, а руками изо всех сил цепляется за корни. Человеческими руками. И когда он увидел свои пальцы, с которых не сошли еще до конца следы перстней, ему вдруг полегчало.

– Это тебя не касается, – сказал он себе. – Ты – человек. Тебя позовут позже.

* * *

Все еще удерживая над головой горящий меч, Десси разлепила веки, чтобы убедиться, что все закончилось. И остолбе нела. Что-то все же пошло не так. Исход зверей закончился, но на поляне она была не одна. Прямо перед ней, взъерошив на загривке шкуру, стояла молодая зеленоглазая рысь.

– Тебе чего? – хрипло спросила Десси, отступая на шаг и поражаясь глупости собственного вопроса.

Вместо ответа рысь припала к земле, зашипела и, прежде чем шеламка успела испугаться, прыгнула. Ударила всеми четырьмя лапами ведьму в грудь и вместе с ней опрокинулась в ничто, за Меч Шелама.

* * *

– Ну наконец-то!

Оглушенная Десси сидела в снегу, тупо соображая: «Как это получилось? Что это получилось?»

И тут кто-то решительно схватил ее за руку, отряхнул с ее платья снег, накинул на ее плечи плащ, приговаривая:

– Наконец-то! Где ж ты пропадала? Я ж даже не знал, где искать. Следил за тобой сначала, а потом потерял, просто ждал, как дурак. Ну все, теперь я, небось, с тебя глаз не спущу.

«Неужто?» – ахнула про себя Десси.

Поспешно откинула капюшон. Отстранилась, присмотрелась. Нет, не Клайм. Кто-то другой. Высокий, куда выше Клайма. В плечах широк, в поясе узок. Черноволосый. Даже, пожалуй, чернокудрый. Волосы длинные, до плеч, густые, вьются крупными волнами. Черноглаз. Борода короткая, жесткая. Одет… Вот с одеждой что-то странное. Не разглядеть. Брезжит, как-то расплывается в глазах. Но оружия при нем нет.

Пока она так рассуждала, черноглазый без всякой куртуазности сгреб ее в охапку, прижал к себе, чмокнул в губы, шкрябнув по щеке бородой:

– Ну довольно, пошли домой, там все расскажешь.

И повел, а она побрела, не посмев возразить, думая про себя: «Как это? Кто это? Что это?»

Лес вокруг был прежний – черный, малоснежный. Только сам снег слабо светился – из глубины, как угли под золой. А потом она различила вдали другой свет: желтое пятно с ровными краями, перечеркнутое крест-накрест. Присмотрелась и поняла: окно. Точнее, отсвет от окна на снегу.

Черноглазый уверенно шагал в ту сторону, и скоро перед ними встала избушка: не охотничий домик на столбах, нет, обычный пятистенок, только маленький. Такие в Пришеламье строили изредка – если отделяли кого-то из братьев с семьей на пасеку, мельницу или тоню или, наоборот, бездетные старики отдавали миру землю и перебирались в крепость на прокормление. Ограды вокруг дома не было, яблонь, колодца или следов гряд тоже.

Черноглазый отворил дверь, провел Десси через темные сени в избу. Ведьма огляделась. Изба как изба: лавки вдоль всех стен, печь у самой двери, в другом углу кровать на двух человек с пологом и множеством перин. По полу уложен зигзагом пестротканый половик. Напротив печи, у окна, стоял стол, и на нем в светце – дорогая вещь, литая медь с узором из хмеля да птичьими лапами внизу, – горела лучина. Язык пламени длиной с добрую ладонь освещал всю светлицу и совсем не давал копоти. Десси глянула вверх, увидела привычный для черной избы дымоволок из полого осинового ствола, зато не увидела привычного облака чада под потолком. Зябко поежилась и осторожно положила ладонь на печь. Холодная совсем, а в доме тепло. Да и от стен тянуло нежилой сыростью.

– Проголодалась? Есть будешь? – с просил черно глазый.

– Спать, – попросила Десси, присаживаясь на кровать.

Она все еще с трудом соображала, что происходит, и хотела любой ценой потянуть время.

Черноглазый кивнул, опустился перед ней на пол и стянул с Десси сапоги настолько будничным и привычным жестом, будто делал так всю жизнь. Десси сняла чулок, ступила босой ногой на половик и ойкнула. Там лежало что-то маленькое и твердое. Нагнулась и вытащила костяной гребень с несколькими намотанными на него рыжими волосками. Гребень был незнакомый, а вот волосы – очень даже знакомые. Ее волосы.

Черноглазый перехватил гребень и улыбнулся.

– Растеряха, – сказал он. – Ветер в голове. Ну спи, утро вечера мудренее. Завтра займусь твоим воспитанием.

* * *

Десси открыла глаза, соображая, сколько могло пройти времени. Вокруг была кромешная тьма. Острожно она ощупала вторую половину кровати – пусто. Прислушалась. Ни звука. Ощупью нашарила на полу сапоги и чулки, касаясь рукой лавки, добралась до двери, там нашла плащ, выскочила на крыльцо. Обулась, приплясывая от обжигающего ноги холода: правый сапог на левую ногу, левый на правую, – и кинулась в чащу леса.

Снег по-прежнему светился, по нему пробегали какие-то сполохи, зарницы. Издалека ползло по снегу багровое облако, и Десси различала даже среди красных клубов темные конские головы, силуэты людей в шлемах, а в руках у них – луки, копья и мечи. Навстречу ему стлалось другое облако, и в его толще тоже можно было различить людей, оружие и лошадей.

Ведьма не замедлила шага. Она не глядела по сторонам, не боялась и не молилась: за Мечом Шелама и то, и другое, и третье бессмысленно. Впервые Десси не знала, где она и как будет выбираться из леса. Но сейчас она лишь слабо удивлялась тому, что и ее (ее!) сумели заблудить. Главное – уйти подальше, а там видно будет.

Вдруг прямо перед ней из тени дерева выступил черноглазый. Десси остановилась как вкопанная и сразу почувствовала резкую боль в груди и в животе – сорвала дыхание.

– Ты куда это собралась, моя драгоценная? – спросил он ледяным голосом. – Опять за старое? Не стоит, милая, ты же знаешь, я и рассердиться могу.

Десси отступила. Она ясно чуяла: не человек перед ней стоит, а каменная стена. Не обежишь и лбом не прошибешь.

– Нет, сестра права, с тобой нельзя по-доброму, – продолжал тот. – Иди-ка сюда, мое сокровище, я с тобой по-нашему поговорю.

Десси снова отступила. Она ясно понимала, что стоит перед ним как тростинка перед рыбацкой лодкой: двинется он вперед – сомнет и поломает. В панике она прижалась к стволу ели и вдруг поняла, что есть одна сила, которой можно молиться даже здесь. Стараясь не смотреть на черноглазого, Десси крикнула:

– День, брат мой! Помоги мне!

«Ха!» – с визгливым криком с вершины ели слетела, сверкая синими перьями на крыльях и зеленью хвоста, сорока и бросилась прямо черноглазому в лицо.

Тот отступил, взмахнув руками, на мгновенье казалось, что он упадет, опрокинется навзничь, но тут его руки превратились в черные крылья, и скоро две птицы сцепились в драке посреди мерцающего леса.

Не оглянувшись, Десси кинулась бежать.

Глава 43

Дудочник продолжал:

– Значит, стали Близнецы людьми править. Только нельзя сказать, чтобы все спокойно жили. Ведь не одна людская сила миром правит. Стихиям тоже охота свой норов показать. То волна морская все города с берегов смоет, все корабли разметает. То земля трястись начинает. То из недр земных огонь вырвется…

Разумеется, никто не собирался ложиться спать в Долгую Ночь. Все: и Луньки, и Мильда с Радкой, и Сайнем, и чужане, и даже Дудочник – собрались на кухне. Разрезали мясной пирог, разлили по кружкам горячее вино и попросили Дудочника рассказать что-нибудь страшное. А он не отказался.

– Долго думали Близнецы, как им порядок на земле установить. И надумали. Пошли на поклон к Морскому царю. Так, мол, и так, пропадаем совсем. Помоги ты нам со стихиями совладать, а мы тебе в награду весь свет звездный с неба подарим.

Согласился царь, рассказал Близнецам могучие заклинания, чтобы те могли стихии укротить. А они его обманули: известное дело, откуда им звездный свет добыть? Вот и решили схитрить. Высыпали в море сто возов соли – думали, царь Морской не угадает, каков звездный свет вблизи. Не тут-то было! Вода в море соленой стала, а царь крепко обиделся. А тут еще оказалось, что одна из морских царевен в тягости. Не иначе, Дей постарался! Его манера.

И вот тогда Морской царь произнес Великое Проклятье. Мол, будут Близнецы и стихиями и людьми много веков править, но придет время, и выйдет из моря на землю Морского царя внук, Близнецов сын. Хлопнет он в ладоши, и тогда вырвутся стихии вновь и погубят и Близнецов, и весь род людской. И будет перед тем три знака…

Дудочник остановился, потому что понял, что его уже никто не слушает. Все разом повернулись на скрип открывающейся двери. За порогом стояла простоволосая, вся засыпанная снегом Десси. Стояла, не шевелясь, и не спешила войти с холода в тепло. Глядела на всех и будто никого не видела.

Сайнем прекрасно сознавал, какой у него выбор: либо прогнать шеламку, как он и обещал, и тем самым объявить войну всем обитателям замка и окрестных деревень, либо промолчать и расписаться тем самым в собственной слабости. Тогда она окончательно обнаглеет. А если его опасения оказались справедливы, и из леса вернулась вовсе не Энвер-Дионисия?

«Пусть что-нибудь случится! – взмолился он в панике. – Ради Света, пусть что-нибудь случится прямо сейчас!»

И тут же, как по заказу, наверху раздались грохот и отчаянные проклятья на дивьем языке. Рейнхард побледнел, вскочил из-за стола и попятился к двери.

* * *

Дело было вот в чем. Из покоев, расположенных в донжоне замка, на боевые ходы вели пять маленьких мостиков, на которые до поры до времени никто не обращал внимания. В стародавние времена мостики построили, чтобы скрыть «волчьи ямы» – сквозные щели между стеной башни и стеной пристройки. Если бы противник оказался настолько борз, что ворвался во двор замка и захватил нижние этажи, защитники могли бы спрятаться в башне и, дернув за специальные рычаги, поднять мостики, свалив тем самым своих противников в волчьи ямы. Но за долгие годы оказия так и не подвернулась и про мостики просто забыли. Пока не появился Рейнхард.

Теплые полы, боевые машины – все это разожгло в его душе страсть к механике, и младший княжич вознамерился в одночку починить подъемный механизм хотя бы одного мостика – того, который вел прямиком из их с Карстеном комнаты. И почти преуспел.

Дальше получилось так. Мильда, не дослушав россказней Дудочника, поднялась наверх, чтобы перед сном хорошенько взбить постели для своих воспитанников. Она заметила, что покрывала недостаточно свежи, на них полно всякого сора (Рейнхард обожал валяться на покрывале, не снимая сапог, да и Карстен этим не брезговал), и решила вытряхнуть их прямо на боевом ходе. И вот когда она, ничего не подозревая, в десятитысячный раз в своей жизни переступала незаметный мостик, подъемный механизм, не отлаженный еще Рейнхардом до конца, внезапно сработал. Почтенная дама преодолела открывшуюся «волчью щель» одним великолепным прыжком. Вниз полетели покрывала и Мильдина туфля, которые вывалились прямо под ноги двум чужанам, завершавшим полуночный обход. Словом, все напугались изрядно.

Пока Сайнем во главе маленького отряда ходил на разведку, пока сообща придумывали наказание для Рейнхарда (постановили: лишить лошади и снегоступов до весны), пока мужчины уговаривали Мильду сменить гнев на милость, про шеламку на время забыли, и она, по-прежнему ни с кем не разговаривая и ни на кого не глядя, проскользнула в свою комнату.

Радка подобрала покрытый инеем плащ Десси и, мимолетно удивившись, что снег на нем еще не растаял, понесла на боевой ход, чтобы хорошенько выколотить. Она стучала по плащу выбивалкой, а снег с него все сыпался и сыпался. И Радка вдруг поняла, что он сыплется с неба. Она подняла глаза к звездам и не увидела ни одной. Над Королевством раскинули крылья долгожданные снеговые тучи. И первые белые хлопья летели в объятья земли.

Глава 44

Радка сердито посмотрела не сестру.

– Опять ничего не ела! – вздохнула она, ставя тарелку и кружку на поднос.

– Разве? – отозвалась Десси. – Да нет, спасибо, все вкусно было.

Она лежала под тонким покрывалом, вытянувшись в струнку, закинув руки за голову, и разглядывала пятна копоти на потолке. Разговаривая с сестрой, она не потрудилась даже повернуть голову.

– Может, вниз спустишься? – предложила Радка. – Холодно ведь тут.

– Обязательно, – пообещала Десси и, снова не поворачивая головы, попросила: – Ты лучину унеси. А то коптит.

Радка от возмущения топнула ногой, но ничего не сказала – только притворила за собой дверь, оставив шеламку в почти кромешной тьме. В той самой тьме, в которой Десси прожила уже четыре дня с момента возвращения из леса и в которой собиралась, похоже, жить еще неопределенно долго.

А за окнами уже четвертый день царствовал снегопад. То снег валил хлопьями, то внезапно налетевший ветер гнал поземку по куполам и впадинам молодых сугробов, то начинал закручивать снежные спирали, то опять успокаивался. Выходить из замка в такую погоду никому не хотелось, но с галереи было видно, что снега уже насыпало до половины рва.

Внизу, на кухне сидели Карстен, Дудочник, Халдон и еще двое чужан. Все обсужали очередной проект обогрева полов. Радка постояла немного в дверном проеме, разглядывая мужчин, потом с размаху шваркнула Дессину тарелку об пол (благо та – деревянная) и сердито сказала, не отрывая глаз от Дудочника:

– Сидите тут и ничего не делаете!

Братец Карл опустил глаза, но ничего не ответил. Неожиданно для всех поднялся Халдон.

– Ладно, я скоро вернусь, – пообещал он компании, вышел из кухни и стал подниматься по лестнице.

* * *

На пороге спальни Сайнем задержался, ожидая, пока глаза привыкнут к темноте. Потом понял, что ничего разглядеть все равно не удастся, ощупью добрался до постели и сел. Шеламка молча посторонилась, давая ему место.

– Кто тебя напугал? – спросил волшебник.

Она пожала плечами.

– Хочешь знать, кто я теперь? И как ты собираешься это сделать?

– Я хочу знать, кто тебя напугал, – повторил Сайнем. – Кто и чем. И насколько это касается замка.

На самом деле в этот момент он изучал ведьму магическим зрением. И не видел ничего. Ни проблеска, ни движения. Темнота снаружи – ясней родниковой воды по сравнению с той темнотой, в которую она пряталась внутри себя. Что же могло так устрашить ее в том самом Шеламе, который для нее – прямо-таки родной дом?

– Нинасколько, – спокойно ответила на его вопрос ведьма. – А напугать меня трудно.

– Не думаю, – возразил Белый Маг. – Напугать нас всех легко. Потому что нам есть что терять. Что они хотели отобрать у тебя там, в лесу?

– Они! – засмеялась Десси. – Они как раз хотели мне кое-что вернуть. Но, наверное, я меньше, чем должна быть.

Сайнем размышлял. Он думал о том упрямстве, с которым она понеслась в лес, несмотря на все его угрозы. Не приняла всерьез? Но что же тогда она сочла серьезным? Сказки братца Карла?

Так или иначе, она пошла в лес – и на следующий день начался долгожданный снегопад. Что разом давало надежду и на урожай, и на мир с чужанами следующим летом. Разумеется, для этого придется еще здорово потрудиться, но Солнце в этот раз сыграло с ними честно – шансы были. Вот только…

«Маг – это тот, кто платит чужой смертью», – сказал он когда-то Армеду. Но проклятая чернявая графиня-перестарка, проклятущая рыжая ведьма-распутница из леса платила жизнью. Своей. Что тут скажешь? Нечего сказать.

– Отдай мне… – попросил Сайнем.

– Что?

– Отдай мне свой огонь.

– Но я пока не умираю, – возразила она.

Но Белому Магу вожжа прочно попала под хвост, и он гнул свое.

– Поделись. Хватит тебе уже гореть. Что я правда смотреть и молчать должен? Бери мой взамен. Бери, что хочешь. Бери меня всего. Потому что я хочу взять тебя.

У него получалось не слишком гладко. Точнее, получался какой-то бред. Но Дионисия впервые приподнялась на локтях и с интересом посмотрела на своего противника.

Подслушивавшая у замочной скважины Радка совсем по-дессиному вскинула брови и на цыпочках удалилась. Однако она поторопилась со своими предположениями. Ничего особенного за дверью не случилось. Просто два волшебника сидели на постели и молча смотрели друг на друга. Но коснуться друг друга они пока не осмелились.

Глава 45

Ехать в Купель надумал Карстен. Ему надоело, сказал он, видеть вокруг себя кислые физиономии. В конце концов, чего тут всем надо? Плакали, что не выживут без снега – так вот он, снег, хоть закопайся. Охали, что Ночь не переживем, так ночь уже вестимо короче стала и все живы. Ладно, хватит друг на друга пялиться, едем в Купель на ярмарку. Радка, выслушав эту грозную речь, взвизгнула от восторга, чмокнула своего сюзерена в щеку и сбежала скорее, чем кто-нибудь успел захихикать.

Ехать собрались впятером: сам Карстен, Рейнхард, Радка, Десси и Сайнем. Замок оставили под командованием Мильды.

Утром в день поездки Сайнем, движимый предчувствием, спозаранку заглянул на конюшню. Разумеется, там был тот самый болтливый конюх, которого Десси, помнится, звала Дудочником. Начищал лошадиную сбрую и мурлыкал под нос какую-то песенку на незнакомом языке.

– Эй, парень, – окликнул его Сайнем, – потолкуем?

– Отчего же не потолковать? – отозвался тот. – Работа у нас такая. Присаживайся.

– Ты кто? – спросил Сайнем напрямик.

– Я тут живу, – отвечал Дудочник, не оборачиваясь. – Ты против?

– Не знаю еще, – усмехнулся Белый Маг. – Чего ты от Десси хочешь?

– С чего ты взял?

– А от нее все чего-то хотят, – все с той же улыбкой парировал Сайнем. – А вот скажи мне, ради чего ты ей сказки рассказываешь?

– А разве ей?

– А разве нет?

– Она все эти сказки лучше нас с тобой знает, – вздохнул Дудочник. – Я бы на твоем месте подумал, чего ты сам-то от нее хочешь.

– Я от тебя хочу, чтобы ты от нее отвязался, – сказал Сайнем твердо, чувствуя, что несмотря ни на что проигрывает этот словесный поединок. – А если что нужно – можешь ко мне обращаться.

Дудочник от души рассмеялся:

– Рад бы, да не могу, милый мой рыцарь! Роль такая. Вот послушай, что умные люди говорят. Будто все вокруг нас – миракль и балаган, ты согласен?

– Это ты точно сказал, малыш, – вздохнул Сайнем. – Не замок в приграничье, а балаган за три гроша.

Дудочник ехидно ухмыльнулся, и Сайнем заподозрил, что ляпнул что-то невпопад.

– Ну так при чем тут Десс? – переспросил он сердито.

– Знаешь ли, когда построят дом и соберутся выпить по этому поводу, хозяин дома обязательно должен бросить камень в тень первого прохожего. Нужна жертва.

– Зубы заговариваешь? – Голос Сайнема стал ледяным.

– Ох, эту бы энергию да в мирных целях! Ладно, если хочешь, скажу. Так или иначе, а в конце ведьма должна сгореть. Такая пьеса. Ты мог этому поспособствовать… Ну нечего зубы стискивать, сам вижу, что планы изменились. Так вот, помешать этому ты не сможешь. Она сама на эту роль подписалась, когда отобрала шеламский огонь у своего разлюбезного.

– Бред, – подытожил Сайнем. – Прости, что побеспокоил.

Дудочник скорчил печальную гримаску:

– Да ладно, смотри на вещи проще. У тебя перспектива не лучше.

– Даже так?

Дудочник улыбнулся по-младенчески лучезарно:

– Не стискивай так зубы, Солнечный Зайчик! Как говорила одна милая девушка: «Ты что, собираешься жить вечно?»

И, подсовывая удила заупрямившейся лошади, добавил ласково:

– А ты, Моника, сожми зубы!

И та безропотно подчинилась, хотя звали ее вовсе не Моникой, а просто Селедкой.

Глава 46

Вечер удался.

Ярмарка по нынешним временам получилась не очень богатой, но и ею обитатели замка насладились сполна.

Балаганов оказалось всего два. У одного два канатных плясуна тщетно пытались что-то изобразить, но резкий порывистый ветер все время сбрасывал их на землю. У второго было повеселее. Какой-то разбитной детина жонглировал яйцами и объяснял, что он король Рагнар, который собирает союзников. Номер свой он сопровождал ехидными и злободневными комментариями, и Десси так хохотала, так ахала и всплескивала руками, что Сайнем даже малость взревновал и заставил одно из яиц приземлиться болтуну за шиворот.

Луньки присоединились к ватаге ребят, гонявшей кочергами по льду бычий пузырь. Одержали победу, заработали гуся и пригласили всю команду в трактир, дабы совместно с этим гусем покончить.

И, наконец, они прошли насквозь весь рынок, вплоть до Блошиных рядов, где совсем уже опустившиеся типы торговали по дешевке поношенной одеждой. Десси без малейшей брезгливости принялась копаться в этом барахле и довольно быстро нашла у одного из торговцев связку роскошных вышитых бисером поясов и накупила на всю компанию, не забыв ни Мильды, ни оставшихся в замке чужан.

– А вошки-блошки нас не заедят? – ехидно поинтересовался Сайнем.

– Пст! – презрительно фыркнула шеламка. – Если хоть одну найдешь, пришлешь ко мне с поклоном!

В отместку Сайнем разыскал в самом конце ряда мрачного чужанина с чахоточным кашлем и целым мешком каменного лома. Покопавшись среди кусков необработанного малахита и ляпис-лазури, волшебник торжественно извлек на поверхность гнезда аметиста и топаза и протянул их шеламке и Радке, с помощью нехитрого заклинания заставив кристаллы засиять в лучах вечернего солнца.

Наконец с чувством выполненного долга вся компания завалилась в кабак, выбрав тот, где к перченым колбаскам подавали соленые огурчики с хреном и был самый большой зал для танцев.

Уже основательно подгулявшие крамари и мастеровые приняли новых посетителей доброжелательно и сходу отвесили дамам множество тяжеловесных комплиментов. Гуся сдали повару, и тот обещал, что скоро все будет в лучшем виде, с брусникой и мочеными яблоками.

Гвоздем вечера неожиданно оказался Рейнхард, бойко сбацавший на однострунной барде незнакомую, но весьма зажигательную песню, начинавшуюся так:

Ох да как в лесу дремучем,

Что-нибудь да отчебучим!..

Десси смерила виртуоза тяжелым взглядом и пожелала вполголоса: «Чтоб братцу Карлу этой же струной что-нибудь и обмотали!» Но остальные были в восторге.

Сайнем уже собирался пригласить на танец шеламку, но, как водится, пока он придумывал достаточно остроумную фразу, Десси пошла плясать с Карстеном, а за рукав волшебника вдруг ухватилась незнакомая черноволосая смуглянка, от которой пахло мускатным цветом, гвоздикой и еще чем-то неопределимым, но тоже экзотичным. Пришлось брать то, что само шло в руки.

Они понеслись по залу, повторяя за прочими танцорами простенькие фигуры старомодного «Бранля с прыжками». На смуглянке было черное платье из крашеной шерсти, а под ним темно-синее блио с круглым воротником. Сайнем по привычке заглянул в разрез и обалдел. Нет, не от незнакомкиных округлостей – эка невидель, не мальчишка же он, право слово, а оттого что ворот унизан маленькими, величиной с ноготь мизинца, рубинами. Ну и ну! Вскоре Сайнем понял, что его партнерша чем-то озабочена, причем отнюдь не его персоной. Она все время странно выворачивала голову, словно боялась потерять кого-то из виду. Сайнем проследил за направлением ее взгляда и увидел Десси, которую уже увел у Карстена какой-то рыжий юнец в темно-зеленом камзоле. Окинув парочку внимательным взглядом, незнакомка процедила сквозь зубы: «Бесстыдница!»

Музыка смолкла. Сайнем поспешно чмокнул руку своей дамы (та ее брезгливо отдернула) и решительно стал пробираться поближе к шеламке. Она стояла у стены, а ее новый кавалер что-то ей втолковывал, в возбуждении размахивая руками. Сайнем разобрал:

– Она совсем свихнулась от страха! Устраивает войны, чтобы побольше отборных мертвецов в свое войско набрать! Твердит, что мы должны выступить первыми!

– Сгинь, прошу тебя! – воскликнула Десси.

Сайнем рванулся было на помощь, но рыжий сам примирительно развел руками и отступил к стене. Десси сердито тряхнула головой и стала пробираться к дверям. Сайнем проводил ее глазами, а когда обернулся, оказалось, что исчезла и его черноокая партнерша.

* * *

Десси стояла у перил узкой деревянной террасы и в задумчивости поглаживала черную овчину своего полушубка. Она увидала его, еще когда разбирала сундуки со старыми нарядами из замка, готовясь к атаке на чужан, и ахнула: Клаймов! Разумеется, полушубок она тут же забрала себе.

Пальцы Десси неожиданно наткнулись на что-то твердое. Она поспешно распахнула полы и обнаружила с внутренней стороны у пояса маленький и незаметный потайной карман. Запустила туда руку и вытащила несколько медных монет времен Хардингов и дешевое медное ожерелье. Сороки и лисицы… Десси закусила губу, стараясь удержать в глазах слезы.

Шаги за спиной.

Десси поспешно опустила ожерелье в карман и, как оказалось, потеряла драгоценные секунды. Чья-то рука внезапно с силой схватила ее за волосы и принудила опуститься на одно колено. Шеламку обдало ароматом пряностей, и хрипловатый женский голос пропел:

– Поговорим, невестушка…

– Что?

– Ты зачем вокруг живых околачиваешься? Почему дома не сидишь? Порядочные жены так не поступают.

– Что тебе нужно?

– Что тебе нужно? Сейчас, когда сроки подходят, мы должны все вместе быть! А ты опять что-то задумала? Опять с моим муженьком шелапутным сговариваешься? Думаешь, я совсем дура? Нет, милочка, больше я тебе не позволю по людям гулять. Пойдешь домой как миленькая.

Всхлипывая от боли, Десси тайком снова запустила руку за пазуху и ухватила ожерелье. Другого оружия у нее не было. Почему-то она подозревала, что не стоит пробовать шеламский огонь на зловещей незнакомке.

– Что вам нужно? – с трудом повторила Десси.

– Домой тебя отведу. Чтобы ты братца моего не позорила больше и мне голову не морочила. Говорила же я тогда: сразу вас надо было убить. Враг наш могуч, а вы предадите в любой момент.

Дальше все пошло очень быстро. Галантный Сайнем, появившийся на пороге с двумя дымящимися кружками в руках, закричал «Лови!» и швырнул одну из них прямо в даму. Дама дернулась так, что у Десси едва глаза не повыскакивали от боли. Десс ослабила наконец колени, повисла всем телом на удерживающей ее руке и с размаху хлестнула противницу цепочкой по лицу. Дама взвизгнула, и тут же визг перешел в утробный рев. Противница Десси скатилась по ступенькам, на ходу утрачивая человеческое обличье. Несколько мгновений шеламка и Белый Маг могли наблюдать прямо-таки феерическое зрелище: на заснеженной улице крутился сноп света, превращаясь то в сияющую звезду, то в башню, изрыгающую пламя, то в бьющего копытом белого коня с человеческим лицом, то в огромную ощерившуюся кошку. Под конец снова показалась дама, крикнула, указывая перстом на Десси: «С кем ты будешь, когда день придет?!» – и исчезла.

Десси наконец взглянула на свое оружие – дешевенькое ожерелье с медными подвесками в виде сорок и лисиц – и шепнула: «Ох, Клайм!»

Потом ей прямо-таки пришлось обнять Сайнема покрепче, для того чтобы перестать трястись от страха.

* * *

В трактире Десси хлебала горячее вино как лошадь и даже по-лошадинному фыркала после каждого глотка. Лицо у нее было злое и отрешенное.

– Ты, ведьма, лучше здесь ночуй, – предложил заботливый Карстен. – Незачем больше на холод соваться.

– Угу, – поддержал его Сайнем. – Вы возвращайтесь, мы завтра приедем.

Радка ахнула. Остальные проглотили языки.

И тут Десси неожиданно прыснула в кулак.

– Приедем, приедем, – подтвердила она. – Завтра. К вечеру.

* * *

Ночные чудеса продолжались. Сайнем полагал, что знает все об этой стороне человеческой жизни, но той ночью с ним случилось что-то небывалое. Шеламка не воспользовалась ни одной женской хитростью, для того чтобы убедиться в его любви и в своей над ним власти. Не забросила ни одного из тех крошечных якорей, что так легко входят в мужское сердце, так надежно привязывают его к женщине и потом в момент расставания так изящно рвут его на части. В их близости не было ничего от борьбы лицом к лицу. Она не сорвала с его губ ни единой клятвы и ничего не пообещала сама. Все, что она могла отдать, она отдала безо всяких обещаний и условий. Десси просто от души радовалась, что у них есть этот вечер и они могут посвятить его целиком и полностью изучению способности их тел к взаимному наслаждению.

В Лунево Гнездо они вернулись далеко заполдень, притихшие и немного удивленные.

Глава 47

Десси нахмулилась.

– Я с богами водить дружбу не собираюсь! – строго и убежденно заявила она Дудочнику.

Они сидели в одной из клетей: Дудочник – на сундуке, Десси – за ткацким станком. Вокруг на распялках из ивового прута сушились, источая слабый сладковатый запах, заячьи шкурки – результат чужанской охоты. Две жаровни с тлеющими углями плохо согревали комнату, но шеламка предпочла беседовать здесь, а не на кухне. Обычный ткацкий станок был сейчас в починке: сломался валик, на который накручивали полотно. И Десси работала по старинке на деревянной раме, на которую навешивала нити основы и, чтобы ровно висели, привязывала к каждой камень. Ведьма снова была не в духе – с такой свирепостью дергала челнок и опускала набилку, подравнивая нити утка, и громыхала камнями так, что казалась маленькому человечку по меньшей мере валькирией, ткущей боевой стяг.

– Богов можно понять, – улыбнулся он. – Боги хотят существовать, а для этого им нужно порождать мифы и легенды. И это даже неплохо. Любое сильное государство должно иметь своих богов с ясно различимыми лицами, характерами и атрибутами.

– Чего?

– Знаками. И чем меньше их будет, тем лучше. От тысячи богов Пантеона толку мало. Каждый верит в своего, и все тянут в разные стороны. Четыре бога – гораздо лучше. Защитник. Судья. Кормилец. И Шут.

– Меня это не касается. Я им не верю.

– Тебя, может быть, и не касается. А как быть с той, что ждет тебя за мечом Шелама? Может быть, ее мнением тоже стоит поинтересоваться?

– Чего нет, того нет.

– Не скажи. То, чего ты хочешь, где-то существует. Точнее, известно где. И если ты согласишься стать частью мифа…

– Мне противно тебя слушать!

– Потому что ты сама об этом думаешь. Люди Королевства никогда по-настоящему не враждовали с чужанами. А вот Армед и его брат – враги до гроба. Старые добрые времена кончаются. Королевству придется либо поглотить земли чужан, либо погибнуть. Благополучие Королевства зависит от твердости королевской власти. А власть короля зависит от легенд, которые о нем слагают. И если ты…

– Да знаю я, что всем не терпится за королевский хвост подержаться!

– У Кельдинга нет хвоста. И никогда не будет. В этом-то все и дело. Времена королей-оборотней проходят, наступают времена королей-людей. А уж раз король – человек, то и боги должны стать людьми.

– Или люди богами? Не все подряд, разумеется, но трое каких-то пролаз… И теперь им нужна я. Для квадратности. Так?

– Вполне возможно.

– Тогда я тебе вот что скажу. Если они надеются, что кто-то всерьез поверит в ту белиберду, которую ты нес на конюшне…

– Почему белиберду? – перебил ведьму обиженный Дудочник. – Нормальный миф о появлении людей. Что тут белибердового?

– Да само это «появление людей»! – фыркнула Десси. – Как ты мог додуматься до такого?

– У любого народа есть похожие легенды, – важно возразил маленький человек.

– Значит, мир полон свихнувшихся людей.

– Постой, это уже интересно. А откуда мы тогда взялись, ты как считаешь?

– Из нужника, вестимо! Судя по тому, как мы себя ведем! – фыркнула Десси. – А если по правде, то сам вопрос дурацкий. – Она неожиданно отпустила набилку и задумчиво посмотрела на Дудочника: – Вот ты свои истории сам сочиняешь?

Тот в смущении помотал головой:

– Нет, конечно, ты же знаешь. Пересказываю чужие. Иногда что-то меняю. Соединяю одно с другим. Ну как камни на ожерелье. Их надо выбрать, огранить, каждый повертеть, посмотреть, какой стороной вставлять в оправу, найти место. Вот и я так же. Один раз увидел одно, другой раз услышал другое, потом сложил вместе десять – двадцать крохотных случаев, поймал какую-то общую нить – вот и история.

Десси улыбнулась.

– Видишь, сам все сказал. Вот и с нами так же. Мы не появляемся, просто превращаемся один в другого. Когда в мире были лишь камни, мы все были камнями, когда появилась трава – мы стали травой, появились птицы и звери – мы были птицами и зверями. Все бесконечно превращается, кроме Меча Шелама. А Меч лишь поворачивается.

– В это верят шеламцы? Ты в это веришь?

Десси снова сердито грохнула камнями:

– Сегодня что, вечер дурацких вопросов? Я это видела и делала. Как я могу в это верить? И вообще, пока ты тут болтаешь что ни попадя, они там жаркое сожгли.

Дудочник проводил шеламку глазами, вздохнул и печально замурлыкал под нос: «И на груди его светилась медаль за город Марракеш…»

Глава 48

На свадьбе настоял все тот же Карстен. Поймал как-то Сайнема в коридоре и спросил напрямик:

– Ты жениться хочешь?

– Не знаю, – честно ответил тот. – Не думал еще.

– Ты женись, – посоветовал Карстен. – Женись, не пожалеешь.

Сайнем подумал и решил, что он, пожалуй, и вправду хочет. Любовь украдкой не подобала ни ему, ни Десси – взрослые люди, как-никак. Кроме того, если спать по отдельности, то на любовные баталии времени еще хватает, а вот на долгие беседы в постели о том, что оба успели повидать на этом свете, – уже никак, да и нырять во второй раз за ночь под холодную перину… проще жениться.

* * *

Десси выбрала из графских сундуков золотисто-бурое платье из крашеного ольховой корой и луком сукна. На рукавах – вшивки из темно-красного бархата, с золотой нитью. Но главным украшением платья был мех: лисья опушка вокруг ворота и снизу – от колен до подола. К платью нашлись шесть бронзовых браслетов и очелье с узором из виноградных гроздьев. Судя по тому, что платье пришлось расставить в груди и на бедрах, оно вполне могло принадлежать Энвер. Сайнема наряжали чужане и навесили на него столько оружия, что он тихонько позвякивал при каждом шаге.

Свадьбу играли по здешним обычаям. Сайнему завязали глаза и предложили выбрать невесту из трех женщин. Волшебник с задачей справился – трудно было не отличить Дессину узкую длиннопалую руку от могучей длани Мильды или маленькой ладошки Радки. Потом новобрачных поводили вокруг горшка с колодезной водой, и она, разумеется, осталась чистой и незамутненной. Сайнем бросил в воду ключи, Десси их выловила, на чем церемония и закончилась.

Пировали вскладчину. За главный стол в кухне сели обитатели замка, Сайнемовы десятники да старосты деревень со своими семьями, для прочих гостей – а их пришло немало и из деревень, и из Сайнемовых отрядов – поставили столы в казарме. Когда все расселись, Карстен произнес тост, ради которого он, собственно, и затевал все действо:

– За повелителя Халдона, сенешаля замка Клык, и его хозяйку!

За столом переглянулись. Повелитель Халдон и его хозяйка едва не расплескали вино. Хитрый Карстен нашел способ узаконить навязчивую заботу чужан об этих землях. Теперь люди Сайнема были уже не захватчиками, а добровольными защитниками здешних деревень. Чужане приветствовали доменоса Клыка восторженными воплями.

Потом все навалились на еду – знаменитые Дессины пироги, кашу, поджаристую дичь и уху. Чтобы чужане чувствовали себя как дома на этом празднике жизни, Хок сладил огромный котел, а Десси под руководством Гэла собственноручно приготовила горское свадебное рагу из мяса с редькой, морковью, свеклой, капустой, чесноком, домашней лапшой и пряными травами. Потом началось гнусное пьянство с танцами и играми, которые становились все более и более непристойными.

Закончилось все это непотребство тем, что все мужчины во главе с женихом ползали вокруг стола, приговаривая: «Я первый сигдымский конь, я второй сигдымский конь», – и так далее. (Сигдым был шахтерским городом на границе Шелама и чужанских гор, где десятки слепых коней день за днем вертели колеса, откачивая из шахт воду.) Каждый засмеявшийся должен был немедленно присоединиться к этому пьяному каравану.

* * *

Карстен еще собирался устроить торжественное шествие с факелами до самых дверей опочивальни, но так и заснул за столом. В результате захмелевшие молодожены побрели вверх по лестнице в одиночестве, нежно поддерживая друг друга.

– Я и не знала, что чужане такие затейники, – сказала задумчиво Десси, когда они наконец добрались до спальни. – Сигдымских коней в округе не забудут до скончания веку.

– Это еще что! В следующий раз я научу тебя играть в «Медведь пришел»!

– Следующий раз я научу тебя играть в «Железную маску».

Сайнем мгновенно протрезвел и взъярился. Он знал, как играют в «Железную маску».

– И часто ты так играла?

Десси тихо рассмеялась в темноте.

– Подсечка! Не волнуйся, я только слышала. – И, помолчав, добавила: – От женщины.

– Женщины говорят о таких вещах?

– Конечно. И обо всем прочем. Но мы можем попробовать прямо сейчас. Найти для тебя зеркало?

– Не стоит. Я почему-то уверен, что проиграю. Не стоит. Это я о зеркале, – поспешно пояснил Сайнем. – Что до всего прочего…

– Кто бы сомневался!

Потом они превратились в зверя с двумя спинами. И этот зверь до самого рассвета ухал, вздыхал и ворочался под пологом графской кровати.

* * *

Свадебный вечер оказался счастливым и для Кали. Наутро Радка принесла ему в подарок свежую смену одежды – перелицованные обноски Рейнхарда. В воротнике рубашки пленник обнаружил забытую мастерицей иголку.

Глава 49

Кали не слишком-то удивился нежданному подарку. В его каморе большую часть суток царила темнота, и он обычно лежал на дощатом топчане, сам уже не помня, закрыты его глаза или открыты, и то плыл по темной реке без берегов, то скользил по золотой нити своей жизни, замирая от сокрушительной свободы падения. Будь он со всем один, он, конечно, свихнулся бы. Но темнота казалась живой, одушевленной. Она говорила с ним, только без слов, а потому без обмана. Просто шептала что-то утешительное, гладила теплой рукой его бедное, одинокое, изуверившееся в людях сердце.

По-своему обитатели замка были к нему добры. Когда стало ясно, что ни одна, ни две жаровни не смогут согреть промерзшие стены, Сайнем распорядился, чтобы в камере сложили маленькую печку и выдавали пленнику дров, сколько попросит. Печку сложили на совесть – она почти не чадила. Но только почти. Дымоход закрыл единственное крошечное окошко под потолком, камера освещалась и проветривалась через небольшое отверстие, проделанное в дубовой двери для того, чтобы передавать Кали пищу. Из-за этого он боялся слишком сильно топить, и в камере по большей части было холодно. От холода и неподвижности у Кали болело все тело, но все же он жил. Жил и думал о побеге.

Сначала он подумал, что может поджечь дверь, но вскоре отказался от этой идеи. Если даже он не задохнется в дыму и не умрет от жара, люди в замке тут же поднимут тревогу. Нет, это бессмысленно. И Кали просто брал по утрам горячую головню из печки и прикладывал к промерзшим за ночь камням. От перепада температур они трескались, и пленник отковыривал маленькие камешки. Не больше мизинца. Но ему хватит и этого.

Так что когда течением темной реки к утлому плоту Кали прибило маленькую иголку, он точно знал, что делать дальше.

Он принялся за дверь. Прикладывал к ней головню на несколько мгновений, потом сразу же отводил, и если дерево занималось, заливал водой из кружки. Затем с помощью своих крошечных рубил он выскребал уголки, каждую ночь чуть-чуть углубляя выемку. Под утро он замазывал образовавшееся углубление смесью земли и собственной слюны. К счастью, дверь почти не открывали, и за несколько ночей ему удалось пробиться сквозь толщу дерева. С лихорадочной поспешностью он расширил отверстие и просунул туда руку.

На ощупь замок был похож на город с башнями, который обвил кольцами шипастый змей с множеством языков. Для того чтобы его открыть, нужно было целых три ключа. Кали помнил, что прежде он никогда не решился бы подступиться к такой головоломке, но Голос из темноты верил в него, и узник тоже постепенно поверил в себя. Он нащупал отверстие замка и направил туда иголку. Потом усилием даже не мысли, не воли, а чего-то такого, что властно пело в его жилах ночь за ночью, он заставил иглу согнуться, потом еще раз, отвести один язычок, за ним другой. Наконец кончик иглы уперся в кончик главного крючка. Кали стоял, оцепенев, закрыв глаза. Он не сознавал, что елозит головой по каменной стене, в кровь царапая висок. Он был весь там – внутри замка. Еще на ноготь, еще на ноготь.

Потом одним медленным прекрасным движением дужка замка соскользнула, и он раскрылся. Кали распахнул дверь.

Стараясь ступать тише мыши, он обошел коридор, освещая себе путь тлеющей березовой головней. Возле одной из дверей пламя заметалось, а потом вспыхнуло с новой силой. Кали осмотрел замок, готовясь повторить фокус с иголкой. Но оказалось, что дерево прогнило, скоба держалась на честном слове и вылетела от первого же сильного рывка.

Кали вошел в темный, уводящий вниз коридор и начал спускаться, держась рукой за стену. Но вскоре стена резко ушла вбок, и тут же носок сапога Кали повис над пустотой. Беглец выронил головню, но каким-то чудом смог отшатнуться назад и, упав на колени, пополз, ощупывая руками пол перед собой. Внизу что-то хлюпнуло. Кали вжался в каменный пол, но все было тихо. Он продвинулся еще на шаг вперед и нащупал стесанный закругляющийся край. Видимо, здесь остался тайный колодец – на случай, если защитников замка запрут в главной башне. Но тогда здесь же мог быть и подземный ход. Все так же, на четвереньках, Кали обогнул колодец и отыскал новый проход, уводящий вверх. По крайней мере, он надеялся, что не возвращается назад, в подземелье.

Света впереди он не видел, – какой свет зимней ночью? – но вдруг с восторгом ощутил тонкий холодный воздушный поток над самым полом – сквозняк от двери. Вскоре он и в самом деле стоял перед дверью и отчаянно молотил в нее плечом. Ему снова повезло: край рва был крутым, а слой снега рыхлым и нетолстым. Деревянная заглушка внезапно вылетела, и Кали покатился на дно рва.

Он тут же вскочил на ноги и, не оглядываясь на замок, стал взбираться по склону, цепляясь за торчащие из снега пучки травы.

Ему хотелось петь.

Глава 50

Беглеца хватились рано поутру. Дежурный тут же бросился будить Сайнема. Белый Маг мгновенно сообразил, чем этот побег может быть чреват для всех в замке и для Десси в частности. Он крикнул, что сейчас же спустится, а пока пусть весь чужанский отряд одевается потеплее для похода в лес, откинул перину и стал поспешно натягивать рубашку, спросонок не попадая в рукава.

Десси, не открывая глаз, поймала его запястье и пробормотала:

– Останься… Побудь еще.

– Ты головой-то думай! – сердито бросил сенешаль супруге. – Он же в Купель утек, на нас жаловаться. Больше некуда. Может, перехватим еще по дороге.

– Не перехватите, – уверенно возразила Десси. – У Аэты не выиграешь.

Но Сайнем уже и сам понял, что ерунду городит, – придумал тоже: спорить с сонной женщиной! Он чмокнул ведьму прямо в макушку, уже привычно умилившись от запаха золотисто-рыжего, почти ржаного снопа волос, быстро оделся и выскочил за дверь.

* * *

Парень ушел по-наглому – торной дорогой. Его следы выводили на наезженный путь в Купели и терялись среди сотен санных и человечьих следов. Сайнем со своим отрядом прошлись на всякий случай по дороге, высматривая, не сделал ли где-нибудь беглец заячью скидку – не свернул ли в лес.

Ничего. По лесу гулял злой, отчаянный ветер, призывая новый снегопад.

Уже совсем ни на что не надеясь, они обшарили ближайшие кусты и чернолесье и к полудню, усталые, промокшие и злые, вернулись в замок. Десси накрывала на стол. Сайнем с удивлением заметил, что под юбкой у нее надеты теплые штаны и высокие сапоги, и мимолетно пожалел о теплом гнезде между перинами, из которого так поспешно вывалился сегодня утром.

– Поешь, согрейся, – сказала она, поймав его взгляд. – Потом опять в лес пойдем. Мы вдвоем.

* * *

«Идет и идет! – с раздражением думал Сайнем, глядя, как снегоступы Десси упрямо месят подтаявший серый снег в трех шагах впереди него. – Так идет, будто знает куда!»

Ветер уже разгулялся не на шутку. То бил в левый бок, то швырял пригоршню крошечных градинок прямо в лицо, то подбирался справа и входил под одежду с неотвратимостью стального лезвия. Молодые сосны гнулись как луки. Старые поскрипывали и угрожающе покряхтывали – и это нравилось Сайнему меньше всего. Но Десси лишь поплотнее запахивалась в плащ, поворачивалась к ветру спиной и продолжала путь. Таким образом они изрядно петляли. Однако Сайнема это не смущало: уж он-то точно знал, что шеламка в Шеламе не заблудится. Смущало его другое. Все его прежние дамы или высказывали рано или поздно начистоту, что им нужно, или так выразительно молчали, что все было ясно без слов. А вот лесная женка молчала на редкость невыразительно, и Сайнем как ни гадал, не мог понять, что у нее на уме.

Больше всего ему хотелось остановиться и сказать: «Пошли домой, голубка. Я, видишь ли, сам Солнечный Маг, более того, Хранитель Эона, и достаточно мне щелкнуть пальцами, как все начальство в Купели радостно забудет, что был такой парень со шрамом и что-то говорил про какую-то шеламку. Не надо волноваться, лапочка, я мигом все улажу». Но, разумеется, ничего похожего он не говорил, так как раскрой он сейчас свое инкогнито, и, может быть, очень скоро у него начнутся неприятности посерьезнее сегодняшних. Нет, мы ребята битые, нас на такие подначки не поймаешь. Так что приходится пока топать следом за женой и смотреть, куда кривая выведет.

Десси остановилась так резко, что Сайнем едва не толкнул ее в спину.

Они стояли перед маленькой поляной, посреди которой возвышалась огромная старая ель. Она прожила, наверное, не один век и теперь умирала – наклонилась под собственной тяжестью так, что могучие узловатые корни уже показались над землей. Но ель все еще была жива, и на густой блестящей хвое почти не осталось снега – он пластами соскальзывал на землю.

Десси обернулась и заговорила горячо и поспешно, словно боялась, что ей не дадут закончить:

– Я думала все утро. Пока ты был в лесу. Раз уж он ушел, мне тоже надо уходить. Послушай, так лучше будет. В Пришеламье крепостей много, а меня в любой примут, ты знаешь. Люди короля к нам приедут, прошерстят все, поймут, что тот парень врал, и плюнут на все. Тем более они чужан бояться будут, так надолго не задержатся. А летом я вернусь. До лета совсем уже мало осталось. Проживу без труда, мне тут все родное, ты же знаешь. Да, на всякий случай, зачатия во мне нет, ты не беспокойся. Так что все в порядке будет. Я только об одном попросить хочу. Давай я с тобой огнем поделюсь. Это просто. А то мало ли что. Карстен и другие уже привыкли на шеламский огонь рассчитывать, так что… Так лучше будет, правда?

Сайнем долго молчал. Прикидывал, просчитывал. Выходило, что Десси права. Если ему сейчас раскрыться – шума не оберешься. Матушка и Хугин, Верховный Маг, такого шанса не упустят, опять возьмут его под крылышко. Нет уж, избави Солнце, оборони Шелам.

– Ты дашь о себе знать? – спросил он.

– Постараюсь. Я тебе вот что – ожерелье пришлю с лисами и сороками. Пойдет?

– Ладно. Не нравится мне все это, но раз уж ты вбила себе в голову, ладно. Как только королевские люди уедут, тут же возвращайся.

– Да уж, конечно. Куда ж я без вас? Ну пока не передумал – дай руки.

Сайнем послушно протянул ладони, но она схватила его за самые локти и сказала:

– Возьми, милостью Шелама.

На несколько мгновений все потонуло в слепящей боли, он горел и не умирал, кричал и не мог издать ни звука, потому что у него не осталось больше ни рта, ни гортани. Потом все кончилось. Только кожу на предплечьях все еще слабо покалывало. Сайнем засучил рукава и обнаружил там темные отпечатки пальцев Десси.

Она улыбнулась:

– Вот я тебя и пометила! Посмотришь – сразу вспомнишь. Ну, прощай до лета.

* * *

Теперь ветер толкал его в спину, и идти было легко. Сайнем старался не думать ни об очередной ведьминой выходке, ни о своем согласии, ни о том, как он будет объясняться в замке и перед Армедом. Соврет что-нибудь, не в первый раз. Но не думать не получалось.

Сайнем остановился. Потер подбородок. Мрачно хмыкнул и повернул назад, снова подставляя лицо порывам ветра. Но не успел он сделать и пары шагов, как где-то в глубине леса, там, где он оставил Десси, раздался страшный треск, свист веток и глухой удар падающего дерева.

Сайнем бросился бежать, тут же споткнулся, со сдавленными проклятиями сорвал снегоступы и понесся по старым следам, с каждым шагом все яснее понимая, что снова оказался небывалым, невероятным самовлюбленным мерзавцем.

Наверное, в его жилах было уже достаточно бурого огня, так что, несмотря на панику, он не заблудился. На поляне, откуда он ушел совсем недавно, лежала поваленная ветром старая ель, а рядом с затканным лишайниками стоволом сидела Десси, зажав голову между коленями.

Сайнем схатил ее за плечи, рывком поставил на ноги:

– Ты цела?

Она глядела на него из-под сетки бледно-рыжих волос, даже не пытаясь откинуть их с лица, и только щурилась, как будто не могла увидеть его ясно.

– Хватит в бирюльки играть, – сказал волшебник. – Пошли домой. Я такой же чужанин, как ты – графиня. Я Солнечный Маг, и никто тебя не посмеет тронуть.

– Солнце ты мое, – пробормотала она невнятно. – Хранитель Эона, надо же… Сай-нем… Имя-то какое чудное!..

Эпилог

Перепутья. Весна

Из-за кромки Шелама выползли и медленно поплыли в торжественном танце-шествии по глянцево-синему паркету неба первые кучевые облака. Дудочник давно уже лежал на освободившейся от снега крыше конюшни, и мир казался ему опрокинутым, сброшенным в эту неизбежную самоуверенную синеву. Вполне возможно, что он так и провалялся бы до самого вечера, слушая, как растут сосульки, но внезапно его грубо вырвали из грез.

Сайнем влез на пласт слежавшегося снега у стены конюшни и без церемоний дергал за сапог лесного учителя:

– Эй, парень! Не притворяйся дохлым, все равно не поверю!

– Дадите вы подохнуть, как же! – отозвался Дудочник уныло. – Ну, что скажешь?

– Вообще-то я попросить хотел. Мы, наверное, пока дороги еще не развезло, попробуем в Столицу съездить. А тут такое дело…

– Вы с Дионисией? – быстро перебил его Дудочник.

– Да, мы с Дионисией.

– Зачем?

– Армед зовет на свадьбу своей сестры и Хильдебранда. Я должен доложиться о делах на границе. О своем сенешальстве, например. И о чужанах.

– А Десси кому будет докладываться?

– А за Десси я присмотрю! – рявкнул вдруг Сайнем и довольно выразительно дернул Учителя за ногу. – Чтоб ты ее больше не доводил!

– Больше уже некуда, – вздохнул Дудочник.

– Вот и я о том же. Ладно. Ты меня не собьешь. Дело в том, что неподалеку отсюда в Шеламе болтается наш бывший король – последний Хардинг. Запуган до крайности. А у тебя лучше всех получается с детьми ладить. И я сам видел, и Десси говорит. Может, ты присмотришь за ним?

– Конечно, – кивнул головой Дудочник. – Разумеется. Только скажи мне, пожалуйста…

– Что?

– Почему на самом деле ты хочешь взять Десси в Столицу?

Сайнем отвернулся.

– Она ошибается, – ответил он после долгой паузы. – Хочет снять котелок с верхней полки и садится на корточки. Хочет выйти в дверь – поворачивает в другую сторону и тыкается в стену. Не всегда, конечно, но когда задумается или если погода ветреная. Пыталась тут подмести пол моей шапкой. Хорошо, никто не увидел. И еще… Она знает мое настоящее имя. Знает, хотя я ей этого не говорил. Я… не хочу, чтобы ее кто-то увидел здесь такой. Что произошло? К чему ты ее вел весь год?

– Я не знаю, – поспешно ответил Дудочник. – Я ошибся. Я думал, это Дейя, защитница безоружных, хочет прийти сюда из-за Меча, и потому ей нужна Десси. Аэта думала точно так же, судя по тому, что она устроила на празднике в Купели. Но… все не так. Десси уходила за Меч. И вернулась оттуда. Сама. Она ведет себя наизнанку, но это она, не Дейя.

– Или ты ошибся еще раз! – сердито бросил Сайнем. – Ты думаешь, Десс стала бы сидеть сложа руки после угроз Аэты? Плохо ты ее знаешь! Не ведаю, чего там хочет Дейя, но Десс могла сама на свою голову вызвать из леса кого угодно, лишь бы защитить замок. Может быть, она действительно уже не человек, а Воплощение.

– Ты сам Воплощение! – огрызнулся Дудочник. – Воплощение дурацкой серьезности. Любой человек может стать воплощением своих или чужих желаний. Вопрос в том, знает ли он, что делает. Твоя Десси откусила такой кусище, что даже ей не прожевать. Вот и ходит теперь с набитым ртом.

– Повтори еще раз, – потребовал маг. – Что-то я не пойму!

– Где тебе! – усмехнулся Дудочник. – Говорю тебе, стать собой очень трудно. А уж остаться собой и вовсе невозможно.

Рыльце у маленького болтуна было в пушку, как-никак именно он засунул иголку в ворот предназначенной Кали рубашки. А потому Дудочник старался говорить позагадочней, чтобы не в меру любопытный маг поскорее от него отвязался.

Но Сайнем его уже не слушал. Он смотрел вверх, на боевой ход, куда только что вышла шеламка.

* * *

Десси стоит, облокотясь на зубцы стены, и смотрит на зеленые вершины елей. Рукава ее рубашки засучены, руки обнажены по локоть, но она не чувствует холода камня. Может быть, она даже поленилась надеть башмаки и стоит сейчас босиком на снегу – Сайнему снизу не видно.

И, разумеется, он не видит, что где-то далеко в лесу на поваленной ели лежит огромная лисица со странной желто-белесой шерстью, белым хохолком на загривке и совсем уж необычными темно-серыми глазами. И лисица так же неотрывно смотрит на единственную башню замка Сломанный Клык.

Невидимый город

При полной луне он пришпорил коня

Без меча, без страха и без огня.

Он ведьму искал, он ведьму нашел,

Ее волосами он ведьму связал

И в полночь заставил поклясться ее,

Что больше не будет бродить по ночам,

Где сам он проехал при темной луне.

Английский фольклор

…Я вполне представляю себе такое

общество, в котором каждый, относясь

к закону как к своему личному делу,

любил бы его и подчинялся бы ему без

труда, где власть правительства, не

будучи обожествляемой, пользовалась

бы уважением в качестве земной

необходимости, где любовь, питаемая

людьми к главе государства, была бы не

страстью, а разумным, спокойным чувством.

Когда каждый человек наделен правами

и уверен в неотъемлемости этих прав,

между всеми классами общества может

установиться мужественное доверие

и своего рода взаимная благосклонность…

Алексис де Токвиль

Пролог

Весна. Перепутья

Золотой змей поднимается навстречу своему отцу – Солнцу.

Изгибая длинное тонкое тело и обращая назад маленькую узкую голову, он видит за своей спиной открытое окно и женщину – утонувшее в золоте волос белое лицо, обнаженные белые руки, пышную белую грудь в разрезе синего парчового платья. Еще хранящейся в его голове, но стремительно истаивающей памятью человека змей помнит запах тела этой женщины. Едва различимый запашок старения и увядания, пробивающийся сквозь все притирания деревенских бабок и заморские ароматы, которыми она ежедневно себя умащает, чтобы оставаться прекрасной и желанной для него. Он знает все ее тайные страхи, знает, как ненавидит она свою дочь – нераспустившийся бутон пятнадцати лет от роду. Он смеется в душе и все же любит ее, именно ее, молодящуюся старуху. Может быть, оттого, что она напоминает ему о днях его собственной молодости.

Змей поднимается выше и видит город, также похожий на змею, каменную змею, свернувшуюся у моря. Улицы и крыши засыпаны снегом, с карнизов тянутся длинные сосульки, в деревянных водосточных трубах и под деревянными мостовыми на улицах журчит талая вода. Пахнет морем, гнилью, дымом печей и множества коптилен, а с причалов и из бедных лачуг в небо несутся запахи свежей и «тронувшейся» рыбы. Это Галсвинта – столица Королевства, и змей видит королевский дворец, по мраморным полам которого он не раз ступал в человеческом обличье (и далеко не всегда ему были там рады). Он видит, как во дворе за крепостными стенами рубится на мечах с приятелями молодой король Рагнахар – мальчишка-узурпатор, всего год назад захвативший власть. На торжественной коронации последний из Хардингов, прежних властителей этих земель, не смог поднять меч своего отца – священное железо вырвалось из рук королевича-недомерка и упало к ногам юного витязя Рагнара Кельдинга, который и был тут же провозглашен королем и принял древнее королевское имя Рагнахар. Здесь не обошлось без его, змеевой, помощи, и, поймав долетающий со двора беззаботный смех Рагнахара и его друзей, змей тоже смеется – ехидно и язвительно. Погоди, мальчишка! Твой отец так и не расплатился со мной за маленькую услугу, значит, расплатишься ты!

Делая широкий круг над замком, змей видит прогуливающихся по стене дивов – этих дикарей с гор сразу узнаешь по меховой одежде и сверкающим на солнце золотым украшениям. Много лет дивы были заклятыми врагами Хардингов, страшными приграничными разбойниками, пугалом для детей. В прошлом году они успели изрядно потрепать и новую королевскую семью – Кельдингов, тогда казалось, что дни Королевства сочтены. Но раздоры внутри княжеской семьи дивов привели к тому, что один из братьев предал другого и перебежал под руку Кельдингов со всеми своими людьми. Дивам, ослабленным этим предательством, пришлось убираться восвояси несолоно хлебавши. В довершение ко всему, нынешней весной в горах случился небывало сильный паводок, перепуганные дивы сочли это дурным предзнаменованием и больше носу не кажут на королевские земли. А князь-перебежчик Армед даже решил отдать свою сестру в жены Хильдебранду – дяде Рагнахара и верховному полководцу Королевства. Змей хохочет и плюет с высоты прямо в мрачные лица дивов. Подумать только, эти умники при дворе завели моду звать дивов вежливо «чужанами» – чужаками. Пст! Наши предки окрестили их «дивами» – уродами, так им зваться и надлежит!

Змей поднимается еще выше, и вот – вдали, в ослепительно-синем море, сияющие белизной скалы Острова Солнечных Магов. Там его дом, но он туда не торопится.

Он вновь пролетает над городом и видит под крышей одного из домов у чердачного окна мужчину и женщину. Оба черноволосы, стройны, а лица их бледны той особой бледностью, какую умеют различать лишь посвященные: эта бледность говорит о том, что внутри человека заключено иное, бессмертное существо, постепенно самим своим существованием разъедающее изнутри смертную плоть. Мужчина и женщина – боги, а змей – всего лишь старый волшебник-оборотень, но он смеется над ними.

Он поднимается еще выше, туда, где воздух холоден и разрежен, и, взглянув вниз, видит все Королевство – узкий клин земли, зажатый между горами дивов, морем и Великим Лесом Шеламом. Земли, в общем, скудной и безрадостной, с плоскими, полузаболоченными полями, убогими деревнями, крошечными городами, тонущими в весенней грязи дорогами. По одной из этих дорог медленно движутся двое – также мужчина и женщина. Женщина едет верхом, мужчина ведет под уздцы ее коня. Змей, будучи существом волшебным, даже с этой высоты может рассмотреть и узнать их. Мужчина – его давний противник, бывший Солнечный Маг, который сперва сбежал с Острова к дивам, а после и того хуже – связался с шеламской колдуньей и принял от нее волшебный лесной огонь. Мужчина и женщина едут в столицу, и это кажется змею важным. Он надеется, что, вернувшись в человечье обличье, он не забудет об этой мимолетной встрече.

И все же зов Солнца сильнее, и змей устремляется еще выше, пронзая облака. Потом облака вновь расходятся, и на мгновение змей видит высокую белую башню приграничного замка, откуда этим утром выехали мужчина и женщина. Он видит во дворе замка двух мальчишек и обострившимся магическим чутьем угадывает, что они братья, и что их имена Карстен и Рейнхард. Но змею они не интересны.

Он поднимается еще выше, туда, где человек не смог бы дышать, туда, где лучатся короны северных сияний, и все человеческое стремительно улетучивается из его тела и мозга. В последние секунды ясного сознания змей успевает увидеть еще одну землю к югу от Королевства – землю не в пример более изобильную и плодородную, чьи реки полноводны, сады и поля плодоносны (ткни палку – и расцветет!), города роскошны. В одном из этих городов змей видит сидящую у окна худенькую смуглую девушку. Змей успевает различить отчаяние на ее лице, успевает узнать ее имя – Эгери, но уже не понимает, важно это или нет.

Теперь в его могучем золотом теле уже не осталось ничего человеческого, только звериный восторг движения, радость высоты и неуязвимости. Глядя вниз, змей видит в просветах серебристых облаков лишь бесконечный, бескрайний лес. Когда же он поднимает голову, то видит над собой Солнце и сверкающее в его лучах ожерелье из огромных камней, которое внизу, на земле, зовут Мечом Шелама.

Часть первая. Месяц сбора валежника. <<Горшок и подкова>>

Я – хозяйка превосходного кабачка «Переправа»,

Я – луна в белых одеждах,

Я приветствую любого мужчину,

Который пожалует ко мне с серебром.

Гверфил Мекайн (валлийская поэтесса XVI века)

Глава 1

Случалось ли вам проснуться от того, что к вам обращаются с вопросом? Да еще с таким, на который не сразу найдешь что ответить, даже в здравом уме и твердой памяти.

– Господин, вы не могли бы украсть женщину?

Сайнем пошире раскрыл глаза и тряхнул головой, отгоняя дурацкий сон. Спать за столом, да еще и в разгар свадьбы – виданное ли дело! Спасибо, хоть свадьба не его, и все же надо бы начать соблюдать приличия. В двух днях пути от столицы – самое время. И так уже пять лет на Острове Магов, год жизни в палатках дивов да год в приграничном замке заставили его растерять последний лоск. Все, хватит позориться, надо брать себя в руки.

«Горшок и подкова» был замечательным постоялым двором – пожалуй, лучшим из всех, что им встретились по дороге из Сломанного Клыка в столицу: просторный, отстроенный из доброй сосны, – в воздухе до сих пор витал еле различимый смолистый запах. Вот только место оказалось не из лучших: «Горшок и подкова» стоял почти на самой вершине холма, отданный на откуп всем ветрам. Но иначе – никак: широкая дорога, одна из знаменитых Семи Дорог Королевства, шла здесь поверху, по взлобью горы; вот и постоялому двору пришлось забираться повыше. Деревенька спряталась внизу, под холмами, в защищенной от ветра ложбине. Зато сейчас, весной, весь талый снег стекал вниз, на деревенские дворы и огороды. Впрочем, жителей это, похоже, устраивало. На дворе «Горшка и подковы» сырости не было, а если где и застоялась талая лужа, так ее заботливо присыпали песком. Но ветер здесь и правда свистел так, что хоть уши зажимай. Зато стоило переступить порог, и наступала полная благодать. На кухне огромная печь так и пыхала жаром, но клали ее тоже умелые руки – ни капли дыма не просачивалось ни на кухню, ни в главный зал – все летело в трубу. У печи суетилось разом пять поварих. Впрочем, и суета не суматошная, а деловая: никто никому не мешал, все шло своим чередом.

Десси с Сайнемом «угадали»: как раз нынче вечером хозяин «Горшка» выдавал замуж свою дочь. Редких в эту пору постояльцев приняли радушно и зазвали за праздничный стол. Дела в «Горшке», похоже, шли неплохо, так что свадьба получилась что надо. И кухня, и столы ломились от еды, бараньи ребрышки вперемешку с почками доспевали на решетке над углями, каша многообещающе пыхтела, репа с брюквой парились, источая сладкие запахи. Из сеней вторили им моченые яблоки и квашеная капуста в кадушках. Выпеченный утром хлеб не закис и не пригорел, пиво не горчило, и густая пена стояла на добрую ладонь – стоит ли удивляться, что после целого дня на промозглом ветру и плотного ужина в тепле с доброй выпивкой волшебника разморило как самого что ни на есть обыкновенного человека.

Сайнем глянул через стол на Десси и с огорчением отметил, что она тоже спит – вернее, дремлет, почти незаметно, не приваливаясь к стене, только замерла неподвижно и веки опустила. Впрочем, он тут же отметил, что глаза под веками двигаются и дышит Десси неглубоко. Нет, не спит, просто… думает. Ну назовем это так. Дело было плохо, соседи по столу уже начинали на нее коситься: пожалуй, только ее богатая одежда и прическа знатной дамы удерживали их от излишнего любопытства. На беду свою Сайнем понятия не имел, как ему незаметно пробудить Десси от ее… ну, скажем, мыслей. Хотя, признаться честно, дела обстояли уже гораздо лучше, чем в первые дни их путешествия, когда Десси попросту замирала за столом, уставившись на визави пустыми и бездонными глазами, так что от нее поневоле шарахались. После одного-двух таких случаев Сайнем поговорил с ней как мог строго и серьезно и, как сейчас выяснилось, сумел кое-чего добиться: Десси научилась закрывать глаза. Теперь какой-нибудь незаинтересованный наблюдатель и в самом деле мог бы решить, что она заснула. Конечно, нет ровным счетом ничего странного в том, что знатная изнеженная женщина утомилась после целого дня пути. Точно! Так и следует поступить! Извиниться сейчас перед хозяевами и просто увести ее отдыхать.

Сайнем уже начал подниматься из-за стола, но тут вновь услышал негромкий женский голос из давешнего сна:

– Господин, простите, что снова обращаюсь к вам, но мне некого больше просить. Не могли бы вы нам помочь?

На этот раз Сайнем не стал хлопать глазами – он просто обернулся и наконец увидел свою таинственную собеседницу, совсем еще юную девушку, в одежде служанки, с кувшином пива на плече. Теперь он понял, что произошло: видимо, в первый раз прекрасная просительница слишком быстро отошла, торопясь обнести пивом других гостей, а он, как обычно погруженный в мысли о Десси, попросту не заметил девушку и решил, что она ему причудилась. И в самом деле – с какой радости аристократу обращать внимание на прислугу?

– Погоди, – сказал Сайнем девушке тихо. – Я сейчас выйду в сени, и ты мне все объяснишь.

Та кивнула и неслышно отступила в тень.

Сайнем поднялся из-за стола, любезно поклонился отцу невесты:

– Спасибо вам, хозяин, и пусть дом ваш век стоит, а добрые люди в нем не переводятся. А мы, пожалуй, спать пойдем, завтра надо пораньше выехать, чтобы подальше уехать. Доброй ночи всем.

Он бросил на стол, где уже возвышалась горка скромных подарков молодым, пять серебряных монет, чем заслужил всеобщие одобрительные выкрики, – на фоне здешних даров, вроде вышитых рушников, деревянных мисок да беленых холстов, эти кругляши смотрелись едва ли не царским богатством.

Пока все ахали и восхищались, Сайнем подхватил Десси под локоть, как мог осторожно поднял из-за стола. Она, надо снова отдать ей должное, мгновенно проснулась, – Сайнем понял это уже по тому, как в один миг затвердели мышцы на ее руке, – оперлась на плечо мужа и вдруг, не желая, видно, пробираться к дверям, оттаптывая всем ноги, одним ловким прыжком перескочила через лавку. Только юбка коротко шикнула. Сайнем внутренне похолодел: такие манеры подобали лесной колдунье, которой Десси была на самом деле, а вовсе не знатной даме, за которую он пытался ее выдать. Вот и доверяй ей после этого! Но, по счастью, прыжок и впрямь получился быстрым и изящным – никто ничего не заметил.

Все еще сжимая локоть Десси, Сайнем вывел ее в сени, где их уже поджидала давешняя служаночка.

– Еще раз прошу прощения у вас за беспокойство, – начала она. Сайнем уже обратил внимание на то, как складно, совсем не по-деревенски, она говорит. – Но для вас это может быть просто забавным приключением, а для моей сестры очень важным.

– Для твоей сестры? – переспросил Сайнем.

– Ну да, Карин, моя старшая сестра, ее как раз сегодня замуж выдают. Меня специально отец из столицы позвал, чтобы свадьбу не пропустила. Карин сейчас наверху в светелке сидит. Ее отец запер. И надобно, чтобы ее кто-нибудь оттуда украл, пока жених не приехал.

– Зачем? Ей не нравится жених?

– Да нет, что вы! Еще как нравится! Просто обычай такой. Если ее украдут, жених должен будет ее найти. Если найдет – она совсем его будет. А если не найдет, тогда она сама, по доброй воле к нему выйдет. Тогда он ее должен будет всю жизнь почитать, денег ей давать, сколько она попросит, к отцу или ко мне в гости отпускать, когда она захочет. И прочее такое. А Карин говорит, что ее Нарс – парень всем хороший и работник справный, но больно горяч, в гневе себя не помнит. Вот она и хочет свою власть в доме иметь. Поможете ей?

Сайнем искоса глянул на Десси. Но та смотрела в пол, будто не слышала ничего.

– Почему не помочь? – вдруг решился он. Девчонка права, зачем отказываться от развлечения? – Сейчас отведу жену наверх, и пойдем красть твою Карин.

– Ой, спасибо! Век не забуду! – Служаночка всплеснула руками и в восхищении прижала ладони к щекам.

Но тут Десси вновь пробудилась от своего оцепенения, повела головой, будто ловя ушами какой-то звук, и мгновение спустя Сайнем понял какой.

Резко и звучно хлопнула входная дверь трактира. И с улицы, из влажной весенней темноты, в сени шагнул человек, даже с первого взгляда весьма примечательный, необыкновенный и страшный.

Глава 2

Негромкий, вкрадчивый голос говорил, будто пел:

– …Жили-были девочка с матерью в заброшенном доме совсем одни. И вот однажды мама дочке говорит: Доченька, завтра Колдовская Ночь, смотри, из дома никуда не выходи». И ушла. А девочка осталась дома одна. Вот захотелось ей пить, да так, что нет сил терпеть. Вдруг видит: в доме воды ни капли нет. Забыла она материнский наказ и побежала к колодцу за водой. А колодец был совсем рядом – только в овраг спуститься да мимо кладбища пройти. Подходит девочка к колодцу и вдруг слышит: «Девочка, девочка, не бери воду! Девочка, девочка, не бери воду!» А пить хочется – мочи нет. Девочка не стала голос слушать и бросила ведро в колодец…

Радка зябко передернула плечами, поплотнее закуталась в платок и подвинулась ближе к Рейнхарду. Тот сидел гоголем – уперев одну руку в бок, другой поигрывал ножом и искоса с иронией поглядывал на Дудочника: что, мол, еще сбрешешь? Меж тем Дудочник видел, что костяшки пальцев правой руки, которой Рейнхард сжимал нож, явственно побелели, да и брови сжаты в ниточку.

– Потянула девочка ведро из колодца, чует – тяжело, не то что не вытащить, а самой бы за ведром в колодец не ухнуть, – продолжал Дудочник глуховатым равнодушным голосом, будто не страшную историю рассказывал, а овец на ночь считал. – А что поделать? Пить хочется. Ну поднатужилась как-то, вытащила. Вдруг видит – лежит на дне маленькое такое черное сердечко. Тут голос и говорит: «Девочка, девочка, не бери сердечко! Девочка, девочка, не бери сердечко!» Она не послушалась и взяла. И тут в колодце вдруг как завоет что-то громко-громко, страшно-страшно, жалобно-жалобно.

Радка судорожно втянула воздух сквозь стиснутые зубы, едва сдерживаясь, чтобы не завыть от сочувствия. Рейнхард демонстративно пошуровал кочергой в печи, отчего тлеющие угли вновь занялись ярким пламенем и в кухне сразу стало немного светлее.

– Бросила девочка ведро, побежала домой, а голос ей и говорит: «Девочка, девочка, Черный Рыцарь идет к твоему дому. Девочка, девочка, Черный Рыцарь идет к твоему дому!» Вбежала девочка в дом, захлопнула дверь, бросилась вверх по лестнице. А голос не унимается: «Девочка, девочка, Черный Рыцарь открывает твою дверь! Девочка, девочка, Черный Рыцарь открывает твою дверь!» Девочка побежала в свою комнату. А голос говорит: «Девочка, девочка, Черный Рыцарь поднимается по твоей лестнице. Девочка, девочка, Черный Рыцарь поднимается по твоей лестнице!» Девочка спряталась под кровать. Тут входит в комнату Черный Рыцарь, сапожищами железными пудовыми – бум! бум! Ручищами железными пудовыми – хрясь! хрясь! Челюстью железной пудовой – шмяк! шмяк! Встал посреди комнаты да как закричит…

– Отдай мое сердце!!! – взвыл замогильный голос откуда-то из темного коридора.

Радка взвизгнула и в одно мгновенье взлетела на печку. Рейнхард вскочил на ноги и, сжав зубы и выставив вперед нож, бочком двинулся к полуоткрытой двери, из-за которой раздался зловещий голос. Набрав в грудь побольше воздуха, он решительно ткнул ножом в просвет между дверью и косяком.

– Тьфу на тебя, придурок с ножичком! – донеслось из-за двери. – А если бы я увернуться не успел! Кормлю тут братоубийцу!

В кухню вошел Карстен – нынешний владетель Сломанного Клыка. От его одежды шел запах мокрой кожи и конской шерсти. Карстен с утра ездил в Купель потолковать с тамошним кузнецом – и вот припозднился. Его короткие темные волосы тоже вымокли под весенним дождем и торчали в разные стороны. Радка невольно хихикнула, и Карстен, поймав ее взгляд, тут же стал приглаживать волосы ладонями.

– И поделом тебе, тоже придумал – людей пугать, – проворчал Рейнхард и хлопнул брата по плечу. – Ну что, сговорились?

– Сговорились, ясное дело. Кто и когда от лишних денег отказывался? – поморщился Карстен, усаживаясь на скамью.

Когда, благодаря Сайнему, в дружину замка Сломанный Клык влилось несколько десятков бойцов из племени дивов, быстро выяснилось, что три кузницы в принадлежащих замку деревнях не справляются с ковкой и ремонтом оружия, лошадиной амуниции, деталей к метательным машинам да и прочей работой по металлу, которая потребна в замке и в округе. Не то чтобы Карстен готовился к великой войне, наоборот, лето обещало быть мирным. Но даже в мирное время армия хочет есть, а потому Карстену срочно понадобился большой запас наконечников стрел для летней и осенней охоты. Пришлось ему отправляться в Купель – с заказом для тамошнего кузнеца. Кузнец, разумеется, не против такого приработка; против в глубине души был сам Карстен: в городе давно уже вошло в привычку брать плату деньгами, а это значило, что снова придется трясти и без того тощей мощной или, еще того хуже, продавать что-нибудь из родительских вещей, да еще так, чтобы никто об этом не проведал. Словом, нет особых поводов для радости.

– Да, кстати, – Карстен обернулся к Рейнхарду, – я ведь для тебя шпоры прикупил. Думал, пора тебе уже со шпорами ездить учиться. А теперь вот думаю, не на тебе ли их для начала попробовать?

– Да ну, Карс, что ты, в самом деле? – обиделся Рейнхард. – Ну ты пошутил, я пошутил, а теперь чего дуться?

– А ты что пристал, – встряла в разговор Радка, слезая с печи и мгновенно перевоплощаясь из испуганной девчонки в хозяйку дома. – Не видишь, устал человек с дороги. Карстен, давай я вина согрею. У нас тут пирог с курятиной есть… Я туда щавеля молодого положила и пшенички пророщенной так…

– Да нет, я в Купели ел и пил. Не надо ничего. Обогреюсь немного и спать пойду. Вы тоже идите, нечего полуночничать. С утра работы невпроворот.

– Ладно, Карс, извини. Я сейчас пойду. Только будь человеком, шпоры покажи!

– А то ты не видел! Обыкновенные шпоры. Железные такие – хрясь, хрясь! Ладно, держи. – Карстен вытащил из сумки перемотанный тряпицей сверток и протянул брату. – А теперь валите отсюда оба, дайте отдохнуть.

Ребята вышли нехотя, но без лишних споров. Карстен стянул сапоги и чулки, сбросил плащ, подвинулся ближе к огню и в свою очередь принялся ворошить кочергой угли.

– Что стряслось? – спросил Дудочник.

– А? Да много чего. Ты о чем?

– Сам не знаю. Обо всем. Я, знаешь ли, сегодня два раза напугался. Один раз, когда завыло за дверью, а в другой раз, когда увидел, что это ты. Уж если ты принялся шутки шутить, значит, что-то там, в Купели, по-настоящему страшное стряслось.

– Да нет, не по-настоящему. Мелочи всякие. – Карстен вздохнул и досадливо махнул рукой. – Монету вот фальшивую на сдачу дали. Вроде мелочь, а обидно. Потом, уже когда из города выезжал, ограбить попытались.

– Кто?

– Дивы. Армед-то, союзничек наш, армию свою распустил. Ну, они, видать, жалование пропили и решили у меня денег на опохмелку добыть.

– Не задели?

– Да нет, говорю, ерунда, сапогами отмахался, новички еще, опыта никакого.

– Вот уж правда, не было печали. Что еще?

– Еще? Еще по всему городу сплетни ходят.

– Удивил!

– Да нет, не в этом дело. Про нас болтают, ну помнишь, когда мы зимой в Купель ездили и Десси там… не поладила с женщиной одной. Так говорят, будто в ту ночь никто спать не мог, сначала будто сполохи во всех окнах были, потом вдруг будто кто камнями мелкими кинул – дырки крохотные получились у кого в стекле, у кого в пузырях. А потом, говорят, будто та женщина в звезду хвостатую превратилась и в небо улетела.

– Про Десси дознались? – спросил Дудочник.

– Нет. – Карстен медленно покачал головой. – Не знаю. То ли правда не дознались, то ли говорить не хотят. Опять же не в лицо ведь говорят, а обиняком больше. Вроде сами меж собой, а вроде и так, чтобы мне слышно было. Одним словом, мутно все. Хорошо хоть Десси далеко.

– И правда, хорошо, – согласился Дудочник.

Карстен повернул голову и впервые пристально глянул на собеседника.

– А ты что-то тоже сегодня как воробей топорщишься, – сказал он. – У тебя что случилось?

– Ничего. Просто скверный день.

– Ну-ка держи! Может, развеселишься.

И Карстен вытянул из сумки еще один сверток. Когда он осторожно размотал тряпицу, на свет появилась глиняная свистулька – забавная пузатая лошадка с цветком и пятью дырочками на широкой груди.

– Ты гляди, не разбилась, – усмехнулся Карстен. – Говорю же, неумехи эти дивы.

Он поставил лошадку на стол. Дудочник протянул руку, взял игрушку, понес к свету, чтобы рассмотреть.

Карстен вдруг смутился.

– Парень, который их лепил, на ней здорово играл, – сказал он поспешно. – Как на настоящей дудке. Я видел, что у тебя тоже дудка есть, а ты не играешь. Не знаю почему. Вот, решил подарить – может, на этой играть будешь?

– Может, и буду. – Дудочник усмехнулся. – А свою тебе подарю. Ты как?

– Слушай, я тебя не обидел часом? – осторожно спросил Карстен. – Я вообще-то не подумал, просто купил, и все, голова другим забита была.

– Не обидел. А чем была голова забита? Сплетнями городскими?

– Да нет, не только. – Карстен вздохнул. – Я ведь не все рассказал. Я на постоялом дворе нашего соседа встретил. Так он…

– Постой, какого соседа?

– Вальдибер, маркграф Ригстайн из Дождевого Камня.

– Это кто ж у нас будет?

– Я ж говорю, сосед, ближайший. Дождевой Камень – это замок вроде моего, только у моря в трех днях пути отсюда. А от него три дня до дивьих гор. Это то, что осталось от Пояса Харда – старой цепи сторожевых замков, построенных еще Хардом Юным. Теперь уж и не знаю, долго ли нам осталось. Последним Хардингам до нас дела почти не было, они только о своей казне заботились, а теперь Кельдинги с дивами замирились, так и вовсе могут замки снести.

– Это тебе твой сосед напел? – догадался Дудочник.

– Ну вроде того. В общем да. Он в Купель, знаешь, зачем выбрался? Судится. Две декады назад ему Кельдинги гонца прислали: требуют дара на свадьбу королевского дяди. В звонкой монете. И размеры дара указали, чтобы Ригстайн случайно не ошибся. Ну он-то, в отличие от нас, богат, и даже очень, но решил свое дело королевскому судье в Купели подать и для верности еще и в городской суд. Не бывало такого, говорит, чтобы выкупные маркграфы королю карман набивали. Кровь – вот наша дань. Мы за короля кровь проливаем, значит, это он нам платить должен.

– Веско сказано. Кстати, совсем забыл. Пока тебя не было, к нам тоже королевский гонец наведывался.

Карстен со стоном уронил голову на руки.

– Вот ведь как чувствовал, что день еще не кончился. Ладно, сейчас обуюсь, и зови его сюда.

– Не беспокойся, он уже уехал, письма только оставил.

– Письма? А кто их принял? Рейн?

– Кто Рейну письма отдаст? Мильда приняла. По-моему, королевский гонец не усомнился ни на мгновенье, что видит перед собой хозяйку замка.

– Жаль, я этого не видел, – хмыкнул Карстен. – А где письма?

– Вон на столе лежат.

– Ну давай посмотрим, от судьбы все равно не уйдешь.

Карстен взломал королевскую печать Кельдингов – лежащего под деревом оленя, зажег от уголька лучину и принялся читать. Послания были короткими, написанными на простой грубой бумаге, судя по аккуратному правильному почерку – рукой писца из дворцовой канцелярии.

– Так я и думал, – вздохнул Карстен, откладывая бумаги. – Вот здесь с нас тоже требуют свадебный дар. Раз так в пять поменьше, чем с Ригстайна, но для нас и это неподъемно много. Дальше еще хуже: вот здесь с меня требуют подать за вступление в права наследства. То есть за то, что я поселился в замке своего отца и не даю ему развалиться по камешку, а людям разбежаться на все четыре стороны. Да, таким манером от Пояса Харда и в самом деле скоро ничего не останется.

– И что ты будешь делать? Тоже судиться?

– Ну ты сказал! Откуда у меня такие деньги? И так, когда гости приедут, придется из всех амбаров запасы вытряхивать.

– Гости?

– А я разве не сказал? Ну конечно, не сказал. Меня господин Вальдибер попросил принять у нас его семью, пока он в Купели судиться будет. Ему не хочется с ними надолго разлучаться, а супруге с детьми тоже приятно будет в город наведаться. Ну, на постоялом дворе они, само собой, остановиться не могут. Так что я согласился. Теперь придется из шкуры всем вылезть, чтобы соседей достойно принять. Надо, кстати, Мильду предупредить, пусть начинает готовиться. То-то она рада будет… – Карстен снова вздохнул и махнул рукой. – Ай, ладно, лучше рано, чем поздно. Пойду, расскажу Мильде новости. Пожелай мне удачи, что ли?!

– Удачи тебе, – печально отозвался Дудочник.

Глава 3

Сайнем невольно отпрянул к стене и загородил собой женщин. Десси, как обычно, осталась невозмутимой, а вот служаночка ойкнула и спряталась за спину мага.

Вошедший оказался человеком преклонных лет, невысоким, но плечистым и кряжистым. Одет в вывернутый наизнанку полушубок и пунцово-красную рубаху без пояса. На ногах, несмотря на совсем еще холодную и сырую весеннюю погоду, – легкие летние лапти. В левой руке странный человек держал большую связку ключей, женских височных колец, медных ложек и прочего ржавья и время от времени угрожающе погромыхивал свой игрушкой. Черные густые нечесаные волосы падали ему на плечи, борода топорщилась, взгляд из-под густых бровей был пронзителен и свиреп.

Не обращая никакого внимания на стоящих в сенях людей, пришелец ввалился прямо в горницу и встал в дверях руки в боки.

– Что, хозяин, не ждал меня? – пророкотал он.

– Да не то чтоб ждал, Лихой, – спокойно ответил отец невесты, – а все же думал, что припрешься.

– Мы ж с тобой не первый день знакомы, Стойко, – продолжал зловещий гость. – Я ведь еще на твоей свадьбе гулял. Вели мне браги налить, да подари от сердца, не скупясь, как заведено, я и уйду. Тихо, мирно, воды не замутив. А пожадничаешь – ну уж тогда не взыщи.

– Хватит, Лихой, – так же спокойно произнес хозяин дома. – Довольно ты нас попугал, довольно на чужих пирах незваным попировал. Теперь у нас другой колдун. А ты иди домой – патлы расчеши, да ногти обрежь, может, тебя кто к столу по доброй воле позовет.

– Что тут у вас творится? – тихо спросил Сайнем у служаночки.

– Ой, так это старый колдун наш явился. Он прежде страшный был колдун, однажды, говорят, целый поезд свадебный волками обернул, когда его не уважили да не одарили. А отец мой тоже с норовом. Сказал, хватит старому жмоту платить, я другого колдуна позову, тот его в момент выкурит. Уж мы его просили, просили, а он все на своем. Мы надеялись, Лихой не дознается, а он все ж явился. Теперь уж и не знаю, что будет.

– Это где тут новый колдун?! – взревел Лихой. – Ну-ка покажи мне его!

– Смотри, – легко согласился хозяин. – Встань-ка, сынок. Видишь, на тебя поглядеть хотят.

Он обращался к сидящему рядом с ним парню в кабаньей маске, вроде тех, в каких ходят по дворам петь песни в самую долгую зимнюю ночь. Сайнем, говоря по чести, весь вечер думал, что парень жених и есть. Сейчас он быстро глянул на собравшихся магическим зрением (мимолетно подивившись тому, с какой легкостью это у него теперь получается – словно откуда-то из головы вытащили пробку). Пришелец хоть и выглядел грозно, а на поверку оказался чурка чуркой – ни следа колдовской силы в нем не осталось. Может, что прежде и было, но все выгорело в пепел. А вот в молодом действительно что-то есть. Крутилась над его головой темная туча, набитая алыми молниями. Клочковатая густая темнота сползала по шее, по плечам к запястьям, и Сайнем понял, что старику сейчас не поздоровится.

Между тем парень, не тронувшись с места и не говоря ни слова, стукнул обоими кулаками по столу. И тут же с мехового воротника старого колдуна на пол хлынул поток серых, пищащих от ужаса мышей. Старик отшатнулся, но удержался на ногах, забренчал своей связкой, но ни искры колдовской силы не смог из себя вытрясти. А мыши меж тем облепляли ему штанины и полушубок, норовили забраться на голову, добраться до лица.

– Ой, лишенько, что ж творится! – пискнула служаночка.

И вдруг мыши, все так же отчаянно вереща, принялись вертеть хвостиками, как собачонки, потом за эти хвостики их словно потянуло вверх. Мыши отлепились от старого колдуна, взлетели под потолок, собрались там в одну серую мохнатую тучу и разом пали на пол, превратившись в самые обыкновенные водяные капли.

Что произошло? Сайнем терялся в догадках. Он точно знал, что ничего подобного старый сделать не мог. Может, молодой его пожалел? Или они вдвоем работают?

Молодой колдун меж тем вовсе не выглядел сильно разжалобившимся. Напротив, он нахмурил брови и топнул ногой. И тут же из пола, перед старым колдуном вырос огромный, в человеческий рост, рыжий язык пламени и ринулся на него, явно целя в бороду. Старик отступил еще на шаг, но пламя вдруг задрожало, свернулось спиралью, вновь выпрямилось и заскользило прочь от старика прямиком к молодому. На половицах оставалась узкая дорожка углей – никаких шуток, все серьезно. Не доходя двух шагов до стола, пламя вновь остановилось, вытянулось едва ли не до потолка, вдруг из столба выглянуло гримасничающее лицо и две огненные руки показали молодому колдуну нос. Раздалось мерзкое хихиканье, затем огненный столб двинулся на кухню, вызвав там отчаянный переполох, и со свистом втянулся в печную трубу.

– Ой, ну и свадьба, ну и свадьба, – приговаривала служаночка. – Ой, до чего ж Карин счастливая! Про такую свадьбу еще наши внуки правнукам рассказывать будут!

Только тут до Сайнема дошло, что он не туда смотрит. За спину себе тоже иногда надо поглядывать. Он обернулся – так и есть! Десси стояла, по своему обыкновению прикрыв глаза, еле заметно покачиваясь с носка на пятку, и негромко напевала себе под нос:

Ветерочки дуют с ночки,

поперек дороженьки…

А вокруг ее тела… Сайнем даже не знал, как это описать. Словно облако ослепительных белых игл ледяного огня… Да, по-другому не скажешь. Десси слепила глаза, как костер на летнее солнцестояние. По сравнению с этой силой все, что мог выдавить из себя молодой колдун, и больше того – все, на что когда-либо был способен Сайнем, – как рябь на пруду перед морским прибоем. И главное, он видел, что Десси не тратит ни малейших усилий. Она не пропускала колдовской огонь через смертную плоть, как это испокон веку приходилось делать всем, от деревенских шептунов до Солнечных Магов. Она сама – огонь. И все это творилось лишь ради того, чтобы старый, растерявший свою магию колдун не ушел сегодня вечером из-за свадебного стола голодным. Все равно что король сошел бы с коня, чтобы завязать шнурок на башмаке нищего. Или она просто так развлекалась? В любом случае это чудовищно неосторожно. Счастье еще, что кроме Сайнема никто не понимал, что на самом деле происходит. Служаночка, например, глаз не сводила с двух колдунов и совсем не обращала внимания на свою странную соседку.

Сайнем лихорадочно соображал: что делать? Как заставить Десси прекратить свои штуки, пока никто не обратил на нее внимания? Если этот молодчик с молниями имеет хоть малейшее представление о магическом зрении и если он догадается…

Но молодчику было не до того. Теперь он казался весьма обескураженным: он явно рассчитывал на легкую победу, а тут завязалась нешуточная борьба. Тем не менее сдаваться он не собирался: снова грохнул кулаками об стол, и из его рукавов вырвалось новое полчище – на этот раз жирных навозных мух – и двумя темными глянцевыми потоками устремилось к старику.

Десси негромко рассмеялась. Сайнема резануло по сердцу, когда он услышал этот тихий горловой смешок, знакомый еще из той, прошлой, жизни. Он знал, что шеламка сейчас прикидывает, что бы еще такое отмочить.

И не ошибся – мухи замерли на полпути, будто наткнувшись на стену, потом рванули вверх, к потолку, заклубились, затем опять потекли вниз, образуя человеческую фигуру. Вот только это были уже не мухи, а басовитые полосатые тяжеловесы-шмели, а у фигуры оказалась кабанья голова, как две капли воды похожая на маску колдуна. Человек из шмелей неторопливо поднял одну сотканную из сотен гудящих, непрерывно движущихся тел ногу, опустил на пол, поднял другую и вразвалочку зашагал к своему противнику. Выглядело это по-настоящему страшно.

– Эй, прекрати! – Молодой колдун наконец нарушил молчание. – Прекрати немедленно, слышишь! Не то я…

Сайнем похолодел: он узнал голос. Неужели из всех трактиров на дороге, из всех дней этой весны им нужно было выбрать именно этот день и это место, чтобы столкнуться именно с тем человеком, от которого они бежали?

«Да он же нас выслеживал! – понял вдруг Сайнем. – Так и кружил около замка, дождался, пока мы выехали, и рванул вперед по дороге нас встречать. Как же она ему нужна! Что мы теперь…»

Парень вскочил из-за стола и вдруг замер, уставившись куда-то за плечо Человека Из Шмелей, за плечо Сайнема… Ну да! Прямиком на Десси. Скорее всего, он узнал ее еще за столом, а теперь окончательно убедился, что ошибки нет.

– Глядите! – воскликнул парень, тыкая пальцем прямо в Десси. – Знаете, кто это? Она же ше…

Глава 4

Хлопнула дверь.

– Ну здравствуй, мама, – сказал Карстен, входя в комнату Мильды и целуя старую кормилицу в обе щеки.

Радка тоже сидела здесь: у Мильды всегда было чем заняться, даже поздней ночью. В отсутствие Десси Мильда обшивала и обштопывала все население замка, а также исполняла прочие «сенешальские» обязанности: следила за тем, чтобы к господскому столу поставляли достаточно молока, творога и сыра, баранов, каплунов и цыплят, чтобы господские поля вовремя были вспаханы и засеяны, дренажные канавы вовремя очищены и подновлены, чтобы на господских лугах обошлось без потравы, и прочая, и прочая…

Спать Радке пока что не хотелось: сначала ее взбудоражила страшная история Дудочника, а потом она крепко обиделась на Карстена за то, что он выгнал их с Рейнхардом из кухни, словно глупых котят. При сестрице Десси, небось, не посмел бы… Так что Радка сидела, дулась и вязала чулок, а Мильда латала дорогое атласное, подбитое мехом покрывало. Была у Карстена такая милая манера – валиться на постель, не только не снимая сапог, но даже и не отстегивая шпор. «Теперь еще и Рейнхард будет покрывала драть», – подумала Радка и сама себе удивилась: чего это ее так разобрало?

Когда Карстен снова появился в дверях, Радка, как ни смешно, в первый момент подумала, что он пришел извиниться, и даже открыла рот, чтобы снова предложить вино и пирог, но Карстен даже не заметил ее. Он усадил Мильду в кресло и сам сел на скамеечку у ее ног.

– Я тебе подарок привез из Купели, – с казал он, вытаскивая из кармана маленькую коробочку, затянутую бархатом. – Вот, смотри, новые иглы, все острые, отлично сработаны.

Радка, обидевшись, снова ушла изливать свою печаль щавелю и пророщенной пшенице.

«Даже не спросил, откуда я щавель взяла, если снег еще не сошел», – бурчала она под нос, глядя на стоящие на подоконниках ящики с землей, из которых тянулись сочные молодые ростки. Этот садик на подоконнике был ее гордостью. У Мильды болели суставы, и графята распорядились, чтоб в ее комнате всегда было тепло натоплено. А Радка, не будь дура, потолковала с Дудочником и развела на окошке этакую красоту. Даже Десси оценила. А этот… слеподыр! Радка шмыгнула носом: и поплакаться некому, сестрица далеко, а Мильде плакаться себе дороже, она понятно за кого.

– Хотел еще ниток купить, – продолжал Карстен, – да не мог решить каких, не моего это ума дело. А иголки как, подойдут?

– Иголки-то остры, а вот прочны ли? – поджав губу, процедила Мильда. – Я уж думала, ты мне, старухе, платок теплый привезешь или душегрею на белке. Думала, заслужила на старости-то лет.

– В следующий раз обязательно привезу, – пообещал Карстен. – Я скоро снова в город поеду.

– Зачем это без конца метаться, деньги переводить?! – Мильда сурово глянула на своего воспитанника. – Вроде у нас все есть.

– Все-то все, да в хорошем доме всего должно быть в избытке. Тем более к нам скоро гости приедут, нельзя перед ними в грязь лицом ударить.

– Какие еще гости? Снова дивы припрутся?

– Да нет, настоящие гости, соседи. У графа Ригстайна дела в городе, он и хочет у нас свою семью поселить на пару декад. А мы ведь и в самом деле уже давно гостей не принимали. Что ж мы, дикие совсем?

– Ну а я-то здесь причем?

– А без тебя нам никак, мама. Ты в деревне мастериц собери, потом скажите нам, каких вам тканей, каких нитей да каких мехов закупить, чтобы и тебе душегрею справить, и нам всем новое платье, и чтобы одарить дорогих гостей было чем. Поможешь?

И с улыбкой, нараспев продекламировал:

Так вот, сестра, прошу я, чтоб ты своей рукой

Скроила нам побольше одежды дорогой,

И пусть твои девицы для нас сошьют ее.

Откладывать не хочется мне сватовство мое.

Всем четверым придется – запомни, королевна! –

Менять свою одежду три раза ежедневно.

И так мы будем делать подряд четыре дня,

Чтоб двор невесты в скупости не укорял меня[5].

– Вот уж не было печали, – вздохнула Мильда. – Ну ладно, гости – дело хорошее. Хоть вы с Рейнхардом немного пообтешетесь, а то совсем уже одичали, ровно звери лесные. – И она ласково потрепала волосы Карстена.

Тот вскочил на ноги.

– Ну ладно, раз так, я пойду. Уездился сегодня за день, спать хочется – мочи нет.

И только теперь увидел стоящую у окна Радку и вспомнил, что ее одну сегодня не одарил.

– А ты, девочка, вот что… – Карстен замялся, но тут его осенило. – Я тебе вот что привез.

Вытащил кошелек и протянул Радке монету – ту самую, фальшивую, что ему всучили в Купели.

– Пора тебе уже на ожерелье собрать, – добавил Карстен с улыбкой. – Глядишь, к свадьбе длинная цепь накопится.

– Спасибо… – Радка потупила глаза и присела, принимая подарок.

Замечание насчет свадьбы ей не понравилось: если верить Карстену, то выходило, что до этой свадьбы еще мноого воды утечет. Но все-таки он обратил на нее внимание! И даже гостинец из города привез. Да и монетка была необычная и красивая: на одной стороне кораблик под парусами, на другой – скачущий олень. Деревенским девкам и мечтать не приходилось о такой подвеске на ожерелье.

– О какой это он невесте толковал? – спросила Радка Мильду, когда Карстен ушел.

– Как это о какой? Знамо дело, о какой. У графа из Дождевого Камня какая семья? Жена да двое дочерей-красавиц: родная и приемная – его жены двоюродная племянница вроде бы. Кто на родной женится – весь замок получит, кто на приемной – тоже внакладе не останется. Они, правда, богаче нас, в прошлые времена Вальдибер на наших мальчиков и не поглядел бы, ну да теперь времена такие – благородным людям с границы надо вместе быть.

– Вы думаете, они за этим и приедут? – осторожно спросила Радка, садясь на ту же скамейку, с которой только что поднялся Карстен.

– А зачем еще? И то сказать, чем наши мальчики – не славные женихи? А ведь им несладко пришлось: сколько раз думала, чем их накормить, как одеть. Матушка-то их покойная еще с самых родов слабого здоровья стала. А батюшка большой ходок был. Ни одной служанки молоденькой не пропускал. Госпожа графиня уж их, бывало, возле своей спальни укладывала, чтоб посохраннее. Да только это не помогло. Он, наоборот, решил, что это она ему такое приглашение делает. Так что ей оттого еще горше пришлось.

– Бедные девушки! – вздохнула Радка.

– А что девушки?! Их, небось, в замок никто силком не тянул. Да и господин наш с любой женщиной одинаково обходителен был – уж этого от него не отнимешь. Ни одну не приневолил – уж это я тебе точно скажу. Правда, конечно, если они на что рассчитывали, – ну что он им землю подарит или драгоценности какие, – так такого тоже не бывало никогда. И поделом: нечего жадничать. Так уж спокон веку повелось: если в замке молодой господин или хоть средних лет, да еще в силе, перед ним служанки хвостом метут. И каждая в графини метит. Только такого не бывает никогда. На одной перине чтоб лежать – бывает, иногда и подарит чем, если уж совсем очумел. А чтоб жениться благородному на своей холопке – это только в сказках про иноземных принцев случается. Поняла?

– Поняла, поняла, – закивала Радка. – Только зачем вы мне про это говорите, в ум не возьму. Я и сказок-то таких не слыхала.

Глава 5

Сайнему никогда прежде не приходилось пользоваться той силой, что оставила ему в наследство Десси. Но когда стервец Кали ткнул в ведьму пальцем и чуть было не произнес заветное слово «шеламка», Сайнем, видя, что никак не успевает ни добежать, ни ударить, ни просто заткнуть рот, сделал резкий жест, будто сдавил горло парня локтем, и мгновенно вокруг шеи колдуна и в самом деле нарисовалась жирная огненная удавка – даже магического зрения не нужно было, чтобы ее увидеть.

Кали, схватившись за горло, захрипел, но все же на ногах устоял и бросился вон из дома, пробежав прямо сквозь Человека из Шмелей. Шмели вновь взмыли в потолку, собрались в рой и устремились в погоню за беглецом.

В горнице наступила тишина. На волшебника никто не взглянул, и Сайнем с облегчением понял, что и последнюю магическую выходку все приписали Лихому.

Наконец отец невесты поднялся из-за стола и сделал приглашающий жест в сторону старого колдуна.

– Ты уж прости, дед, что мы тебя решили немного попытать, – сказал он как ни в чем не бывало. – Сам знаешь, свадьба без шуток да без затей не ладится. Садись уж за стол, не побрезгуй нашим хлебом-солью. Дарин, дочка, налей-ка гостю пива.

Колдун, не говоря ни слова, сделал несколько шагов вперед и рухнул на скамью. Похоже, все случившееся напугало его не меньше, чем других гостей. Однако виду он не подал и, облокотившись на столешницу, так и жег соседей суровым взглядом.

Служаночка, до того прятавшаяся за спиной Сайнема, бросилась исполнять отцовское приказание, а волшебник, сам изумленный тем, что только что сотворил, обернулся было к Десси и увидел, что ее нет в сенях. И это ему очень не понравилось.

Конечно, Десси могла и подняться наверх, в их светлицу, вот только Сайнем подозревал, что не будет она этого делать, слишком уж это было просто: враг, гонимый шмелями, убежал и растворился в ночи, а счастливые победители отправились на боковую. Не на таких напали.

Поэтому Сайнем вышел на крыльцо. Во дворе у колодца прямо в полурастявшем снежном сугробе стоял на коленях молодой колдун и жадно пил из ведра. В промежутках между глотками он то ли судорожно вздыхал, то ли всхлипывал. Шмели, мгновенно схваченные вечерним холодком, лежали на земле, а через двор прямо по ковру из умирающих шмелей шла Десси.

Услыхав ее шаги, молодой колдун явственно лязгнул зубами и отшатнулся назад.

– Кали! – тихо позвала женщина. – Кали, что ты бежишь за мной? Зачем тебе моя сила? У тебя же есть своя.

– Затем, что я все равно не отступлюсь, раз через нее такие муки принял! – хрипло выкрикнул колдун. – Сперва дед силу не давал, столько лет в черном теле держал, теперь еще ты измываешься. Лучше убей меня сейчас, потому что я тебя не оставлю.

Десси ничего не ответила, но и не остановилась.

Кали отполз еще немного, но сбежать не пытался, – будто ему важнее было сейчас выиграть немного времени и договорить все, что он копил в душе, сидя в темнице Сломанного Клыка, чем сбежать от приближающейся шеламки.

– Мне дед все рассказал, – продолжал Кали все так же хрипло и зло. – Это ему должна была сила отойти от твоего полюбовника. Ему сам Хозяин Леса пообещал. Дед за это взялся на Сломанный Клык порчу навести, а Хозяин Леса за это твоего дружка под копье подвел. Если б не ты, сила бы все равно мне досталась. Я свое пришел требовать. А ты мне сначала лицо изуродовала, а потом велела в темницу бросить. Думаешь, я уступлю тебе?

Сайнему больше всего хотелось сбежать с крыльца и разобраться с этом колдуном-недоноском самым простым, вовсе не магическим способом. И все же он медлил: не знал, что на уме у Десси. А она сказала тихо и мягко:

– Сколько же я тебе зла причинила, Кали. Почему же ты сразу ко мне не пришел? Иди сюда, не бойся, я все поправлю.

Кали снова то ли взвизгнул, то ли всхлипнул, но остался на месте.

Десси, подойдя, осторожно коснулась его плеча, заставила подняться на ноги.

Сайнем вновь глянул магическим зрением и вновь не поверил своим глазам. Ему казалось, сегодня уже никому и ничем его не удивить, но он как всегда ошибался. У парня от страха душа ушла в пятки – в самом прямом смысле слова: вся та темная, гневная, грозовая сила, что владела им прежде, теперь схлынула, спустилась к ногам и едва мерцала над самой землей. Зато Десси… Нет, назвать это «Десси»

Сайнем уже не мог, как бы ему того ни хотелось. Она была рекой, потоком густого золотого света, который тек в нее отовсюду и исходил из нее, заполняя собой весь двор. Под ее ногами таял снег, а деревья отклонялись в стороны, как от ветра.

Десси провела ладонями по шее Кали, убирая боль, оставленную удавкой Сайнема, потом одним движением пальца стерла шрам, уродующий щеку парня, потом на миг прильнула к нему всем телом, обняла за шею и сделала пальцами быстрое, едва уловимое движение, будто завязывала узелок на нити.

– Вот так, – сказала она удовлетворенно, отстранившись и разглядывая свою работу. – Так, я думаю, будет правильно.

Кали охнул и вновь упал на колени. И тут Сайнем увидел еще кое-что: на спине у парня теперь сидел тощий, полупрозрачный старичок в длинной белой рубашке. Седые космы колыхались на ветру, беззубый рот кривился в усмешке, маленькие глазки задорно блестели.

– Так-то вот, внучек, – зашептал старик на ухо молодому колдуну. – Силы моей хотел? Ну так получай ее, голубчик. Давай, давай, вставай, чего расселся, пошли отсюда.

Тощими волосатыми коленями он сжимал бока Кали, а длинными костлявыми пальцами выкручивал ему ухо.

Кали, не говоря больше ни слова, медленно поднялся на ноги и, пошатываясь, побрел прочь со двора. Старик на его спине потирал руки и радостно хихикал. Разумеется, простым зрением старика было не разглядеть. Прохожий при встрече заметил бы только, что парень сильно горбится. Сайнем вдруг припомнил сказки про обитателей холмов, которые любили подшутить над встречными: у одного забирали горб, другому, наоборот, навешивали. Может быть…

Но додумать эту мысль до конца он не успел: едва Кали вышел за калитку, в ворота буквально ворвалась на полном ходу телега, доверху наполненная веселыми и изрядно захмелевшими, нарядно одетыми парнями. Лошади все в поту: похоже, их гнали во весь мах.

Десси мгновенно отступила к стене овина, так что ее никто не заметил. Впрочем, парни были слишком увлечены собой. Обнявшись, помогая друг другу удержаться на ногах, они двинулись через двор к дому, радостно горланя:

А мы дверь с петель сорвем,

Мы невесту уведем…

Тут Сайнем понял наконец, что происходит: приехал жених с товарищами. Обернувшись, он увидел в сенях давешнюю служаночку, которая смотрела на него с грустью и упреком, и только сейчас вспомнил о своем обещании.

– Ну, что нос повесила? – обратился он к девушке. – Есть в доме еще одна дверь?

– Да, из кухни, в хлев ведет.

– Вот и отлично! Тащи сюда метлу, и пойдем твою сестру красть.

Девушка вопросов задавать не стала, только коротко кивнула и метнулась в чулан – за метлой. А Сайнем вдруг почувствовал, как внутри его закипает веселье: что бы ни творилось сейчас с Десси, но ему понравилось, как она разобралась с наглым выскочкой Кали. Теперь еще самому надо учудить что-нибудь эдакое – и можно считать, что день прошел не зря.

Вместе с девушкой и метлой они бегом поднялись наверх и обнаружили в светелке еще одну девицу – точную копию служаночки, только более зареванную. Это была Карин – та самая предусмотрительная невеста, которая, услышав голоса во дворе, совершенно пала духом. Служаночка что-то зашептала сестре на ухо, та робко глянула на Сайнема из-под мокрых ресниц (он всегда млел от подобных взглядов), потом спрыгнула на пол и заявила, что готова на все, лишь бы надрать задницу этому пьяному козлу Нарсу.

На цыпочках все трое спустились вниз, в кухню. Девушки, прижав пальцы к губам, многозначительно глянули на поварих, те, посмеявшись, указали им на невысокую дверь в дальнем углу кухни. Сайнем и сестры пробежали через хлев мимо шумно дышащих коров, пробежали через двор, выскочили за калитку.

– Где тут можно пересидеть, пока нас не хватились? – спросил Сайнем девиц.

– Там ниже по склону, у реки, стоит банька, – ответила Карин.

– Отлично. Пошли туда.

К баньке пришлось спускаться по узкой, мокрой и немыслимо грязной тропинке. Сайнему это было на руку: он надеялся, что их следы хорошо пропечатаются в земле.

Вскоре все трое уже сидели в темноте у печи, до сих пор хранящей тепло и особый банный запах. Сайнем то и дело выбегал в предбанник – поглядеть, что там творится на постоялом дворе. Ждать пришлось недолго: в темноте замелькали факелы, послышались пьяные голоса – на поиски невесты вышел целый отряд.

Сайнем потер руки и хотел уже подать девицам знак – мол, пора смываться, но вместо этого едва не испортил все дело – отпрыгнул назад и заорал от ужаса. И немудрено: на его руку внезапно легла другая, мокрая и холодная, рука. Он так увлекся слежкой за постоялым двором, что не заметил Десси, которая спустилась к баньке прямо по склону с проезжей дороги.

Услышав крик Сайнема, сестрицы тоже выглянули в предбанник, но, увидев Десси, сразу заулыбались: они, кажется, ни на секунду не усомнились, что она на их стороне.

– Все в порядке, – тихо сказала Десси. – Дом они уже обыскали, теперь двинулись в деревню. Нам надо отсюда сматываться.

На улице уже воцарилась полная, кромешная тьма, однако благодаря горящим факелам Сайнем без труда мог следить за преследователями. Беглецы гуськом полезли вверх по склону, цепляясь за мокрую прошлогоднюю траву. Сайнем тащил за собой метлу и вертел ею, как лиса хвостом, – он не сомневался, что, пошуровав в деревне, преследователи наверняка вспомнят о баньке и заявятся сюда. Конечно, в такой темноте разглядеть следы будет очень трудно, даже при свете факелов, и все же волшебник не хотел рисковать. Попадешься – потом будет стыдно на самого себя в зеркало смотреть.

Вскоре все четверо выбрались на дорогу.

– Куда теперь? – задыхаясь, спросила Карин.

– Возвращаемся в «Горшок», раз они там все уже обыскали, – ответил волшебник.

– Я поставила лестницу позади дома. Можем забраться прямо на чердак, – добавила Десси.

Так они и поступили. Огородами подобрались к тихому и обезлюдевшему постоялому двору, залезли на чердак, спустились оттуда на второй этаж и спрятались в светлице, предназначенной для Сайнема и Десси.

Глава 6

Пламя свечи заплясало от сквозняка, и по стене побежали отсветы и тени.

– Она все ближе! – Женщина в черном бархатном платье отошла от стрельчатого окна и остановилась у горящего очага, пряча обнаженные руки в широких рукавах. Распущенные черные волосы хлестали ее пониже спины, рубины на вороте вспыхивали в ответ пляске языков пламени. – Она все ближе! Она скоро будет в столице!

– Ты что, чувствуешь ее приближение? – Мужчина, сидевший в кресле, недоверчиво поднял бровь.

Женщина не отвечала, только досадливо дернула плечом, но мужчина продолжал глядеть на нее, не произнеся ни слова, и через несколько мгновений она сдалась:

– Мне помогают птицы. Они следят за дорогой.

– Птицы? – Мужчина, казалось, удивился еще больше. – Какие птицы?

– Сороки! – Это слово женщина буквально бросила ему в лицо, и в голосе ее ясно прозвучало: «На, подавись!»

– Сороки… – задумчиво протянул мужчина. – Что ж, если вдуматься, ничего странного в этом нет. Если они служат твоему супругу, почему бы им не…

– Прекрати! – Женщина нервно заходила по комнате. – Разве ты не знаешь, что я не видела Дея с того самого вечера в Купели. Он избегает нас.

– Не то чтобы я не знал, – пожал плечами мужчина. – Но услышать подтверждение от тебя – это, на мой взгляд, достаточно важно.

– А я говорю тебе – прекрати! Ты что, не слышишь, что я говорю?! Дей сбежал от нас, а Дейя едет в столицу!

– Дионисия, – спокойно поправил мужчина.

– Эта ведьма! – рявкнула женщина. – Ты можешь объяснить мне, что ей здесь надо?

– Охотно. Если только ты объяснишь мне, почему твой супруг старается теперь держаться от тебя подальше.

– Ты… ты сегодня просто невозможен. Если ты думаешь, что все это смешно…

– Я думаю? Я пока еще ничего не думаю. Я пытаюсь понять. Понять, о чем думаете вы все. Дей считает, что все это действительно смешно, впрочем, так ему и положено, он же у нас бог-пересмешник, не так ли? Занятнее другое: Дей говорит, что видел таких, как мы, сотни и тысячи раз, что мы ничем не сможем его удивить, даже пытаться бесполезно. И все же он с нами – вот ведь странность! Ну или, по крайней мере, был с нами до поры до времени. Дионисия, которую ты упорно зовешь Дейей, столь же упорно отказывается от этого имени и, насколько я ее понял, считает, что мы проходимцы, по нам петля плачет и мы плохо кончим. При этом она прекрасно понимает, что петли нам нечего бояться, значит, под «плохо кончим» она подразумевает нечто другое. И только ты, дорогая моя, как всегда полна энтузиазма. Знаешь, сколь высоки шансы на успех у такой команды? Ниже земли. Их вообще нет.

– Знаю, знаю, все я знаю, Айд! – Женщина вдруг бросилась через всю комнату к сидящему мужчине и спрятала лицо у него в коленях, ее плечи дрожали. – А по правде говоря, ничего я не знаю. Ничегошеньки. В книге написано было, что богов четверо. Откуда мне знать, что у нас получится, если нас только трое. А теперь еще и двое, если Дей сбежал. И что ему надо, в самом деле? Почему бросил нас, ведь все было хорошо…

– Ну что ты, что ты, все и так хорошо… – Мужчина поднял женщину с пола, посадил себе на колени и стал осторожно укачивать. – Все хорошо, дурного ничего не случилось. И не случится, уж я об этом позабочусь. Ну подумаешь, вздумалось Дею в лес погуляти. Так ему так и положено. Дейя упрямится? Ну кнута ей дадим хорошего, большое дело. Зачем же плакать? Милая Мила, зачем тебе плакать? Ну дураки они, велика ли беда? Будто в первый раз мы на дураков нарвались.

– Ох, Айд! – Женщина промокнула глаза широким рукавом своего платья. – Прости, пожалуйста, опять я… Просто… Просто, знаешь, тот, который в тебе… он иногда бывает просто невозможен… Если бы можно было…

Мужчина задержал дыхание и прикусил губу, будто женщина ненароком причинила ему немалую боль. Когда он заговорил снова, голос его звучал холодно и сухо:

– Я очень сожалею, но тут уж приходится выбирать. Едва ли тот слабоумный пастушок, у которого не хватало ума не только на то, чтобы при случае завалить одну из собственных коз, но даже на то, чтобы ублаготворить девицу, которая сама лезла к нему в постель… Едва ли подобный субъект смог бы оказать тебе действенную помощь в твоих теперешних амбициозных планах.

– Ты вовсе не был слабоумным, – запротестовала женщина, не замечая, впрочем, как глубоко ее слова задели мужчину. – Ты просто был… особенным. Но лучшим из всех, кого я знала, клянусь тебе.

– Об этом позволь мне судить, – так же сухо ответил мужчина. – И вот еще что… Раз ты так боишься Дионисии, не приближайся к ней. Я сам ею займусь. В конце концов, она принадлежит мне, а не тебе, – таков уговор. Кстати, ты сама на этом настаивала.

– Ты уже пытался, – возразила женщина, не слезая с его колен. – У тебя тоже ничего не получилось.

– У меня почти получилось. Если бы не вмешался Дей… Впрочем, неважно. Тогда я еще ничего о ней не знал, а она ничего не знала о себе. Теперь мы будем знать гораздо больше и не ошибемся.

– Откуда это ты будешь знать больше?

– Ты мне поможешь, – сказал мужчина невозмутимо. – Разве не так?

– Конечно, помогу. – Женщина ласково провела рукой по его волосам.

– Ну вот и славно. А сейчас отдохни, моя милая, у тебя был трудный день.

Женщина вздохнула и поцеловала его в щеку.

– Ты все равно остался самым лучшим, – прошептала она, соскальзывая с колен.

Когда женщина вышла из комнаты, мужчина подвинулся поближе к очагу и задумчиво сказал огню:

– Богиня войны у нас – трусиха и паникерша, бог смеха – раздолбай. Интересно, кто у нас бог справедливости? Самому ведь не угадать, надо будет спросить при случае. Вот только у кого?

Глава 7

Сайнем проснулся оттого, что у него затекли сразу обе руки и нога, замерзли кончик носа и правое ухо и при этом еще в шею упиралось что-то твердое. Открыв глаза, он обнаружил под своим подбородком затылок то ли Карин, то ли Дарин: понять было трудно. Девица крепко сжимала его в объятиях и во сне причмокивала губами. Впрочем, когда Сайнем начал осторожно освобождаться из теплых рук, красавица безропотно его отпустила, только пробормотала что-то невнятное, повернулась на другой бок и так же нежно обняла сестру. Сайнем тоже отвернулся от двойняшек и увидел, что Десси уже проснулась и глаза у нее смеются.

– Только не говори, что всю жизнь о подобном не мечтал, – шепнула она.

– Не говорю. Мечтал, – ответил Сайнем.

Вчера он как порядочный человек, уступив дамам кровать, попытался улечься на коврике на полу и сейчас не мог вспомнить, кто именно из троих женщин крикнул ему: «Ладно, кончай зубами ляскать, полезай сюда!» Одно он помнил точно: уговаривать его не пришлось.

Сейчас в окно сквозь щели ставня пробивались тусклые, но вполне уверенные солнечные лучи – очередной серый весенний денек уже вступил в свои права. Внизу слышался скрип сдвигаемых столов и скамей, стук и лязг посуды да недовольные голоса: шутка явно затянулась, и жених с друзьями начали нервничать. Поэтому Десси и Сайнем поскорей растолкали близняшек, и Карин отправилась вниз – принимать от жениха дань восхищения, ключи от хозяйства и полную волю.

Дарин пошла за ней, но вскоре вновь взбежала по ступенькам и постучала в дверь светлицы.

– Ой, я же забыла поблагодарить вас! – воскликнула она. – И отец – вы не представляете, он будто помолодел. Я только сейчас поняла, как он за Карин боялся. Что Нарс ее в дугу согнет, если она за него выйдет. Словом, отец просит, чтобы вы здесь еще на день остались, без денег, просто как гости. И Карин тоже просит, и я. А завтра с утра мы можем вместе в столицу поехать. Тогда я вас в ту гостиницу поселю, где я работаю. У нас хорошо. И готовят хорошо, а комнату я вам сама уберу, уж вы поверьте, так расстараюсь! И у хозяина попрошу, чтобы он вам плату скинул. Он у нас добрый, он все поймет. Ладно?

Сайнем пожал плечами. Спешки особой не было. А отдохнуть бы неплохо: кто его знает, чем в столице заниматься придется.

– Я бы остался, – сказал он, повернувшись к Десси. – А ты как?

– Можно! – легко согласилась она.

– Ну вот и отлично! – Дарин всплеснула руками. – Мне вам завтрак сюда принести? Или вниз спуститесь?

Сайнем снова взглянул на Десси.

– Спустимся, чего уж там, – отвечала она.

* * *

Они снова немного попировали вместе со счастливыми молодоженами. Десси на радость Сайнему вела себя на удивление просто и обыденно. Он даже рискнул оставить ее на некоторое время одну и сходил на конюшню проведать их верную лошадку. Под вечер Карин, простившись с родителями и сестрой, поехала в дом жениха. Десси и Сайнем поднялись к себе, решив лечь пораньше перед дальней дорогой.

И тут в дверь снова постучали, вернее, поскреблись – тихо и осторожно. Сайнем откинул засов, и в комнату скользнула Дарин.

– Я вам надоела уже, наверное, – сказала она, глядя на Сайнема все тем же неотразимым взглядом, снизу вверх из-под ресниц, умоляюще. – Только я хотела еще попросить. Для вас это, наверное, мелочь, а для меня… Словом, я ко гда стояла внизу вчера, ну, когда отец Лихого хотел прогнать, я поняла: кто-то из вас колдует. Правда? Только не бойтесь, я никому не скажу…

– Оба мы колдуем, только каждый по-своему, – спокойно ответила Десси.

– О… – Дарин отступила на шаг. – Тогда… тогда… Тогда еще лучше, – сказала она решительно. – Мне очень нужен хороший заговор. Чтобы один человек меня полюбил. Он приходит к нам в гостиницу, а на меня даже не смотрит. Я уже не могу. Я без него совсем не могу. Вы мне поможете?

Супруги переглянулись.

– Давай ты. Мою присуху потом не отсушишь, – решила Десси.

Сайнем почесал в затылке.

– Да я, собственно говоря, никогда… я толком не знаю, как… я… Ладно! – Он хлопнул ладонью по колену. – Почему бы и не попробовать, в конце концов?! Вот что, Дарин, принеси-ка сюда ложку.

– Какую?

– Любую. Ту, что получше.

– Ага, я сейчас, подождите чуть!

Дарин упорхнула.

– Ты думаешь, стоит? – неуверенно спросил Сайнем, обернувшись к Десси.

Та пожала плечами:

– Почему бы тебе не поразвлечься?

– Скорей, развлекаться будешь ты. Но тебя я готов развлекать с утра до вечера.

Десси улыбнулась.

Вернулась Дарин с деревянной ложкой. Сайнем взял ложку, пошептался с нею, потом снова вручил девушке:

– Значит, так. Три ночи будешь с этой ложкой спать, клади между грудей. Перед сном и утром наговоришь на нее сама, ну как обычно: «Чтобы такому-то без меня не пилось, не елось, ничего не хотелось, не спалось, не моглось, вообще не жилось, звезды ясные, сойдите в чашу брачную», – ну и дальше в том же духе. Потом как-нибудь хитро подсунешь эту ложку своему красавцу, чтобы он с нее поел. Дальше либо сработает, либо нет. Тут уж не взыщи, я правда в первый раз за такое дело взялся.

– Спасибо, спасибо вам за все. Если получится, я вам такой пир устрою! – Дарин бережно взяла ложку и попятилась к двери.

Потом вдруг остановилась, обернулась к Десси и бухнулась на колени:

– Госпожа, простите меня, я знаю, я очень много прошу… только… только… Вы сказали, что ваши присушки не рушатся. Может быть… вы не могли бы…

– Ты правда этого хочешь? – удивленно спросила Десси. – Так, чтобы навсегда и пути назад не было?

– Да! Да! – в ыкрикнула Дарин. – Я не могу без него! Я не знаю, что со мной будет, если он меня бросит!

– Когда не знаешь, это как раз самое интересное, – будто невзначай обронила Десси.

Но Дарин ее не услышала.

– Я так не могу больше! Я его каждую ночь во сне вижу. Он знатный, конечно, и богатый, но несчастный. У меня сердце разрывается на него смотреть. А он меня будто не видит и не слышит. Я не могу так больше мучиться. И как он мучается, смотреть не могу. Я бы его утешила, только не знаю, как подступиться, как слово сказать.

– Ну хорошо. – Десси вновь пожала плечами. – Давай сюда ложку.

И, прижав ее к губам, она негромко, глуховатым, невыразительным голосом заговорила:

Я тебя отвоюю у всех земель, у всех небес,

Оттого что лес – моя колыбель, и могила – лес,

Оттого что я на земле стою – лишь одной ногой,

Оттого что я о тебе спою – как никто другой.

Я тебя отвоюю у всех времен, у всех ночей,

У всех золотых знамен, у всех мечей,

Я ключи закину и псов прогоню с крыльца –

Оттого что в земной ночи я вернее пса.

Я тебя отвоюю у всех других – у той, одной,

Ты не будешь ничей жених, я – ничьей женой,

И в последнем споре возьму тебя – замолчи! –

У того, с которым Иаков стоял в ночи.

Но пока тебе не скрещу на груди персты –

О проклятие! – у тебя остаешься – ты:

Два крыла твои, нацеленные в эфир, –

Оттого что мир – моя колыбель, и могила – мир[6].

– Дальше делай все так, как тебе Сайнем велел, – закончила Десси. – Только смотри, не жалуйся потом.

– Да что вы, я вам до концца жизни благодарна буду, что хотите просите, ничего не жалко…

Дарин, не переставая кланяться, исчезла за дверью.

– Не знает она, чего просят в таких случаях, – усмехнулась Десси.

И пока Сайнем соображал, в чем соль шутки, добавила, все с той же улыбкой:

– Вот и я тебя так когда-то присушивала.

– Ты? – переспросил Сайнем.

– Угу! Попросила братца Дудочника, чтобы он для меня заклинание посильнее нашел, он их много знает. – И снова без малейшей паузы, не давая ему опомниться: – Хочешь отсушу?

Сайнем присел на кровать:

– Ты же говорила, твои присушки не отсушиваются.

– Так то мои! – усмехнулась женщина.

Волшебник хорошенько обдумал и этот ответ, и вопрос, который ему предшествовал. Вдоль и поперек. До той черты, до которой у него хватало понимания. И ответил, спокойно, вдумчиво, ясно зная, что существо, сидящее рядом с ним на кровати, не играет словами и почти не понимает шуток. Точнее, не представляет себе разницы между игрой и «серьезной» жизнью, между шуткой и истинной правдой. Поэтому Сайнем сказал как мог серьезно и ей, и самому себе:

– Не нужно. Что сделано, то сделано. Сделано с добрым сердцем и сделано на добро. Я тебе пригожусь в столице, не надо меня раньше времени отпускать с перчатки.

– Ну раз так, иди сюда, – молвила Десси и прихлопнула ладонью свечу.

Глава 8

Молодой король Рагнахар Кельдинг, раскрасневшийся, суровый и решительный, сбежал по крутой каменной лестнице во дворик замка и остановился перед Стакадом Мудрым.

– Отец! Отец, это несправедливо! Я так старался, а ты…

Одет король был не по-королевски: кожаные штаны и высокие сапоги для верховой езды, белая льняная рубашка, безрукавка из шкурок выдры. Простоволос, но золотые кудри сияли лучше всякой короны. Стакад же, напротив, одевался всегда хоть и не броско, но с продуманной роскошью: в разрезных рукавах черного камзола из тонкой шерсти проблескивала темно-зеленая парча, плащ скрепляла брошь из двух золотых спиралей, пояс собран из бронзовых блях и выглядел куда роскошнее простого пояса Рагнахара, хотя висел на нем не меч и даже не широкий охотничий нож, как у короля, а всего лишь испачканный чернилами небольшой кисет.

Стакад приподнялся с мраморной скамьи и к вящему ужасу Рагнахара преклонил перед ним колено. Делал он это медленно и оттого особо торжественно, но даже не слишком наблюдательный Рагнахар понял: отец медлит еще и потому, что ему трудно двигаться, – мучит одышка и колено плохо сгибается. «Через двадцать лет я сам таким буду! – вдруг понял Рагнахар. – Как там дед говорил: хочешь до старости оставаться гибким и ловким – не проводи дни в седле, а ночи на земле, не бери в руки оружие иначе как для охоты. Тогда и шрамы не стянут твое тело, будто сыромятными ремнями, и суставы не сотрутся и не закаменеют. Только все равно не порадуешься такой жизни: дым глаза выест, запах женской стряпни да детской мочи весь нюх перешибет. Лучше уж попить вольного ветра, сколько тебе судьба подаст, да и на покой. Вот и отец теперь идет путем деда…»

Он подхватил Стакада под локоть и сказал с упреком:

– Зачем это нужно, отец? Мы здесь одни.

– Затем, что ты король, мой сын, – спокойно ответил Стакад.

Он все еще немного задыхался, но голос его прозвучал так уверенно и сурово, что Рагнахар мгновенно превратился из снисходительного, все понимающего и жалостливого юноши в глупого нашкодившего щенка, которому больше всего хотелось спрятаться под скамью и закрыть морду лапами.

– Ты король, – повторил он. – И ради тебя боги совершили великое чудо, волшебным образом передав в твои руки меч Харда Юного – залог безопасности и процветания этих земель. Ты король, а я твой референдарий. И если ты забыл подобающий тон и приличествующее тебе поведение, то мой долг – напомнить тебе о них, пусть даже при этом пострадают мои колени.

И Стакад презрительно фыркнул, давая понять сыну, что по-прежнему видит его насквозь.

Маленький дворик, в котором они сейчас стояли, в столице называли не иначе как «каприз референдария». Строго говоря, это не настоящий дворик, просто небольшая площадка на крыше первого этажа, окруженная со всех сторон глухими стенами. На нее вела единственная лестница – с ближайшей боевой башни, и только с этой башни можно увидеть, что происходит на площадке. Но даже с башни нельзя услышать, о чем говорят сидящие во дворике люди, если бы только им не пришло в голову нарочно кричать во всю глотку.

Собственно говоря, «каприз референдария» был капризом, а вернее, дурацким просчетом строителей, некогда возводивших дворец, – они хотели вывести сюда дымоход, да не рассчитали, и для дымохода пришлось пробивать отверстие прямо в стене, отчего на дворцовой кухне теперь всегда полно чаду и всякий, кому посчастливилось пообедать за одним столом с королем, до конца жизни помнил особый привкус всех блюд. А закуток между башней и тремя стенами так и оставался бессмысленным и никому не нужным, пока во дворец не въехал Стакад, тогда еще как регент и воспитатель юного Кольскега Хардинга – последнего в этом некогда славном, а ныне истощенном и измельчавшем роду.

Стакад повелел засыпать крышу безымянного тогда закутка землей и выложить мрамором две прямые дорожки в форме креста. В конце одной из дорожек он пожелал поставить ту самую мраморную скамью, на которой сейчас сидел (ее без долгих разговоров вытащили из бывшего тронного зала Хардингов). На противоположном конце этой дорожки стояла бронзовая статуя Девы Лесов – покровительницы Кельдингов. Рагнахар помнил похожую статую, только мраморную, она стояла в их родовом поместье. Дворня говорила, что лицо статуи точь-в-точь похоже на лицо юной матери Рагнахара, которая прожила всего год после свадьбы и умерла, давая жизнь своему первенцу. Но та статуя, изъеденная дождями и ветрами, так и осталась на прежнем месте, а эту, бронзовую, с миловидным, но лишенным какой бы то ни было индивидуальности лицом, отливали прямо в столице, причем у ног скульптор «уложил» Звездного Оленя, желая, видимо, показать, что покровительница Кельдингов сумеет приручить волшебный звездный огонь, которым много лет владели Хардинги. Пытался ли скульптор польстить новой королевской семье или просто заклинал судьбу, Рагнахар не знал.

В конце второй дорожки прямо на земле лежала мраморная чаша-ракушка, служившая некогда обрамлением для источника, что бил из-под ног той, первой, мраморной Лесной Девы. Почему-то именно эту чашу, а не саму статую Стакад повелел доставить из поместья во дворец. Один из дворцовых мастеров предлагал устроить из чаши фонтан – он собирался установить на башне большой резервуар и ежеутренне наполнять его водой с помощью ведер, поднимаемых прямо из колодца на башню посредством специального блока. Веревка, на которой крепилось ведро, будучи перекинутой через блок, помещенный над резервуаром, должна была вновь опускаться до земли и наматываться на второй блок, на сей раз горизонтальный, который вращали бы две слепых лошади и один слабоумный погонщик. После наполнения резервуара специальный поплавок, всплывая на поверхность воды, открывал бы отверстие на дне и вода била бы из фонтанной чаши «с доселе невиданной силой и прелестью», как выразился мастер. Стакад, с интересом изучив чертежи, от проекта отказался, сказав: «В этой чаше семнадцать лет не было воды и далее не будет». Впрочем, он не мешал своим новым подружкам летом высаживать в чаше цветы.

Второй конец той же дорожки упирался в ту самую узкую лестницу, примыкающую к стене башни, по которой, единственной, и можно попасть в этот висячий сад. Ничего особенного рассказать про эту лестницу было нельзя, кроме того, что Рагнахар не раз по ней сбегал и не раз на бегу оскальзывался, пересчитывая ступени собственной задницей и спиной. Что, впрочем, не делало его более осторожным и рассудительным.

В квадратах, ограниченных дорожками, росли посвященные Лесной Богине деревья: орешник, дикая яблоня, липа и ольха. Все четыре посажены недавно и росли плохо – видимо, слой земли оказался слишком тонок. В целом садик выглядел довольно невзрачно и странновато, но Стакад любил проводить здесь вечера.

К этому остается добавить одно: из садика можно было видеть, что творится на западном дворе между зданиями казарм и суда, на юге – в охотничьем парке и зверинце, а главное – на востоке, где к дворцу лепились дома приближенной ко двору знати: Рагнахар, по совету Стакада, специальным указом повелел, чтобы каждый из его герцогов построил здесь дом и селился в нем, если возникнет надобность приехать в столицу.

– Так что же показалось тебе несправедливым? – с усмешкой спросил старый референдарий своего сына и повелителя.

– Ты едешь завтра на охоту и не берешь меня! – В Рагнахаре вновь взыграла обида. – Постой! Ничего не говори! Сначала дослушай! Это не пустой каприз – и дед, и ты сам всегда говорили: король должен охотиться, чтобы изучать различные местности и учиться использовать их для засад, укрытий и ловушек в дни войны. А я уже год не выезжал из города. Я тут просто задыхаюсь в этих стенах. Это… ужасно!

– Ты думаешь, именно это ужасно? – все так же весело и невозмутимо поинтересовался Стакад. – Правильно, я тебя не беру, потому что тебе там не место. Твое дело сейчас оставаться во дворце и следить за приготовлениями к свадьбе. Впрочем, могу тебя утешить: охота вряд ли будет интересной. Это не развлечение, просто твой дядя должен добыть волчью шкуру в подарок своей невесте – таков обычай у чужан. Конечно, весна – не лучшее время для волчьей охоты, волчьи семьи кочуют по лесу, а нам сейчас туда ходу нет – грязь непролазная. Но что поделать! Мне донесли, что в одной из деревень волчья стая обнаглела настолько, что хватает собак прямо во дворах, а то и роет подкопы в овчарню и режет скотину. Надо спешить, пока стая не разбилась на пары. Мы попробуем взять их на падали, выкопаем волчьи ямы. Словом, это будет скучная работа, а не развлечение. Я с радостью остался бы дома – для моей спины так было бы гораздо лучше, но я должен выказать рвение, чтобы уважить будущую невестку и ее брата.

– Ах, эта свадьба! – вздохнул Рагнахар. – Она так необходима? Неужели дяде Хильдебранду так нравится эта варварка?

– Дяде Хильдебранду нравятся копья и боевые топоры воинов ее брата. – В голосе Стакада вновь зазвенела сталь. – Он предпочитает видеть это оружие мирно висящим на стенах пиршественного зала, а не обращенным против нас. Ты что, совсем уже разучился думать? Мы заключаем важнейший военный и торговый союз, а ты не желаешь видеть дальше собственного носа.

– Торговый союз с дивами? Чем они могут торговать? Камнями? Своими уродливыми женами?

– Перевалами, – спокойно ответил Стакад.

– Чем?

– Через горные перевалы, известные только чужанам, можно попасть в долины, где лежат богатые торговые города. Те места сами чужане называют «Ларчиком» и «Сундуком с драгоценностями». Если бы ты отбросил глупое чванство и почаще беседовал со своими будущими родичами или, по крайней мере, смотрел карты в библиотеке, ты не задавал бы таких глупых вопросов.

– Отец, ты, наверное, прав, но… Ты учишь меня, что король должен прислушиваться к тому, что говорят во дворце и на улицах, и я прислушиваюсь. А над нами смеются, отец. Люди говорят, что варварка научит Хильдебранда переворачиваться в волка и вечерами выть на луну, это-де единственное, что она умеет.

– Вот как? И кто же говорит такое?

– Я, право, не помню… многие…

– А мне сдается, что ты отлично помнишь. Ну, кто сказал эти слова? Это может оказаться важнее, чем ты думаешь.

– Я, кажется, припоминаю, – неохотно произнес Рагнахар. – Наверное, это был Лиллий.

– Лиллий, посол Сюдмарка?

– Да, он. Но, право, это была лишь дружеская шутка за кубком вина, не больше.

– Да, он шутник, этот Лиллий. Он тебе нравится?

– Отец! Я надеюсь, ты не подумал…

– О чем это ты? – изумленно спросил Стакад. – Я вижу, что этот человек, будучи уже средних лет, много времени проводит с вами, молодежью, что ты даришь его своим доверием и он оказывает доверие тебе. Я вижу, что этот человек учен, красноречив, храбр, хорошо владеет мечом. Я думаю, что он выбрал тебя своим другом, а ты пытаешься научиться у него уму-разуму, ведь глупца не отправят в качестве посла в другую страну. Если бы он был твоих лет, вы могли бы стать побратимами, но, коль скоро он старше, он может быть твоим учителем. Что еще, скажи на милость, я могу подумать?

– Ничего, – быстро отвечает Рагнахар. – Просто Лиллий рассказывал, что на Южных островах некоторые мужчины… они… Они иногда… Но поверь мне, он сам говорил об этом с отвращением, он полагает, что такие существа не достойны зваться мужчинами, должны быть прокляты людьми и изгнаны из любого города, чьи правители желают сохранить здоровые и богобоязненные нравы в своем народе.

На этом пылкая речь Рагнахара была прервана: Стакад громко расхохотался.

– Ах вот ты о чем! Что за ерунда! Разумеется, на далеких островах могут быть в ходу самые разные обычаи. Наверное, жаркий климат, отсутствие одежды и ароматы южных цветов так разжигают похоть, что мужчина просто не смотрит, кто перед ним: женщина, животное или другой мужчина. Я не склонен их ни осуждать, ни оправдывать: раз таков их обычай, значит, это представляется им правильным и законным. Но при чем тут дружба между двумя равными или уважение ученика к учителю? Ведь даже если мы и считаем правильным и достойным любить женщин, то далеко не с каждой женщиной совокупляемся, оставшись наедине. Пожалуй, я слишком поспешно призвал тебя почаще посещать библиотеку – лишние знания чрезмерно распаляют твое юношеское воображение. Но оставим эти глупости: я так и не получил ответа на свой вопрос. Тебе нравится Лиллий?

– Конечно, отец. Ты сам признаешь, что он умен, образован и храбр. К этому я могу добавить, что он еще и удивительно добрый, щедрый и сердечный человек. Он всегда мягок, весел и приветлив и при этом муж по-настоящему доблестный, честный, жесточайший враг всякой несправедливости. Ты бы слышал рассказы о доблести его предков – патрициев Сюдмарка! И при этом он вовсе не чванлив: только вчера, перед обедом, пока повара накрывали на стол, мы, развлекаясь, бегали вокруг стола и кидались салфетками, и он веселился с нами как мальчишка. Кстати, салфетками нас научил пользоваться именно он, и ты, помнится, был очень рад этому.

– Да, припоминаю. Так он действительно весельчак, этот Лиллий. И какие же его шутки тебе запомнились?

– Ты так спрашиваешь, что… Лучше я передам тебе его серьезные слова, которые меня глубоко взволновали.

– Да, очень интересно.

– Он говорил, что человека можно узнать, если рассмотреть, чему он поклоняется и как он это делает. Он говорил, что мы поклоняемся великому множеству богов и оттого наш ум разбросан, обуреваем противоречивыми желаниями и не способен постичь единую истину. Он говорит, что мы совершаем многие обряды тайно, среди ночи, будто стыдимся чего-то, и это также говорит о том, что мы сами не доверяем избранным нами богам.

– А то, что твой отец молится нашей родовой богине в одиночестве и в укромном месте, говорит о том, что он стыдится своей покровительницы?

– Ну что ты! Ничего подобного Лиллий, разумеется, не говорил.

– Но все присутствующие, обладающие хоть крупицей разума, смогли сделать соответствующие выводы?

– Отец!

– Не торопись, сын. Я еще не сказал ни одного слова в упрек Лиллию. Он вправе иметь какое угодно мнение относительно нашей религии. Я приглашал его сюда не для того, чтобы он пел хвалу нашим богам. Я вообще не склонен осуждать людей за мнения, если они не ведут к дурным и зловредным поступкам. Но скажи-ка мне лучше, что думает Лиллий о наших волшебниках, поклоняющихся Солнцу?

– Он говорит, что вера в единое Солнце лучше веры во множество соперничающих богов, хотя и недостаточно совершенна. Он говорит, что обряды поклонения Солнцу очень красивы, совершаются при свете дня и с достаточной торжественностью, а потому оказывают хорошее влияние на простой народ, склоняя его к добру и честности. Но при этом он добавляет, что Солнце не разумно, а божество должно обладать всеми мыслимыми достоинствами. Поэтому совершенный бог должен быть подобен совершенному человеку.

– Ясно. А теперь скажи-ка, Лиллий в последнее время не совершал дорогих покупок?

– При чем тут…

– Отвечай на вопрос!

– Ну да, он недавно купил боевого коня и дорогой плащ. Сказал, что в Сюдмарке скончался его друг и завещал ему часть своего состояния. Коня он подарил мне…

– Прекрасно. Так вот, чтобы мысль о горе Лиллия не омрачала тебе радость от такого роскошного подарка, спешу сообщить тебе, что никакой друг у Лиллия не умирал и никаких денег никто ему не завещал.

– Но… откуда ты знаешь?

– Из его собственной переписки.

– Но… ты… неужели ты…

– Не я лично, но, разумеется, все письма Лиллия – и официальные, и личные – просматриваются и копируются в нашей канцелярии.

– Но это же бесчестно!

– Ничуть! Кстати, Лиллию это прекрасно известно, можешь у него спросить. В политике мало-мальское доверие возможно лишь при полной открытости. Нашим послам в Сюдмарке я приказал нанять местных писцов, чтобы упростить процедуру. Если нам потребуется обменяться действительно секретными сведениями, мы найдем способ.

– Ну… не знаю… но зачем тогда эта ложь о наследстве?

– Тут я с уверенностью говорить не могу, но полагаю, что Лиллий получил деньги от Солнечных Магов за то, что будет всячески хвалить их веру перед тобой. Видишь ли, в свое время Верховный Маг помог нам убрать с трона последнего Хардинга, и боюсь, теперь он считает меня неблагодарным. В награду он потребовал, чтобы я разрушил Пантеон и велел людям поклоняться одному лишь Солнцу. А я не считаю себя вправе указывать людям, как и кому им поклоняться, если при этом они остаются хорошими подданными и исправно платят налоги. Я объявил вне закона любое волшебство, кроме солнечного, и всех волшебников, кроме Солнечных Магов, и думал, что старик уймется. Но, видно, нет. Теперь он решил добиться своего, используя тебя.

– Но неужели Лиллий…

– Не спеши его осуждать. Во-первых, он, по-видимому, искренне привержен своей религии и искренне верит в то, что поклонение Солнцу ближе к его истинной вере, чем наше «мерзкое многобожие».

– А во-вторых?

– А во-вторых, он умный человек и истинный патриот, а потому всеми возможными путями пытается отвести беду от своей родины.

– Беду?

– Бедный мой мальчик! Разговоры о доблести, богах и развратных островитянах так затмили твой разум, что ты не видишь простейших вещей. Скажи мне, ты знаешь, почему нам удалось одолеть Хардингов?

– Нам помогли Солнечные Маги…

– Я не об этом! Почему род Хардингов измельчал настолько, что мы без большого труда скинули с трона последнего длинноволосого мальчишку-оборотня? Почему никто из его родичей не воззвал к армии и не повел ее против нас? Почему народ приветствовал нас как освободителей? Ведь Хардинги вовсе не были тиранами и захватчиками. Наоборот, они были добрыми, справедливыми и миролюбивыми королями. Из года в год, в Колдовскую Ночь обернувшись волками, они удерживали на землях Королевства Звездного Оленя и тем самым сохраняли землю от неурожаев и прочих бед. Мы, кстати, на это совершенно неспособны.

– Отец! Как ты можешь так говорить о Хардингах?!

– Могу, потому что это правда. И все же сейчас на троне сидишь ты, а не мальчишка Хардинг. Почему?

Ошарашенный Рагнахар присел на скамейку, устремил взгляд на Лесную Деву, будто моля ее о подсказке. Но Лесная Дева осталась безмолвной, и несколько мгновений спустя Рагнахар со вздохом спросил:

– Почему, отец?

– Виной тому мир и процветание, – с улыбкой ответил Стакад.

– Как? Но, отец, что ты говоришь? Разве возможно…

– Все просто, сын, – так же ласково продолжал Стакад, только улыбка его стала грустной. – Прежде, когда Хардинги были воинственными королями, они возвращались из походов с добычей и могли щедро одаривать своих вассалов, привязывая их к себе. Но позже, когда они укрепили границы своего государства и позволили людям наслаждаться миром, им пришлось продавать собранные земли и драгоценности, чтобы продолжать прикармливать собственных графов и баронов. А те, как водится, с каждым годом становились все наглее: выпрашивали себе иммунитеты от налогов и сборов, начинали самостийный сбор налогов в свою пользу, чеканили собственную монету, собирали собственные армии и нападали на соседей. Так Хардинги постепенно растеряли богатства и сторонников, и свалить их не составило труда. Но в наследство нам они оставили пустую казну, крохотную армию и отвыкшую от покорности страну. Чтобы не повторить их ошибку и удержать корону, мы должны вести победоносные войны.

– Но зачем тогда ты миришься с дивами?

– Затем, что, как ты сам справедливо заметил, с них нечего взять, кроме колесниц и боевых топоров. Они не обогатят нас как враги, зато как союзники могут быть очень полезны. По крайней мере, Армед, брат твоей будущей невестки, берется обеспечить мир и безопасность на наших горных границах. А значит, развязать нам руки для войны с иным противником.

– С Сюдмарком! – воскликнул Рагнахар, пораженный собственной мыслью.

– Конечно. И Лиллий, как умный человек, прекрасно это понимает и любой ценой пытается оттянуть начало войны. Но ему это не удастся. Боги, которых он так презирает, не на его стороне. Так что не жалей о пропущенной охоте, скоро тебе предстоит забава получше. Если, конечно, ты предпочтешь слушаться своих старых богов, а не совершенного бога Лиллия.

– Я буду послушен вам, отец. Все, что есть у меня сейчас, я имею лишь благодаря вам. Вы дали мне жизнь, вы добыли для меня власть, вы наделили меня богатством, чтобы я мог одаривать своих друзей.

– Рад это слышать. Итак, ты останешься во дворце и проследишь за приготовлениями к свадьбе. При этом постарайся выказать как можно больше уважения невесте Хильдебранда и его родне. Но имей в виду, я ни в коем случае не хочу, чтобы ты разорвал дружбу с Лиллием. Дружить с врагами очень и очень полезно. Ведь вчерашний враг завтра может стать союзником. Просто постарайся подружиться также и с чужанами. Увидишь, они тоже славные люди, могут порассказать много интересного и, я уверен, без труда научатся бросаться салфетками.

– Отец! Простите, если я…

– Ерунда, ты сегодня не сказал ничего такого, что не соответствовало бы твоему возрасту и нраву. Мудрость приличествует зрелому мужчине, но ей неоткуда взяться у юноши. Не стыдись своих ошибок, лучше учись у них. А теперь иди, и тебе, и мне надо отдохнуть.

– Отец, простите, но я хотел еще спросить…

– Спрашивай.

– Правда ли… правда ли, что чужане – тоже волки-оборони, как и Хардинги?

Стакад снова расхохотался:

– Нет. Это неправда. Во-первых, чужане оборачиваются не волками, а степными собаками. Оттого многие считают, что они прежде обитали в степях и были вытеснены в горы лишь войсками Харда Юного. Об этом, кстати, говорят и чужанские колесницы – вооружение, вовсе не подобающее для гор, но как нельзя более уместное в степях. А во-вторых, чужане не позволяют своим оборотням править. Говорят, их содержат в специальных поселениях под надзором военных отрядов и выращивают скорее как животных, нежели как людей. И еще, их будто бы поят свежей кровью и кормят сырым мясом, чтобы им легче было оборачиваться в зверей. Но, возможно, это только слухи. Чужане не любят распространяться о своих оборотнях. Но если ты сумеешь подружиться с их молодежью, ты выведаешь эту тайну. Ведь молодые очень часто готовы предать самые священные установления, лишь бы насолить старшим. Подумай над этим. А теперь иди, мне тоже надо о многом подумать.

– Прощайте, отец.

– До свидания, сын.

И юный Рагнахар, утомленный этим разговором так, будто весь день провел в седле без воды и пищи, стал подниматься по крутой винтовой лестнице на башню, оставив своего отца в тайном саду наедине с Лесной Девой.

Часть вторая. Месяц пахоты. Дождевой камень

Мне серый волк приснился,

Он в темном лесу лежал.

Мое обнаженное сердце

Он в пасти своей держал.

Скандинавская баллада

Глава 9

Девушка стояла у окна, мурлыкая себе под нос невесть откуда взявшееся: «Вы куда, облака, плывете? Почему вы меня зовете?»

– Эгери! Эгери, ленивая девчонка, где ты?! Иди сюда, разотри мне ноги! Болят так, что мочи уж нет!

Эгери вздрогнула. Не поспоришь, она и впрямь виновата. Замечталась. Загляделась на первые кучевые облака, что, лениво потягиваясь, проплывали в весеннем небе. На родине сейчас, верно, облака серые и дождь дождит, а здесь почти что лето: жара, пыль, между плитами мостовой пробиваются молодые травинки. Босые мальчишки в длинных, кое-как подпоясанных рубашонках играют в камешки прямо под ногами у прохожих. Тощие, чумазые, но веселые, и здоровые, и бойкие, как воробьи, – так и зыркают глазами, не зазевался ли кто, нет ли поблизости чего такого, что плохо лежит. Из садов богачей несет запахом цветов: уже достаточно тепло, чтобы открывать оранжереи. То-то, небось, у садовников-рабов прибавилось дел: с утра до вечера копают грядки и клумбы, чистят пруды да сажают плющ вокруг беседок.

– Эгери! Ну где ты там? Правда ведь больно. И кальмары вот-вот сгорят.

– Иду, иду, сестренка, извини.

Эгери тряхнула головой и, решительно отвернувшись от окна, пошла вглубь комнаты, где на деревянной кровати в коконе из множества подушек, одеял и покрывал лежала Элиана. Здесь было темно, душно, несмотря на открытое окно, пахло дымом – на маленькой жаровне рядом с кроватью жарились два кальмара – и мочой: Элиана на последних месяцах беременности, и стоило ей погромче рассмеяться, чихнуть или кашлянуть, как она тут же мочила одежду. Эта невесть откуда взявшаяся напасть донельзя злила Элиану и делала почти невыносимой жизнь Эгери – ей что ни день приходилось перестирывать кучи белья. Элиана и рада бы помочь, да ей сейчас просто не нагнуться над лоханью. А ходить в грязной и вонючей одежде она не могла – если что и осталось в ней от прежней Элианы, так это страсть к нарядам и украшениям. Даже сейчас в ушах у нее покачивались бронзовые серьги с солнечными дисками, а на шее сверкало ожерелье с витыми спиральками. А вот кольца давно пришлось снять: пальцы распухли и из изящных «стебельков с розами ногтей», как писали некогда поэты, превратились в бесформенные сосиски. И с ногами не лучше: «два ослепительно белых голубя, мелькающие в разрезах платья» теперь опухли, покраснели и покрылись узловатыми венами. Эгери деревянными щипчиками перевернула кальмаров и, сев у ног сестры, стала растирать ей лодыжки. Элиана, обрадовавшись, что на нее наконец обратили внимание, тут же начала рассказывать, какое платье она себе закажет, едва оправится от родин. Эгери быстро поняла, что тут от нее не ждут советов, и можно отдаться своим мыслям.

Да, невеселой выдалась эта весна. Постоянное недомогание быстро сделало Элиану капризной и раздражительной. Прежде с легкостью побеждавшая в любом споре на знание поэзии, Элиана частенько не могла теперь припомнить, где живет ее портниха или сколько она осталась должна зеленщику. Это ее донельзя сердило, ей казалось, что все вокруг к ней придираются, не желают войти в ее положение, и все свои обиды она вымещала на младшей сестре. Эгери, хоть и уговаривала себя каждое утро быть терпеливой, все же во второй половине дня начинала огрызаться, а к вечеру обычно разражалась ссора из-за какого-то пустяка; обе сестры ругались в пух и прах, потом плакали, мирились и засыпали совершенно опустошенными, терзаясь обидой и стыдом. Один только Исий, муж Элианы, оставался, как прежде, спокоен и весел. Правда, и он предпочитал проводить время не дома, а в казарме со своими солдатами. Впрочем, там он не буйствовал и денег не тратил; наоборот, приходя домой был неизменно трезв, а все жалование отдавал Эгери – для нее и Элианы. Эгери подозревала, что в глубине души он просто боится за жену и, не желая этого показывать, предпочитает держаться от нее подальше. «Так уж боги определили: нам – мучаться, а мужикам – бояться», – говорила когда-то Эгери ее нянька.

В одном Исий был совершенно незаменим. Если младенец в животе Элианы совсем уж расходился и начинал пинаться так, что бедняжка только охала, Исий клал руку на огромный живот жены и командовал громким голосом: «А ну смирно, будущий солдат! Спи, отдыхай перед походами!» И ребенок мгновенно засыпал.

Да, вот еще одно, по-видимому, абсолютно счастливое существо. Ребенок Элианы, судя по всему, оставался совершенно доволен жизнью, неизменно бодр и деятелен и, несмотря на свои немалые размеры, умудрялся бойко вертеться в материнском животе, и, пока дома не было Исия, почти непрерывно пинал маму в самых неожиданных местах. Эгери не сомневалась, что лет через пять-шесть он превратится в такого же лихого весельчака и здоровяка, как те мальчишки, что играют сейчас на улице. Она, Эгери, еще набегается за ним, умоляя иди домой пообедать.

Шесть лет! Эгери прошиб холодный пот. Внезапно она поняла, отчего ей так тошно, какую мысль она упорно гонит от себя последние полгода, а то и год. Для них для всех: для Исия, для Элианы, для младенца – все просто и ясно. Пройдет еще несколько дней, Элиана наконец разродится, вновь обретет свою красоту и возможность наряжаться, младенец получит свободу, Исий – долгожданного наследника (никто не сомневался, что это мальчишка, – девочка не стала бы так буянить). И следующие десять, а то и двадцать лет все будет идти своим чередом: Элиана будет рожать и растить, Исий нести службу, дети – подрастать и крепнуть. А что будет с ней, с Эгери? Она не со мневалась: скажи она Исию хоть слово, он тут же подберет ей среди своих людей доброго мужа и даже выделит приданое. Но как быть с памятью о том, что она из рода Хардингов, что на троне, испокон веку принадлежавшем их семье, сейчас сидит узурпатор и ведет Королевство к гибели?

– Эгери, сбегай до угла, купи лакричных конфет, с утра во рту горчит, – попросила Элиана.

– Ладно, сестрица, только не забудь кальмаров снять с огня, они скоро уже готовы будут, – ответила Эгери, накидывая на плечи платок.

– Сниму, не беспокойся, я еще не совсем ума лишилась! – надула губы Элиана.

– Я только хотела напомнить…

– Да я уж вижу, как тебе нравится хозяйку из себя разыгрывать! Думаешь, пока я в тягости да с малышом вожусь, так ты весь дом к рукам приберешь?

– Было бы что прибирать, – презрительно бросила через плечо Эгери, выходя на лестницу.

– Какой ни есть, а у тебя и такого нет. Нашей милостью только и живешь! – понеслось ей вслед.

* * *

У Эгери защипало в носу, но она тут же взяла себя в руки. Лестница была слишком крутой, темной, ветхой и грязной; вздумай кто здесь плакать, а не смотреть под ноги – вмиг бы кубарем покатился вниз. Комната Исия и Элианы (точнее, комната Исия, если уж говорить начистоту, у Элианы здесь тоже нет никаких прав) находилась на третьем этаже четырехэтажного «острова» – так называли здесь дома на много семей. Дом – тоже ветхий, темный и грязный, и из любого угла без труда можно расслышать, как ссорятся соседи наверху, и унюхать, что готовят у соседей снизу. Перекрытия стремительно гнили и часто обрушивались, а то и весь дом заваливался на бок, складываясь, словно веер. Эгери прежде не представляла себе, что люди могут так жить, сидя буквально на головах друг у друга. Им с Элианой еще повезло, что Исию исправно платят жалование, семьи победней, сняв комнату, тут же, чтобы окупить расходы, сдавали ее углы совсем уж пропащим беднякам – то-то веселая жизнь была в таких домах! Воду приходилось носить из конского водопоя за три квартала и выстаивать при этом длинную очередь. Но здесь принцессам тоже посчастливилось: Исий служил в городской страже и что ни день отряжал одного или двух своих людей для того, чтобы они наполнили водой огромную бочку, занимавшую целый угол в комнате (Эгери уже научилась понимать, насколько они могут быть дороги, эти углы). Так что женщины могли не только стирать и мыть посуду, но даже иногда принимать ванну, точнее, мыться в лохани. Гораздо хуже – огонь. Готовить приходилось на жаровнях или раскладывая костерок во дворе дома, но при малейшей неосторожности сам дом мог загореться, как свеча. Такое случалось нередко, при этом огонь легко перекидывался с острова на остров, выгорали целые кварталы. С тех пор это стало ее кошмаром: уходя из дома, она каждый раз думала, что, если Элиана или кто-нибудь из соседей по неосторожности перевернул жаровню, возвращаться придется на пепелище… Она уже такое видала: Исий как раз и командовал пожарными (здесь их называли «бодрствующими») в своем районе и, когда ухаживал за Элианой, пару раз приглашал ее и Эгери полюбоваться на их работу – бесплатные развлечения в Лусе ценились очень дорого. Полюбоваться и в самом деле было на что. Рядовые «бодрствующие» выстраивались цепью от колодца или иного водоема, указанного «водяным» – специальным человеком из отряда, досконально знающим все источники воды в городе. Тем временем механики разворачивали свои помпы, гасильщики, взбираясь по лестницам с риском для жизни, набрасывали на огонь смоченные в уксусе войлочные и суконные полотнища, крючники и серпники сваливали на землю горящие бревна, спасатели и врачи расстилали на мостовой толстые матрасы, чтобы люди не переломали ног, выпрыгивая с горящих этажей, а стрелки стояли наготове с камнеметательными машинами, чтобы разрушить соседние дома, если на них перекинется огонь. Словом, зрелище впечатляющее, и Эгери твердо усвоила: случись что, люди еще, возможно, спасутся, но дом и вещи – никогда. А бездомному и нищему в Лусе надеяться не на что.

Правда пока что, вернувшись домой, Эгери неизменно заставала всех домочадцев живыми и здоровыми и успокаивалась – до следующей отлучки или до ближайшей грозовой ночи. В квартале говорили, что часто дома поджигают сами домовладельцы – чтобы отстроить новый и повысить плату. Еще говорили, что они специально приказывают использовать при постройке плохой цемент, чтобы постройки поскорее разрушались. И перекрытия в самом деле часто обрушивались, но тут же на их месте вырастали новые: в город постоянно приезжали новые люди и жилья всегда не хватало. Эгери никак не могла взять в толк, отчего так. Неужели люди, которые могли бы своими руками прокормиться на земле, по доброй воле выбирали городскую нищету и все сопряженные с ней неудобства и опасности?

Конечно, в замке, где росла Эгери, тоже был не один этаж и людей собиралось немало. Но там у каждого было свое дело – на кухне ли, на конюшне ли, в кузне или в саду. Никто не шатался праздно и не путался под ногами у других. Здесь же все хоть и суетились, будто муравьи, а каждый тащил хвоинку в свою сторону. Да и кроме того, на родине стоило выехать за ворота, и перед тобой открывались широкие, прорезанные дорогами поля, перелески, рощицы, а там и сам Великий Лес – сколько хочешь простора, сколько хочешь свободы. Здесь же за одним островом вставал другой, дома жались друг к другу, цеплялись за каждый участок земли, немилосердно тесня узкие и кривые улицы, и все это скопище грязных и вонючих уродов заполняло низменную болотистую равнину у подножия Городского Холма. На склонах холма лепились дома побогаче. Еще выше находились «общественные здания, общественные площади и храмы» – Эгери никак не могла взять в толк, что это такое. Далее на холмистой равнине располагались сады и виллы аристократов – здесь, наверно, дышалось вольготнее, но все же, по мнению Эгери, даже аристократы почему-то селились слишком скученно, будто боялись чего-то и старались держаться поближе друг к другу. И все это вместе был город Лус – столица Сюдмарка.

Глава 10

Улица – крошечная, всего сотня-другая шагов в длину, узкая и безымянная, тем не менее кипела жизнью. Шагали погонщики с осликами, нагруженными вязанками хвороста. Прямо на мостовых в тени балконов цирюльники брили своих клиентов. Проходили уличные торговцы, заунывно и протяжно выкрикивая: «Свежая ры-ы-ыба!», «Зеленый сооус!», «Любовный напи-иток!». Эгери купила дюжину лакричных конфет у старухи на углу, решительно (и в который раз) отказалась от любовного напитка, зато взяла зеленого соуса – вместе с хлебом (она здорово научилась печь хлеб на жаровне) и кальмарами получится отличный ужин.

Она уже хотела возвращаться, но тут в соседнем переулке вдруг услышала тонкий голосок:

– Дом на углу безымянного переулка и Крытого Переулка Хлебопекарей, принадлежавший прежде Артису?! Где мне найти дом на углу безымянного переулка и Крытого Переулка Хлебопекарей, принадлежащий прежде Артису?!

Ничего особо любопытного в этом не было, скорее всего, к кому-то приехал из деревни очередной родственник, и все же Эгери решила помочь бедняге. Вновь вернувшись на угол, где сходились оба переулка, она крикнула:

– Кому тут нужен дом на углу безымянного переулка и Крытого Переулка Хлебопекарей, принадлежащий прежде Артису?

– Мне! Мне! – сквозь толпу навстречу Эгери проталкивался мальчишка лет десяти.

Он был одет хоть и бедно, но опрятно, а на пояс привесил большой деревянный меч, который немилосердно бил его по ногам. Тем не менее мальчишка улыбался во весь рот.

– А, так ты оттуда? – спросил он, подходя к Эгери. – У меня тут письмо. Может, передашь?

– Письмо? А для кого?

– Подожди, вот тут написано «Дом на уг-лу бе-зы-мянно-го пе-ре-ул-ка и Крытого Пе-ре-ул-ка Хле-бо-пе-ка-рей, при-над-ле-жа-щий пре-жде Ар-ти-су. Пе-ре-дать гос-по-жам Э-ли-а-не и Э-ге-ри».

– Давай сюда!

Эгери выхватила свиток, – слава богу, не восковая табличка, а то давно бы сплавилась и потекла от жары, – размотала и попыталась прочесть прямо здесь, на мостовой.

Разумеется, тут же в переулок вперлись чьи-то носилки аж с шестью рабами вокруг – наверняка какая-нибудь знатная дама ехала к гадалке; один из рабов грубо оттолкнул Эгери, а мальчишка, дернув принцессу за рукав, потащил ее в сторону. Тут Эгери и сама немного пришла в себя и повела своего спасителя во дворик внутри одного из островов, где росло несколько деревьев и даже стоял небольшой фонтан – собственность обитателей дорогой квартиры на первом этаже. По счастью, хозяев не было дома, рабом-охранником или цепным псом они так и не удосужились обзавестись, а потому Эгери смогла наконец без помех разобраться с таинственным письмом.

Прочесть его оказалось не так-то просто: у отправителя был скверный почерк и ошибок он налепил изрядно, буквы частью расплылись, частью стерлись, де еще и Эгери все еще не слишком сильна в грамоте. С полгода назад Исий отправил к грамматику своего племянника и, как здесь заведено, предложил и Эгери походить за компанию. Та ухватилась за эту возможность; она прекрасно понимала, что в чужом городе без языка и грамоты не проживешь – хоть тому же мяснику или зеленщику расписку написать, а после самой же ее прочесть. Одна беда: племянничек попался нерадивый и скоро забросил учебу, жалуясь, что наставник слишком щедр на тычки и затрещины. Вместе с ним пришлось уйти и Эгери, но буквы она мало-мальски научилась разбирать и вот теперь по складам читала письмо:

«Бле-ста-тель-ны-е гас-па-жи Э-ли-а-на и Э-ге-ри!

Пи-шу я вам ат-та-го, что у-слы-шал ста-ра-ной будта вы ха-те-ли да-зна-ца о суть-бе ва-ши-го бра-та, а на-ши-го ве-те-ре-на-ра па и-ми-ни Ла-рис…»

– Боги, дайте терпения, кто хоть это пишет-то?! – воскликнула Эгери, тщетно ища обычную для здешних писем строку: такой-то приветствует такого-то.

– Это Иний, мой брат, – тут же услужливо пояснил мальчишка. – Он матери нашей письма присылает, а в это вот, последнее еще, и ваше вложено.

И добавил, желая, по-видимому, объяснить все:

– Он в Аргилее служит, под Архессом. Я и номер его части знаю, и имена командиров, только это никому говорить нельзя.

Эгери закрыла глаза. Ей стало страшно, не хотелось дочитывать письмо. Слова мальчишки и в самом деле объясняли все. Сама Эгери, как и большинство жителей Луса, никогда не бывала в Аргилее, но слышала о ней едва ли не каждый день, и слухи эти были недобрые.

* * *

Аргилея – горная провинция на северо-востоке – недавнее приобретение Сюдмарка. Причем приобретение не слишком удачное. Алций, сосед Исия, поэт-неудачник, называл Аргилею «кровавой раной на теле Отчизны».

Аргилами, «дикими зверями», здесь звали хорошо знакомых Эгери дивов. Соответственно, Аргилея была землей, постоянно подвергавшейся набегам свирепых жителей гор. Люди Сюдмарка (себя они называли Сарес Лус – «люди чести»), начав войну, прежде всего вытеснили из Аргилеи селиев – местное племя скотоводов, издавна платившее дивам дань. Селиев согнали на западные болотистые равнины, где те жестоко страдали от голода, а земли Аргилеи раздали в оккупацию, то есть сдали в аренду гражданам Сюдмарка и поставили по всей Аргилее свои гарнизоны.

Дивы, явившись за новой данью, неожиданно наткнулись на настоящий отпор. Они отступили, собрали новые войска и объявили пришельцам из Луса «ночную войну», которая то тлела, то вспыхивала с новой силой вот уже два десятка лет.

Собравшись с духом, Эгери снова взялась за письмо.

«Я ни-зна-ю что са-аб-чит вам ка-ман-да-ва-ни-е, но ат си-бя ха-чу ска-зат что ваш брат ад-наж-ды но-чью ис-чес ис ла-ги-ря ка-ман-дир га-ва-рит что он пра-и-вил ни-ас-та-рож-наст и его па-хи-ти-ли ар-ге-лы но я так ни ду-ма-ю па-та-му-что ани ни тре-ба-ва-ли вы-ку-па и ни пад-бра-сы-ва-ли нам его га-ла-вы как эта у них во-дит-ся а ище он взял с са-бой а-ру-жи-е но ас-та-вил на-шу а-деж-ду в ти-ле-ге я ви-дил что он раз-га-ва-ри-вал на ба-за-ри с ад-ним ар-ге-лом на-вер-на ани а чем-та да-га-ва-ри-лись но я ни-ка-му ни ска-зал и я ни-ха-чу его а-суж-дать па-сколь-ку он ни был чи-ла-ве-кам из Лу-са а здесь пра-вда ти-жа-ло а пос-ли та-го что слу-чи-лась в у-ще-ли-и и па-том здесь во-все ти-мно ста-ло из-ве-ни-те если что ни так на-пи-сал но ваш брат все рав-но был ха-ро-шим чи-ла-ве-кам он вы-ли-чил мне палиц на на-ге а то бы я пра-пал ес-ли вам что на-да ска-жи-ти толь-ка и-ни-ю я ви-лел е-му вам па-ма-гать».

Строчки дрожали и расплывались перед глазами, Эгер уронила письмо и закрыла лицо руками, не зная, как привыкнуть к новой безмерной утрате.

* * *

Ларис, братик!

На самом деле они не были родными братьями и сестрами – никто из них. Так, дальняя родня, седьмая вода на киселе. И все же они были одной семьей, одним родом, рукой с четырьмя пальцами (пятый, главный, отсекли в Галсвинте). И вот теперь еще два пальца отвалились: Эгиль, старший из всей четверки, быстро понял, что со здешними властями каши не сваришь, и пошел в подручные к какому-то купцу с Южных островов. С тех пор он почти не сходил с корабля: не хотел лишний раз наведываться в Лус. В первое время он регулярно посылал Эгери с Элианой часть своего жалования, но после замужества Элианы прекратил помогать сестрам, рассудив, видно, что теперь они принадлежат другой семье и больше не нуждаются в его братской опеке. А вот Ларис продолжал слать и деньги и подарки. Он неплохо вырезал разные безделушки из дерева, и у Эгери бережно хранились кораблики, всадники, пехотинцы, дивы с боевыми топорами, чайки и дельфины его работы. Больше их не будет. Да и эти нужно спрятать: слишком больно будет на них смотреть. И еще надо будет как-то рассказать Элиане. Не сейчас, конечно, лучше потом, когда малыш уже родится и ей будет ни до чего, она даже внимания не обратит.

Ларис, Ларис! Он был на голову ниже Эгиля и уже в плечах, но когда они подходили к Лусу и Эгери на очередном повороте дороги села на землю и заплакала от усталости, именно Ларис, сам до предела вымотанный, поднял ее на спину – увесистую длинноногую девицу тринадцати лет от роду – и нес до самого города да еще уговаривал потерпеть немного, скоро уже все будет хорошо.

И потом, во время их бесконечных мытарств по здешним «лучшим людям», от одного порога к другому, когда Эгиль бесился от злости, Ларис только смеялся да изображал жителей Луса и последних Хардингов в таком комичном виде, что Элиана и Эгери тоже начинали хохотать, утирая слезы. Он, опять же в отличие от Эгиля, да и от них с Элианой, считал, что здесь им никто ничем не обязан: кормят, не гонят – и на том спасибо. В конце концов, Сюдмарк никогда не заключал никаких союзов с Королевством.

А еще у Лариса в Королевстве остались молодая жена и маленький сын: он не взял их с собой в столицу на праздник коронации, потому что у малыша резались зубы. И с тех пор Ларис не видел их ни разу, не ведал, где они и что с ними.

Поэтому Эгери не хотелось верить, что он погиб. Хотелось, чтобы он сбежал, сговорившись с дивами, чтобы тайком вернулся назад, в Королевство, и разыскал своих. Ларис умел ладить с людьми, к какому бы роду они ни принадлежали. Может быть, он и на войну пошел лишь для того, чтобы оказаться поближе к горам, а оттуда найти путь на родину.

Если так, то Эгери его благословляла. Однако мысль о том, что придется проститься еще и с Ларисом, казалась невыносимой. Конечно, она вот уже полгода его не видела и тревожилась о нем непрестанно, но все же у нее было ощущение, что Ларис где-то там, за ее спиной, что он заботится не только о них с сестрой (в этом, правда, они почти не нуждались), но и об их общем деле: о триумфальном возвращении в Королевство, о расправе с узурпаторами, о том, что год назад казалось им делом нескольких декад, а теперь превратилось в недосягаемую мечту. И самым страшным было сейчас сознание того, что теперь все зависит от нее. Больше некому позаботится о несчастном Королевстве. Эгиль предпочел свободу и достаток. Элиана занялась устройством своей женской судьбы. Ларис (Эгери почти не сомневалась в этом) сбежал, чтобы найти свою семью. Оставалась только она: безмужняя, бездетная, никому толком не нужная. Она одна против всего Луса, против Кельдингов и – может быть! – против собственного народа, который (Эгери не могла больше лгать самой себе) что-то не спешит подняться против захватчиков.

Чтобы не додумывать эту мысль до конца, Эгери стала вспоминать письма самого Лариса, так отличающиеся и по почерку, и по стилю от письма Иния, но наполненные все той же подспудной тревогой и тоской.

* * *

«Мы стоим лагерем на острове посреди обширного болота. С одной стороны это хорошо: здесь мы можем чувствовать себя в относительной безопасности. В предгорьях мы, бывало, спали, не снимая доспехов, и страдали от холода, но не решались разжечь костры. С другой стороны, здесь тучи гнуса, а вода чрезвычайно плоха. Будь моя воля, я не позволил бы пить ее лошадям, а не то что людям.

Лошадей кормим листьями и жесткой болотной травой. Для людей еды тоже мало – начали забивать вьючных животных. Я пытаюсь охотиться с луком на водоплавающих птиц, совсем как дома, некоторые мои товарищи присоединяются ко мне. Но без специально обученных собак такая охота чаще всего безуспешна…»

«…Мы опять готовимся к переходу в предгорья. Солдаты ропщут: им страшно. Ты скажешь: „Они же знали с самого начала, что рискуют жизнью!“ Да, но они готовились умереть в бою, лицом к лицу с врагом, имея равные с ним шансы на победу. Совсем иное дело – быть застреленным, а то и просто зарезанным, как овца, прямо посреди ночи, в лагере.

Плена они боятся еще больше, чем смерти. Говорят, что аргилы гадают о грядущих победах по внутренностям пленников и что аргил не посмеет свататься к девушке, пока не подарит будущему тестю правую руку воина Луса.

По слухам, головы пленников аргилы бросают в наши лагеря через стены, и, надо думать, это производит впечатление. Не знаю, верить этому или нет, наши дивы так никогда не поступали, но солдаты свято верят слухам, и я не берусь их разубеждать. Говорят, в Сюдмарке молодые люди всеми правдами и неправдами уклоняются от военного набора, не желая ехать в Аргилею. Так ли это?..»

«…Мы почти не спим, так как не знаем, когда ждать нападения…»

«…Здесь говорят, что виной всему непомерная жестокость бывшего губернатора этой провинции.

Наш командир, человек образованный и не чуждый изящных искусств, выражается так: „Сам губернатор называл это своей страстью, его друзья – болезнью и безумием, а наши поселенцы – разбоем“.

Торговец, у которого мы покупаем корм для лошадей, говорит, что хуже всего приходилось дивам, которые шли под руку Сюдмарка и арендовали у местных жителей часть пастбищ. К ним приходили с поборами чуть ли не каждую декаду.

Но и законным гражданам Сюдмарка приходилось несладко. Губернатор не только постоянно придумывал новые налоги и штрафы, но и не брезговал прямым вымогательством, попросту забирая в домах все, что ему нравилось, все, что было драгоценного, старинного, красивого или попросту добротного. Он похищал даже статуи богов из деревенских святилищ, если те были достаточно хорошо исполнены и богато украшены. При этом граждане Сюдмарка, пытавшиеся подать апелляцию в Лус, ничего не достигали, так как в судах зачастую заседают родичи и свойственники губернаторов, либо люди, сами недавно со славой ушедшие с подобных постов, либо те, кто надеется получить такие посты в самом ближайшем будущем.

Что же до дивов – тех немногих, что пытаются жить трудами своих рук, – то их судил сам губернатор, их пытали и казнили. То же случалось с гражданами Сюдмарка, если те не были достаточно богаты, чтобы откупиться. Их объявляли врагами и истязали как рабов, в то время как преступнейшие люди за деньги были освобождены от судебной ответственности, и прочая…

Так говорят буквально все и каждый. Судите сами, может ли вся провинция врать? Да и мне самому не трудно в это поверить: ведь человек временный, не связанный с землей кровью и плотью предков, не чающий в конце жизни лечь в ту же землю и оставить ее своим детям, не имеет причины заботиться о ней, а также о своем добром имени. И притом имеет все причины заботиться о своем кармане. Теперь эта земля измучена и истерзана жадностью одних и ненавистью других, а мы воюем за то, чтобы новый временщик мог без страха мучить и терзать ее дальше.

Порой я с радостью думаю о том, что наши шансы на победу так невелики: не хотелось бы способствовать осуществлению столь бесчестного дела…»

* * *

Ларис, Ларис, а как же наша земля?! Кельдинги – они ведь такие же временщики! Они ездят по нашей земле верхом, топчут ее сапогами и никогда не касались ее чуткими подушечками волчьих лап. Ведь у нашей земли нет никого, кроме нас!

Глава 11

Эгери слышала, что жители Сюдмарка и даже иностранцы называют Лус «роскошным» и «блистательным», «обладающим особым обаянием». Что ж, в роскоши богатым кварталам отказать действительно нельзя. Но вот никакого «блеска» и «обаяния» Эгери в упор не видела. И дело вовсе не в нищете островов – не пристало бедным изгнанникам кривить губы и привередничать. Дело совсем в другом.

Они приехали сюда вчетвером – четверо уцелевших после бойни в Пантеоне, четверо последних Хардингов: два принца и две принцессы. Три ночи и три дня они бежали к границе, почти не останавливаясь, в кровь сбивая лапы, потом уже в человеческом обличии шли по дорогам Сюдмарка как последние бродяги. Эгери хорошо помнила, как плакала от усталости и облегчения, завидев издали белые стены «общественных зданий и храмов» Луса: ей казалось, что все худшее позади, они спасены, добрались до надежной гавани и с этого момента начнется их победоносное возвращение на родину.

Мужчинам тоже казалось тогда, что все просто: надо лишь броситься в ноги здешнему князю и просить его о помощи. Денег у них с собой всего ничего – только те кошельки да драгоценности, которые они взяли с собой на церемонию. Но зато они готовы были предложить аристократам Луса в жены своих сестер: родственный союз, казалось им, повсюду ценится выше денег или драгоценностей.

На деле все оказалось гораздо сложнее. Для начала они обнаружили, что никакого князя в Сюдмарке нет, страной правит сам народ, вернее «самые достойные из граждан». Однако обратиться за помощью к этим самым достойным непросто: оказывается, в городе все за всеми внимательно следили и переговоры со знатными чужестранцами могли вызвать у граждан сильные подозрения в предательстве – тогда проштрафившихся правителей «прокатили» бы на новых выборах, а то и вовсе изгнали бы из города.

Доброхоты объяснили растерянным Хардингам, что, если бы Королевство было завоеванной Сюдмарком провинцией, тогда у жителей Королевства был бы в Лусе официальный защитник и покровитель – тот самый полководец, который в свое время покорил провинцию, или его потомок. Но коль скоро Королевство оставалось свободным, в Лусе никто не имел права покровительствовать изгнанным князьям.

Они могли бы обратиться к нынешнему всенародно избранному полководцу, но, во-первых, сам по себе полководец не мог объявить войну или заключить мир. Ему прежде всего надлежало добиться поддержки народного собрания, а затем еще убедить совет мудрейших старцев выделить из казны сумму, достаточную для успешного ведения войны. А во-вторых, таких полководцев было два, и они в преддверии перевыборов ревниво следили друг за другом. Поэтому необдуманная провокация – так здесь называли обращение к народу – с призывом к началу войны могла дорого стоить одному из них.

Как же добиться поддержки народного собрания? Хардингам охотно разъяснили: нужно одеться в траур, прийти утром на общественную площадь и со слезами на глазах умолять граждан сжалиться над ними и помочь их горю. Советовали также взять у соседей напрокат маленьких детей: вид плачущих крошек всегда умиляет. Так надо было поступать в течение нескольких дней, при этом стараться поговорить лично с большим числом граждан. Советовали также нанять специального раба, который заучил все имена обитателей Луса и будет тихо и ненавязчиво подсказывать их просителям во время бесед. Так, мол, поступают все, кто хочет быть избранным на какую-нибудь государственную должность или имеет другую нужду, удовлетворить которую может только народное собрание.

– Все, кто идет на выборы, в траур одеваются и плачут? – ехидно спрашивала Элиана.

– Нет, раба нанимают и людей уговаривают, – отвечали ей.

Можно также нанять специального человека (здесь его называли «склоняющим слух»), который будет причитать на площади и уговаривать граждан вместо самих просителей. Но его услуги нужно оплачивать, и весьма щедро, а таких денег у Хардингов нет.

* * *

Была еще одна возможность, и о ней одуревшим Хардингам охотно рассказывал их новый приятель – Алций, неудачливый поэт, живущий «под черепицей» на последнем, пятом этаже острова. Нужно найти богатого покровителя из благородного рода, и тогда тот мог бы взяться за защиту их интересов. Здесь, в Лусе, это называлось «пойти в младшие друзья», и, по словам поэта, этим способом свести концы с концами пользовалась чуть ли не половина обитателей города.

– И что, этому «старшему другу» тоже надо платить? – мрачно интересовался Эгиль.

– Да нет, что ты! – Алций замахал руками. – Он сам тебе будет платить, понемногу правда, потому что таких «младших друзей» у него пруд пруди, на всех не напасешься.

– Зачем ему это тогда?

– Просто обычай. Старый добрый обычай Сюдмарка. Сильные должны опекать слабых и заботиться о них. Ему за это большой почет будет среди своих. Ну и потом вы ему тоже уважение будете оказывать, а это всякому приятно.

– Уважение оказывать – это как? – полюбопытствовала Элиана.

– От вас, красавица, как раз ничего не потребуется, – поспешил заверить ее Алций. – Ну а мужчинам, конечно, придется потрудиться. Первым делом каждый день, еще до рассвета, надо собраться у дома «старшего друга» и, когда он выйдет, пожелать ему доброго утра. В старое доброе время, когда младших друзей было немного, «старший друг» каждому пожимал руку и в щеку целовал, ну а теперь обычай такой, что младшие старшему руку целуют и на колени становятся. И то сказать! Бывает, столько младших набежит, что к старшему уже и не протолкаться: ногу отдавят, а то и глаз подобьют. Или у старшего настроение дурное – он не велит привратнику вовсе двери открывать, а сам через черный ход шмыг по своим делам! Так прождешь все утро и пойдешь несолоно хлебавши. И наоборот, если старшему с утра нужда куда-нибудь ехать, в баню, например, – нужно впереди бежать, расчищать носилкам дорогу. Расталкивать толпу. Или если старший речь в суде произносит или стихи в компании читает, ваша работа аплодировать и кричать от восторга. Что еще? Если вам нужно куда-нибудь в другой город поехать, прежде нужно у старшего отпроситься. Но зато, почитай, каждый день будете иметь горячий обед – старший всех младших обедать у себя приглашает. А остатки можете завернуть в салфетку и отнести своим женщинам. Ну что, замолвить за вас словечко перед моим старшим? Он человек добрый, щедрый и к тому же старых правил. Не чета этим нынешним сыновьям откупщиков и ростовщиков, что зовут себя «новыми людьми» и страсть как охочи смотреть на чужое унижение. А тут даже на колени становиться не придется. Хотите?

Лицо Алция во время всей этой речи оставалось безмятежным, невозможно было понять, говорит ли он всерьез или насмехается.

Хардинги переглянулись не находя слов. Наконец Ларис сказал с улыбкой:

– Спасибо, но мы еще не… еще не настолько заражены здешним безумием.

И сейчас, год спустя, Эгери снова спрашивала себя: «Настолько или не настолько?»

Глава 12

Тут Эгери осознала, что все еще сидит у фонтана и этот мальчишка… (Иний, кажется? Да, конечно, Иний, как и брат. Ведь здесь отца и всех детей зовут одинаково – вот ведь глупость!) Этот мальчишка Иний глядит на нее с испугом, но не уходит. Ну да, конечно, в письме его старший брат велел позаботиться о ней в благодарность за исцеленный палец. (Ларис! Ларис!)

А что еще было там, в письме? Что-то непонятное… Ах да!

– А что такое случилось в ущелье? – спросила Эгери у мальчишки.

– В каком ущелье? – не понял тот.

– Ну… Вот же здесь написано: «после того, что случилось в ущелье и потом, здесь совсем тяжело стало». Что значит «в ущелье и потом»?

– Ты что, не знаешь? – удивился Иний. – Да ты будто не в Лусе живешь! Об этом же теперь на всех улицах говорят. Шесть декад назад, в самый разгар зимы аргилы хитростью заманили наши отряды в ущелье и взяли их как кузнец в клещи. Почти двести сотен воинов оказались в западне. Тогда полководцы Ридий и Пеллий, видя, что дело плохо, пошли на переговоры. И аргилы отпустили все двести сотен, а взамен полководцы от имени Сюдмарка отказались от претензий на треть Аргилеи. Когда новость дошла до Луса, до совета старейшин, что тут началось! Старики оделись в траур, рвали на себе волосы, бегали по площадям с мечами, крича, что пусть их лучше зарежут, чем смотреть, как Сюдмарк отступает и заключает мир с врагом. Неужто ты не слыхала?

Эгери в изумлении покачала головой.

– До наших безымянных переулков они не добегали, – только и ответила она.

– Да? Ну ладно. В общем, старики успокоились и решили договор разорвать. Войну продолжить, а Ридия как главного виновника выдать аргилам на поругание или как там они еще захотят с ним поступить. Сегодня его как раз должны на корабль посадить, чтобы обратно в Аргилею отправить. Хочешь посмотреть? Да пошли, пошли, ты такого в жизни больше не увидишь!

У Эгери не было ни малейшего желания смотреть на отплытие какого-то корабля, но Иний, похоже, вообразил, что, угостив свою новую приятельницу этим зрелищем, он наилучшим образом проявит ту самую заботливость, о которой его просил старший брат. Поэтому, не тратя времени на уговоры, он просто схватил Эгери за руку и потащил за собой. Сама же принцесса оказалась слишком потрясена свалившимися на нее новостями, чтобы всерьез сопротивляться напору мальчишки.

Она лишь с удивлением заметила, что Иний вел ее не к причалам, а в противоположную сторону: на холмы, к тем самым таинственным «общественным площадям».

Улицы постепенно становились все шире и чище и все круче забирали вверх. Дома по бокам – сплошь одноэтажные, скрытые высокими заборами, за которыми виднелись разве что коньки крыш да кроны деревьев. И лишь толпа на улицах совсем не изменилась: множество потных, грязных, крикливых людей, которые то разбегались перед очередными богато украшенными, горделивыми, плотно закрытыми носилками, то вновь теснились локоть к локтю, колено к колену. И очень скоро Эгери заметила, что все движутся в одном направлении – туда же, куда тащил ее Иний.

Но тут как раз мальчишка повернул с центральной улицы в переулок и повел Эгери через грязные, загроможденные дровами и хламом дворы. Выбрав одну из поленниц, сложенную на манер лестницы, он велел своей спутнице лезть наверх и перебираться с поленницы на черепичную крышу. Донельзя заинтригованная, Эгери повиновалась своему новому опекуну.

Они оказались не одиноки: на соседних крышах также устроились люди, желавшие наслаждаться сегодняшним зрелищем со всеми удобствами.

– Где это мы сейчас? – спросила Эгери у мальчишки.

– Это новые бани. – Иний постучал по черепице голой пяткой. – Отсюда вся главная площадь как на ладони. Вот, смотри туда.

Эгери послушно взглянула.

Площадь, как ей показалось, была не так уж велика и вдобавок густо утыкана торговыми палатками. Иний объяснил, что это лавки, где продают благовония для храмов, а также легкие закуски и разбавленное вино для горожан, которые зачастую проводили на площади целый день. Вокруг площади стояли богато украшенные дома с большими портиками и галереями. Среди них особенно выделялось высокое здание в форме восьмигранника, построенное из сверкающего белого мрамора. Иний сказал, что это храм Эйида Луса, Эйида Справедливого – основателя и божественного покровителя города. Храм воздвигли над источником, где Эйид поил коня, после того как провел своим плугом священную борозду вокруг города, защитив его от врагов, пожаров и болезней. В храме, сказал Иний, стоит огромная статуя Эйида из белого камня с глазами из самоцветов, и каждый год самые знатные женщины города ткут для этой статуи алый плащ и вышивают его золотом. Рядом с храмом располагалось длинное мрачное здание серого камня – городской архив. Прочие здания были также святилищами, в которых чтили предков самых древних и благородных семейств Луса. Их портики и галереи давали столь желанную в жару тень, а потому там обычно собирались пришедшие на площадь люди. Разумеется, среди семей шло негласное соревнование, чей портик будет более роскошно украшен и сможет дать приют наибольшему числу граждан. Соревнования, как водится, не доводили до добра: портики часто теряли облицовку, а то и просто рушились из-за преступной спешки во время строительства или попытки сэкономить на материалах, чтобы потратить больше денег на украшения. В этом смысле богатые кварталы жили по тем же законам, что и бедные.

Но сегодня места в тени хватило немногим: площадь была до краев заполнена народом. Здесь собрался весь город, вернее, все мужчины, имеющие права гражданства, в том числе и право допуска на общественные площади. Прочие, вроде Иния с Эгери, оккупировали крыши. Свободным оставалось только пространство перед храмом Эйида, где возвышались две смешные деревянные башенки (Иний сказал, что в обычные дни на них забираются ораторы, чтобы прокричать свои провокации), и узкий проход, ведущий от храма прочь с площади к реке, где полководцев, заключивших позорный мир против воли своего государства, уже ждал корабль, готовый отплыть в Аргилею. Вдоль прохода стояли, поблескивая щитами и копьями, солдаты городской стражи. Им на плечи напирала толпа.

Ожидание затягивалось. Эгери сглотнула горькую слюну: у нее внезапно пересохло в горле. Все это: толпа на площади, солдаты в панцирях, одинокий корабль у причала – порождало какое-то смутное беспокойство, ощущение неправильности, хотя Эгери и не могла сказать, что здесь не так.

Заметив неудовольствие на лице своей подопечной, Иний любезно осведомился, не желает ли Эгери, пока суть да дело, послушать Песнь Эйида, которой он заклял землю Луса от всяческих бед. Эта песня вырезана на деревянных досках, находящихся в храме, и он, Иний, как раз недавно за учил ее наизусть по приказу учителя. Эгери стало любопытно, и Иний без запинки, неожиданно проникновенно и выразительно прочел:

Дейя, Дейя, Дейя!

Матерь земная!

Да подарит тебя доброподатель,

Супруг твой суженый,

Угодьями богатыми,

Лугами цветущими,

Нивами плодоносными,

Многородящими, многодатными,

Просом возросшим,

Зерном хорошим,

Также ячменным

Зерном отменным,

Пшеничным тоже

Зерном пригожим.

Да подаст он,

Доброподатель,

Супруг твой исконный

И дети его –

Горные жители

Землям хозяйским

От разора защиту,

Полю и пашне

От напасти спасение,

От злого слова,

От земного заклятья,

Оградит доброподатель,

Супруг твой вечный,

От жены злословной,

От зловластного мужа –

Речь моя крепкой

Да прочной будет.

Между тем внизу на площади нетерпение росло, люди выкрикивали проклятья, грозя небу кулаками, солдаты переминались с ноги на ногу и явно нервничали. Но тут наконец запели трубы, двери храма растворились, и жрецы в белых одеждах буквально вытолкнули на площадь обнаженного человека со связанными за спиной руками. Его спину пересекали во всех направлениях длинные кровавые раны – следы ударов бичом. Следом вышел еще один, одетый в траур. Вокруг двух осужденных встали «коробочкой» солдаты и повели их к пристани.

Из толпы полетели камни, во многих местах солдатам оцепления пришлось развернуться и оттеснять разъяренных людей в сторону щитами, иначе осужденных разорвали бы на месте.

– Это кто, полководцы? – спросила Эгери, не веря собственным глазам.

– Ага, кто же еще? – отвечал Иний. – Голый – Ридий, а тот, что в трауре, – Паллий. Ему удалось вымолить прощение.

– Небось, каким-нибудь младенцем потрясал? – буркнула Эгери.

– Ну да, а откуда ты знаешь? – удивился Иний. – Ну что, говорил я тебе, ты такого больше никогда не увидишь!

– Надеюсь, что не увижу, – согласилась принцесса.

Она не отрывала глаз от несчастных осужденных. Вот Ридия втолкнули на корабль, Палий остался на причале. Несмотря на большое расстояние, Эгери без труда могла различить на берегу реки унылую черную фигуру: неудачливого полководца все обходили стороной.

Эгери только покачала головой в немом изумлении. У нее не было слов. Что здесь, в конце концов, за нравы, в этом Лусе? Пусть полководцы потерпели поражение, пусть они заключили невыгодный мир, и все же они как-никак спасли несколько тысяч человек, граждан Сюдмарка, сыновей, мужей и братьев тех самых горожан, которые сейчас забрасывали Ридия и Палия камнями и грязью.

Будь Эгери королевой, королевой Сюдмарка, она лишь пожурила бы полководцев за неосмотрительность, поблагодарила бы за спасение жизни ее подданных, наградила бы небольшими поместьями и уволила бы со службы. А мир с аргилами укрепила бы, отдав одну из принцесс своего рода в жены тамошнему принцу. И через двадцать лет их дети на блюдечке и с поклонами преподнесли бы мятежную провинцию ее детям.

Раздосадованная творящейся вокруг глупостью, Эгери высказала свои соображения Инию, чем немало его обидела:

– Дочери Луса – не товар. Они выходят замуж за достойных граждан, согласно воле их отцов, чтобы население Луса неуклонно росло. А заключать с врагом мир позорно! – сказал он гордо.

– Дочери – всегда товар, безразлично, на внешнем рынке или на внутреннем, – хмыкнула Эгери. – А продолжать бессмысленную войну – величайший позор для правителя.

Иний даже дар речи потерял от изумления и праведного гнева. Впрочем, как и подобало хорошо воспитанному сыну Луса, он быстро овладел собой.

– Просто ты женщина, да еще чужестранка, вот тебе и не понять, – вежливо пояснил он.

– В самом деле, куда уж мне… – с нехорошей улыбкой процедила сквозь зубы последняя из Хардингов.

Глава 13

Эгери и сама не ожидала, что эта история, в общем не имеющая к ней никакого отношения, так сильно заденет ее. И этих людей она собиралась просить о помощи? Этих, которые не умеют отличать доблесть от жестокости? Этих, которые готовы отдать на растерзание своих, лишь бы утереть нос врагу? Неужели они забыли, что война ведется во имя защиты собственных людей, а не для того, чтобы красиво и мужественно истреблять их? Больше всего ей хотелось оказаться сейчас за тридевять земель отсюда, лучше всего рядом с Ларисом.

Галантный Иний взялся проводить ее до дома. Эгери шла молча, погруженная в мрачные размышления, вернее в переживания: размышлять она сейчас не могла, воспоминание об обнаженном, исхлестанном бичами человеке прогнало из головы все мысли.

Только теперь она в полной мере ощутила, насколько безнадежно ее предприятие и в то же время насколько оно неизбежно. Именно она, Эгери, должна найти невидимый рычаг и повернуть Сюдмарк против Кельдингов. Именно она, и только она, больше некому.

– Послушай, а кто же теперь будет вести войну, если оба полководца осуждены? – вдруг спросила она Иния.

Мальчишка фыркнул:

– Я же говорю: женщина, да еще чужестранка! В прошлую декаду были выборы. Весь Лус гудел, а ты куда смотрела? Выбрали двух новых полководцев: Асия и Кирия, оба мужи достойные, из хороших семей.

– И оба поедут в Аргилею?

– Нет, только Кирий. Совет старцев решил, что Асию надлежит остаться здесь и заниматься вербовкой новых отрядов, а также на случай, если Сюдмарку будет угрожать новая опасность. Говорят, Олия, достойная мать Асия, весьма сокрушалась о том, что ее сын остается в городе и в случае успеха вся слава достанется Кирию. Вот как ведут себя истинные дочери Луса, ясно тебе?

– Ясно, ясно, – отмахнулась Эгери.

Она попыталась уловить какую-то едва забрезжившую мысль, но безуспешно: слишком велики были усталость и досада. Да, наверное, истинные гражданки Луса так и должны себя вести: скорбеть о том, что им не удалось отдать своих сыновей на заклание, в жертву неуемному честолюбию и, прав был Ларис, сребролюбию, а проще говоря, жадности прочих граждан. Почему, ну почему ее ненаглядному Асию не дали пасть героем во имя того, чтобы очередной губернатор мог без страха набивать себе карманы?! Тьфу, мерзость!

Эгери захотелось, вернувшись домой, похлопать Элиану по животу и сказать что-то вроде: «Спи, будущий солдат, береги силы. Они тебе пригодятся, когда в тебя, голого, будут швырять камнями твои славные соотечественники».

* * *

Однако все эти красивые слова разом вылетели из головы, когда, распрощавшись с Инием и поднявшись на свой этаж, Элиана увидела огромные – в пол-лица – потемневшие от боли глаза Элианы и услышала ее уже охрипший от криков голос:

– Эгери, паршивка, где тебя носит?! Давно уже началось!

– Ой, Элиана, голубушка, прости! – Эгери бросилась к сестре. – Я вот тебе лакричных палочек принесла.

Но Элиана только оттолкнула ее, сбросив палочки на пол, оперлась обеими руками на шаткий стол и принялась раскачиваться, стоная сквозь зубы.

– К бабке беги, дура! – выговорила она наконец, переводя дыхание. – Угол улицы Хлебопекарей и переулка Кирпичников, три квартала отсюда в сторону реки, красный дом. Зовут Яри. И вот что еще! – По мере того, как боль уходила, глаза Элианы прояснялись, и Эгери на несколько мгновений увидела ту прежнюю красавицу, звезду двора. – И вот что еще, милая, не в службу, а в дружбу: забеги к портнихе на улицу Плетельщиков Лозы. Зеленый дом с белыми колоннами, ну ты помнишь, наверное. Она должна была дошить синюю юбку и накидку с золотой строчкой, и еще рубашку. А то матушка Исия наверняка захочет нас навестить, не могу же я ее встречать, не принарядившись. Помнишь, как у нас дома, бывало, пели: «Синяя юбка у нее, по каждому шву золотое шитье. Рубашка из шелка у нее, двенадцать девиц справляли шитье». – И тут же снова, изогнувшись дугой, задрав подбородок к потолку с криком: – А, проклятье, опять! Поторапливайся, давай, растяпа, ребенок ждать не станет!

Эгери бросилась вниз по лестнице – только ступеньки заскрипели.

* * *

Иний, по счастью, еще не успел уйти далеко. Эгери догнала его на улице и послала в Дом Стражи – сообщить Исию о надвигающемся событии. Яри, повивальная бабка, также оказалась на месте и тут же начала собираться, обещая, что поспешит к роженице. Идти отсюда до их дома было всего три квартала, так что Эгери больше не переживала за судьбу сестры и со спокойной душой отправилась к портнихе.

Для этого ей снова пришлось подняться на холмы: нужный ей дом стоял хоть и не в самых богатых кварталах, но на пути к ним.

Прежде Эгери бывала здесь лишь один раз, с Элианой и Исием, и поэтому не без труда разыскала нужный дом. Ей пришлось, как и Инию, во все горло кричать на улице, разыскивая провожатого.

Дом, где жила и работала Ирмия, портниха Элианы, оказался вовсе не похож на остров. Он состоял всего из двух этажей и дюжины комнат. Со стороны дом походил на приземистого широкогрудого человека, вытянувшего вперед длинные руки. В «грудной клетке» располагалась лавка – прежде, как рассказывала девушкам сама Ирмия, здесь был огромный, высотой в оба этажа, зал для приема гостей. Теперь на высоте первого этажа настелили новый потолок. Бассейн, украшавший некогда центр зала, заложили кирпичом, а затем покрыли дорогой мозаикой, изображавшей овец и пастушков. Отверстие на плоской, крытой черепицей крыше, откуда в прежние времена выходил дым, оставили, превратив в люк, ведущий на чердак. Стены и новый потолок также украшены лепкой и росписями. Позади лавки располагались жилые комнаты, где обитали хозяйка и ее престарелый слабоумный муж. (Лишь благодаря такому несчастью Ирмия и смогла взять управление лавкой в свои руки и перестроить дом по своему вкусу.) В одноэтажных боковых пристройках, «рукавах» дома, она разместила мастерские, склады и комнаты для рабов.

Когда Эгери вошла в лавку, там стоял дым коромыслом и на бывшую принцессу долго не обращали никакого внимания. Похоже, только что прибыл какой-то важный заказ – дюжие носильщики то и дело втаскивали в мастерскую огромные сундуки, наполненные пряжей и шерстью всех цветов, тюки ткани, ковры. Наконец Ирмия, веселая энергичная толстушка, навела порядок, раздала носильщикам медяки, прогнала рабов и рабынь разбирать товар и, многократно извинившись перед гостьей, предложила ей пройти в соседнюю с лавкой комнату «выпить по стаканчику вина с бисквитами».

– Ты уж извини, благородная госпожа, сегодня день совсем сумасшедший, – пояснила она. В Лусе все со всеми были на «ты», в языке Сюдмарка просто не существовало иной формы обращения. – В гавань еще декаду назад корабли с Южных островов пришли, а из-за этого суда и выборов, ну ты знаешь, наверное… – Эгери кивнула. – В общем, из-за всех этих неурядиц все с ума посходили. Баржи только сейчас вверх по реке пропустили, когда корабль с проклятым изменником ушел. Так что мы уж торопимся что есть сил, чтобы товар принять да пересчитать честь по чести, а то ведь народ такой: только отвернешься – сразу все растащат. Ну ладно, сейчас как раз самое время передохнуть, пока вторую партию не подвезли. Я только схожу, гляну, чем там мои занимаются. Сама знаешь, благородная госпожа, рабская природа такая: все сплошь лентяи и ворье. Кто еще из деревни честным приедет, тех сразу развратят, оглянуться не успеешь. Оно и понятно, у меня в мастерских работать – это не то что в поле, а раб как чувствует, что ему послабление дали, сразу развращается.

Ирмия, продолжая щебетать, провела гостью в маленькую, заполненную живыми и нарисованными цветами комнату, накрыла на стол и упорхнула, а Эгери со вздохом опустилась на низкую скамеечку с алой бархатной подушкой (немыслимая роскошь для дома Исия, где спали, сидели и ели либо на сундуках, либо на грубо сколоченных топчанах), закрыла на секунду глаза, потом отхлебнула вина и жадно набросилась на еду. Только сейчас она сообразила, что день уже клонится к вечеру, а у нее с утра во рту не было маковой росинки. К счастью, поданная Ирмией закуска – сладкие лепешки и варенье из винограда – быстро утолила голод. А вот домашнее вино оказалось коварным: сладким и неожиданно крепким, так что вскоре Эгери с ужасом почувствовала, что захмелела с первого стакана. Она отодвинула графинчик с вином и принялась осматриваться. Самый верный способ прогнать из головы хмель – внимательно присмотреться к окружающим предметам, не позволяя мыслям путаться и ускользать. Таким штучкам обучали ее еще родители, для того чтобы она могла надежно контролировать свою способность к превращениям. И в самом деле, принцесса, захмелевшая на пиру или обернувшаяся волчицей в неподходящий момент, не оказала бы чести своему роду. Но и для сугубо человеческих дел эти уловки подходили.

Итак, Эгери изучала предметы на столе: графинчик синего стекла с ручкой в виде ящерки, глиняные блюдца с цветочным орнаментом, серебряные чарки, украшенные вино градными листьями и ягодами из крохотных гранатов. Закуску Ирмия сервировала на небольшом круглом столике, сделанном из древесины горной туи, привезенной, по всей вероятности, с предгорий Аргилеи. Единственная ножка столика представляла собой искусно вырезанную сидящую пантеру, две распластанных в прыжке пантеры украшали края столешницы, а сама столешница была «пантеровой» окраски: тую на ее родине постоянно трепали ветра, и волокна древесины завивались, образуя округлые пятна. Уже судя по одному этому столу, без труда можно заключить, что Ирмия – портниха модная и дорогая. Разумеется, она совершенно не по карману Исию. К счастью, Ирмия сама предложила шить для Элианы буквально за гроши и для того лишь, чтобы иметь возможность сказать невзначай: «А это платье заказала у нас принцесса из дальних земель!» Она даже безропотно мирилась с немыслимым для Луса покроем платьев, юбок и рубашек Элианы. Ирмия относилась с большой симпатией также и к Эгери, несмотря на то что младшая принцесса ничего у нее не заказывала, предпочитая для экономии шить себе одежду сама. Эгери считала, что ей тут не перед кем красоваться, и старалась одеваться как можно проще: мужа и свекрови у нее не было, а привлекать излишнее внимание молодых людей Луса ей не хотелось. Поэтому она предпочитала простые темные платья и плащи и совсем не носила украшений.

Тут как раз вернулась Ирмия, снова извиняясь и жалуясь на неразбериху, но, как показалось Эгери, эти жалобы больше походили на хвастовство.

– Уж такой сегодня день сумасшедший, просто ума не приложу, как до вечера дожить. Столько заказов, и всем срочно подавай, будто у меня восемь рук. А уж товара навезли – девать некуда, все боюсь, что полки обломятся от такого богатства. Вот пойдем, покажу. – И она потащила Эгери в боковую пристройку, в полутемный склад, где бродили с восковыми табличками несколько рабов: вели учет привезенным тканям.

Посмотреть тут и правда было на что.

– Вот, взгляни, настоящий шелк с Южных островов, – говорила Ирмия. – Этот дикий, он подешевле, его прямо с кустов снимают, словно ягоды. А вот дорогой, с Киса, для него специально гусениц выращивают уже не одну сотню лет. Видишь, если в рулоне смотреть – пурпурный, а на свет – так почти прозрачный. Сейчас в богатых домах мода пошла делать из такого шелка нижние одежды. Сверху покрывало из белой шерсти плотное, а под ним женщина почти что голая, только об этом никто не знает, кому она сама не скажет. Многие мужчины считают это непристойным, говорят, будто такая одежда не может защитить ни тела, ни стыдливости, но разве женщинам запретишь? Отбою от заказчиц нет. А этот, черный, – самый дорогой, его красят корой горного персика и водой с железом, а перед тем замачивают в настое травы индиго. В этом вся сложность. Ведь настой индиго живой, бродит, за ним присмотр нужен, его нужно кормить золой, поить водой и согревать, иначе он умрет и не сможет больше ничего окрасить. Поэтому черный шелк так дорог. А вот белый матовый шелк, он не окрашен, но соткан так, будто переливается в лучах солнца. Если сшить из него платье, то в ясные дни оно будет светиться и мерцать при каждом шаге. А вот «шелк бедняков», в него при тканье добавляют льняные нити. Выходит подешевле.

Эгери улыбнулась про себя: рулон «шелка бедняков» стоил не меньше чем годовая плата за их комнату на острове.

Ирмия между тем продолжала хвастовство:

– А здесь у нас шерсть. Ее мы тоже заказываем на Южных островах: там овец пасут на горных лугах да и выделывать шерсть умеют по-особому. И у каждого острова свои секреты. Эта, например, с Апеллии, она отличается особой белизной и блеском. Это госпожа Сатия заказала, ей скоро дочь замуж выдавать. Эта шерсть с Тара, она не такая блестящая, зато самая мягкая. Это госпожа Мития всегда заказывает, хочет, чтобы все говорили, какая она неженка. А это – особый заказ. Госпожа Линия хочет к себе любовника вернуть, вот и заказала: себе на платье, ему на плащ. Видишь, шерсть в лиловый цвет выкрашена, а здесь по краю золотая кайма. Это настоящее золото: тонкая проволока вокруг шерстяной нити перевита, а потом в ткань заткана. Очень дорогой заказ. Вот белоснежные шерстяные одеяла с Ирса, посмотри, какой длинный ворс. Вот пурпурные ковры с острова Глер, такой лишь трое человек могут поднять, до того плотный и тяжелый. Вот узорчатые покрывала с Лита, подбитые кротовьими шкурками. Вот наволочки и гусиный пух для подушек.

– А это? – Эгери указала на огромный сундук, куда рабы складывали рулоны грязно-серой грубой и невзрачной ткани. – Это что, для пойманных за изменой жен?

Ирмия улыбнулась:

– Это госпожа Олия заказывает. У нее свои причуды. Она у нас покупает всегда только нечесаную шерсть и лен. Для себя и своего сына она сама шерсть прядет и ткет, как в старые времена. Совсем, говорят, служанок работой замучила: всю ночь им сомкнуть глаз не дает, а потом будит еще до рассвета. А лен небеленый как раз для того и покупает, чтобы служанкам платье шить. Говорит, что так их тела огрубеют, и они не будут предаваться сладострастным мечтаниям. А по-моему, так просто экономит: лен дешевый, а раз небеленый, так и грязь на нем нескоро заметна станет. Опять же, на девушку в такой одежде вряд ли кто посмотрит, будь она хоть раскрасавицей. Ну ладно, пусть ей Эйид с Этой судьями будут. А мы пойдем пока в мастерскую, посмотрим, как там ваши юбка с накидкой.

Глава 14

Выяснилось, что в связи со всеми чрезвычайными событиями заказ еще не готов. Ирмия просила зайти через пару дней. Эгери была не против: ей уже успела прийти в голову одна идея, достаточно безумная для того, чтобы приняться за ее исполнение сейчас же, пока не пробудился здравый смысл. Тем более что за окном темнело: это ей тоже оказалось на руку.

Эгери вышла на улицу и, вместо того чтобы поспешить к Элиане, крадучись, прячась за деревьями, осторожно обошла дом. Позади домика – небольшой сад: полдюжины цветущих яблонь, две клумбы у самого дома, обвивающий стены плющ, в отдалении – полдюжины грядок с зеленью и маленький пруд в виде песочных часов. Через самую узкую часть пруда переброшен горбатый мостик с беседкой.

Впрочем, сад сейчас совершенно не интересовал Эгери. Ей нужно кое-что иное. По выходящей из окна трубе она опознала кухню, а рядом с нею, у стены, нашла поленницу. На этот раз дрова были сложены ровно, и Эгери пришлось переложить их на манер лестницы, чтобы забраться наверх. Она работала быстро и тихо, сама удивляясь ловкости своих рук. Ее пока что никто не заметил: Эгери видела, что со стороны улицы к дому подъехали новые повозки, и поняла, что все в мастерской и на складе вновь занялись приемкой товара. Все складывалось очень удачно, и если она не зазевается, то добьется своего.

За работой Эгери все время думала об Элиане, но все равно не позволяла себе остановиться, бросить все и поспешить к сестре. Эгери, последняя из Хардингов, ясно понимала, что сейчас решается ни больше ни меньше судьба ее родины. Если она сейчас отступится, второго шанса не будет. Поэтому она продолжала свою работу.

На самом деле постройка лестницы заняла не так уж много времени, но каждое мгновение казалось Эгери тяжелым и наполненным до краев: точь-в-точь как полки и сундуки Ирмии. Но вот принцесса критически осмотрела свою постройку, прочитала короткую молитву, скинула туфли, ухватилась за стебли плюща и полезла на крышу по дровяным ступеням.

Разумеется, поленья тут же с грохотом стали осыпаться под ее ногами.

Хлопнула дверь, послышались голоса рабов и лай собак.

Эгери одним прыжком взлетела наверх и затаилась, прижавшись к черепице. Она уже видела в своем воображении, как ее обнаруживают и с позором стаскивают с крыши на растерзание собакам. «И ведь главное, нипочем не сумею объяснить, зачем я сюда залезла», – думала Эгери мрачно. Тут ее посетила еще одна шальная мысль: обратиться волчицей, соскочить наземь и принять бой.

Но, по счастью, обошлось без этого: рабы вовсе не жаждали бродить вокруг дома в темноте, а псы оказались еще ленивее рабов. Люди скоро ушли, собаки гулко, но без всякого энтузиазма потявкали в ночь и, вздыхая и поскуливая, улеглись на крыльце.

Эгери терпеливо ждала. Ночь вступила в свои права. Над головой принцессы засияли звезды, но ее больше волновало то, что происходит у нее под ногами. Наконец дом утих, из окон на землю больше не падали отсветы. Эгери переползла с левого крыла, где располагалась кухня, на главное здание и добралась до люка: его оставили, чтобы в жаркие летние ночи спать на крыше. Эгери осторожно, стараясь не скрипнуть петлями, откинула крышку люка, спустилась на чердак и остановилась у двери, ведущей в коридор, к комнатам второго этажа. Вроде все тихо. Так же осторожно и бережно Эгери открыла дверь и спустилась по трем ступеням в коридор. Сейчас она находилась в центре дома над самой лавкой, а ей надо было пробраться в правое крыло, в мастерскую, где стоял сундук госпожи Олии. Босые ноги Эгери ступали мягко, как волчьи лапы. Она то и дело замирала, прижималась к стене, вглядывалась и вслушивалась в темноту. Дом обманул ее: он все еще не спал, внизу скрипели половицы, слышались щелчки сандалий по мозаичной плитке, смешки, приглушенные голоса. И все же Эгери тихо, но решительно шла вперед. Сейчас она уже ничего не страшилась и почти не думала, как будто принятое решение стало лодкой без весел и руля, которую она оттолкнула от берега, и теперь лодка и река жизни сами влекли ее дальше с неодолимой силой.

И все же она едва не попалась, когда почти перед самым ее носом по лестнице взбежала со свечой в руке служанка в распахнутой одежде, с растрепанными волосами, со смехом на губах. Эгери понимала, что прятаться поздно, и просто застыла неподвижно, снова думая про себя, не обратиться ли зверем. Но снова все обошлось: служанка, может быть, и заметила ее, но не стала присматриваться, приняла за свою и побежала дальше, а Эгери все так же тихо и осторожно спустилась по лестнице. Удача была с ней: в мастерской – никого. Меч Шелама высоко в небесах светил рассеянным светом, и в его белесых лучах Эгери без труда отыскала сундук госпожи Олии. Впрочем, она отыскала бы его и в кромешной тьме. Даже не превращаясь внешне в волчицу, она, начав свою охоту на Лус, отчасти стала волчицей внутренне и обрела способность идти прямо к своей цели, не глядя по сторонам и не задумываясь, какой путь избрать. Она чуяла запах сухой древесины, льна и, главное, нечесаной шерсти, а уж запах шерсти сейчас для нее – словно толстенный канат. Ни при каких обстоятельствах она не могла бы потерять его.

Эгери отодвинула тяжелую крышку и забралась внутрь. Сундук был высок – по грудь человеку среднего роста, однако не слишком длинен: ей пришлось подогнуть ноги и свернуться клубком, чтобы уместиться там. К счастью, рабы Ирмии, упаковывая сундук, сложили шерсть вниз, а рулоны льна наверх, и у Эгери оказалось мягкое ложе на эту ночь. Она уперлась ладонями в крышку и надвинула ее на сундук так, чтобы оставить только узкую щель для воздуха. Потом повертелась немного под рулонами льна. Еще раз с тревогой и стыдом вспомнила об Элиане, подумала: «Держись, сестренка! Прости меня, пожалуйста!» – и неожиданно для себя самой быстро заснула.

Глава 15

Эгери спала неглубоко и беспокойно, часто ворочалась и просыпалась. Ноги сильно затекли, и она смогла придумать только один способ их размять: вытянуть вверх и упираться в крышку сундука. Потом она снова подгибала ноги и снова задремывала. От этой неглубокой дремоты ей удалось очнуться до того, как в мастерскую вновь пришли люди. Едва в узкую щель между краями сундука и его крышкой стали проникать первые рассветные лучи, едва послышались голоса и скрип дверных петель, как принцесса задвинула крышку до конца и затаилась.

Вскоре она почувствовала движение: сундук подняли и потащили на улицу. Качка, толчки, удары о землю, недовольное ворчание рабов. Потом кто-то хлопнул в ладоши, звонко крикнул: «И взяли!», сундук вознесся наверх и с размаху стукнулся обо что-то твердое – наверное, об днище повозки.

Послышался монотонный скрип. Сундук стал раскачиваться, и Эгери решила, что повозка пришла в движение.

Пока все шло по плану, но вскоре Эгери поняла, что ее план содержал по меньшей мере один существенный просчет. Сундук оказался крепко сбит и почти не пропускал воздуха. Принцесса стала задыхаться. Она попыталась вновь сдвинуть крышку, но сверху положили что-то тяжелое: то ли несколько рулонов ткани, то ли знаменитый глерский ковер. Эгери прикладывала отчаянные усилия, но крышка не сдвигалась ни на палец. Принцесса поняла, что сама загнала себя в ловушку. Она попробовала лечь на спину и сдвинуть крышку ногами, как без труда проделывала это ночью. Бесполезно. Эгери забилась в ужасе, от страха и тщетных усилий ее дыхание учащалось, она еще сильнее чувствовала недостаток воздуха, а это снова усиливало страх. Но даже сейчас она не кричала. Во-первых, ее едва ли кто-то услышит, а если и услышат и вызволят, она все равно проиграла, все планы и надежды, ради которых она предала Элиану, в одно мгновенье превратятся в ничто. Поэтому Эгери молчала и только упрямо пыталась сдвинуть проклятую крышку, и мысленно звала на помощь всех, кто давно уже бросил ее: Эгиля, Элиану, Лариса. В последний момент она вспомнила еще одного – того, кого бросили они все, юного наследника Кольскега, который так и не стал королем. Она не знала, что с ним сталось, жив ли он, и все же, преодолевая подступающую слабость, взмолилась: «Братец, помоги! Где бы ты ни был, помоги! Ради Харда Юного, ради нашей крови, ради нашей земли, помоги!» Ответа нет. Эгери навалилась на крышку в последнем отчаянном усилии и почувствовала, что глохнет и слепнет, что ее затягивает в темную и гулкую пещеру. Перед глазами поплыли разноцветные круги, потом все погасло.

* * *

Эгери пришла в себя от громкого женского визга. Перед глазами все еще было темно, но потом Эгери различила на фоне этой черноты голубой круг, к которому сходились какие-то широкие черные лучи, и поняла, что смотрит в закопченный потолок с отверстием для дымохода.

Осторожно и недоверчиво она набрала в грудь воздуха, потом пошевелила руками и попыталась встать. Она понятия не имела, где она и что с ней, и все же, несомненно, она жива и здорова, тело слушалось ее, а голова постепенно начинала проясняться. Опираясь на руки, Эгери села, затем, ухватившись за края сундука, встала на колени. И тут же прямо в лицо ей ударил поток воды. Эгери мгновенно промокла до нитки, едва не захлебнулась и отчаянно закашлялась, глотая воду и слезы.

Наконец, вытерев лицо рукавом, Эгери смогла разглядеть своих обидчиц.

Это были четыре до смерти перепуганных служанки в темных льняных платьях. «Значит, я попала куда нужно», – подумала Эгери. Одна, сама дюжая, все еще сжимала в руке ведро, другие просто с ужасом уставились на мокрую принцессу. Эгери хотела сказать им «Не бойтесь!», но язык не желал слушаться: ее душили слезы и смех.

– Что здесь за шум? Что вы опять натворили? Почему на полу вода? Риси, немедленно вытри, – раздался звучный и властный голос за спиной Эгери.

Принцесса обернулась и увидела пожилую женщину, с головы до ног укутанную в белый плащ. Ни на шее, ни на руках женщины – ни одного украшения, но одно то, как высоко и гордо держала она свою седую голову, не оставляло сомнений: это хозяйка дома.

Эгери – откуда прыть взялась? – оперлась руками о края сундука, спрыгнула на пол и тут же, упав на колени, обняла ноги старой женщины:

– Госпожа Олия, я, принцесса далекой страны, изгнанная из родного дома, касаюсь твоих ног и прошу в твоем доме заступничества для себя и своей земли.

Глава 16

Теперь принц-изгнанник больше не прятался.

– Здравствуй, бог! – Кольскег Хардинг стоял у большого куста ольхи, на тропе, шагах в двухстах от своей пещеры.

– Здравствуй, оборотень! – весело откликнулся Дудочник.

– Король-оборотень, – поправил Кольскег, поднимая бровь.

– Король-оборотень, – легко согласился Дудочник, в глубине души надеясь, что сама легкость слегка отрезвит его юного подопечного.

И правда, Кольскег уже не походил на безумного оборванца, но назвать его сейчас королем не рискнул бы даже самый экзальтированный поэт.

«Хотя, – самодовольно подумал Дудочник, – выглядит мальчишка и впрямь неплохо. На принца, конечно, не тянет, но на мальчика из богатой семьи, убивающего время охотой в лесу, уже вполне. Интересно, если бы Радка знала, кого она обшивает по моей просьбе, испугалась бы она или загордилась? А может, размечталась бы?»

Ольха, как и прочие деревья в лесу, была голой, безлистной, на ней только-только появились первые желтые и клейкие завитки цветов. И все же Кольскег, приветствуя грядущий месяц зеленых крон, оделся в зеленое: от сапог из оленьей шкуры, расшитых зеленым бисером, до маленькой зеленой шапочки с тетеревиным пером. За его спиной на поляне Дудочник мог видеть идиллическую картинку вроде тех, которые через три-четыре столетия будут украшать стены замков и дворцов этой земли: горящий костерок, пирующие охотники с кубками в руках, в стороне – мирно жующие овес лошади. Не хватало только охотничьих собак, но Дудочник прекрасно знал, кто в этой компании является единственной охотничьей собакой.

– Я тебе принес новую одежду, – сказал он примирительным тоном. – Будем здесь стоять, или ты все-таки пригласишь к огню?

– Будем здесь стоять, – твердо ответил Кольскег.

– Что так? – искренне изумился Дудочник.

– У нас сегодня праздник… только для своих.

– Что за праздник? – полюбопытствовал Дудочник. – Хорошо поохотились?

– Очень хорошо. – Кольскег широко улыбнулся. – Особая охота, особая добыча. Половину его сердца я проглотил сырым, когда еще был зверем. Вторую половину хочу съесть хорошо прожаренной, как подобает человеку. Хочу запомнить вкус.

– Чьего сердца? – переспросил Дудочник и, глядя в веселые, лучащиеся счастьем глаза Кольскега, догадался: – Стакада Кельдинга?

– Да! – Кольскег, откинув голову, расхохотался. – Я знал, что мы рано или поздно встретимся, но не думал, что так быстро. Его словно тянуло ко мне.

– Насколько мне известно, в вашем мире и в ваше время среди людей считается недопустимым есть человечину, – осторожно сказал Дудочник.

– А допустимо накладывать чары на собственного воспитанника? – легко возразил Кольскег, поднимая бровь. – Я не хотел бы долго говорить об этом. Меня ждут. Кроме того, мясо остынет и станет жестким.

– В таком случае забирай сумку – и до встречи, – спокойно сказал Дудочник. – Там новая рубашка, чулки и, кстати, несколько салфеток, чтобы ты мог вытереть губы после трапезы.

Положив сумку наземь, он хотел уйти, но Кольскег ухватил его за рукав:

– Постой, Дей, у меня к тебе дело.

– Вот как? И какое же?

– Сегодня ночью я кое-что понял. Когда я обращаюсь волком, мои воины перестают меня слушаться. Они словно слепнут и только бессмысленно топчутся на месте. Нас это едва не погубило. Мне нужно, чтобы они тоже научились превращаться в волков. Найди способ.

– Едва ли я смогу. Конечно, законы волшебства во всех мирах одинаковы, и все же я слишком мало знаю о вашем мире. Да и кроме того, теперь я уже не уверен…

– Ты поклялся, что будешь помогать мне, – перебил его Кольскег.

– Ты вынудил меня поклясться.

– Ты сам себя вынудил. Я уже не такой дурак, каким был год назад, и больше не подпущу к себе ни одно существо, не связав его клятвой. Ты мог бы просто уйти. Но ты оказался слишком любопытен, чтобы сделать это. Кто же виноват?

– Я сам, – согласился Дудочник. – В этом проклятье учителей. Они не могут считать свое дело сделанным, пока их ученик не посмеется над ними. Добро, если посмеется. В старое время учителей убивали и съедали.

– Моим учителем был не ты, а Стакад, – веско возразил Кольскег. – Можешь считать, что сегодня я праздную окончание учебы. Что ж до тебя, разве тебе не говорили в детстве, что нельзя всюду совать свой нос безнаказанно? Плата за любопытство высока, а ответ на вопрос требует дара.

– Значит, я могу задать вопрос? – быстро спросил Дудочник.

Кольскег снова рассмеялся:

– Поймал! Ладно, задавай.

– Для чего тебе команда воинов-оборотней?

– Ну этот ответ, по-моему, ты без труда угадаешь сам.

Дудочник пожал плечами:

– Я понимаю, что ты хочешь отомстить, но хочу знать как.

– И об этом ты мог бы догадаться. Колдовская Ночь. Хардингов, кроме меня, не осталось, Кельдинги не умеют оборачиваться. Дивы в этом году не спустятся на равнину – после доброго паводка им хватает работы на полях и пастбищах. Видишь, Стакад действительно научил меня кое-чему. Значит, остаюсь только я и мои люди. Когда Олень-Звезда сойдет на землю, он окажется полностью в моей власти.

– И как ты с ним поступишь? Так же, как и со Стакадом?

Кольскег кивнул.

– А ты знаешь, что случится, если ты убьешь Оленя?

Кольскег улыбнулся:

– Это уже третий вопрос. Но я, так и быть, отвечу. Не знаю. Может, огонь в очагах больше не загорится. Может, солнце больше не взойдет. В любом случае Кельдингам придется несладко. Ну все, ступай. Не забудь о моей просьбе.

Дудочник покачал головой:

– Какой ты еще мальчишка! Ладно, не забуду. Прощай, Король-Тьма.

Глава 17

Гостьи приехали в условленное время. Мильда и деревенские девушки не посрамили себя: сшитые ими нарядные платья и плащи очень понравились приезжим дамам. Те в свою очередь одарили хозяев замка заморскими тканями и украшениями: оказалось, что в маленькую гавань неподалеку от Дождевого Камня уже несколько лет заходят направляющиеся в столицу корабли из Венетты. Маркграф Ригстайн не жалел сил для того, чтобы содержать гавань в образцовом порядке, и оставил там постоянный гарнизон для защиты и помощи корабельщикам. Конечно, гавань Дождевого Камня нельзя было назвать настоящим торговым портом, но все же и местным жителям что-то перепадало.

Радка, замотанная домашними делами, успела накопить недобрых предчувствий, но все три женщины оказались неожиданно милы, и с их появлением замок Сломанный Клык словно засиял особым, мягким и ясным светом. Этого Радка никак не ожидала. Ей хотелось ненавидеть пришелиц, но вскоре оказалось, что ненавидеть их решительно невозможно.

Дуада, маркграфиня Ригстайн, супруга маркграфа Вальдибера, оказалась самой печальной из троих: она впервые за время двадцатилетнего супружества надолго рассталась со своим мужем и не скрывала тоски по нему.

«Прежде мы всегда ездили вместе, – объясняла она Мильде и Карстену с Рейнхардом, – и в столицу давать присягу королю, и на войну. Я даже свои земли, какие унаследовала от отца, часто сдавала под залог, чтобы иметь достаточно денег для путешествий и не расставаться с мужем. И Аэллис родила в палатке, прямо во время боя. Вальдо вернулся с победой, а тут ему подарок».

Теперь же Вальдибер хоть и находился всего в дне пути от Сломанного Клыка, но безнадежно увяз в судебных делах и никак не мог выбраться к семье. Но, похоже, он тосковал ничуть не меньше, чем его добросердечная супруга, и чуть ли не каждый день присылал гонцов с письмами и подарками. Частенько таким гонцом оказывался Карстен. Он, воспользовавшись случаем, тоже начал свои сутяжные дела в Купели.

Зато Аэллис, родная дочь Дуады и Вальдибера, кажется, вовсе не умела тосковать. К ней Радка присматривалась особенно пристрастно и все же решительно не могла найти в шестнадцатилетней девушке ни одного изъяна. Правда, Аэллис не красавица, зато непоседа, певунья, резвушка, хохотушка – словом, воплощение молодости, здоровья и жизнерадостности. Она знала тысячу тысяч танцев, песен, веселых игр, уморительных историй; она живо интересовалась всем, что происходило вокруг; она была мила, искренна, непосредственна; она любила всех, и все любили ее.

Берга, двоюродная племянница Дуады и приемная дочь Ригстайнов, обладала более правильными чертами лица и более положительным и спокойным характером. Дуада даже находила, что Берга «чересчур меланхолична и серьезна»: бледная темноволосая девушка редко улыбалась, одевалась подчеркнуто просто и большую часть дня проводила в молитвах Солнцу и в чтении священных книг, написанных величайшими мудрецами Острова Магов.

– Я ей говорю: «На их переписку столько денег уйдет, мы бы тебе лучше три платья новых справили да еще ожерелье жемчужное купили!» А она в ответ: «Матушка, позвольте, я сама перепишу!», – жаловалась Дуада.

Впрочем, Радка догадывалась, отчего Берга так благочестива. Хоть она и росла вместе с Аэллис, спала с ней в одной постели и брала платья из одного сундука, а украшения из одной шкатулки, приданое Берги было существенно меньше, чем приданое ее названой сестры. Да и кроме того, ни ее точеный нос, ни белоснежный высокий лоб, ни руки изящной формы не могли затмить в мужских глазах улыбчивого личика Аэллис, ее вечно сморщенного от смеха вздернутого носика, лукавого прищура, каштановых кудряшек, воркующего грудного голоса. Берга прекрасно понимала, что никогда не сможет соперничать с сестрой на ее территории, и потому всячески отгораживалась, стараясь казаться серьезной, степенной и положительной.

Из-за такого несходства характеров и привычек сестры ссорились по двадцать раз на дню, собственно, они все время пикировались друг с другом, вовлекая в эти пикировки окружающих, но, как ни удивительно, эти ссоры никогда не переходили во что-то серьезное и не мешали девушкам любить друг друга.

Разумеется, приезд таких милых гостий многое переменил в замке, но практически все искренне радовались переменам. Рейнхард просто расцвел: наконец-то у него появилась своя компания, наконец он мог хоть ненадолго сбросить с плеч взрослые заботы и всласть подурачиться. Карстен держался в стороне: его смущали и веселые затеи Аэллис, и серьезные разговоры Берги. Однако и он как-то расправил плечи, выпрямился и стал чаще улыбаться: рядом с девушками было невозможно предаваться мрачным размышлениям.

Обе девицы из Ригстайна оказались страстными охотницами. Отправляясь в гости, они не взяли с собой слуг, но прихватили любимую живность: Берга – молодого сокола, которого она только начала обучать, а Аэллис – двух гончих, сухих, мускулистых, серых, с темными полосами вдоль спины, темными хвостами и темными «бурками» – прядями длинной волнистой шерсти на ушах. И собаки, и птица жили в комнате девушек, и хозяйки сами за ними ухаживали. Дуада лишь вздыхала, улыбалась и умоляла хозяев замка простить ее за дурное воспитание, которое она дала своим дочерям. Дочери между тем что ни вечер затевали полушутливый спор о том, какая охота лучше: соколиная или псовая.

– Мне кажется, охота с собаками очень утомительна, – говорила, к примеру, Берга. – Ты, Аэллис, как вернешься с полей, так просто падаешь от усталости. Даже сапоги ленишься снять…

– Что за чушь! – восклицала Аэллис.

Рейнхард прыскал в кулак и многозначительно подмигивал Карстену. Карстен опускал голову, чтобы скрыть улыбку.

– А мы меж тем добываем при помощи соколов в полете великое множество куропаток, – продолжала Берга. – И при этом не рыскаем по чащобам и ничуть не утомляемся. Я не могу себе представить удовольствия, равного этому.

– Видела я твое «великое множество»! – смеялась Аэллис. – Пара тощих птичек едва-едва хватит на закуску такой постнице, как ты. У нас даже крестьяне говорят: «В соколиной охоте прибыли почти что нет». Вот когда покажешь мне ястреба, способного поднять оленя или кабана, тогда и поговорим!

– Отчего же, – возражала Берга. – Поговорить можно и сейчас. Впрочем, зачем говорить? Достаточно взглянуть на охотничью птицу, будь она в первом оперении или перелинявшая: сколько в ней прелести, сколько утонченной красоты, сколько куртуазности. Само Солнце любуется ею в полете и расцвечивает ее крылья своим блеском. А собаки нечистоплотны, они катаются в собственных нечистотах и пожирают все вокруг, так что их нельзя брать с собой в жилые комнаты. Да, да, Аэллис, сколько раз я уже просила тебя отправить твоих псов на псарню, там им самое место. Вчера Гонец опять грыз мой башмак, а Верхочут утащил мою шаль к себе на подстилку и еще рычал и скалился, когда я попыталась ее отобрать.

– Если бы ты поменьше кричала на них и не визжала бы, стоит им коснуться твоего платья кончиком хвоста, они не вели бы себя так, – отвечала Аэллис. – Бедные собаченьки нервничают. Ведь у охотничьих псов очень тонкая натура, они самые верные друзья человека и справедливо ожидают, что человек ответит им равным вниманием и заботой.

– Но натура соколов не менее благородна, – продолжала спорить Берга. – Разве не восхитительна смелость такого маленького существа, как сокол, когда он бьет огромного журавля или дикого лебедя? Больше того, сам сокольник, если он хочет, чтобы птицы его любили, должен быть воздержан и добродетелен. Он должен вставать с рассветом, посвящать все свои дни одним лишь птицам, не есть ни чеснока, ни лука, не пить вина, быть всегда спокоен, выдержан и ласков со своими питомцами. И разве есть прелестней зрелище, чем череда рыцарей, дам и девиц, выезжающих верхом с ястребами на перчатках? Разве можно оторвать взгляд от птицы в полете? А разве не очаровательно, когда ястреб, схватив жаворонка на лету, спускается на руку хозяйки?

– И измазывает ей весь рукав кровью, – тут же вставила словечко Аэллис.

– Хорошо обученный не измажет, – парировала Берга.

– Ой ли?

– Уверяю тебя. В любом случае соколиная охота – наслаждение для глаз. А ты, гоняясь за своими собаками, что видишь во время этой бешеной скачки? Разве что летящие навстречу ветки. Да еще слышишь злобный лай своих псов и грубые хриплые звуки рогов.

– Ничуть не бывало, – со смехом покачала головой Аэллис. – Наоборот, псовая охота очень занимательна: покуда ловчие выслеживают дичь, дамы и кавалеры устраивают угощение на траве, где-нибудь у реки в тихом месте, и проводят время со всевозможной приятностью. Кто знает веселые истории, тот рассказывает их, другой перебирает струны лютни, девицы плетут венки, смех не умолкает, все коротают время за играми и забавами. Но вот прискакали с докладом ловчие, мы садимся в седла и скачем в лес. Вот гончая взяла след, ловчий трубит сигнал, спускают всю свору, и звуки рогов и лай собак под сводами леса наполняют сердце радостью. Ловчие трубят искусно, это настоящий разговор, где каждый говорит свое «слово», свой сигнал. Один говорит о том, что видит зверя, второй предупреждает, что гон приближается к реке и наступает момент взять дичь, третий отзывает собак от туши. Собачьи голоса тоже неповторимы: одна лает низко и ярко, другая – высоко и заливисто, у третьей голос фигурный, кажется, что лают сразу две или три собаки. Вот те, кто сумел вырваться вперед, уже видят оленя, он прекрасен, у него огромные рога. Он уходит от собак большими прыжками. Даже каменное сердце горного великана заколотилось бы как бешенное в такой миг! А уж что говорить о людях?! Все трубят, гикают, кричат, науськивают собак. Вот олень прыгнул в реку, собаки за ним, окружили его, берут по месту. Разве может доставить столько радости маленькая серая птичка, сидящая на твоей руке, сестрица? А как прекрасна собака, ищущая зверя верховым чутьем, она будто плывет по ветру, танцует вместе с ним, заклинает его! А подумайте только об охоте на кабана, о его борьбе с собаками – разве это не прекрасно?!

– По-моему, это ужасное и кровавое зрелище, – сказала Берга с суровым достоинством. – На псовой охоте ты не отрываешь взгляда от земли, видишь только грязь и кровь. Меж тем на охоте соколиной вы смотрите в небо, а Солнце милостиво глядит на вас и вашу птицу, и, когда вы не отрываете глаз от описывающего круги сокола, ваш взгляд встречается со святым взглядом Солнца.

– Это слишком сложно для меня, – пожала плечами Аэллис. – Могу лишь сказать, что качества, которых охотники ищут в собаках, суть те же, что и людские добродетели. Хорошая собака должна быть ладистой – хорошо сложенной, добычливой, зоркой, лихой – резвой и поимистой, ногастой – выносливой, нестоимчивой – неутомимой, назывистой – быстро отзывающейся на клик охотника, заливчивой – способной гнать зверя, щедро и беспрерывно отдавая голос, свальчивой – легкой на подъем и хорошо умеющей работать в стае, вежливой – послушной, сдержанной, не наносящей лишнего ущерба добыче и не трогающей домашнюю скотину, вязкой – упорной в преследовании дичи, досужей – опытной, полазистой – старательной, проворной, изворотливой и сметливой. Она должна быть храброй, злыми и резвыми ногами спеть к зверю, то есть азартно и быстро настигать его, должна быть ловкой на угонках – уметь хватать зверя, когда он увертывается. Разве не те же качества хотели бы мы видеть в своих друзьях? Зато любой охотник презирает собак беспутных, невыдержанных, беспричинно бросающихся на всех, собак-вралей, отдающих голос по следу других собак или домашней скотины, коротких собак, быстро теряющих резвость во время гона, собак, мнущих зубами дичь, собак недорабатывающих – бросающих гон без всякой причины, орущих с напуска – то есть подающих голос раньше времени, отдирчивых и отбивчивых – не желающих работать вместе со всей стаей. Неужели все это не убеждает вас, что собаки во всем подобны людям?

– Боюсь, что я пока недостаточно заливчив и назывист, – со вздохом сознался Карстен. – А Рейнхард то и дело орет с напуска, хоть голос у него и фигурный. Думаю, мы нуждаемся в надлежащем воспитании и конечно же во внимании и заботе.

* * *

– Что ты думаешь о девицах? – спросил Дудочник Карстена тем же вечером, поймав молодого человека на боевом ходе замка, где Карстен, по своему обыкновению, пытался угадать по заходящему солнцу погоду на завтра.

– Девицы чрезвычайно милы, – рассеянно ответил молодой граф. – Беспокойства от них немного, Дуада развлекает Мильду, Рейн развлекает девиц, так что на собственные шкодства ему уже времени не хватает. Так что все неплохо. Могло быть гораздо хуже.

– Думаешь, их привезли сюда для того, чтобы они отвлекали Рейна от шкодств?

– Ах, вот ты о чем. Ну да, да. Аэллис – приманка, ее родители не сумасшедшие отдавать единственную доченьку за чистокровного голодранца вроде меня. Да ей и в самом деле место в столице, а не в этой глуши. А вот Берга – вполне реальный приз.

– И ты?

– И я думаю.

– О чем?

– О том, что лучше будет слупить с ее приемного отца. Приданое у нее крошечное, Мильда уже допросила Дуаду с пристрастием. Но если вдуматься, на что мне большое приданое? Земли? Да я свои не знаю как удержать. Золото, конечно, неплохо, но, опять же, на окраинах оно не так нужно, как на побережье. Здесь это скорее приманка для бандитов, чем что-то иное. Так что если удастся заключить с Вальдибером договор о военной помощи в случае чего, я, пожалуй, буду считать это вполне достаточным приданым. Ну что, доволен?

– В общем да, – согласился Дудочник. – Примерно чего-то такого я и ожидал.

– Ожидал он! Имей в виду, королевский налог на свадьбу придется, скорее всего, выплачивать нам. Вальдибер не станет этого делать из принципа, а я пока недостаточно силен, чтобы ссориться с королем. А там и налог за вступление во владение замком себя не заставит ждать. Пока мне удалось отговориться лишь тем, что я еще несовершеннолетний и мой регент – Сайнем.

– Это как же тебе удалось?

– Это как раз ерунда. Нашлись свидетели, которые присягнули, что я родился на три года позже, чем на самом деле. Агна-повитуха первая, Мильда вторая, ну и еще трое старых отцовских слуг. Судье в Купели не резон с нами ссориться, так он сам показал, что в наших краях во владение наследством вступают не раньше двадцати пяти лет, королевскому судье слегка подмазали, в общем, все уладили. Но если я жениться соберусь, тут уж не отвертишься. Так что пока отсутствие денег в замке надежно защищает мою невинность.

– Похоже, это тот самый случай, когда пустое место оказывается лучшей защитой, чем крепостная стена, – согласился Дудочник.

Глава 18

Споры о сравнительных достоинствах соколов и собак немало развлекали всех обитателей замка, беда лишь в том, что молодые Луньки не имели ни времени, ни возможности держать у себя настоящую охоту, то есть специально предназначенных для этого лошадей, собак, птиц, ловчих, псарей и сокольничих. А если еще учесть раннюю весну и непролазную грязь на дорогах, на полях и в лесах, получалось, что девицы не могли предаться любимому занятию. Берга обучала своего сокола прилетать на вабило – специальное приспособление из двух медных пластинок, обтянутых красной кожей и подвешенных на шнуре. На охоте это вабило вращали над головой, приманивая на него сокола, после того как он схватит птицу. Но покуда сокол был еще не обучен, Берга не снимала с его ноги должика – кожаного шнурка, другим концом прикрепленного к белой перчатке из оленьей кожи. С этой перчаткой, вабилом, специальной палочкой, чтобы гладить сокола (ибо его нужно часто трогать, но не рукой), и с Радкой в качестве помощницы Берга отправлялась по утрам на один из боевых ходов замка. Там она прикрепляла к вабилу кусочек мяса, зажимая его между пластинками, и давала соколу поклевать, затем, не отстегивая должика, отдавала сокола Радке и приказывала ей отойти на несколько шагов. По команде Берги Радка снимала с сокола клобучок – миниатюрный шлем, закрывающий птице глаза, и сокол перелетал обратно на вабило, привлеченный видом куска мяса. Затем Берга вновь прикрепляла к вабилу мясо, вновь отдавала сокола Радке, приказывала ей отойти на несколько шагов дальше, и все повторялось.

Аэллис гоняла своих «собаченек» на заднем дворе. Она учила их ходить в сворке, вскакивать на седло (это нужно было для того, чтобы показать собаке убегающую дичь), по команде бросать пойманную добычу (кусок старой шкуры) и ложиться рядом с ней. Учила также вежливости: сажала собак на привязи между гуляющими по двору курами и утками и наблюдала за ними из укрытия, держа наготове рогатку и мешок с галькой. Стоило какой-нибудь из собаченек броситься на птицу, как Аэллис тут же усмиряла преступницу метким выстрелом из рогатки по мягкому месту. Дуада поначалу пыталась урезонить дочь, уговаривала ее отложить подобные развлечения до возвращения домой, но Рейнхард и Карстен в один голос заявили, что не находят слов для того, чтобы выразить восхищение меткостью и проворством госпожи Аэллис. И Аэллис продолжала свои занятия. В благодарность за заступничество перед матерью она взялась обучить Рейнхарда трубить в рог «охотничьи слова», и теперь стены замка то и дело оглашались ужасными хриплыми звуками, от которых, по словам Мильды, «у кур вылезали перья, а у лошадей становились дыбом хвосты».

Однако девушки мечтали о большой охоте, а братья были не в состоянии устроить для них такое развлечение. Карстена это очень расстраивало: ему хотелось показать себя радушным хозяином. И тут Рейнхарда осенила блестящая идея. Он потолковал с одним старым охотником в деревне и тем же вечером пригласил девушек поохотиться на глухарином току. Глаза Аэллис мигом загорелись, Бергу тоже не пришлось долго уговаривать.

Для того чтобы выйти на ток еще до рассвета, нужно уходить в лес глухой ночью. Позже Аэллис созналась, что никогда прежде ей не приходилось испытывать ничего подобного.

– В лесу так особенно тихо и холодно перед рассветом, – рассказывала она. – Тихо, холодно и ясно. И глухаря еще совсем не видно – только темное пятно в ельнике, да его голос, низкий и томный, выговаривает: «Дак-дак-дак», – и мы стоим неподвижно, потому что стоит шевельнуться – и все, спугнул. И потом этот страх и восторг, когда птица защелкает: «Тэ-кэ, тэ-кэ», и ты начинаешь медленно продвигаться вперед, а потом он уже кричит на одной ноте «кичивря-кичивря-кичивря!», и ты бежишь короткими шажками, проваливаясь то в снег, то в воду, а потом он вдруг говорит то ли «Дак», то ли «Док» и замолкает, и снова надо замереть и стоять неподвижно. И ты стоишь очень долго и не знаешь, запоет он снова или нет; может быть, он тебя уже заметил, и все зря. Но вот он снова запевает, и уже можно стрелять. Точнее, это Хорь стрелял, – тут же созналась она. – У нас с Бергой луков не было.

Тем не менее с охоты принесли сразу двух косачей. Одного подстрелил Хорь, другому камнем из рогатки перебила крыло Аэллис. Рейнхард, хоть и брал с собой лук, никого не подстрелил, но все равно был донельзя доволен, что сумел произвести на девушек впечатление.

Берге охота, по-видимому, тоже понравилась, но она, в отличие от Аэллис, не стала долго распространяться об этом и лишь спросила Рейнхарда, зачем он и Хорь повязывали лоскутки на ветки сухого дерева, прежде чем войти в лес.

– Не следует поклоняться деревьям, – сказала она наставительно. – Деревья – дети Солнца. Зачем поклоняться детям, если можно поклоняться их отцу?

– Здесь такая примета, – спокойно пояснил Рейнхард. – Это приносит удачу. Лес – наш кормилец и защитник, и мы выказываем уважение к нему. И потом, по-моему, любому отцу приятно, когда его детям выказывают уважение.

– У нас многие рыбаки приносят дары морю, прежде чем выйти на лов, и отец их не упрекает, – тут же вставила слово Аэллис.

Вдохновленный первым успехом Рейнхард придумал для девушек еще одну забаву – удить рыбу с моста. Не нужно даже удилища, только крючок, грузило и льняная леска, которую зажимали между пальцами. Эта ловля оказалась очень азартной, и девушки готовы были заниматься ею каждый погожий день.

– Я раньше не подозревала, что ужение может быть таким увлекательным занятием, – сказала Берга, когда они трое вечернею порой возвращались от реки в замок. – Вы должны приехать к нам в гости. Мы договоримся с рыбаками и поедем в залив ловить рыбу с сетями. У нас ее издавна так ловят, опытные рыбаки знают, где ходят большие косяки. В Дождевом Камне даже хранятся особые «тресковые грамоты», в которых записано, в каких бухтах, у каких мысов и островов из года в год кормится треска.

– А мы принесем дары морю, прежде чем закидывать сети? – с лукавой улыбкой поинтересовался Рейнхард.

– Пожалуйста, если вам так хочется! – Берга презрительно поджала губу. – Если вам это необходимо, чтобы обуздать свой страх, я не посмею вам отказать.

Глава 19

В ненастные дни, которые случались не так уж редко, вся компания проводила время за танцами, играми, рассказыванием историй. Танцевали Луньки не слишком хорошо, хотя и очень старались. Да и единственный найденный ими музыкант – деревенский пастух – не знал модных мелодий, а кроме того, от робости и смущения в обществе столь изящных дам изрядно фальшивил. В обычной жизни он был человеком отчаянной храбрости и весьма невоздержанным на язык, случалось, что с одним кнутом бросался на подбирающегося к стаду волка или грабителя, случалось, что в весьма некуртуазных выражениях высказывал графской ведьме и сенешалю Сайнему и самому графу Карстену все, что думал. Но при виде Аэллис и Берги он неизменно густо краснел, терял дар речи и способность отрывать глаза от пола, а его пальцы принимались выписывать на дырочках сопелки такие странные рулады, что в первый вечер танцы совершенно расстроились.

На второй раз Карстен вытащил с конюшни Дудочника, и тот сумел насвистать на своей глиняной лошадке несколько веселых бранлей и кароле, но все равно танец в исполнении всего лишь двух пар получался каким-то унылым.

С играми дело обстояло не лучше. В деревянные фигуры никто здесь играть не любил и не умел; кости были игрой, неподобающей для дам; что до прочих игр – то и для них в замке оказалось слишком мало людей. «Бессвязные речи», когда на вопрос водящего нужно отвечать словом, которое прошепчет тебе на ухо твой сосед, – игра чрезвычайно модная в столице во времена юности Дуады – развлекли компанию на пару вечеров, но не больше: вскоре все признались, что шутки повторяются, а более ничего остроумного придумать они не в силах. Рейнхард разыскал где-то в сундуках их с Карстеном старый мяч, и Аэллис с восторгом приняла эту затею, но Берга играть не захотела, а Дуада и Мильда в один голос такую игру не одобрили.

Оставались рассказы, и тут все получилось как нельзя лучше: Дуада охотно вспоминала истории из тех времен, когда они с супругом были молоды: «Когда Аэллис исполнилось годика полтора, у нас была пегая корова, просто чудо какая молочная, и Аэллис на ее молоке росла как тесто на дрожжах. И представьте, весной спустились с гор дивы и чуть ли не сразу увели нашу коровушку – она на лугу у замка паслась. Как Аэлла плакала! Я тоже горевала, а Вальдо, видя наши слезы, ужасно расстроился и сгоряча поскакал прямо в лагерь дивов в сопровождении всего-то одного оруженосца и предлагал любой выкуп за корову, будто за знатного пленного. К счастью, тот див, что этой бандой командовал, оказался настоящим рыцарем и, прослышав о слезах Аэллис, вернул корову без всякого выкупа. Да еще свой платок повязал ей на рог, как охранное свидетельство, чтобы ее больше не трогали. Зато уж когда наши у дивов угнали табун коней, Вальдо специально наказал, чтобы у того доброго дива коня не трогали, и он единственный вернулся в горы верхом, остальным пришлось пешком ковылять до самого дома».

Рейнхард рассказывал о всяких смешных случаях, приключавшихся с ним в замке и столице, а этих случаев с ним и вправду приключалось великое множество. Аэллис знала много баллад, Берга – страшных и поучительных историй. Даже к рассказыванию историй обе девушки подходили совершенно по-разному. Аэллис помнила свои баллады наизусть, а если и не помнила или конец ей не нравился, тут же, ничуть не смущаясь, сама досочиняла их по своему усмотрению. У Берги ее любимые повести были аккуратно переписаны в специальную, довольно толстую книжечку, и, собираясь спуститься к ужину, она обычно листала ее, чтобы найти что-нибудь интересное, о чем можно бы поведать вечером.

Однажды, помогая Берге уложить волосы, Радка невзначай бросила взгляд через плечо девушки на страницу книги и, к своему удивлению, обнаружила на ней странно знакомый рисунок: два кружка, в одном из которых – кораблик с поднятым парусом и цепочка звезд над ним, в другом – скачущий олень, за рога которого также цеплялись звезды. Ну ни дать ни взять – два отпечатка с той самой монеты, которую подарил ей Карстен. Радка никогда прежде не видела подобных монет, да и никто в замке не мог сказать ей, где такие чеканят. Разумеется, девчонке стало просто страх как любопытно. Но прежние времена, когда она вольно болтала с молодыми Луньками, давно ушли в прошлое; для Аэллис и Берги она была просто служанкой и не решалась открыть рот, пока они сами к ней не обратятся. Поэтому Радка, едва Берга отпустила ее восвояси, разыскала Рейнхарда, рассказала ему о своем открытии и умолила за ужином как бы невзначай навести разговор на нужную тему. Впрочем, долго умолять ей не пришлось, любопытство Рейнхарда тут же разыгралось в полную силу, и он пообещал любой ценой узнать все возможное о таинственной монете.

Тем же вечером Рейнхард будто невзначай попросил позволения у Берги полистать ее книгу. Берга была смущена, но отказать не решилась, и Рейнхард, рассматривая страницы, вскоре нашел ту самую картинку, которая так заинтересовала Радку.

– А это что за странное изображение? – с невинным видом спросил он хозяйку книги. – Может, кто-то из ваших предков тоже поклонялся лесным тварям, госпожа Берга?

– Рейн, думай, что говоришь, – попросил Карстен.

– Что? – Берга испуганно глянула на юного насмешника, потом на страницу. – А… этот рисунок… Нет-нет, он не имеет никакого отношения ни к моей семье, ни к глупому и суеверному поклонению лесу. Это герб старинного приморского города, руины которого можно увидеть в хорошую погоду на дне залива неподалеку от Дождевого Камня. Здесь я записала его историю, потому что она служит хорошим предостережением многим гордецам. Рассказывают, что жители этого города так возгордились, что перестали почитать Солнце, говоря, будто им довольно моря для пропитания и удовлетворения прочих нужд. Совсем как вы, господин Рейнхард, говорите о лесе. А еще говорили, что они нашли в одной из морских пещер чудесное зеркало, в котором была заключена странная сила. Стоило человеку заглянуть в него, как он понимал, что смотрит в глаза бога, а в следующее мгновение бог проходил через зеркало и поселялся в этом человеке. И вот раз в году в Колдовскую Ночь все люди в городе по очереди заглядывали в это зеркало, становились богами и устраивали огромный праздник на главной площади. Оттого, говорили они, им не нужно служить божественному Солнцу, ведь они сами – боги и богини. Тогда Солнце разгневалось, и отступилось от этих несчастных людей, и отдало город в полную власть морю. И огромные волны затопили порон, хлынули на город и разрушили его.

– Что такое порон? – быстро спросил Рейнхард.

– Не знаю. Так было написано: затопили порон и хлынули на город. Я переписала все слово в слово.

– И вовсе все было не так! – Аэллис затрясла головой, и знаменитые кудряшки резвыми козочками запрыгали по ее плечам. – Нет, нет, говорю вам, все было совсем не так. Мне кормилица рассказывала. Город и правда был, но стоял он не на побережье, а в стороне от него, рядом с одним из Стражей Года. И жили в том городе два достойных рыцаря Адельм и Эдельм, которые любили двух прекрасных дам. Они верно служили своим дамам и горячо восхваляли их в своих речах и песнях, и дамы в свою очередь так их полюбили, что речами и деяниями дарили им всяческую усладу по любовному праву.

– Сестра! – сказала Берга с упреком, но шалунья Аэллис лишь отмахнулась, не прерывая рассказа.

– И вот случилось так, что один из рыцарей, тот, кого звали Адельм, сильно поссорился со своей дамой и та в гневе дала ему отставку, отчего он ходил грустный и опечаленный, как никогда прежде. И тогда второй рыцарь, Эдельм, прознал об этом и тотчас же вскочил на коня, прискакал на двор к своему товарищу и всячески его утешал, уговаривал не отчаиваться и обещал вскорости устроить примирение возлюбленных. И в самом деле, назавтра же он пошел к даме господина Адельма и не отступался от нее, пока полностью не примирил ее с рыцарем и не восстановил их связь.

– Сестра! – воскликнула Берга.

– Я говорю о связи их сердец, дурочка, – рассмеялась Аэллис.

Радка от беспокойства кусала пальцы: а ну как высокородные дамы снова увлекутся перебранкой, и она так и не услышит окончания рассказа! Но, по счастью, Аэллис самой, кажется, ужас до чего хотелось рассказать новую историю, и поэтому она, не обращая больше внимания на брюзжание сестры, продолжала:

– Итак, Эдельм полностью примирил Адельма с его дамой, и тот признался другу, что испытал от этого примирения такую великую радость, что никакое прежде испытанное наслаждение не может сравниться с этим. Даже то, какое он испытал, когда впервые покорил свою даму.

– Сестра! – сказала Берга жалобно.

– То есть в тот день, когда он победил всех рыцарей на турнире, а потом спел прекрасную канцону, прославляя честь, изящество и вежество своей дамы, а та в благодарность бросила ему алую розу, – как ни в чем ни бывало рассказывала Аэллис, хитро подмигивая братьям. – Одним словом, Адельм был счастлив, как никогда, и Эдельм, выслушав признание друга, страшно удивился и решил, что и сам хочет испытать, действительно ли радость от любви, потерянной и вновь обретенной, сильнее, чем даже радость первой победы. И тогда он притворился, будто на свою даму чем-то весьма разгневан, перестал слать к ней гонцов, не желал о ней говорить и слушать, не наведывался больше туда, где она обитала.

Тогда сама дама стала засылать к нему вестников с письмами самыми ласковыми, в каковых высказывала удивление, почему он так долго к ней не является и никаких о себе не дает вестей. Он же, одержимый безумием, отказывался выслушивать тех вестников и принимать от них письма, повелев их бесчестно выгнать из своего дома.

Дама же, прослышав об этом, весьма опечалилась и попросила господина Адельма выведать у его друга, чем она его так разгневала, и передать, что если она действительно в неведении своем не угодила ему словом или делом, то она готова тотчас это исправить любым способом по его желанию и разумению.

Но и Адельм в своем посольстве не преуспел. Эдельм ему прием оказал прескверный и ответил лишь, что ничего объяснять не будет, ибо его дама сама хорошо знает, отчего он так глубоко оскорблен, и при этом добавил, что простить ее он не может, а оправданий слушать не хочет.

Узнав об этой суровой отповеди, дама совсем отчаялась и однажды ночью, когда все жители города уже спокойно спали в своих постелях, она одна, закутавшись в плащ и закрыв лицо капюшоном, пошла в дом, где жил Эдельм, и повелела слугам вести ее в его покой. Там, подойдя к его постели, стала она перед ним на колени и молила о прощении за преступление, которого не совершала, и осыпала его руки поцелуями и откинула с головы капюшон, чтобы поцеловать его в уста…

Аэллис с лукавой усмешкой глянула на Бергу, ожидая от нее новых упреков, но Берга на сей раз смолчала и лишь украдкой смахнула со щеки слезу.

– Но Эдельм не согласился простить свою даму за зло, которого она не совершала, и принять ее обратно, – вновь заговорила Аэллис, вдохновленная успехом своего рассказа. – Напротив, безумный рыцарь принялся страшно ругаться и с побоями и ударами прогнал ее от себя. А на улице как раз лил дождь. И вот дама пошла под дождем, скорбя, печалясь и раскаиваясь во всем, что побудила ее сделать любовь, а также о бесчестии, которое она сама на себя навлекла, унизившись перед ним. И тогда поклялась страшной клятвой, что не примет более в объятия жестокого изменника, доколе земля остается твердой. С такими словами она вернулась в свой замок и заперлась там.

Меж тем Эдельм уже начал сожалеть о своем поступке, на который толкнуло его безумие, и понял он, что зря теряет радость и лишает себя счастья. Поднялся он рано утром и, подойдя к замку, где жила его дама, объявил, что хочет видеть ее, и клялся что все, совершенное до того, он совершил в чистом безумии и помрачении разума. Дама же отказалась увидеть его и выслушать и велела гнать с позором. При этом она говорила: «Я очень хорошо вижу, что он страдает лишь оттого, что сам утратил некую радость и наслаждение, а о том, что мне причинил незаслуженно боль и страдания, он вовсе не думает и не сокрушается».

И так Эдельм ушел, плача, вздыхая и жалуясь, и целый год пытался вновь взять свою даму приступом, посылал к ней гонцов с подарками и пел прежалостные канцоны. Но все было тщетно: дама лишь отвечала, что он навек утратил ее сердце после того, как жестоко над ней посмеялся. И вот Эдельм от горя и отчаяния совсем впал в безумие и сделался страшен. У него выросла длинная борода, поскольку он не брил ее. Росла она клочьями, поскольку он ее беспрестанно рвал. Глаза его покраснели от неустанных рыданий, ногти загнулись, как у хищной птицы, и оставляли глубокие царапины, когда он терзал себе лицо и грудь. Его камзол вечно был расстегнут, так как пуговицы отлетали от глубоких и горестных вздохов. У чулок же порвались подвязки, и они сползали на пятки.

Тогда Адельм, видя, что происходит с его другом, решил с ним поговорить откровенно. И Эдельм на этот раз все ему поведал, сетуя на безумие, которому поддался. Адельм же, узнав причину ссоры, решил, что это презабавнейшая шутка, и обещал другу отплатить ему по чести, то есть восстановить мир между ним и его возлюбленной точно так же, как поступил некогда Эдельм.

И вот Адельм вскочил на коня, прискакал в замок обиженной дамы и поведал ей о том, в каком отчаянии пребывает ее бывший возлюбленный от безумства, какое он себе придумал, что такую глупую и скверную шутку затеял ради испытания ее любви. Дама же сетовала, что большую совершила ошибку, на такие пойдя унижения. И ответил ей господин Адельм, что потому и следует ей простить, что права она, а Эдельм виноват.

А так как эта история, благодаря прежалостным песням господина Эдельма, стала известна всему городу, то и все знатные горожане подступили к той даме, моля ее простить оступившегося. И так неотступна была их мольба, что наконец убедили они даму забыть прошлое и сменить гнев на милость.

И вот дама назначила день свидания своему рыцарю, чтобы даровать ему прощение. И когда прибыл он к ее замку в одежде кающегося, она вышла к нему навстречу. Тогда Эдельм пал перед ней на колени и целовал землю, по которой она ступала. Она же, сжалившись над ним, взяла его за руку, подняла с колен и повела в свои покои, где даровала ему прощение, обняла и поцеловала.

Но в этот самый миг в исполнение данной дамой клятвы земля, на которой стоял город, стала вдруг жидкой и текучей, как вода, и весь город в единое мгновение со страшным грохотом провалился в бездну. И с тех пор о нем никто ничего не слышал, – закончила Аэллис, нервно комкая платок, сама испуганная собственным рассказом.

– Она не должна была давать такую клятву, – сурово отчеканила Берга.

– Она не должна была нарушать ее, – неожиданно возразил Рейнхард. – Это было все равно что… Все равно что плюнуть в лицо самой себе. Признать, что все, что с ней случилось, – справедливо и правильно. Так нельзя. Помню, давным-давно в одном романе я прочел что-то вроде этого:

И еще есть заповедь на скрижали:

Чтоб мы также самих себя уважали,

Чтоб всегда и во всем себе верность хранили

И нигде и ни в чем себя не уронили[7].

– Вот и той даме не следовало через себя переступать. И горожанам тоже поделом: когда человека унижают, этого нельзя прощать.

Он смутился и замолчал. Девушки переглянулись: их поразило то, что мужчина может говорить на подобные темы, да еще так серьезно и складно.

– Прощать может лишь Солнце, – поспешно сказала Берга, – и оно делает это каждое утро, даруя земле свой свет. Люди слишком ничтожны, их обиды и примирения не имеют никакого значения.

Аэллис покачала головой:

– Нет, дело не в этом. Для Солнца мы, возможно, действительно ничтожны, хоть мне и не хочется в это верить, но для себя уж точно нет. Я не хотела бы иметь дело с людьми, которые и себя, и других считают ничтожествами. Я вспомнила еще одну историю, совсем короткую. Ее рассказывают о Рагнахаре Длинном Плаще, младшем сыне Харда Юного. Когда Рагнахар был совсем еще мальчиком, еще до посвящения в рыцари, он часто проводил дни в тронном зале отца, обучаясь искусству мудрого правления. И вот однажды некий бедный рыцарь предстал перед его отцом и робко обратился к нему с просьбой о даре. Король Хард ничего ему не ответил, и рыцарь, сокрушенный, отступил назад. Другие рыцари, бывшие в зале вместе с Рагнахаром, в один голос сказали принцу: «Вот, смотри, разве есть что-нибудь более постыдное, чем выпрашивать что-то у своего повелителя?» И принц на это ответил: «Самое постыдное – не дать тому, кто нуждается». Вы, господин Рейнхард, об этом ведь говорили, да? Когда нарушаются законы вежества и справедливости, это в самом деле все равно как если бы земля проваливалась под ногами, ведь так?

– Будь это на самом деле так, проклятый Кельдинг давно бы увяз по самые уши, – мрачно сказала Берга.

– Сестра! – в притворном ужасе воскликнула Аэллис.

Глава 20

Наконец в замок вернулся Вальдибер, потерпевший сокрушительное поражение на судебном поприще. Ему не удалось доказать свои древние исконные права платить королевскому дому службой, а не деньгами, и Дождевой Камень приговорили к выплате дара на королевскую свадьбу. Больше того, в будущем, когда дочери Вальдибера будут выходить замуж, он также должен будет выплачивать особый налог королевскому дому. Все эти несправедливые решения произвели на храброго и честного маркграфа сокрушительное впечатление. Даже встреча с горячо любимой супругой и дочерьми не могла рассеять его хандры. «Как подумаю, что придется своими руками снимать с их шей ожерелья, которые сам же им и дарил, и отправлять в столицу этим свиньям ненасытным! – жаловался он Карстену, с которым успел сдружиться. – И ведь никто не поклянется, что на этом дело кончится! Как знать, может еще через год мне придется платить королю отступное, если я решу случать жеребца с кобылой!»

Прожив в Сломанном Клыке два дня, Вальдибер засобирался домой, и Дуада начала уговаривать Карстена и Рейнхарда поехать с ними:

– У нас, конечно, все просто, по-свойски, но мы уж порадеем, чтобы вам скучать не пришлось.

Аэллис тут же присоединилась к ней:

– Поедем, в самом деле, не век же вам в лесу сидеть! Мы для вас настоящую охоту устроим!

Рейнхарду очень хотелось поехать, а Дуада и Вальдибер очень настойчиво приглашали Карстена. В итоге оба брата решились ехать. В Сломанном Клыке пока все шло своим чередом. Обитатели деревень готовились к пахоте. Дивы им помогали и отстраивали на окраине свои дома. Мильда была теперь полновластной хозяйкой замка и держала свое хояйство, начиная с коров и овец в хлеву и кончая щипцами для углей на кухне и речным песком для песочных часов, в идеальном порядке. От Десси с Сайнемом пришло с оказией письмо, в котором Сайнем сообщал, что они благополучно добрались до столицы и нашли хорошую гостиницу, а дальше – ни слуху, ни духу. Ну да Карстен давно убедился, что отсутствие плохих новостей – уже хорошая новость.

* * *

Одним словом, Карстен и Рейнхард все-таки собрались в гости. Дорога показалась им очень приятной. Погода наконец смилостивилась и одарила землю весенним солнышком. Снег окончательно сошел, ручьи и реки вернулись в свои берега, земля быстро подсыхала, среди прошлогодней желтой травы проглядывали молодые листочки. Два или три человека из свиты Вальдибера еще с утра уезжали вперед и, найдя удобную для отдыха полянку, разбивали шатры и принимались готовить ужин. Таким образом, путешественники приезжали уже к разложенным по земле перинам и дымящимся кострам. Вечер вновь проходил в разговорах и забавах. Аэллис часто вызывала Рейнхарда на состязания в верховой езде, и они с гиканьем и смехом носились по полям и рощам. Берга спускала своего сокола, едва заметив утиную стаю на болоте или скворцов, клюющих червей на пашне. Карстен много времени проводил с Вальдибером; тот смотрел на молодого маркграфа как на приемного сына и старался научить его уму-разуму.

– Наша с тобой работа, юноша, – это война, – говорил он. – И поистине мало кому на земле выпадает подобное счастье. Поверь мне, я вот уже почти сорок лет не выпускаю из руки меч, и хоть я и не силен в молитвах, все же ежедневно благодарю Солнце за то, что оно даровало мне столь славную участь. Война – веселая штука, там видишь и слышишь много славных вещей и многому хорошему научишься. Когда видишь, как твой друг храбро подставляет свое тело оружию, дабы свершилась справедливость, то и у самых старых вояк слезы наворачиваются на глаза. Война даже неблагородных по рождению делает благородными, ведь если у человека есть шлем, меч и щит, он может сразиться с самим королем. А когда знаешь, что дерешься за правое дело и рядом сражается родная кровь, от этого испытываешь такое наслаждение, что словами не описать. Нет ничего лучше хорошей честной драки, верно, женушка?

– Верно, Вальдо! – отзывалась Дуада. – Недаром мой покойный отец не раз говорил, что ставит тебя выше всех остальных зятьев за то, что ты такой храбрец на поле боя. Ведь знаете, дорогой сосед, – обращалась она к Карстену, – Вальдо сражался с такой отвагой, что его ни разу не брали в плен и ни разу его семье не приходилось собирать деньги ему на выкуп. А вот муж моей старшей сестры раз попал в плен к дивам из-за собственной трусости и нерасторопности, и его семье пришлось продать буквально все, что у них было, чтобы его вызволить. В конце концов дошло даже до того, что сестра не могла выйти на улицу: у нее не осталось ни одного приличного платья и башмаков, она сидела дома босая и почти голая, в одной лишь рубашке.

Карстен хорошо помнил, как Гэл, чужанский десятник, живущий в замке, не раз говаривал: «Война сладка лишь для тех, кто на ней не бывал». Но поскольку сам Карстен был как раз из тех, кто пока нигде не бывал, а Вальдибер и даже Дуада – опытные вояки, то юный граф почел за лучшее промолчать.

* * *

Два дня они ехали вдоль опушки леса, не встречая людских поселений. На третий день дорога повернула на восток и вывела к берегу моря. С прибрежных скал открывался великолепный вид на голубой простор, усеянный скалами и рыбачьими лодками. Над водой кружились чайки, выше, под тонкой пеленой облаков, летели к северу дикие гуси.

– Смотрите, вон он, Дождевой Камень! – Палец Аэллис указывал на одинокую остроконечную скалу, вздымающуюся из моря.

– Вы там живете? – изумился Рейнхард.

Скала была голой и безжизненной, на ее вершине, казалось, не хватило бы места даже для птичьего гнезда, не то что для рыцарского замка.

– Да нет же, дурачок! – засмеялась Аэллис. – Конечно, это не наш дом. Это наш Страж Года, в его честь и назвали замок. Здесь рассказывают, что однажды в Колдовскую Ночь белый олень спрятался в нем. Люди видели, как он прыгнул, спасаясь от волков, вон с того утеса и полетел над водой. И прямо в полете превратился снова в звезду, которая упала на вершину скалы и исчезла. Говорят, в тот год в море выловили столько рыбы, что даже собаки на нее смотреть не могли. С тех пор мы ждем, что волшебный олень снова посетит нас.

– Глупые суеверия, в которые верят несчастные темные люди, – не преминула высказать свое мнение Берга.

Дорога снова повернула, уходя от моря и спускаясь в долину. И вскоре братья увидели второй Дождевой Камень – замок графа Ригстайна.

Карстен, как и Рейнхард, еще ни разу не бывал в этих краях и тоже воображал себе этот замок стоящим на неприступной скале на самом берегу моря, окутанным низкими облаками и клочьями белой пены от вечно ярящихся волн. На самом деле, как Карстен вскоре убедился, с замковых стен моря и вовсе не видно: он стоял на широком пологом холме посреди обширной деревни и распаханных полей. Деревню защищали ров и земляной вал, в одном месте через ров перекинут подъемный мост. Рядом с мостом выстроены два земляных укрепления, в каждом из которых могли прятаться несколько стрелков. Ближе к вершине холма возведен еще ряд стен, также земляных, укрепленных деревянными щитами. Лишь ворота и угловые башни были каменные. За этим укреп лением виднелся сам замок – две небольшие башни и каменное двухэтажное строение между ними. Все укрепления и подступы к замку сделаны добротно и оборудованы с умом, и в обычные дни поселение, вероятно, радовало глаз своим цветущим видом. Однако на сей раз глазам Карстена и Рейнхарда предстала горестная картина разора и запустения: почти все дома в деревне оказались сожжены, дворы и сама дорога усеяны черепками посуды и птичьим пухом из распоротых перин; кое-где в проулках юноши замечали белею щие кости животных. Людей в деревне почти не было, но вскоре Карстен с облегчением заметил на полях плуги: крестьяне все же принялись за пахоту. Правда, приглядевшись внимательнее, он заметил, что пахали они не на быках и не на лошадях, а друг на друге. Самый сильный из членов семейства впрягался в плуг, остальные как могли ему помогали.

Карстен с испугом оглянулся на госпожу Дуаду и девушек: как они примут такое страшное известие? Женщины погрустнели, но не казались удивленными. Видимо, они заранее знали, что их ожидает дома. Подъехав ближе к замку, Карстен заметил, что стены второго кольца укреплений во многих местах осыпались, деревянные щиты разломаны, а сами стены замка закопчены и покрыты щербинами, словно Дождевой Камень только что выдержал осаду.

Не в силах больше сдерживаться, Карстен повернулся к Вальдиберу:

– Простите, господин мой, может быть, мой вопрос покажется вам невежливым, но я не могу его не задать. Что за несчастье приключилось здесь и не нужна ли вам моя помощь?

Вальдибер вздохнул:

– Благодарю вас за участие, сосед. Но, по счастью, помощь нам не требуется, это приключилось довольно давно. Три декады назад на наш замок напала банда дивов. Из тех самых вольноотпущенных, которые остались без работы, после того как Армед замирился с Кельдингами. Говорят, что еще зимой капитаны дивов устроили совет и порешили, что пусть-де короли и князья помирились друг с другом, но жить как-то надо. С тех пор они невозбранно грабят наши дома. А поскольку они прежде были солдатами, сметливости и опыта им не занимать. Нас они застали врасплох – я с отрядом как раз объезжал границы своих владений, а в замке оставались только Дуада с дочерьми. Бандиты выбрали темную ночь, преодолели ров, срезав шипы на его дне садовыми ножами. Свои шлемы они прикрывали тряпками и продвигались ползком, пока не оказались в деревне. Там им повезло – в очаге на одном из дворов еще оставались непотухшие угли. Разбойники стали зажигать факелы и бросать на соломенные крыши. Поднялась паника, и мои воины бросились из замка на помощь крестьянам. Меж тем бандиты с помощью деревянных лестниц одолели стену, сняли караул у ворот и, поднявшись в башни, убили дозорных. Вы видите, ворота слишком узки, чтобы отряд мог быстро войти в крепость, даже если ворота и башни захвачены. Но разбойники подготовились и к этому: они приставляли к стенам специальные козлы и перебирались по ним, как по мосту; засевшие в крепости скидывали своим товарищам веревочные лестницы. Словом, никто не успел ничего понять, как враг оказался уже под стенами цитадели и грозил смертью моей дорогой супруге и дочерям. Хорошо, что я почувствовал неладное, быстро вернулся и неожиданным ударом выбил этих негодяев со своей земли. Однако, к моему великому сожалению, из-за этого нападения мы не можем принять вас со всей той роскошью и щедростью, с какой должны были. И все же прошу вас не погнушаться нашим домом и гостеприимством нашей семьи в эти трудные времена. Мы встречаем вас с пустыми руками, но с открытым сердцем.

Глава 21

Рассказ Вальдибера заставил Карстена на многое посмотреть другими глазами. Например, он стал догадываться, что Вальдибер и Дуада решили отвезти дочерей в Сломанный Клык вовсе не для того, чтобы раздразнить его, Карстена, аппетит. Скорее всего, маркграф просто боялся оставлять своих женщин в одиночестве и без особой защиты. Прежде, слушая возмущенные тирады Вальдибера по поводу новых налогов Кельдингов, Карстен думал, что маркграф, хоть сам того и не сознает, в первую очередь недоволен тем, что после замирения Королевства с дивьим князем Армедом их замки, всегда считавшиеся пограничными, внезапно оказались в тылу, а это неизбежно вело к потере привилегий. Теперь же он понимал, что обида маркграфа гораздо глубже и имеет под собой серьезную основу: мирный договор Кельдингов и Армеда наводнил Королевство голодными бандитами, которые считали, что «жить как-то надо» и собирались жить не иначе как за счет грабежей. При этом Кельдинги не только не оказали поддержки гарнизонам замков, но, напротив, поднимали налоги, словно стремились сделать жизнь честных людей еще труднее. Это походило на предательство своих и вовсе не подобало семье, чьи права на престол оставались более чем сомнительными. Кельдингам простили устранение от власти короля-мальчишки, но лишь потому, что все в Королевстве были уверены: Кольскег Хардинг непременно проиграет войну, а вот Хильдебранд Кельдинг ее выиграет. Но Хильдебранду не удалось добиться решающей победы, он, по сути, свел войну вничью, теперь же Королевство стояло перед угрозой «лесной войны», которая могла оказаться куда более затяжной и кровавой, чем сезонные стычки с дивами.

По крайней мере, дивам осталось куда возвращаться. Находясь в походе, они все время помнили об оставшихся дома женах и детях и, когда становилось чересчур жарко, попросту поворачивали назад. А вот у нынешних разбойников не было ни дома, ни семей, вернуться в горы им не позволяла мстительная ненависть старшего брата Армеда: он не преминул бы расправиться с воинами брата-отступника. Между тем сам Армед бросил своих солдат на произвол судьбы, и Карстен не сомневался, что они сейчас смертельно обижены, напуганы, обозлены и готовы взыскать за все свои обиды по полной с обитателей Королевства.

И доказательства не заставили себя ждать. Вальдибер пригласил к ужину в замок командиров своих отрядов, а также наиболее зажиточных из своих фермеров, и братья наслушались историй о грабежах и убийствах. Дивы брали все, что попадалось под руку, и убивали всякого, кто не успевал убраться с дороги. Если они видели, что в доме есть хоть мало-мальский достаток, они брали заложников и уводили в лес, назначая за каждую голову огромный выкуп. При этом если обедневшая сестра Дуады все же собирала нужную для выкупа сумму в течение нескольких лет, здесь несчастным родственникам волей-неволей приходилось торопиться: было ясно, что в лесу заложники долго не протянут. Особенно Карстену запомнилась история одного молодого крестьянина, у которого бандиты увели беременную жену. Вальдибер, уезжая, успел одолжить ему деньги на выкуп, но это не помогло. Закованная в цепи женщина разрешилась от бремени прямо в яме, где ее держали, и ее «хозяин» тут же удвоил сумму выкупа. Дуада сняла с пальца кольцо и отдала его отчаявшемуся юноше, но все за столом прекрасно понимали, что так беду не остановишь.

При этом Карстен ясно осознавал, благодаря чему (точнее, благодаря кому) Сломанный Клык сейчас считается самым безопасным местом в этой области Королевства. Пятьдесят воинов-дивов из отряда Сайнема, казавшиеся Карстену поначалу страшной обузой, теперь служили надежной гарантией того, что никому в замке не придется снимать кольца с пальцев. Кроме того, не меньше, а может быть и больше, чем мечи, замок защищала магия Десси. После того представления, что она устроила год назад, когда отряд дивов в ужасе удирал от зеленых огней на стенах замка и от страшной ожившей одежды, дивы обходили эти места стороной. Они могли безобразничать в Купели, но к Сломанному Клыку и находившимся под его защитой деревням никто не совался.

А если разбираться дальше, то получалось, что лишь благодаря Десси Королевство без страха встречало эту весну. Небывалая снежная буря, поднятая ее плащом, остановила горных дивов и уберегла эти земли от нового нашествия. Эта мысль очень не нравилась Карстену. И не потому, что он был ярым солнцепоклонником вроде Берги. Нет, он любил Солнце и чтил его, однако не меньше того он чтил силу леса. Да и не удивительно: любой мало-мальски разумный человек, прожив год на краю леса, начинал понимать что к чему.

В общем, Карстен согласился бы приносить жертвы любому богу, лишь бы на его землях царил мир, урожаи оставались хорошими, а дети росли здоровыми. Но именно поэтому в глубине души он чурался шеламской магии, ведь сама Десси не раз говорила, что магия леса слишком велика для того, чтобы человек мог обучиться ей и управлять ею по своей воле. Наоборот, владеть ею можно, лишь полностью отдавшись ее течению, а это Карстена решительно не устраивало. Так что, с одной стороны, хорошо, что Десси и Сайнем уехали, но, с другой стороны, возможно, плохо то, что они поехали в столицу. Сайнем говорил (а Дудочник передал его слова Карстену), что увозит Десси для того, чтобы люди не заметили овладевшего ею безумия. И тот же Дудочник, не переменившись в лице, просветил Карстена насчет увлекательной и необыкновенной биографии его сенешаля, рассказал, как бедолага из богатенького и высокородного мальчика стал Солнечным Магом, из мага – предателем, сбежавшим к дивам, из бесприютного беглеца – советником князя Армеда и, наконец, из советника – предводителем небольшого отряда, посланного князем и королем для защиты замка Сломанный Клык. Карстен тогда несильно удивился; он давно знал, что Сайнем врет, не знал лишь о чем и как много. Однако эта история ему тоже очень не понравилась. Его одинаково пугали и вруны, и те, кто выводит их на чистую воду.

Раз Сайнем – сам столичная штучка, аристократ чистейших кровей, то соблазн вмешаться в политические интриги, царящие в столице, может оказаться чрезмерно велик. Да и к тому же он затаил обиду на Верховного Мага, неко гда устроившего ему веселую жизнь.

Этой зимой и Сайнем, и Дудочник несколько раз намекали, что некоронованный Кольскег Хардинг жив. Их просто распирало от гордости, они были в восторге от собственного хитроумия, и, разумеется, они не смогли промолчать о своей находке. Смешки, многозначительные взгляды, хитрые иносказания: Карстен достаточно хорошо изучил своих соседей по замку, чтобы угадывать их мысли с полуслова. Что, если Сайнем задумал при помощи Десси снова посадить на трон беднягу Кольскега? Таким образом он одним махом восстановит попранную справедливость, отомстит Верховному и сделает себе могущественного покровителя. Да, от такой перспективы трудно отмахнуться. Однако для Королевства это будет означать новую чреду войн и междоусобиц. И хотя Карстен понимал, что ему волей-неволей придется в случае чего поддержать своего собственного сенешаля в его политических играх (сам ведь назначил, никто за язык не тянул), никакой радости эта мысль ему не доставляла. Он предпочел бы мирно хозяйничать в Сломанном Клыке, тем более что это наконец начало у него получаться, и не лезть в большую политику.

Однако кроме большой политики, которая пока вроде бы не интересовалась юным маркграфом, существовала еще политика местного разлива, и Карстен чувствовал, что все глубже в нее погружается. В самом деле, зачем бы это Вальдиберу и Дуаде тащить их с братом в свой замок, если тот еще не оправился толком от нападения разбойников? Такой внезапный приступ гостеприимства казался Карстену весьма подозрительным, и это тоже его не радовало. Он собирался беззастенчиво использовать свою помолвку с Бергой для того, чтобы требовать помощи от Вальдибера, но сейчас, когда он чувствовал, как Вальдибер пытается использовать его, он оказался чрезвычайно этим недоволен.

Между тем покамест ничего ужасного не происходило. Наоборот, их принимали со всевозможным почетом и уважением. Хоть деревня и внешние укрепления сильно пострадали от нападения, сам замок остался невредим, и Карстену с Рейнхардом представилась возможность пожить в такой роскоши, какой они давно не видали. В Сломанном Клыке хозяйство налажено, они не голодали и не бедствовали, и все же Десси по своей крестьянской привычке была очень экономна, а Мильда так и просто скуповата. Но в Дождевом Камне Дуада никогда не экономила на роскоши и комфорте для своего Вальдо и девочек, и теперь молодым Лунькам достались отдельные комнаты и постели, пуховые перины и подушки, серебряная посуда, изысканные кушанья и венеттские вина. Днем Вальдибер вместе с юными соседями объезжал округу, показывал графам укрепления, которые он принялся возводить, опасаясь новых нападений: «могильные столбы» – толстые заостренные колы, вкопанные на дне рва; «лилии» – такие же колы, соединенные по три-пять штук и спрятанные в ямах, прикрытых прутьями и хворостом, «стрекала» – колья с железными крючьями. Если поселок находился поблизости от леса, его окружали могучим валом с брустверами и рвом с «могильными столбами», а перед рвом «сажали» до пяти рядов «лилий» вперемешку со «стрекалами».

«Дивы – они и есть дивы, – говорил Вальдибер. – Что враги, что союзники, а все равно следи в оба глаза. Чуть зазеваешься…» И пользуясь тем, что дам с ними не было, заканчивал свою речь выразительным жестом.

Вечера снова проходили в танцах и развлечениях. Но вскоре Карстен заметил, что их с братом незаметно разделили. Рейнхард все больше охотился вместе с Аэллис, а его под тем или иным предлогом задерживали в замке. Сначала он предположил, что старшие Ригстайны таким образом сводят его с Бергой, но Берга не оказывала ему особых знаков внимания и частенько вовсе не появлялась в общих залах, проводя время со своими книгами и своими птицами. Карстен удивлялся, но помалкивал и ждал, что будет дальше.

* * *

Наконец однажды вечером, когда они с Вальдибером пили вино у очага, а Дуада, пожелав всем спокойной ночи, удалилась в спальню, Карстен решил выяснить обстановку.

– Меня чрезвычайно тревожат известия об этих бандах дивов, – сказал он напрямик. – Вы, должно быть, знаете, что все лесные крепости покинуты: с тех пор как Кельдинги и Верховный Маг объявили шеламцев вне закона, те исчезли в глубинах леса. А без их защиты люди отказываются жить в крепостях. Получается, что наши два замка – это все, что осталось от Пояса Харда. Этого очень мало, и все же у меня и у вас пока достаточно солдат, и я думаю, мы могли бы вместе спланировать нападение на лагерь разбойников. Не забывайте, у меня еще очень мало опыта, и я с огромным удовольствием поучился бы у вас ведению войны в лесах.

Вальдибер с улыбкой кивнул:

– Весьма рад слышать, сосед. Это достойное предложение, и, думаю, твой отец гордился бы тобой, будь он сегодня с нами. Но одним рейдом на лагерь разбойников дело не поправишь. Эти твари как плесень. Пока их истребляешь в одном месте, они плодятся в другом. Но ты прав, мы – те, кто уже много лет защищает эти земли, – должны объединяться. Хардингов больше нет, а значит, не будет и пояса Харда. Прежние клятвы, которые наши предки приносили Харду Юному и его детям, нарушены, причем нарушены не нами. Но как насчет Кельдингов? Если им нужен мир в этих землях, они должны заключить с нами новый договор.

– И подтвердить наши старые права?

– Да, но не только. Раз уж мы расхлебываем их ошибки, пусть раскошеливаются. Как насчет освобождения от налогов? И даже больше: мы сами будем взымать налоги в собственных землях и тратить их по своему усмотрению на оборону наших замков и поселений. А то все деньги утекают в столицу, и ни одна монетка не возвращается к нам. Наших крестьян да и нас самих немилосердно обирают и ждут, что мы выйдем против дивов голыми, босыми и безоружными. И потом, судебная власть…

– Судебная власть?

– Да. Именно так. Почему я должен передавать пойманных мною преступников в руки этим столичным щеголям-юристам, которые ничем не связаны с этой землей? Разве не справедливо будет, если мы сможем сами судить разбойников, если их казнь увидят те самые люди, которых они притесняли?

– Что ж, звучит весьма разумно, – согласился Карстен. – Только Кельдинги, к сожалению, не спешат к нам прислушаться. Может быть, если мы покажем на деле, что готовы защищать свои земли…

– Ты размечтался о королевской благодарности, юноша? – засмеялся Вальдибер. – Что ж, ты не одинок, полагаю, королевский двор переполнен такими мечтателями. Могу дать хороший совет: убей кого-нибудь пострашнее на рожу, надень его голову на копье и поезжай в столицу требовать от короля награды. Если тебе повезет и ты попадешь во дворец прежде, чем твой трофей протухнет, может, что и выпросишь.

– Вы прекрасно знаете, что я говорю совсем о другом, – спокойно возразил Карстен. – Мое место здесь, а не в столице.

– Вот это – золотые слова! – поддакнул хозяин Дождевого Камня. – Наше место здесь, наше дело здесь, и нам не пристало гоняться за Кельдингами и просить их обратить на нас свое августейшее внимание. Клянусь, я даже перед Хардингами не стал бы так унижаться! Нет, раз уж мы их защищаем, пусть они сами придут к нам на поклон и смиренно спросят, чем они могли бы нам помочь.

– То есть вы предлагаете… – Карстен уже догадался, о чем речь, но не хотел произносить этих слов вслух, пусть маркграф Ригстайн все скажет сам.

И маркграф не стал ходить вокруг да около:

– В конце зимы я ездил к нашим северным соседям в крепость Ставер на границе Королевства и земель дивов. Говорил с тамошними командирами. Им еще труднее, чем нам, денег давно не посылали, зато обязали платить огромную пошлину за торговлю на границе. А если учесть, что практически все припасы гарнизон закупает у дивов, оттуда же идет и оружие, то получается, что они должны платить и дивам, и королю за собственное перевооружение. Кроме того, мне удалось разыскать несколько бывших сотников из лесных крепостей. Они пока распустили свои отряды, но наберут их вновь, едва найдется работа. Думаю, что такими силами мы смогли бы взять этот край под свою руку и очистить его не только от дивов-разбойников, но и от королевских сборщиков налогов. Разумеется, нам очень пригодилась бы твоя помощь. Что скажешь?

Карстен задумался. В глубине души он давно боялся, что Вальдибер предложит нечто подобное, однако сейчас, когда предложение прозвучало, оно неожиданно показалось Карстену весьма привлекательным. Ведь для него лично оно означало возможность освободиться от непомерно тяжелой для его юных и не слишком широких плеч ноши, встать под знамена старшего товарища и разделить его судьбу. Вся беда была в том, что, хотя Карстен ясно сознавал неизбежность восстания, не менее ясно он видел неизбежность его поражения. Люди из приграничья пойдут за ними, особенно если они и впрямь сумеют выгнать из лесных земель банды разбойников. Но эти банды утекут в равнинное Королевство, и его многочисленные обитатели будут винить в этой напасти не Армеда, не Кельдингов, а именно их, мятежников. А Кельдинги в такой ситуации едва ли пойдут на переговоры – это им невыгодно; если они уступят один раз и покажут свою слабость, любая знатная семья будет считать, что сможет шантажировать Королевский Дом, едва ей этого захочется. Нет, куда мудрее будет решить дело силой оружия, тем более что других войн Кельдинги сейчас не ведут, а в этом конфликте формально правда на их стороне. Против мятежных маркграфов ополчится вся страна, и в итоге они превратятся именно в тех, против кого боролись: в бандитов и изгоев, скрывающихся в лесах и нападающих на мирных жителей с целью добыть себе пропитание. Так что сколь ни сочувствовал Карстен Вальдиберу, сколь ни желал бы вместе с ним очистить их земли от всякой мрази, совать вслед за ним голову в петлю он не собирался.

Но, с другой стороны, предложение было из тех, от которых нельзя отказываться открыто и сразу. За последние пару минут Карстен узнал слишком много, чтобы просто заявить о своей верности Кельдингам и уйти с гордо поднятой головой. Как ни симпатизировал ему Вальдибер, но, если на одной чаше весов окажутся безопасность союзников и возможный успех всего дела, а на другой – жизни двух слишком осторожных братьев, маркграф несомненно сделает правильный выбор.

С третьей стороны, Карстен не питал иллюзий, что ему удастся разубедить мятежника и вложить ему в голову свои опасения и предвидения. Рылом не вышел. Итого, нужно как-то выкручиваться, чтобы одновременно не пообещать слишком много, но и не сказать слишком мало, заронив в душу гостеприимного хозяина подозрение.

– Вы предлагаете благородное, но трудное дело. Наверное, будь мой отец жив, он присоединился бы к вам без колебаний, – сказал наконец Карстен, решив держаться где-то поблизости от правды, не резать ее в глаза, но и не упускать из виду. – Но меня смущает, что почти половина моих воинов – дивы, они давали клятву верности Армеду. А Армед, в свою очередь, заключал союз с Кельдингами. Прежде чем ответить решительным согласием, я должен узнать, будут ли наши дивы на моей стороне или решат покинуть замок, если мы выступим против Королевского Дома. Согласитесь, это важно.

– Поступай как хочешь, юноша, – отозвался Ригстайн. – Но помни, что не быть тебе толковым командиром, пока не научишься принимать решения за других.

– Несомненно, вы правы, но пока что я не чувствую в себе достаточно отваги для подобного решения, – смиренно ответствовал Карстен. – Будет лучше, если я ненадолго вернусь в замок и выясню на месте, какие силы я смогу предложить вам в качестве помощи.

Вальдибер только пожал плечами и сухо заметил, что осмотрительность – хорошее качество, но хороша она только в меру. Карстен согласился и с этим, и разговор угас, как угли в очаге.

* * *

На следующий день за обедом Карстен, воспользовавшись случаем, многословно и пылко поблагодарил хозяина и прекрасных дам за оказанное гостеприимство, достал прощальные подарки, положенные Радкой в один из сундуков и с сожалением сказал, что нынешние неспокойные времена заставляют их с братом поторопиться и вернуться в родной замок раньше намеченного срока.

Дамы были очень огорчены столь внезапным отъездом, и Дуада, не оспаривая решения Карстена, стала уговаривать Рейнхарда задержаться и погостить еще немного.

– У вас же пока нет неотложных обязанностей в замке, – говорила она. – А я доподлинно знаю, что для молодого человека очень полезно пожить вне дома, только так и узнаешь мир, знакомишься с обычаями других людей и познаешь самого себя. Страшно подумать, во что бы я превратилась, если бы сидела весь век в родовом замке и не путешествовала вместе с Вальдо. Да и мои девочки без такого веселого, умного и галантного рыцаря быстро заскучают, перестанут за собой следить, снова начнут препираться и превратятся в скучных и скандальных особ, с которыми стыдно будет показаться в приличном обществе.

Ее доводы, хоть и шутливые, тем не менее звучали вполне разумно. И все же Карстена одолели сомнения. Может быть, Ригстайны заботились только о компании для дочерей, но, возможно, они хотели удержать под своим крылом Рейнхарда на случай, если Карстену придет в голову распускать язык в неподходящих местах. Так или иначе, но сейчас Карстен не видел возможности настаивать на отъезде младшего брата, тем более что тот сам искренне хотел остаться.

«В конце концов, Вальдибер – рыцарь, с этим никто не станет спорить, – сказал себе Карстен. – Что бы ни было у него на уме, а гостя он не обидит. Да и я не собираюсь ему давать никакого повода нарушать правила куртуазности. Так что пусть пока все идет как идет, а там посмотрим».

И он уехал на следующее утро, оставив Рейнхарда в Дождевом Камне.

Глава 22

Стоя в дверях комнаты, Сайнем удивленно глядел на свою супругу.

– Десс, что с тобой? Солнце уже вон где, а ты еще за гребень не бралась. Ты что, не идешь?

– Не-а. – Десси зевнула, потянулась как кошка, мотнула головой, перебросив с плеча на плечо копну сверкающих медью волос. – Как подумаешь, что всю эту гриву чесать надо, сразу руки опускаются. Да и что мне в городе сегодня делать? Только в толпе затолкают. Ты уж иди один.

– Ну как хочешь, – согласился Сайнем. – Отдыхай пока, а вечером я вернусь и сам тебя расчешу. Договорились?

– Угу. Постой. Вот еще что. Если где случайно увидишь, купи мне моток пряжи потоньше и спицы для вязания. Нарочно не ищи, я у Дари попрошу если что, она тут все лавки знает, а просто если увидишь, так и купи.

– Ладно, постараюсь. Не скучай тут без меня.

– Ладно, постараюсь.

Сайнем сбежал вниз по лестнице и уселся за дубовый стол в общем зале гостиницы. Мгновение спустя перед ним на столе очутилась льняная салфетка с синей каймой в честь такого дня, на салфетке глиняная тарелка с пыхтящей яичницей и добрым куском горячей колбасы, рядом – мисочка с горчицей, мисочка с рубленым зеленым луком и кружка с темным пивом.

– Доброго утречка, кушайте на здоровье, – пропел над ухом нежный девичий голос, и Сайнема окутало облачко лавандового аромата.

Сайнем поднял глаза на подательницу всех этих благ и снова не смог определить, кого из двух близняшек он видит. Так и замер, направив указательный палец в пупок красавицы и тщетно силясь сделать правильный выбор.

– Кари, – сжалившись, подсказала девушка. – Дари наверху. Прихорашивается. Она как-то вызнала, что сегодня вечером к нам собирается прийти ее принц с друзьями, и теперь красоту наводит, а я пока за нее. Только вы молчите, хозяин про это не знает.

И, нагнувшись к Сайнему так, чтобы он без всяких помех мог любоваться ее высокой и нежной грудью за шнуровкой корсажа, Кари прошептала ему на ухо:

– Не поверите, до чего Даринка дошла. Свечку растопила, теперь теплый воск к ногам прикладывает и волосы им выдирает. Плачет от боли, а трудится. Вот что любовь с людьми делает. Я ей ради смеха говорю: ты, мол, и повыше волосы выдери, раз уж взялась, а она отвечает серьезно: «Попробовать надо, вдруг ему понравится». Умора, правда?

Сайнем улыбнулся.

Карин, недавняя новобрачная, а теперь молодая жена, не замедлила воспользоваться выигранным ею правом на вольную волю. Едва прослышав о том, что в столице грядут королевские похороны, а сразу вслед за тем королевская свадьба, она тут же бросилась в город и без труда устроилась в той же гостинице, где уже работала Дарин. Мужа Карин с собой брать, в общем-то, не хотела – он был ей здесь не слишком нужен, но он все же пришел следом за ней и теперь драил на кухне котлы, присматривая за женой. Так что Сайнем мог без всякого страха принимать невинные знаки внимания со стороны Карин: во все тяжкие она покуда не решалась пускаться. Нарс, ее муж, был действительно горяч нравом и скор на расправу. Так что в обычные дни Кари держалась паинькой и, только прикидываясь сестрой, позволяла себе немного пошалить.

Сейчас она глубоко и печально вздохнула, как бы ненароком взъерошила волосы Сайнема и спросила:

– Так вы идете?

– Конечно, сейчас вот позавтракаю и пойду.

– А я вот здесь застряла. Буду сидеть, пока Даринка свои ноги не вылижет. Ну а потом побегу. Все равно, говорят, самое интересное будет на площади перед дворцом. Когда молодой король будет невесту выбирать. Туда-то я точно поспею. Может, там и свидимся.

– Возможно, возможно, – улыбнулся Сайнем, думая про себя: «Свидимся? Ага, как же! Там весь город будет. Так что не затоптали бы. Все девицы от грудных младенцев до старых развалин уж точно будут друг другу пятки оттаптывать. Каждая, небось, только о том и думает сейчас, что уж ей-то непременно в руки свалится золотое королевское яблоко».

* * *

День выдался солнечный и теплый, по небу плыли мелкие кучевые облачка, солнце грело и сушило землю, мягко и вкрадчиво касаясь почек на деревьях, понемногу готовя их к пробуждению.

Выйдя на улицу, Сайнем мгновенно оказался в толпе. Женщин здесь и в самом деле почти не было – похоже, они и впрямь побежали занимать места на площади перед дворцом. А вот степенные мужчины средних лет и их почтенные жены с отпрысками мужского пола, одетые в синие траурные одежды, потянулись к Пантеону, где уже несколько дней стоял гроб Стакада Кельдинга.

Сайнем услышал эту потрясающую новость, едва приехал в столицу, и долго не мог поверить своим ушам. Оказалось, что, пока они с близняшками прятались от свадебного поезда, могучего Стакада задрал на охоте волк. Поначалу народу ничего не объявляли, король Рагнахар и его дядя попытались скрыть эту смерть, но слухи просочились мгновенно, и вскоре скрывать уже оказалось нечего. Причем, если верить слухам, смерть была неслучайной и не обошлась без странностей. Будто Стакад проездил весь день по лесу, разыскивая волчьи следы, разбрасывая приманки и расставляя ловушки, а под вечер остановился в лесной сторожке. Уже стемнело, охотники жарили мясо и грели вино, как вдруг Стакада кто-то окликнул с улицы. Один из друзей Стакада сказал удивленно: «Будто мой сын кричит, до чего голос похож», а все знали, что его сын уже два года как пропал в лесу на охоте. Несчастный отец хотел выйти посмотреть, что там такое, но Стакад сказал: «Постой. Не тебя ведь зовут». Немного погодя голос окликнул еще раз и снова Стакада. Тогда Стакад поднялся, велел всем оставаться на месте, что бы ни случилось, и в одиночку вышел на крыльцо, не взяв с собой ни оружия, ни факела. И тут же на него прыгнул из темноты волк и мгновенно перегрыз горло. А потом (об этом говорили шепотом, осеняя себя охранительными знаками) напрыгнул на упавшее тело и выгрыз сердце, пока оно еще билось, после чего скрылся в лесу. Преследовать его никто не решился.

Так или иначе, но похороны долго откладывали, в Пантеоне день и ночь шли очистительные обряды и искупительные жертвоприношения. А когда дело дошло до похорон, то хоронить Стакада решили в закрытом гробу, и теперь уже никто не мог сказать отчего: оттого ли, что тело слишком долго пролежало в храме или отчего еще.

За те дни, пока Стакад оставался в Пантеоне, в столице собрались жители из всех близлежащих городов и поселений. Присутствовать на похоронах короля считалось хорошей приметой, а большинство обитателей Королевства, невзирая на титулы, считало королем именно Стакада, а Рагнахара в лучшем случае наследником. Люди верили, что если прикоснуться к королевскому гробу или даже просто стоять поблизости, то получишь заряд крепкого здоровья и долголетия, а земля будет много лет давать хороший урожай. Поэтому сейчас на площади перед Пантеоном было не протолкнуться. Впрочем, Сайнем и не собирался толкаться: ему не хотелось входить в храм. Ни сегодня, ни когда-нибудь еще. В последний раз он побывал в Пантеоне два года назад на достопамятной коронации Кольскега Хардинга, которая в один момент превратилась в коронацию Рагнахара Кельдинга, и едва выбрался оттуда живым. После чего его ожидало множество приключений, не все из которых были приятными. Правда, в результате он не только вернулся в столицу живым и здоровым, но еще и обрел собственный замок, верных друзей, а главное – Десси; ему все же не хотелось рисковать еще раз. Собственно говоря, он вышел сегодня из гостиницы не для того, чтобы вспомнить прошлое или воздать почести останкам Стакада, а по одной простой причине: Армед, хоть и пригласил его в город, пока не подавал о себе вестей, видимо, опасаясь связываться с ним в открытую. И Сайнем решил предоставить своему покровителю хороший шанс: в толпе проследить за ним или за посланником Армеда было практически невозможно.

Итак, Сайнем не стал пробиваться к Пантеону и лишь издали наблюдал, как поплыли над толпой носилки, застланные синим, – в цвет моря, за которое уходил Стакад. Носилки несли жрецы Пантеона в синих одеждах, по бокам шагали две дюжины солдат из личной гвардии Кельдингов, и на кончиках копий колыхался над гробом зеленый, расшитый золотом балдахин. Впереди шли жрицы-плакальщицы в черном: они символизировали землю, которая прощалась с королем. Вслед за гробом в окружении музыкантов, флейтистов и арфистов шли предки Стакада: актеры в посмертных масках, специально подобранные так, чтобы ростом и сложением походили на давно умерших людей, которые сейчас пришли за своим потомком. И пока вся эта скорбная процессия, провожаемая тысячами плачущих людей, медленно двигалась по набережной реки от Пантеона к королевскому дворцу, ниже, вдоль самой воды, шла совсем иная процессия: две дюжины пьяных рыбаков в лохмотьях и венках из водорос лей тянули по реке сети, горланя песни и обмениваясь непристойными шуточками в адрес покойного. Исполняя один из самых древних обрядов, известных людям Королевства, они ловили в воде душу покойного, чтобы она могла воссоединиться с его детьми и охранять их на земле, даруя им здоровье, удачу и плодовитость.

Неподалеку от королевского дворца, там, где река вливалась в море, обе процессии встретились. Верховный Жрец Пантеона придирчиво осмотрел содержимое сети, выбрал самую крупную рыбу – большую плоскомордую щуку, торжественно поднял ее на вытянутых руках, показал толпе, одним движением переломил ей хребет и бросил на серебряное блюдо, поднесенное жрицами.

Затем гроб Стакада положили на ждущую у пристани ладью, на весла сели рыбаки, на нос и корму – предки покойного, и ладья торжественно отплыла в море, к расположенному неподалеку острову Погребений. Там тело Стакада должны были сжечь, как до того сжигали тела двенадцати поколений Хардингов.

Попрощавшись со Стакадом, люди потянулись к королевскому дворцу, где их ждало новое невиданное зрелище.

Не один только простой народ признавал королем Стакада, а не Рагнахара. Все знатные семьи столицы, сумевшие договориться с Кельдингами, предпочитали обращаться к мудрому референдарию, а не к его юному сыну. Теперь же, когда Стакада с ними не было, аристократы быстро сообразили, что, скорее всего, командовать в городе будет тот, кто сумеет выдать свою дочь за Рагнахара. Хильдебранд – полководец, он хорош на поле боя, да и то не слишком, но в политические дела старался не лезть, что, говоря по чести, частенько спасало ему жизнь.

Но, так или иначе, Стакад сумел обручить Хильдебранда с дивьей принцессой, и взамен этого аристократы резонно желали, чтобы будущая королева оказалась избрана среди их дочерей. К тому же обычаи Королевства предписывали сыну немедленно жениться после смерти отца, если он не успел жениться до того.

Разумеется, не существовало ни единого способа выбрать одну из знатных невест, не обидев при этом всех остальных. И здесь на помощь вновь пришел древний обряд. Его не исполняли в Королевстве уже много сотен лет – не было случая, а потому можно не кривя душой сказать, что сегодня вечером гостей ожидало нечто невиданное и невероятное.

Поспешая вслед за толпой к королевскому дворцу, Сайнем заметил в одном из переулков швейную лавку и, вспомнив о наказе Десси, решил свернуть туда. К его изумлению, лавка оказалась открыта. Хозяйка, хромая подслеповатая старуха, похоже, не видела ни малейшего смысла бегать по городу от похорон к свадьбе и мирно посиживала у своего прилавка, жуя табак и сплевывая его прямо себе на фартук и под ноги покупателю.

Сайнем выбрал пряжу потоньше, как и говорила Десси, и попросил продать ему спицы. Старуха почесала в голове.

– Не, милый, давно не было. Сынок, шалопай, все обещает привезти, да сам уже почитай год не появлялся. Нету таких.

– А где хоть можно купить, не знаете? – спросил Сайнем.

– Уж не знаю, милый. Хотя знаешь что, постой-ка! – Она полезла в карман своего заплеванного фартука и достала связку костяных спиц. – Пойдут такие? Пять монеток дашь, и они твои.

Сайнем отсчитал монеты не скупясь, хотя и подозревал, что старуха сильно подогрела цену.

– Ну, вот и ладненько, – прошамкала продавщица: большей части зубов у нее тоже не было. – Раз уж ты у меня сегодня единственный покупатель, я тебе кое-что покажу.

Она полезла куда-то под вороха тканей, долго там возилась, а потом вытянула на свет деревянную коробочку в форме черепашки.

– Это уж точно для тебя штуковина, – сообщила старуха Сайнему. – Смотри, вот так открывается. – И она одним движением ногтя откинула крышечку, сделанную из настоящего панциря черепахи. – Сюда как раз кладешь клубочек, вот в эту дырочку просовываешь нить наружу, закрываешь, а вот на эту петельку к поясу подвешиваешь. И можно ходить себе куда хочешь и вязать между делом. А надоест, сюда спицы положишь, закроешь – и все при тебе. Возьмешь, а? Десять монеток всего. А уж крале-то твоей как понравится! Можешь мне поверить!

Сайнем расплатился: черепашка и в самом деле была милая и вполне могла понравиться Десси.

Едва он вышел из лавки, произошло еще кое-что: какой-то мальчишка, который, похоже, уже давно поджидал его на улице, сунул волшебнику в руку конверт и убежал. Не сказав ни слова. Впрочем, Сайнем и без того догадывался, от кого может быть письмо. Он тут же, пользуясь тем, что в переулок никто не заглядывает, сломал сургуч и поначалу ничего не мог понять – ему показалось, что он разучился читать. Но вскоре волшебник хлопнул себя по лбу: ну конечно, Армед выбрал язык дивов, в котором Сайнем всегда был несилен, а теперь уже порядком забыл. К счастью, письмо оказалось очень коротким. И через некоторое время Сайнем сумел его расшифровать: «Сегодня ночью, восход Фонарщика, восточные ворота».

Сайнем снова огляделся, щелкнул пальцами, и из его ладони поднялся язычок бурого огня. Сайнем поднес к нему письмо. Пламя облизало бумагу, не причинив ей ни малейшего вреда. Раздосадованный Сайнем вновь хлопнул себя по лбу: как он мог забыть, что бурый огонь действует только против волшебства! На этот раз ожог был вполне ощутимым. То ли в Сайнеме уже накопилось достаточно магии, то ли бурое пламя решило подшутить над своим горе-хозяином. Выругавшись, Сайнем сунул скомканную бумажку за пазуху и поспешил на площадь. Что ни говори, а ему тоже любопытно, кто станет королевой.

Глава 23

Претендентки на руку Рагнахара собрались в специальном загончике – во дворе замка. От простого народа их отделяли кованые ворота. Тем не менее люди могли беспрепятственно любоваться на многоцветье нарядов, сверкание золотых украшений и драгоценных камней, на белоснежные кисейные покрывала, парящие на ветру, словно знамена. Судьбу юных красавиц сегодня должен решить жребий – только так Хардингам в прежние времена удавалось избегать свар среди высшей знати. Девушек брачного возраста из знатных родов собирали перед дворцом, и лишь слепая судьба да, возможно, еще воля богов определяла, кто из них займет престол рядом с королем.

Когда нетерпение зрителей было должным образом подогрето ожиданием, на балконе появился Рагнахар, одетый в синие траурные одежды и зеленый королевский плащ с синей подкладкой. Взглянув вниз на толпу народа и разряженных невест (Сайнему показалось, что взглянул он не без робости), Рагнахар размахнулся и, исполняя тот самый древний и сравнительно честный обычай выбирать суженую, бросил девушкам золотое яблоко.

Толпа замерла, исторгнув из себя восторженное: «Ах!»

Но вскоре ей пришлось ахать снова, так как откуда-то из чердачного окна одного из окружающих площадь домов в небо взвился сверкающий золотой змей, на лету подхватил яблоко, сделал круг над притихшей площадью, по спирали спустился вниз и осторожно, с галантностью, достойной лучших кавалеров столицы, бросил яблоко прямо в руки одной из девиц, стоящей в толпе, за пределами королевского загончика. Потом он раскинул крылья, взмыл вверх и исчез в небесной синеве, прежде чем кто-нибудь успел прийти в себя.

Сайнем от досады цокнул языком: он тоже слишком поздно понял, что происходит. А до чего бы здорово сейчас запустить лесным огнем в хвост этой золотой зверюге и посмотреть, что от нее останется! Сайнему уже приходилось иметь дело с золотым змеем – именно такое обличье принимал Верховный Маг, когда наведывался в спальню к его, Сайнема, матери. Тогда их стычка закончилась для Сайнема плачевно. Во второй раз в Пантеоне счет сложился тоже не в его пользу, и Сайнему пришлось с позором бежать. А сейчас у него есть возможность свести счеты, а он ее упустил! Нет, день у волшебника сегодня решительно не задался – права Десси, нечего было вообще выходить из дома.

Между тем на площади все заговорили, заголосили, закричали, толпа бросилась к счастливице, и ей бы, верно, несдобровать, если бы командир королевской стражи не отдал приказа и его бравые ребята не оттеснили бы людей от бедной девушки. Девицу с золотым яблоком повели во дворец, вскоре она, плача от страха и смущения, появилась на балконе рядом с Рагнахаром. Молодой король накинул на плечи своей суженой такой же, как у него, зеленый с синим плащ, и ласково спросил ее имя. Кажется, девица сумела сквозь слезы пролепетать, как ее зовут. Король, взяв ее за руку, увел во дворец, где их ожидал свадебный пирог, начиненный той самой щукой, в которую воплотился дух убитого Стакада. Вкусив этого пирога, королевская чета должна обрести здоровье, долголетие и способность произвести на свет множество здоровых и сильных потомков.

А пока новобрачные делили пирог в присутствии королевских советников из высшей знати, королевские глашатаи громко на всю площадь объявили:

– Славьте, люди, высокородную госпожу Хелейвис ди Эрон и ее почтенных родителей! Слушайте, люди! Отныне ваша королева – высокородная госпожа Хелейвис.

– Мамочки! – простонал совершенно убитый этим известием Сайнем. – Хелли, сестренка, бедная, что они с тобой сделали? Ко всему, я еще, кажется, породнился с Кельдингами…

Часть третья. Месяц травы. <<Вали сюда!>>

«Верхом вчера я видела Кари,

Эльфы лесные вокруг танцевали.

Белый медведь вместо коня

Вез ее среди ясного дня.

Вместо уздечки сверкающий змей

Кольцом извивался в руке у ней».

Скандинавская баллада

Глава 24

Небольшая гостиница с одноименным кабачком называлась «Вали сюда!» и была одним из самых необычных заведений такого рода в столице. Ее хозяин – Тамиас Мазила, сын Тамиаса Пивовара, по молодости мечтал расписывать храмы и даже десять лет ходил в подмастерьях у одного знаменитого столичного художника. Но все усилия оказались тщетными: Тамиас так и не смог подняться выше мытья кистей и растирания красок. И дело было вовсе не в суровости мастера. Просто юный ученик оказался совершенно и оглушительно бездарен: даже крохотный сосуд для благовоний он изображал так, что люди, пришедшие в храм, ломали голову, гадая, что перед ними: больная улитка-переросток или злобный демон, издыхающий в корчах.

Под кистью юного Тами стройная голубая вазочка превращалась в нечто аляповато-синее и спиралеобразное, бутон розы – в морду чудовища с глумливой усмешкой, бабочка – в стремительно пикирующую с неба хищную птицу. Матери при виде художеств Тами закрывали детям лица, молодые жрецы бежали к старшим каяться в грехах и жаловаться, что их преследуют страшные видения, даже мухи, кажется, не любили садиться на расписанные им участки стены. Мастер разводил руками: вся его мудрость и опыт были здесь бессильны, он ничему не мог научить бедолагу.

Сам Тамиас не заблуждался относительно своих способностей, очень старался исправиться, но ничего не мог с собой поделать. В конце концов он и вовсе бросил рисовать и не уходил из артели только потому, что продолжал пламенно и беззаветно обожать живопись и согласен был до конца жизни растирать краски, лишь бы оставаться рядом с настоящими художниками. Мастер, разумеется, ничего не имел против, но у Тамиаса Старшего на этот счет оказались свои планы. Он тоже был не из везунчиков: пивоварня приносила все меньше дохода. Тамиас Пивовар слишком увлекался экспериментами, каждый год изобретая по два-три новых сорта пива: одно с кислинкой, другое с изюминкой, третье с цветочным ароматом для дам, и так далее. Между тем покупателей все эти причуды Тами Старшего пугали ничуть не меньше, чем странные рисунки Тами Младшего. Люди по большей части хотели пить простое доброе и горькое пиво без всяких излишеств. И они легко находили его в других пивоварнях.

Когда Тамиас Пивовар понял, что дело его плохо, он попросту продал свои котлы и зернотерки, оставил пустое помещение пивоварни в наследство своему непутевому сыну, а сам, забрав все деньги, уехал с женой в деревню, где не без успеха растил хмель для своих более удачливых коллег, варил понемногу пиво для друзей и худо-бедно сводил концы с концами.

Таким образом, Тамиас Старший как-то устроился, а вот у Тамиаса Младшего неожиданно оказался хлопот полон рот. Папаша больше не мог выплачивать ему ежегодную стипендию на обучение художествам, а мастер, как выяснилось, ценил деньги Тами гораздо больше, чем его бескорыстное обожание. Единственным средством к добыче оных денег оставался пустой подвал. Поначалу Тами сдавал его под склад, но много на этом выручить не удалось: деревянный потолок и стены подвала за долгие годы основательно пропитались запахом дрожжей и пивного сусла и обрели способность «дарить» этот запах всем хранящимся в подвале товарам. Понятно, что столичные торговцы вскоре стали обходить стороной и подвал, и его владельца.

Тогда Тами пораскинул мозгами и устроил в подвале кабачок с красноречивым названием «Вали сюда!». И это сработало. И вывеска, и устойчивый запах пива потянули в кабачок людей, словно магнитом. Кроме того, у Тами оказался недюжинный талант кулинара: полакомиться собственноручно закопченной им рыбой, или капустным супом с грибами и молоком, или мясом, вымоченным в кислом соусе, запеченным на углях и украшенным моченой брусникой, люди приходили с другого конца города, а порой даже из богатых кварталов.

Одним словом, кабачок процветал, и через несколько лет Тами прикупил еще два этажа над своим замечательным подвалом и обустроил маленькую, но весьма удобную и чистую гостиницу, постояльцы в которой никогда не переводились. Таким образом Тами Младший разбогател, стал помогать отцу, ежегодно делал дорогие подарки своему бывшему мастеру, а вскоре даже обзавелся собственным домом, женой и Тами Самым Младшим – здоровым, веселым и полным жизни сорванцом, который частенько крутился на кухне и в гостевом зале, знал все про всех, но никогда своими знаниями не злоупотреблял.

Все это Сайнему и Десси рассказала Дари, пока они ехали из «Горшка и подковы» в столицу. При этом она с большой похвалой отозвалась о доброте и честности Тами. По ее словам, у хозяина имелись лишь две слабинки, но они не шли в ущерб делу. Во-первых, Тами не смог удержаться от соблазна и собственноручно расписал стены в зале в своем неповторимом стиле. Признаться честно, эти картины, хоть и были мирными пейзажами, поначалу изрядно напугали Сайнема. И немудрено: на одной стене ярко-красное солнце, похожее на рассерженную медузу, садилось в синее до черноты море, похожее на лес островерхих елок; на другой – по отчаянно зеленому лугу несся табун многоногих (действительно многоногих, словно пауки) коней. Сам автор картины как-то под хмельком признался, что сначала решил нарисовать ноги и немного увлекся, а потом для достаточного количества конских тел уже не хватило места. На третьей стене высились ослепительно синие горы, которые, казалось, наклонило и развернуло вершинами в разные стороны какое-то чудовищное землетрясение. На четвертой стене Тами попытался изобразить лес – и то, что у него получилось, вообще невозможно описать человеческими словами.

Напугался Сайнем с утра, но уже вечером попривык к картинам и начал понимать, почему эти во всех отношениях монументальные полотна не отпугнули от кабачка всех посетителей. То, что совершенно неуместно в храме, оказалось неожиданно уместным в кабаке. Сквозь винные и пивные пары картины Тами смотрелись неплохо, в них даже проглядывало нечто такое созвучное душе человека, который пришел сюда хорошо заложить за воротник или уже допился до полной свободы в полете фантазии.

К слову сказать, Десси, хоть и была трезва как стеклышко, полюбила картины с первого взгляда, долго их рассматривала, заразительно смеялась и сетовала, что братец Карл этого не видит: «А то он жалуется, что со времен какого-то Дали его никто больше не смог развеселить!»

Вторая слабинка и чудинка Тами оказалась под стать первой. Будучи сам нелюбимым пасынком живописи, он всегда привечал в своем кабачке таких же неудачливых художников, поэтов, авторов исторических хроник и любовных повестей. Они пили, жаловались на жизнь, читали отрывки своих непризнанных шедевров, и все это создавало в кабачке неповторимую атмосферу, у которой очень скоро появились свои любители и ценители. Немало безукоризненно куртуазных кавалеров, наслушавшись изысканных певцов «темного стиля» или «нового сладостного стиля», по вечерам спешили сюда, чтобы насладиться простыми и бесхитростными строками вроде:

«С ужасным грохотом за ними мститель мчится»,

или

«И улыбнулась девушка младая, просунув из портшеза пол-лица».

Аристократы подкармливали поэтов, поэты пощипывали аристократов сатирами, Тами коптил рыбу и жарил мясо, девушки разносили пиво, шурша юбками, – словом «Вали сюда!» был премилым местечком, и Сайнем ни разу не пожалел о своем решении остановиться здесь. Больше того, он в глубине души надеялся, что среди этой кутерьмы и Десси понемногу оттает и, может быть, даже сумеет побороть то, что не давало ей жить спокойно с начала этой весны.

* * *

В день королевских похорон, когда почти весь город погружен в траур, в кабачке царило необычайное оживление: все знали, что сегодня сюда придет Тот Самый Юноша, в Которого Так Безумно Влюблена Дари, и главное – Дари попытается его приворожить. Похоже, Кари с утра успела проболтаться о грядущем событии не только Сайнему: когда он вернулся в гостиницу, почти все столики в нижнем зале оказались заняты завсегдатаями.

Впрочем, Сайнему пока что не было дела до сердечных волнений Дари. Он первым делом поднялся наверх, чтобы поведать Десси обо всем, что уже приключилось сегодня.

– Я уже жалею, что приехал и притащил тебя сюда, – сказал он печально. – Никак не думал, что снова увижусь с мамочкой и ее дружком. Как-то совершенно вылетело из головы. А ведь мог бы подумать, что эта парочка так просто не угомонится. Сегодня они устроили небольшое чудо и пропихнули в королевы Хелли, мою младшую сестренку. А уж что они учинят, когда узнают обо мне и тебе, я просто боюсь себе представить.

– Не бойся, – ответила Десси, зевая.

Она, как и сегодня утром, была совсем сонная, рассеянная, и у Сайнема сердце кровью обливалось, когда он смотрел на нее. В «Горшке и подкове» ему ненадолго показалось, что та, прежняя Десси если и не вернулась совсем, то бродит где-то близко. А сейчас он снова видел перед собой чужую женщину. Не женщину даже, маску, личину – нечто, что лениво и бездарно притворялось человеком. И все же, не желая признаваться себе, что игра, скорее всего, уже давно проиграна, он продолжал говорить с ней как ни в чем не бывало, как будто верил, что она была и осталась его возлюбленной.

– Ты понимаешь, я не паникер, но честно скажу: мамочка и золотой змей – это серьезно. Они же помешаны на своих драгоценных персонах, на вечной молодости, вечной жизни, вечной власти. У них же ум работает только от сих до сих: где бы что бы урвать. Ну, словно увидят в куче камней золотой жезл и тут же ухватятся и потянут на себя что есть силы. А о том, что и все камни следом могут на них покатиться, мысли нет. Поэтому я их действительно боюсь.

– Не бойся, – повторила Десси.

– Армед, похоже, тоже встревожен: вызывает ночью на тайное свидание. Ну он-то хоть не дурак. Послушаю, что скажет. Может, объяснит мне, что тут происходит.

– Не бойся.

– Но зато я тебе все купил, что ты просила, – поспешно сказал Сайнем, вываливая на кровать подарки. – И даже сверху кое-что. Нравится?

Десси погладила панцирь черепашки, улыбнулась впервые за этот вечер, обняла супруга и поцеловала в ухо.

– Не бойся, все хорошо, – снова повторила она. – Ты прости, я, пожалуй, посплю, глаза совсем слипаются.

– Ладно, спи, а я спущусь вниз, хочется посмотреть, как Дари будет свою волшебную ложку пробовать. Утром тебе все расскажу. Спокойной ночи.

Глава 25

Героя нынешнего вечера в кабачке ждали долго. Сайнем успел плотно закусить, немного выпить, послушать несколько плохих стихов и одну очень страшную, но скверно написанную историю о бледном юноше, который по ночам гонялся по темным переулкам за одинокими девицами и отгрызал у них пальцы. Кроме того, волшебник имел длинную и высокоученую беседу о событиях этого дня с Тами Самым Младшим.

Самый Младший на королевской свадьбе не был, ограничился похоронами и потому категорически отказывался верить рассказам о золотом змее.

– Все это один обман, – решительно говорил он. – Сами посудите, с чего бы змею летать, нешто у него крылья есть? Либо он надувной, из бычьих пузырей, либо это морок кто-то навел. Можно ведь, говорят, в курильницы травы такой добавить, что всем глаза отведешь.

Сайнем доподлинно знал, что змей настоящий, но решил не спорить с мальчишкой. Только поинтересовался самым невинным тоном:

– Ты что, вообще в магию не веришь?

Мальчишка передернул плечами.

– Не люблю, – сказал он твердо. – Незачем это. Приличный человек сам, своими руками всегда может на хлеб заработать. А если кому чужие силы понадобились, значит, либо хиляк, либо нехорошее задумал.

Сайнем изумленно поднял брови, дивясь, откуда у такого малыша такие здравые суждения, но потом сообразил, что юный Тами, скорее всего, повторяет чьи-то слова, вероятно, собственного отца.

– Вон хоть на Сивела Сияющего посмотрите, – продолжал меж тем Тами. – Он хоть и не маг, а все хочет к чужой силе примазаться. Думает, если будет солнце славить, так никто не почует, какой от него самого дух. Тьфу, вспомнить противно!

И снова Сайнем мог только развести руками и согласиться. Сивел был местным бедствием. Не просто бездарный поэт, каковых здесь привечали и любили, но поэт с особой миссией, поэт, возлюбивший Солнце и посвятивший ему свой убогий дар, поэт, проповедовавший праведную жизнь и почему-то делавший это с необыкновенной злобностью.

У него оказалась бурная биография, Самый Младший охотно просветил волшебника на этот счет. Сивел, сын бедного рыцаря из маленького городка неподалеку от столицы, одно время служил в столичной страже и даже числился на хорошем счету, но через несколько лет попался на краже и был изгнан с позором. «Вроде для своей подружки брошку добывал, ювелира одного запугать пытался, а тот, не будь дурак, побежал к начальству. Так люди говорят, по крайней мере», – объяснял Самый Младший. Сивел уехал к себе домой и меньше чем через год снова влип в историю: ограбил дом соседа, увел стадо овец и изнасиловал его жену. Отцу Сивела как-то удалось замять скандал, но сынок вошел во вкус и меньше чем через декаду вместе с тремя товарищами попытался ограбить храм Лета в своем же городе. На этот раз он попался по-крупному: в Храме служила хорошая стража, а у Верховного Жреца – право чинить суд. Поэтому Сивел и глазом моргнуть не успел, как угодил в подвал. На его счастье (или несчастье, это уж как посмотреть), в подвале уже сидела дюжина ярых солнцепоклонников, которые попали туда за оскорбление храма путем непристойного обнажения во время летнего праздника. Посидев с ними, Сивел уверовал в силу и милосердие Солнца и, по всей видимости, присовокупил к своей обширной коллекции «нелюбовей» еще и нелюбовь к инаковерящим. Через некоторое время солнцепоклонники сбежали из тюрьмы и устроили День отмщения, ограбив несколько ювелирных лавок и богатых магазинов. При этом Сивел снова ворвался в дом соседа и снова изнасиловал его несчастную жену. Бандитов искали, поймали через несколько лет и осудили. Практически тут же, в зале суда, единоверцы выкупили их. Сивел снова стал свободным. Однако новые друзья, по достоинству оценив его характер, попросили своего брата более не сокрушать неверных кулаками, а сокрушать их сердца посредством речей и стихов. Сивел к тому времени и сам почувствовал, что от слишком бурной жизни становится слаб здоровьем, а потому совершенно угомонился и предался поэзии.

У Сивела было два главных номера: во-первых, он читал старинные баллады, переделанные им на собственный лад, а во-вторых, одаривал собравшихся собственными стихами. Темы у него было тоже всего две: проклятия прелюбодеям и призывы истреблять ведьм. Каким-то образом в его мозгу образовался твердый сплав из этих двух идей: все женщины – ведьмы, они соблазняют и губят мужчин, настоящий мужчина должен, помолясь Солнцу, взять ближайшую к нему ведьму за косы, поставить на колени и учить уму-разуму, пока не вышибет из нее весь злой дух.

В кабачке его терпели, потому что терпели всех, а кроме того потому, что очень многие в городе поклонялись Солнцу и задирать того, кто поет ему хвалу, было бы неосторожно. Поэтому когда Сивел заводил свои песни, все с каменными лицами просто утыкались носами в кружки, а Сивел меж тем разливался соловьем:

Пусть Солнце вас выжжет каленым железом,

Развратницы гнусные, грязные скоты,

Те, что совокупляются с несчастными мужами

По кустам и канавам, на чердаках и в подвалах,

На сундуках и в бочках, на рынках и в свиных закутах,

Сгиньте, подлые и бесстыжие, те, что с помощью фальшивой красоты

Заставляют нас за собою бегать и красться в ночи,

Те, что подначивают мужчин на войну, пожары и разрушения,

Разгромы, крушения и убийства.

Сгиньте, отхожие ямы для нашего семени,

Смеющие открывать рот и извергать непристойности.

Сгиньте, рожающие в грязи, прячущие по углам ветошь со своей мерзостной кровью,

Одержимые тысячей отвратительных страстей,

Быстроногие и голодные волчицы,

Растрачивающие нажитое непосильным трудом состояние мужа,

Крадущиеся по крышам домов, дворцов и башен в объятия любовников,

Обдирающие можжевельник,

Чтобы избавиться от плода в чреве и дальше утолять свою похоть,

Злобные сплетницы, прикармливающие ворожей и гадалок,

Дрянные бабенки, жадины и сквернавки, грабительницы и лгуньи,

Завистницы, нерадивые сумасбродки,

Раскрашивающие лица и волосы,

Гордящиеся своими румяными щеками, а также пышным и оттопыренным задом,

И выставляющие все это напоказ,

Чтобы совратить мужчину – любимого сына Солнца,

Чтобы заставить его уподобиться мерзким тварям,

Зовущимся женщинами,

И утратить все свое достоинство.

Это могло продолжаться довольно долго. По счастью, у поэта бы красивый звучный голос, а в декламацию он вкладывал неподдельную страсть, так что, пропуская смысл его речей мимо ушей, самим выступлением можно было даже наслаждаться.

В своеобразном уме и чутье Сивелу нельзя отказать: он приметил Десси в первый же день, уцепил глазом в толпе, нутром почуял, с какой яблони упало это яблочко, и тех пор, стоило Десси появиться внизу, в общем зале, он встречал и провожал ее стихами. Причем ему даже хватило соображения не пытаться ущучить ведьму посредством собственных стихов, для нее он приберегал старинные баллады. Особенно он любил «Балладу об Улаве и Кари», в которой мудрая мать предостерегает сына от чар жены ведьмы:

«Верхом вчера я видела Кари,

Эльфы лесные вокруг танцевали.

Белый медведь вместо коня

Вез ее среди ясного дня.

Вместо уздечки сверкающий змей

Кольцом извивался в руке у ней». –

«Так клеветать на Кари негоже,

Кто это сделал, прости того боже!» –

«Не расти траве, не плодиться зверю,

Если матери сын не поверит!»

Любимым эпизодом Сивела был, разумеется, тот, в котором прозревший супруг принимался за справедливое возмездие. Дрожащим от восторга голосом поэт декламировал прямо в спину Десси:

Он Кари бил, покуда мог,

Рубашку порвал и тело иссек,

Он Кари бил, что было мочи,

Тело поникло, рубашка в клочьях[8].

Концовку, в которой выяснялось, что несчастную женщину действительно оклеветали, Сивел всегда благоразумно забывал.

Разумеется, Сайнем был вне себя и на второй день даже принялся уговаривать Десси пошутить над глупым поэтом – так же, как она пошутила над глупым колдуном в «Горшке и подкове». Он предлагал разные интересные идеи и свою помощь, но Десси только покачала головой: «Без толку. Он внутри пустой. Такого ничем не возьмешь».

Затевать банальную драку – тоже некстати: не хотелось обижать Тами Младшего. За исключением Сивела, Сайнему в этом кабачке нравилось практически все, а особенно то, что здесь можно понаблюдать и за бедняками, и за аристократией, самому не бросаясь в глаза. Волшебнику, два года не бывавшему в столице, это было очень на руку. Поэтому он решил просто не обращать на Сивела внимания, тем более что и Десси Сивеловых выпадов совершенно искренне не замечала.

* * *

Когда на дубовой двери трактира звякнул медный колокольчик, приветствуя новых гостей, Самый Младший толкнул Сайнема локтем и шепнул: «Глядите, вот и Дарина зазноба пожаловала, вон тот, в сером плаще».

Сайнем глянул и едва не прослезился: ему показалось, что это сама его утраченная молодость пришла его проведать в образе трех стройных и богато одетых молодых людей: один с лютней, второй с соколом на плече, и все трое с короткими мечами в богато украшенных ножнах. Юноша в сером был как раз без лютни и без сокола, зато изрядно пьян: двое других практически несли его к столу, поддерживая под локти. Устроившись за столом, повесив лютню на стену и усадив сокола на жердочку в углу, они первым делом заказали чашу ледяной воды, которую и вылили своему товарищу частично на голову, частично за шиворот. Дарина зазноба тряхнула головой, протерла глаза, обругала приятелей и потребовала вина: «За дохлую собаку Кельдинга я буду пить до самого утра! Чтоб он к себе в могилу утянул всю свою семейку, всех своих дружков-солнцепоклонников, да и дивов впридачу!»

Одна из сестер близняшек с кувшином вина вплыла в комнату. На сей раз Сайнем ни на мгновение не усомнился, что это Дарин и что молодой человек – тот самый, о котором она просила в «Горшке и подкове»: глаза девушки, ее лицо, походка, голос, любое движение было наполнено любовью, не заметить которой не смог бы, кажется, даже слепой. Однако юноша в сером заинтересовался кувшином куда больше, чем прекрасной Дари.

Не решаясь обратиться к любимому, Дари тихо спросила у юноши с лютней:

– Может, вы поесть что-нибудь пожелаете?

– Пожалуй, стоит, – согласился тот. – Что у вас нынче горячего?

– Суп с потрохами и пирог со свининой.

– Пойдет, тащи сюда. Сама с нами выпить не хочешь?

Дари улыбнулась:

– Простите, господин, я матушке поклялась, что буду пить только воду. Говорят, от вина я рассудок теряю и могу даже на человека с ножом наброситься. Правда, я потом ничего не помню.

– Ну и дура, – вздохнул незадачливый ухажер.

Пока Дари бегала за супом и пирогом, Тами Самый Младший продолжал просвещать Сайнема.

– Даринка правда дура, только не потому, что от вина бесится. Это она нарочно для смеха придумала. А дура она потому, что не по себе дерево валит. Этот в сером, Арнвером его зовут, он из знатных. Из совсем знатных. В прежние времена, говорят, у самого принца Хардинга в друзьях ходил. Ну а как королем Кельдинг стал, Арнвера, понятное дело, из дворца выкинули. Он с тех пор и запил, с тоски по прежним временам. Тут наша красавица совсем пропала, – вздохнул мальчишка, явно снова подражая кому-то. – До того он ей просто нравился, а как загулял, она его жалеть стала.

– А он?

– А ему не до нее – о себе горюет. Вон до сих пор в сером ходит в знак того, что Хардинга не забыл, и опять же гибель старого Кельдинга празднует, будто собственные именины.

Появилась Дари с тремя дымящимися горшочками на подносе. Сайнем вытянул шею и убедился, что Арнверу попала «та самая» ложка. Тами Самый Младший и все прочие, кто был в курсе происходящего, понимающе заулыбались друг другу.

Дари ушла на кухню за пирогом. Арнвер в задумчивости хлебал суп, потом поднял голову и уставился в дальний угол, будто заметил там нечто очень интересное. Почесал в затылке, поковырял ногтем в зубах, потом ткнул пальцем в ту сторону и воскликнул на весь трактир:

– Сивел, старый мошенник! Тебя ли вижу?! А ну иди сюда! Иди, иди, чего прячешься?!

Сивел Сияющий осторожно поднялся из-за своего стола и двинулся к Арнверу. Сайнем с ужасом подумал: «Что, если с приворотным зельем вышла ошибка, и Арнвер сейчас…» Но потом он понял, что ошибся сам: Арнвер вовсе не собирался объясняться в любви к поэту. Совсем наоборот.

– Тебя что, уже выпустили? – поинтересовался юноша в сером у Сивела. – Не рано ли? По мне, так тебе там было самое место.

– Я изменился, – тихо ответил Сивел. – Милосердное Солнце коснулась моего сердца. А в твоем сердце по-прежнему тьма?

– В моем сердце доброе вино, какого тебе, собаке, в жизни не доводилось пробовать, – возразил Арнвер. – А ты, значит, лижешь теперь задницы старым жрецам с острова?

– Я пою во славу Солнца, – так же тихо возразил Сивел.

– Ну так спой для нас! Юнис, подыграй ему. И смотри, чтобы песня была про красоток! А если нет, так Арив мигом тебе пустит сокола в рожу, так что даже твоему Солнцу будет противно смотреть на то, что останется.

– Хорошо, господин, я спою для тебя и буду молить Солнце, чтобы оно не отвращало от тебя свой лик, – ответил Сивел так спокойно, что Сайнем даже зауважал его.

Спутник Арнвера снял со стены лютню, несколько раз провел по струнам и выжидательно посмотрел на Сивела. Тот кивнул и начал читать нараспев:

Собрался юный витязь,

На велик день собрался,

Солнце славить собрался.

Едва полпути проехал,

Навстречу ему страшная ведьма,

Страшная ведьма летавица,

Встала поперек дороги:

«Воротись, юный витязь,

Ни к чему сегодня Солнце славить,

Лучше б ты оставался дома».

Витязь ей хорошо отвечает:

«Прочь с пути моего, ведьма-летавица,

А не то я сейчас спешусь,

С борзого коня слезу

И твою русую косу

Вокруг кулака обмотаю,

А то к коню приторочу,

За хвост привяжу к борзому

И как борону потаскаю».

Осерчала тогда ведьма-летавица,

Распустила русую косу,

На борзого коня напала,

Чтобы выпить черные очи.

И снова, едва дошло до справедливой кары, голос Сивела наполнился силой и зазвенел торжеством:

Рассердился юный витязь,

Ухватил он рукою ведьму,

Ухватил он ее за косу,

За ее русую косу,

К коню ее приторочил,

За хвост привязал к борзому,

Поволок, как борону, к дому.

Дотащил он ее до дому,

Издалека матушку кличет:

«Ну-ка, милая матушка, выйди,

Вот везу я тебе служанку,

Эту злую ведьму-летавицу,

Тебе она будет подмогой,

Отцу переменит одежду,

Братцу кудри она причешет,

Сестре – заплетет косицу».

И крыло ее правое запер,

В пестрый сундук его запер[9].

Сивел умолк. Молчали и гости. Арнвер провел ладонями по лицу, то ли борясь с хмелем, то ли отгоняя печальные мысли.

– Ничего, петь ты горазд, – сказал он наконец. – Хорошо, что я не велел разукрасить тебе рожу, хоть и ненавижу старых пердунов с острова и их прислужников. Ну ладно, что замолчал? Пой дальше.

– Это все, господин, – смиренно ответил Сивел. – Здесь песня кончается.

– Неправда!

Голос прозвучал со стороны кухни, и все обернулись на звук. В дверях стояла Дари с подносом. Увидев обращенные к ней взоры, она залилась румянцем и уже тише повторила:

– Неправда. Это не вся песня. Там есть и дальше слова.

– Вот как? – Арнвер вскинул брови. – Смотри, какая шустрая! А ты можешь спеть?

Дари потупила глаза, но кивнула.

– Ну так спой! Если хорошо споешь, я тебя награжу! А ты, Солнцев пес, пользуйся случаем, уноси ноги.

Дари побледнела, но потом гордо вскинула голову, будто сама была той ведьмой-летавицей, и, не спуская с Арнвера глаз, заговорила:

И она прожила три года

И родила ему сына.

Позвали они соседей,

Чтоб дать имя ребенку,

И сосед говорит той ведьме,

Он такие слова ей молвил:

«Молодица, летавица-ведьма,

Не спляшешь ли малое хоро,

Ведьмино малое хоро?»

Отвечала ему та ведьма:

«Ай же ты, сосед наш добрый,

Пусть отдаст мне юный витязь,

Правое крыло отдаст мне,

Без него хоро не спляшешь!

«Молодица, летавица-ведьма,

Убежишь ты, нет тебе веры».

Ведьма на то отвечает:

«Ой же ты, юный витязь,

Если так за меня боишься,

Заприте малые двери,

Двери малые и большие,

Тогда и спляшется хоро».

Заперли малые двери,

Двери малые и большие,

Достал он крыло летавицы.

А она заплясала хоро

И через трубу улетела.

Свекровь ее призывает:

«Молодица, летавица-ведьма,

Плачет дитя по качанью,

По качанью да по сосанью».

Отвечает ей летавица:

«Как только дитя заплачет,

Заплачет дитя по сосанью,

Клади ты его под стрехи,

Пошлю я мелкие росы,

Чтоб накормить сыночка.

А ежели дитя заплачет,

Заплачет дитя по качанью,

Клади ты его в люльку,

Повею я тихим ветром

И покачаю сыночка».

Свекровь она обманула.

Когда дитя закричало,

Заплакало по качанью,

Его положила в люльку.

Не тихий ветер повеял,

Влетела в дом летавица,

Схватила она сына

И похвалилась мужу:

«Ой же ты, юный витязь,

Как это ты придумал

В доме держать летавицу,

Чтоб любила тебя ведьма»!

У Сайнема мурашки побежали по спине. Странно, он даже не подумал о Десси, хотя, может статься, песня как раз про таких, как она. Нет, сейчас в мире существовал только голос Дари, только ее отчаянная любовь. Вряд ли у Дари когда-нибудь были крылья, хоть видимые, хоть невидимые, но в ней тоже жила сила, и сейчас, поверив в чары заговоренной ложки, она впервые осмелела настолько, что позволила этой силе показать себя.

Арнвер вскочил на ноги и с размаху грохнул кувшин об пол.

– Ну, утешила! Ну, красавица моя, горазда ты песни петь! – Он покачнулся и тяжело опустился на стул. – Я свое слово держу, проси что хочешь!

– Я… я не знаю. – Дари вновь заробела, покраснела и опустила глаза. – Мне ничего не надо.

– Вот ведь какая! А чего глаза тупишь? Видать, все же надо чего-то, да сказать боязно? И правда, чего на людях говорить. Эй, хозяин, у вас нынче комнаты свободные есть?

– Есть, как не быть, – отозвался за хозяина Тами Самый Младший.

– Вот и ладно, хочешь, красавица моя, о своем деле без свидетелей потолковать?

Дари кивнула.

– Вот и славно, люблю сговорчивых. Ты только мне по лестнице подняться помоги, а там уж я… Ты не смотри, что я на ногах плохо держусь, лежа я еще о-го-го, ты уж мне поверь.

Глава 26

Солнце спускалось за реку, башни королевского дворца еще купались в золоте его последних лучей, а внизу, во дворах, уже сгущались тени, и от земли и стен явственно тянуло холодом.

В Саду Референдария снова разговаривали двое. Оба в синих траурных одеждах, оба с короткими мечами на украшенных золотом поясах. Один из них был похож и лицом, и фигурой на Стакада с Рагнахаром, но по виду выходило, что он будет помоложе первого и постарше второго. Его правое запястье украшал тяжелый шипастый браслет солнцепоклонника. Его собеседник был молод, высок ростом, черноволос, черноглаз и красив яркой чужеземной красотой. На его шее висело ожерелье из волчьих когтей, оправленных в золото.

– Может быть, ты знаешь, что случилось? Для чего мы понадобились королю в такое время? – спросил Армед-чужанин у своего будущего шурина.

– Признаться честно, я не ожидал увидеть тебя здесь, Армед, – ответил Хильдебранд Кельдинг, дядя короля и верховный главнокомандующий Королевства. – Когда Рагнахар позвал меня сюда, я подумал, что он, возможно, нуждается в совете перед брачной ночью. Другой причины для разговора в такой день я просто не мог измыслить. Но тогда при чем тут ты?

– Может быть, он хочет узнать, как это делают у нас, в горах, потом сравнить с обычными для вас способами и сделать свои выводы, – усмехнулся Армед. – Очень предусмотрительный юноша.

На языке Королевства он говорил почти чисто, только немного растягивал гласные и смягчал согласные.

– Не знаю, право. – Хильебранд пожал плечами. – Но ты меня заинтересовал. Раз уж мы все равно здесь сидим в ожидании, ты мог бы пока рассказать о том, как это делается у вас в горах, скоро ведь моя свадьба с Аин, так что мне это пригодится.

– Аин тебе сама все расскажет и покажет, – пообещал Армед.

Они помолчали, потом заговорили о приемах рубки на мечах и так увлеклись, что, когда король наконец спустился в сад, ему пришлось дважды их окликать.

– О, прости, племянник, я что-то стал совсем рассеянным. – И Хильдебранд низко поклонился юноше, мгновенно и болезненно напомнив тому отца.

Армед по чужанскому обычаю опустился на одно колено и склонил голову.

– Да прекратите, вы оба! – воскликнул Рагнахар в сердцах. – То вас не докричишься, то танцы тут устроили! У меня мало времени, а я должен вам сказать кое-что очень важное. Сегодня со мной говорил бог.

– Э-э-э, племянник, ты о чем? – осторожно поинтересовался Хильдебранд.

– Что за бог и что он сказал? – спросил Армед.

Рагнахар присел на скамью, полководец и дивий князь остались стоять.

– Это случилось утром, на рассвете, – начал король. – Я молился Солнцу, молился за отца. Я спрашивал у Солнца, как мне стать таким же мудрым, как править страной. Я был один в комнате, и тут раздался стук. Я поднял голову. На окне сидел ворон, очень большой, черный, и стучал клювом в оконную раму. Я удивился, но отворил окно. Ворон вошел в комнату и превратился в человека. Обычного человека, в обычной одежде, обычного роста. Если бы я встретил его в иных обстоятельствах, я не обратил бы внимания. И теперь я удивился, но не очень. Я так устал и так растерялся, что мне, в общем, было все равно, во сне это происходит или наяву. Я даже не стал задавать никаких вопросов и ждал, что он скажет. И тут он сказал, что его имя Айд, что он знает, как мне сейчас трудно, и хочет помочь мне. Тогда я спросил его, кто он: оборотень или колдун. Он ответил, что ни то, ни иное и что он бог. Я сказал, что мы поклоняемся Солнцу. Он ответил, что Солнцу должно поклоняться, что оно обладает великой силой давать жизнь и рост всему на земле, но Солнце – это лишь большой костер, оно не имеет разума, не имеет понятия о законе и справедливости, а без закона и справедливости люди жить не могут. Тогда… тогда я спросил его, как мне понять, в чем справедливость, если отец, достойный правитель Королевства, погиб ни за что и власть перешла ко мне, глупому и слабому. Я был в отчаянии. Он положил мне руку на плечо и сказал, что мой отец – благородный человек, но он нарушил закон, отстранив от трона принца Хардинга, которого поклялся опекать. Он сделал это во имя блага всего Королевства, но должен был понести наказание за то, что нарушил клятву. Я не знал, что ответить ему. Но он сказал, что Хардинг тоже преступил закон, он отомстил, а месть не есть справедливость.

– Мудрый ворон, – пробормотал Хильдебранд.

– Ворон – очень древний и сильный бог, – уважительно сказал Армед. – Это хороший знак, что он заговорил с тобой.

– Ворон – это только обличие, – живо возразил Рагнахар. – Он сказал, что только люди могут понимать законы и соблюдать справедливость, поэтому он чаще всего принимает обличие человека. Ворон – это для суеверных, для тех, кто не может сам за себя отвечать, кому нужен кнут из страха и пряник из чуда. Тогда я спросил его, в чем же тогда справедливость. Он сказал, что Хардинг должен был вызвать моего отца в суд, и судья вынес бы свой приговор. Он сказал, что судья учел бы, почему мой отец преступил закон, а также познал ли он раскаяние, и не стал бы приговаривать отца к смерти. А то, что сделал Хардинг, это просто убийство. Тогда я спросил, где же найти такой суд, куда один король мог бы вызвать другого короля. Он сказал, что это суд бога – бога Правосудия. И еще он сказал, что если я согласен защищать справедливость в Королевстве, он готов покровительствовать мне.

– Хм, а это неплохая идея. – Хильдебранд потер подбородок. – Кто бы он ни был, этот Айд, но если нам удастся натравить его на Верховного Мага… Старик совсем распоясался. Мы уже выяснили, что твоя новая королева – дочка его старой любовницы. Мой тебе совет: избавься от нее как можно скорее.

– Зачем же? Она милая. Если избавиться от нее сейчас же, люди в Королевстве будут недовольны, а Верховный придумает еще какую-нибудь каверзу. А если ты боишься, что она что-то узнает, то не беспокойся.

– Да? Ну что ж, в этом есть резон, так мы, по крайней мере, знаем, где его уши и глаза, и можем следить за ней. В конце концов, она одна, а нас много. И все же будь осторожен, племянник. Так мы сможем использовать твоего нового бога против старого жреца?

Рагнахар покачал головой:

– Дядя, прости, он действительно мой бог, а не охотничья собака, которую можно натравить на зверя. А закон – не оглобли, чтобы поворачивать туда, куда собрался ехать. Постараемся сами разобраться со жрецом. Да, вот еще что. На днях я говорил с Лиллием, послом Сюдмарка. Он просил позволения срочно уехать, сразу после похорон и свадьбы, потому что один из его друзей нуждается в его помощи. Я, однако, подозреваю, что это ложь, друзья тут ни при чем, просто Лиллий получил секретную депешу от нового полководца Сюдмарка и ему приказано немедленно возвращаться. Армед, ты можешь приказать своим людям, чтобы они ограбили Лиллия, когда он будет подъезжать к границе?

– Конечно. Убить его?

– Нет, убивать не надо. Он хороший человек. Просто я хочу знать, что написано в том тайном послании. Сейчас многие чужане разбойничают на дорогах, так что никто ничего не заподозрит.

– Будет сделано, мой король.

– Боюсь, этот вызов может означать только одно: Сюдмарк собирается первым начать войну против нас, – мрачно сказал Хильдебранд.

– Да, я тоже так подумал, – согласился Рагнахар. – Скажи, дядя, может, нам прямо сейчас начать собирать ополчение?

– По-моему, выйдет плохо, – вмешался Армед. – Сейчас весна, люди не могут принести с собой много провианта, через две-три декады придется либо распускать войска, либо как-то кормить их. Травы пока мало, так что придется кормить и коней. А мы не знаем, когда именно выступит в поход армия Сюдмарка и каковы планы ее полководца. К тому же сейчас время пахоты, если мы призовем мужчин, осенью может случиться голод. С другой стороны, пока люди раскачаются, соберут деньги на оружие да вспомнят воинское искусство…

– Ничего. – Хильдебранд улыбнулся. – Я тут кое-что придумал. Мы пока что призовем совсем немногих. Прежде всего рыцарей, им давно пора вылезти из замков да порастрясти жирок. А что до пешего ополчения: пусть те, кто победнее, объединятся по четыре-пять человек да сообща экипируют одного воина. Но уж этих немногих мы обучим как следует, разобьем на отряды, пусть хорошенько узнают друг друга и приучатся воевать сообща. А когда Сюдмарк нападет на нас, мы двинем войско на юг и поднимем людей в южных провинциях, они будут сражаться под командованием нашего обученного войска. Кстати, солдатам Сюдмарка придется пересекать ваши горы, Армед. Нельзя ли уговорить твоего брата, чтобы он малость потрепал их? Намекни им, что вместе с войском повезут и солдатское жалование – в Сюдмарке солдаты не будут сражаться, если им не заплатят.

– Хорошо, я отправлю послов. Пожалуй, братец не устоит. Заодно, может, и помиримся, – согласился Армед.

– Я согласен. – Рагнахар поднялся со скамьи. – Раз уж вся знать сейчас в столице, все и решим. Завтра же собираем курию, а пока пусть готовят новый указ о наборе. Да, кстати, мне… мне нужен новый референдарий. Дядя, подскажи, какую семью из герцогских нам сейчас надо задобрить в первую очередь. Казначея и смотрителя гардероба мы оставим старого, отец ему всегда доверял, а вот стюарда и кравчего нужно бы новых, помоложе, чтобы дворец не выглядел слишком старомодно. Королева вряд ли сможет хорошо следить за двором, ей понадобятся помощники. Как только назначим референдария, пусть поговорит с нынешними стюардом и кравчим, посоветует передать должности сыновьям. А ты, Армед, сочини от моего имени письмо своему брату со всей возможной вежливостью. Спасибо, родичи, я знал, что на вас можно положиться. Спокойной ночи, Армед. А тебя, дядя, я хотел бы попросить об одной личной услуге.

Армед хмыкнул, уходя. Хильдебранд также с веселым интересом глянул на юного короля:

– Что еще тебя беспокоит, племянник?

– Послушай, ты не мог бы найти во дворце какую-нибудь разумную и опытную женщину, замужнюю или вдову, чтобы она объяснила моей супруге, что, собственно, от нее требуется. Ну что ты смеешься, дядя? Девчонка дрожит от страха. Не мне же с ней объясняться, в самом деле? Куда, спрашивается, смотрела ее мать?

Глава 27

Арнвер не соврал, лежа он действительно был еще о-го-го. В этом Сайнем вскоре убедился: стены на втором этаже оказались и не слишком толстыми, и волшебник полночи имел удовольствие слушать охи, вздохи, кряхтенье и скрип кровати. Ложка поработала на славу.

Когда Сайнему пришло время отправиться на свое тайное свидание, любовники за стеной все еще не угомонились, а вот Десси, напротив, мирно спала, сжимая в руке черепашку. Сайнем поцеловал ее в висок и вышел, затворив за собой дверь.

На улицах, несмотря на поздний час, было многолюдно, в кабаках горели факелы, разгоряченные вином гости выходили на улицу, кто-то затевал драку, кто-то пел во все горло «Как без любимой ночь длинна!», кто-то тащил в укромное место сговорчивую девицу, кто-то просто сползал по стене и засыпал, не откликаясь на невнятные призывы товарищей. Столица справляла королевскую свадьбу.

Сайнем шел к дворцу переулками, следя за тем, как поднимается над крышами домов Звезда Фонарщика. У восточных ворот его уже поджидал какой-то юный чужанин, так низко надвинувший на брови шапку, что нельзя было различить лица. Знаком приказав Сайнему молчать, он повел его по лабиринту дворов, избегая освещенных окон и помещений, откуда доносились человеческие голоса. Затем провожатый открыл своим ключом маленькую дверь в проеме одной из арок, и они поднялись по узкой винтовой лестнице в темные покои.

Чужанин опустился на колени перед большим камином, раздул огонь и наконец снял шапку, позволив длинным черным волосам рассыпаться по плечам.

– Здравствуй, Аин, – сказал Сайнем.

Он был не слишком удивлен: Аин по-прежнему пользовалась притираниями с запахом мускуса и можжевельника – еще на улице волшебник уловил аромат и заподозрил, что это может быть его старая знакомая. Однако тот факт, что сестра Армеда, вместо того чтобы готовиться к своей свадьбе с Хильдебрандом, в столь поздний час желает побеседовать с мужчиной наедине, пришелся ему не по душе. Аин трудно назвать наивной и неопытной девицей, а значит, у ее поступка есть какая-то серьезная причина. Она вела свою игру, а Сайнем ужасно не любил играть в чужие игры.

Меж тем Аин не произносила ни слова, а лишь глубоко и взволнованно дышала, облизывая якобы пересохшие губы маленьким розовым язычком и как бы невзначай демонстрируя волшебнику свою высокую грудь и лебединую шею. Эти ужимки понравились Сайнему еще меньше, и он, нарочно отвернувшись от девушки, принялся изучать резные доски над камином. Старый чужанский обычай: вешать вблизи очага доски с мудрыми изречениями, чтобы снова и снова перечитывать их в зимние вечера и учить по ним детей. Эти доски, похоже, резали уже в Королевстве, стихи на них были написаны на местном языке и касались свойств различных деревьев. Такое смешение обычаев чужан и Королевства показалось Сайнему забавным, и он с удовольствием сделал вид, что погружен в чтение.

От дуба будешь ты с теплом,

Коль стар и высох он.

Сосна, хоть даст приятный дух,

Да много искр притом.

Береза быстро прогорит,

Каштан – и не займется.

Боярышник – он всем хорош,

По осени руби.

Растает воском остролист,

Зеленым жги его.

Вяз только тлеет, словно лен, –

И не дает огня.

Бук на зиму себе бери

И тису не забудь.

Продать зеленой бузину

Не дело никому.

От груш и яблонь аромат

Тебе наполнит дом.

Пахнет ракитника цветком

От вишни в камельке.

А ясень – гладок, сероват –

зеленый иль сухой.

Бери его и жги подряд:

Окупится стократ[10].

– Халдон! – Аин наконец не выдержала и прервала молчание, воспользовавшись именем, которое когда-то дал Сайнему ее брат. На языке чужан «Халдон» означало «живучий», «тот, кто упрямо борется за жизнь». Это было одно из самых почетных имен, в семьях его давали любимым и долгожданным сыновьям, чтобы те росли здоровыми и удачливыми.

– Халдон, как я рада, что ты пришел! – продолжала девушка. – Мне так страшно.

На этот раз ей удалось его удивить. Аин была не из пугливых, а для чужанина или чужанки признаться в собственном страхе – величайший позор. Неужели то, что Сайнем счел кокетством, оказалось истинным страхом?

– Что случилось? – спросил Сайнем мягко. – И где Армед?

– Его срочно позвал к себе король, – ответила Аин. – Говорит, что-то важное. Он хотел послать за тобой слугу, но я запретила. Я не хочу, чтобы о тебе кто-то знал, ты будешь мой кинжал под одеждой. – И она томно улыбнулась, тем самым придавая своим словам особый смысл.

Сайнем тоже не мог не улыбнуться: Аин была просто Аин, она сама едва различала грань между страхом и возбуждением, между смиренной просьбой о защите и попыткой незаметно взять мужчину за яйца, для нее одно вытекало из другого.

– Чего ты боишься?

– Если бы я знала! – Девушка вскочила на ноги и принялась ходить по комнате, постепенно и незаметно приближаясь к волшебнику. – Я просто чувствую это. Будто меня накрыли одеялом и сжимают. Здесь все холодное, темное, давит. Не знаю.

– Ты боишься Хильдебранда?

– Что? – Аин резко остановилась, потом сделала еще шаг навстречу Сайнему, и они внезапно оказались стоящими буквально нос к носу, так что острые соски Аин, проступавшие сквозь платье, касались груди Сайнема.

Волшебник кусал нижнюю губу: ему было смешно.

«Меня не купишь, милая, – подумал он. – То, что я отдаю, я отдаю добровольно. Я дарю, а не меняюсь». И тут же понял, что раздувается от гордости за свою чистоту и неподкупность, и рассмеялся снова.

– Я не боюсь Хильдебранда. – Аин говорила теперь тихо, почти шептала, и голос ее был низким, хрипловатым и тягучим. – Он мне безразличен. Я боюсь твоих соплеменников. Они меня не любят. Собственно, у них нет причин любить меня. Бранд теперь не только верховный полководец, он еще и юстициарий, он будет замещать короля, если тот куда-то уедет. И ты думаешь, люди в столице захотят, чтобы второй дамой в Королевстве стала дикая девица с гор?

– Едва ли. – Волшебник кивнул, сразу посерьезнев. Потому что это была чистая правда.

Пусть король и двор вежливо называли Армеда «чужанином», «союзником» и даже «братом» (и свадьба Хильдебранда как раз должна закрепить эти братские узы, связать два рода кровью, а не только дружбой и клятвами), – для всего Королевства Армед и его сестра оставались дивами, чудовищами с гор, пугалами для детей, но никак не желанными гостями и соседями. Возможно, самые мудрые и понимали, что только союз с Армедом защищает Королевство от новой войны с горами, но заставить «настоящих людей» полюбить дива – такая задача была бы не под силу никому.

– Я знаю, про меня уже поют песенки на улицах, – продолжала Аин. – Как я оборачиваюсь волчицей и сношаюсь с кобелями, а иногда даже с собственным братом. Но это все ерунда. Здесь полно людей, которые способны на что-то более серьезное.

Внезапно она схватила волшебника за запястья и судорожно сжала:

– Сайнем, я хочу пережить собственную свадьбу!

Теперь Сайнем ясно видел за тонкой пеленой кокетства и внешних уловок настоящий и глубокий страх. Он осторожно обнял девушку за плечи, погладил по голове, подвел к огню.

– Но ведь ты не так уж беззащитна, – мягко сказал он. – У Армеда есть своя дружина, они не дадут тебя в обиду. Да и твоему жениху с королем вовсе невыгодно, чтобы с тобой случилась беда. Почему ты не можешь положиться на них?

– Потому что у короля и Хильдебранда сейчас и так хлопот полон рот, – сказал Армед, входя в зал. – Ты же видел, их сегодня обыграли, – продолжал он, обращаясь к волшебнику. – Верховный Маг посадил на престол рядом с Рагнахаром свою собственную дочь.

– Знаю, она моя сестра, – отозвался Сайнем.

– Что?

Аин и Армед в один момент отскочили в сторону от волшебника и застыли в боевых стойках. В руках у них блеснули кинжалы. Сайнем окончательно убедился, что брат и сестра испуганы не на шутку и готовы шарахаться от любой тени.

Медленно он поднял вверх руки:

– Тихо, тихо, все в порядке. Посмотрите на меня. Было время, я доверил вам свою жизнь, а вы открыли для меня двери своего дома. Что-то переменилось? Кто тут мне не верит? Ну вот то-то. Хелли действительно мне сестричка, дочь моего отца и моей матери, и торжественно клянусь вам: она родилась задолго до того, как моя мать сошлась с Верховным. Просто Верховный сейчас играет ею, как до того играл матерью и мною. Ну что, мир?

– Прости, Халдон. – Армед вернул кинжал за пазуху, Аин спрятала свой в голенище сапога.

– Я думаю, нам нужно выпить вина и что-нибудь съесть, – сказала она. – Страх и голод – плохие советчики.

Мужчины сочли это предложение весьма разумным.

Они прошли в покои Аин, завешанные ярко-красными с золотыми и синими узорами коврами и заставленные низкой плетеной мебелью. Сайнему показалось, что они и в самом деле вернулись в чужанские горы. Аин угощала их густым терпким вином, жареными скворцами и особым чужанским деликатесом – кружками из тонкого, поджаренного на сковородке теста, в которые заворачивали кислый творог, смешанный с молодой зеленью, кусочки соленой рыбы или соленую икру. Видно было, что, несмотря на все свои страхи, она все же умела поставить на своем и устроиться во дворце почти как дома.

За столом Сайнем снова вернулся к прерванному разговору:

– Хорошо, значит, вы опасаетесь Верховного. Думаете, он захочет и Хильдебранда прибрать к рукам?

– Он должен об этом подумать, разве нет? – отозвался Армед. – Кстати, ты не хочешь поговорить с сестрой? Если все так, как ты говоришь, может быть, ей тоже понадобится помощь, и мы могли бы подружиться?

– Вполне возможно, но тут от меня мало толку. – Сайнем покачал головой. – Я не видел Хелли лет десять или около того, с тех самых пор, как меня забрали на Остров Магов. А до этого, знаете ли, я ею не слишком интересовался. Если я появлюсь перед ней ниоткуда, она, во-первых, испугается, а во-вторых, побежит все рассказывать матери, а это нам совершенно ни к чему. Уж лучше пусть с королевой поговорит Аин. Я думаю, Хелли сейчас будет рада всякому, кто заговорит с ней ласково.

– Да, правильно. – Чужанка кивнула. – Сама удивляюсь, почему я этого не сделала до сих пор. Такой союзник нам может очень помочь. И все-таки дело не в этом. Я боюсь свадьбы.

– Почему именно свадьбы? – спросил Сайнем.

– Потому что это удобное время для нападения, – объяснил Армед. – Аин и ее жених весь день будут окружены народом.

– А охрана?

– Охраны-то мы больше всего и опасаемся, – вздохнул чужанин. – Всегда найдется человек, которого можно подкупить. Я потребовал от короля и Бранда, чтобы их охранники были без оружия. Они согласились, но в свою очередь потребовали, чтобы безоружными остались и мои люди. Похоже, Кельдинги тоже чуют опасность, но не доверяют нам до конца.

– А я слышала, что Маг с Острова может сделать оружие невидимым. – Аин повернулась к Сайнему и заглянула в его глаза. – Потому-то я и уговорила Арма, чтобы он позвал тебя. Это правда насчет оружия?

– Правда, – согласился волшебник. – Чаще всего наносят заклинание прямо на клинок, и когда кто-то бросает на оружие взгляд, ему в глаза начинает бить солнце, как от зеркала, и он отворачивается, так и не сообразив в чем дело. Но это для простецов. Если знать, что такое заклинание существует, клинок можно найти. Но если воспользоваться ночной магией, можно спрятать оружие в тени, и тут уж его никто не увидит до поры до времени. Но это довольно серьезное волшебство, и мало кто…

Договорить он не успел, Аин соскользнула на ковер и обхватила его колени:

– Халдон, Сайнем, не покинь меня, будь со мной рядом, защити меня! Мне больше некого просить о защите…

Армед вежливо отвернулся и занялся разглядыванием узора на ковре. Сайнем осторожно поднял девушку на ноги.

– Тебе нет нужды просить, – сказал он как умел ласково. – Конечно, я сделаю все, что смогу. Не бойся, все будет хорошо. – И осекся, сообразив, что повторяет слова Десси.

В самом деле, что он мог обещать, если понятия не имел, откуда ждать опасности и как защищаться? И что обещала ему сегодня Десси? Сайнем поднялся на ноги.

– Ну, мне пора уходить. Кстати… – Он усмехнулся от внезапно пришедшей в голову мысли. – Когда Аин выйдет за Хильдебранда, получится, что моя сестра замужем за племянником мужа твоей сестры, Армед. Так что мы тоже породнимся.

– Мы и тебе жену подберем! – воскликнула Аин, и глаза ее засветились настоящим охотничьим азартом. – У сестры моей матери есть дочка на выданье: тринадцать лет, настоящая красавица, доброго нрава, рукодельница, каких поискать, род богатый и знатный по отцу и по матери…

– Тихо, тихо! – взмолился Сайнем. Он судорожно искал какую-нибудь причину отказаться от брака, не обидев при этом чужанских князей. – Такие вещи сразу не решаются. Проводите меня, а то ведь я дороги не найду.

– Я провожу. – Аин вскочила на ноги. – Я тебя привела, я тебя и выведу.

Сайнем глянул на Армеда, но тот не возражал.

– Прощай, Халдон, – сказал он волшебнику. – Уговоримся так: в ночь накануне свадьбы приходи сюда, я тебя одену как своего человека и определю в свиту к Аин.

– Прощай, князь. – Сайнем поклонился.

Когда они вышли из покоев в темный коридор, волшебник осторожно взял девушку за руку.

– Послушай, – с казал он негромко. – Насчет той девицы на выданье. Я рад бы, да не могу. У меня в последнее время все чаще осечки случаются, видно, совсем уже жизнь кочевая доконала. Зачем девушку мучить, ей молодой муж нужен, чтобы детишек заделывать не ленился.

– Бедный мой. – Аин погладила его по щеке и вдруг фыркнула, смешно сморщив нос. – Ну надо же, врун какой! Такое сказал и даже не поперхнулся! Только я тебе все равно не верю. Врешь ты все, голубчик, вон как глаза смеются! Я же не слепая, это тебя женщина какая-то за сердце держит, да?

– Да, – сознался Сайнем.

– Ну я уж вижу! Ну ладно, вот тебе дверь, вот порог. Все-таки счастливый ты, право. Прощай.

– Да, – согласился Сайнем, – я счастливый. И ты будь счастлива. И не прощайся, скоро ведь увидимся.

Глава 28

Черноволосая женщина вновь мерила шагами комнату: от камина к стрельчатому окну, от окна к двери, от дверей к камину.

– Послушай, так больше не может продолжаться! Мы должны что-то предпринять!

– Я отказываюсь, – спокойно ответил мужчина.

Он также, казалось, не сдвинулся с места: сидел в кресле, скрестив руки на груди, и любовался пламенем.

– Отказываешься помогать мне? – Женщина замерла на месте и резко повернулась к собеседнику, так что волосы взлетели черным крылом, едва не сбили с высокого канделябра свечу и, опускаясь, хлестнули хозяйку пониже спины.

– Отказываюсь «предпринимать что-то», – с усмешкой пояснил мужчина. – Совершенно не умею этого делать. Объясни, наконец, толком, что случилось и чего ты хочешь, моя беспокойная сестра!

– Ах, тебе объяснить?!

– Да, было бы неплохо.

– Хорошо, я объясню. Хотя, право слово, ты становишься все невыносимее с каждым днем!

– Или ты становишься все нетерпеливее. Но я слушаю. Скажи мне, наконец, почему ты так взволнована? Виделась со своим мужем?

– Нет, с твоей женой!

– Вот как? Кажется, я начинаю понимать, в чем проблема.

– Ничего ты не понимаешь! Хотя должен бы! Ты обещал, что сам ее разыщешь.

– Да, но… Видишь ли, я не сидел без дела. Король Рагнахар теперь предан нам, а это, согласись, уже большой шаг вперед, теперь мы можем…

Но женщина лишь нетерпеливо отмахнулась:

– Так вот, разыскала ее я. Точнее, не разыскала, а случайно встретила на улице. – Она замолчала, присела на узкий подоконник, обхватила плечи руками, сжалась, будто у нее внезапно заболело сердце.

– Ну и что? Снова вы не смогли договориться? И кому на сей раз больше досталось? – поинтересовался мужчина.

– Нет, она меня даже не заметила, – тихо ответила женщина. – Прошла мимо. И… хорошо, что прошла. Это так страшно, Айд, милый!

– Страшно? – В голосе мужчины прозвучало искреннее изумление. – Насколько я помню, Дионисия, конечно, не первая красавица столицы, и все же личико у нее довольно милое.

– Будто ты не понимаешь, о чем я!

– Не понимаю.

– Тогда лучше бы ты сам увидел. Словами это не передашь. Она просто шла, вязала потихоньку на спицах, мурлыкала себе под нос, а вокруг нее такая сила… как грозовое облако. Понимаешь, то, чего мы всегда боялись, – по-моему, она это сделала. Пустила Силу в себя и…

– Ну и что, если так? В таком случае ее не бояться надо, а пожалеть. Бедная, глупая, храбрая девочка.

– Да, но зачем?! Зачем она это сделала? Ты только подумай: если она готова платить такую цену, то на какой куш рассчитывает? А раз она не захотела помогать нам…

– Значит, она будет нам мешать? Так, по-твоему?

– Да, и я не знаю, справимся ли мы с ней. Она ясно показала, что готова идти до конца. А мы с тобой вряд ли готовы. Я даже не знаю, со мной ли ты, не говоря уж о Дее.

– Ну хватит глупостей! – Мужчина рассмеялся, что получилось у него не слишком удачно – принужденно и неестественно; встал с кресла, подошел к женщине и ласково обнял ее за плечи, успокаивая. – Хорошо, пусть будет по-твоему. Я не вижу никакой опасности, но давай со всем разберемся сейчас. Ты, раз так уж боишься моей благоверной, поезжай разыскивать Дея. И в самом деле, стоит узнать, где его носит и что он замышляет. Только смотри, не задерживайся надолго. Не забудь, что у нас война с Сюдмарком на носу и ты мне понадобишься. А я навещу Дионисию. Завтра же. Договорились.

Женщина глянула на него, и он заметил слезы на ее ресницах.

– Смотри, не обмани, – прошептала она.

Глава 29

Эгери думала: «Я ведь знала, что это – опасное дело. Может быть, даже смертельно опасное. Об одном я не догадывалась: о том, что умереть придется со скуки. Вот так – во цвете лет, на заре юности, в цветущем здоровье и в блеске красоты…»

Размышляя таким образом, пальцами она безостановочно сучила тонкую и белоснежную шерстяную нить, а глазами следила за пляшущим над мозаичным полом веретеном: круть-круть, верть-верть. Вокруг нее сидели еще две дюжины девушек в полотняных одеждах: одни с чесалками над корзиной с шерстью, другие, как и она, с прялками, третьи за ткацкими станками, четвертые с шитьем в руках. У самого очага в кресле восседала госпожа Олия и так же умиротворенно и безостановочно крутила веретено: круть-круть, верть-верть.

В зале царила тишина: госпожа Олия не одобряла песен за работой, считала, что служанки только отвлекаются и начинают мечтать о мужчинах, зато прислуге, работавшей на кухне, петь дозволялось и даже предписывалось, чтобы удержать девушек от соблазна отщипнуть кусочек от хозяйских блюд.

Разговоры за работой также были запрещены, поэтому в царившей в зале мертвой тишине можно расслышать, как в восточном крыле, где помещалась кухня, чуть охрипшие девичьи голоса заунывно тянули:

Родным была мила, скончалась девушкой.

Мертвая, здесь я лежу, я стала прахом – землею,

Если ж Земля – божество, не мертвая я, но богиня…[11]

Эгери давно знала, что жители Сюдмарка любят писать на надгробиях своих жен: «Она пряла». Теперь она начала подозревать, что эпитафии не закончены и что на самом деле они должны звучать так: «Она пряла, пока не закололась веретеном», или «Она пряла, пока не разбила голову о прялку», или «Она пряла, пока не выскочила из окна».

«Интересно, если я выпрыгну из окна и разобьюсь, стану ли я богиней? И если да, то какой?» – думала Эгери.

И тут же спохватывалась: если выпрыгнуть из здешнего окна, ничего страшного не случится, зал-то на первом этаже. Разве что изумишь и напугаешь госпожу Олию. Но Эгери продолжала мерить все мерками многоэтажного острова, хоть и жила теперь в одном из самых богатых домов Луса.

Говоря по чести, ей было не на что жаловаться. На самом деле госпожа Олия относилась к ней как к родной дочери (то есть она и родных дочерей заставляла прясть с утра до вечера и почти не выпускала из дома до самого замужества). Но больше того, госпожа Олия уговорила собственного сына, чтобы тот выступил в защиту попранных прав Эгери перед Советом Мудрых и народом. Как и предполагала принцесса, Олия обеими руками ухватилась за возможность начать еще одну войну, на которой ее любимый сыночек смог бы стяжать великую славу. И ее сын (надо отдать ему должное) нашел нужные слова для того, чтобы раззадорить народ Луса. Он особо упирал на то, что Кельдинги, новые правители Королевства, заключили союз с дивами, давними врагами Сюдмарка, и сами, таким образом, превратились в зловредных дивов, от которых должно очистить плодородные земли севера. Эгери не сомневалась, что большинство из тех, кто голосовал за новую войну, рассчитывали вернуться из Королевства с богатой добычей. Нельзя сказать, что это ей нравилось, она чувствовала, что предает свой народ, насылая на них тучи жадного воронья из Сюдмарка. Но решение принято, и она старалась гнать прочь эти мысли. Однако в тишине, наблюдая за мерной пляской веретена, было очень сложно избавиться от угрызений совести.

Не то чтобы Эгери не любила ручной работы. С какой стати? Она всю жизнь вместе с матерью и сестрами обшивала всю семью и украшала дом. Но у них на родине шитье было очень веселым занятием: собравшись в своих покоях, благородные женщины приглашали к себе музыкантов, певцов, жонглеров, к ним в гости заходили благородные юноши. И каждый считал для себя честью поднять с пола упавший клубочек, подержать шерсть, которую сматывали нежные женские руки в расшитых парчовых рукавах, наметить узор для вышивки позатейливей: например, прекрасная дама, выглядывая из окна башни, обвивает руками шею рыцаря, или рыцарь и его дама возлежат на шелковых подушках в чудесном саду. Немало знакомств, сговоров и помолвок заключалось тут же, за пяльцами. Когда женщины уставали от работы, они частенько устраивали танцы, гости рассказывали интересные и смешные истории, пели баллады, словом, только круглая дура могла отказаться от такого времяпрепровождения.

Но в Сюдмарке все было по-иному. Здесь певцов и актеров не любили и, кажется, даже не понимали толком, для чего они нужны. Когда Эгери еще жила вместе с сестрой, Исий повел их однажды на выступление уличного театра. Зрителям быстро надоело представление, и они стали кричать, чтобы актеры подрались между собой. Те послушно устроили драку, а зрители вопили от восторга и швырялись в артистов грязью и гнилыми фруктами. Принцесса просто не могла поверить своим глазам: на ее родине, если кто-то недостаточно почтительно обращался с певцом, тот немедленно слагал хулительную песнь с особой рифмой, от которой лицо невежи тут же покрывалось нарывами или страшно перекашивалось («Так, что его внутреннее уродство стало видно всем», – говорили в таких случаях), либо произносил заклинание, поражавшее противника «летучим безумием», от которого человек не только терял разум, но и становился настолько легким, что мог совершать огромные прыжки с дерева на дерево. Наказанный подобным образом нечестивец не мог уже ночевать под крышей и проводил остаток жизни в лесу, сидя на деревьях, подобно гигантской птице. Эгери всерьез полагала, что с людьми, осмелившимися бросать в певцов грязью, случится нечто подобное, но сами певцы почему-то не удивлялись и не возмущались такому обращению. Наоборот, когда кто-то из добродетелей бросил на помост вместо камней горсть монет, артисты принялись ползать на четвереньках, собирая их, и вскоре, не поделив деньги, начали драться уже по-настоящему.

С танцами обстояло еще хуже. Сама госпожа Олия с гордостью рассказывала о том, как господин Асий (не нынешний, а ее покойный супруг) своими руками закрыл последнюю школу танцев в Лусе.

«Когда он пришел туда впервые, он был просто в ужасе, видя, как сыновья и дочери из благородных семей обучаются там развязным движениям и каким-то подлым дурачествам. С арфой и флейтой в руках свободно рожденные мальчики и девочки шли вместе с шутами в актерскую школу. Они учились там петь и плясать, а предки наши считали это позором для свободного человека. Когда мне рассказали об этом, я не могла поверить, чтобы знатные люди обучали такому своих детей. Но мой доблестный супруг сам посетил эту школу и рассказывал, что своими глазами видел, как один из более чем полусотни детей, сын кандидата на общественные почести, ребенок не старше двенадцати лет, отплясывал с кастаньетами такой танец, что и самый бесстыдный раб не мог бы сплясать непристойнее. Мне было стыдно перед нашими почтенными предками, и покуда это мерзостное заведение не закрыли, я не могла спать спокойно».

Таким образом, о развлечениях и приятном времяпрепровождении за работой можно было забыть. Первое время Эгери пробовала напевать про себя, но вскоре заметила, что все время мысленно повторяет один-единственный рефрен старинной баллады: «А буря идет по белым пескам на север», – и сдалась. В конце концов, ради блага Королевства можно наступить на горло собственной песне.

Служанки потихоньку рассказывали принцессе, что госпожа Олия даже чересчур строга, в других богатых домах Луса жизнь течет интереснее и разнообразнее. Например, большинство знатных женщин по определенным дням отправлялись вместе со своими служанками в общественные бани, где превесело проводили время, плескаясь в теплых и холодных бассейнах, играя в мяч и в «колечко», а главное, обмениваясь сплетнями, ревниво оценивая наряды друг друга и просто болтая. В доме госпожи Олии такого обычая не было: здесь мылись в маленькой темной баньке на одного человека, расположенной в одной из служебных комнат позади зала. Банька примыкала к личной спальне госпожи, и та следила, чтобы девушки не слишком задерживались там и не тратили слишком много воды. Мужская прислуга и вовсе мылась в лохани в домике привратника не чаще раза в декаду.

Также госпожа Олия очень редко ходила в гости и еще реже приглашала к себе знатных дам. Правда, перед выборами сына и сейчас, когда решался вопрос о новой войне, она дала несколько роскошных обедов, стремясь задобрить прочих женщин своего круга, чтобы те замолвили доброе слово за ее сына перед собственными мужьями.

Большое внимание Олия уделяла также торжественным жертвоприношениям и посещению храмов, но туда Эгери не могла ее сопровождать.

Единственной отрадой, кроме сознания собственной жертвенности, стало для Эгери то, что теперь в ее распоряжении оказались носилки госпожи Олии, а также довольно увесистый кошелек, и она могла беспрепятственно навещать Элиану, помогать ей деньгами и дарить подарки. Элиана казалась несколько растерянной и подавленной своим материнским счастьем и все же совершенно счастливой. Младенец родился в ту же ночь, когда Эгери попала в дом госпожи Олии, и оказался на редкость крупной и здоровой девочкой. Новорожденную нарекли по обычаю Луса Исией, но Элиана тут же стала называть ее Ией – Фиалкой. Эгери не была уверена, существуют ли такие увесистые, розовые и крикливые фиалки, и все же ее крохотная племянница оказалась просто чудом, единственным, настоящим, без всяких подвохов чудом в этом наполненном фальшивыми чудесами городе.

Тут, к великой радости принцессы, ее размышления внезапно прервали: в зал вбежал привратник и сообщил госпоже Олии, что возвращается молодой господин и с ним несколько гостей. Женское царство моментально пришло в движение: служанки собрали прялки и шерсть, госпожа распорядилась внести в зал столы и ложа, затем отправилась на кухню, чтобы отдать приказы поварам, но перед этим попросила Эгери провести вечер в своей комнате.

Это отступление от обычаев Луса: здесь мать, жена и дочери хозяина часто обедали вместе с гостями. Но, видимо, госпожа Олия не уверена, что Эгери, которая воспитывалась неведомо где и неведомо кем, сможет вести себя должным образом. Эгери, со своей стороны, ничего не имела против затворничества. Она чувствовала себя совершенно свободно среди простолюдинов, но побаивалась встречи с аристократами. Слишком многое в Лусе ей не по нутру, и она не хотела бы случайно выказать свои истинные чувства перед людьми, от доброй воли которых зависела свобода ее родины.

Поэтому Эгери без споров ушла в свою комнату и занялась делом: шитьем рубашечек, чулочков, пеленок и подгузников для маленькой Ии. Эгери ясно понимала, что судьба почти совсем оторвала ее от старшей сестрицы, и этот разрыв даже не кровоточил: у Элианы – своя жизнь, у Эгери – своя. И поскольку они и прежде очень редко говорили по душам, а теперь начинать было вроде бы поздно, Эгери надеялась, что эти вещички сами все расскажут сестре лучше всяких слов. «Прощай и ты, племянница, – шептала она, обметывая рукава у кофточки. – Расти здоровой да веселой. Может, еще и свидимся, может, и в гости к нам приедешь. В мое Королевство».

* * *

Вскоре служанка принесла ей в комнату ужин. Эгери ела жареных дроздов и фрукты и слышала, как внизу гости шумно спорят, смеются, горланят пьяные песни. Вечерний дом был совсем не похож на утренний, в котором царила госпожа Олия. Эгери спрашивала себя, насколько в таком случае похожи мать и сын. За все время пребывания в особняке она видела хозяина лишь несколько раз мельком и не успела составить о нем никакого мнения.

Светлая весенняя ночь позволяла ей работать допоздна, не расходуя масло в светильнике. Но вот за окном стемнело, и Эгери, отложив шитье и распрямив затекшую спину, поняла, что здорово устала. Она прошлась по комнате, потянулась всем телом и прислушалась. Внизу все стихло: гости разошлись, хозяева и слуги улеглись спать.

Но Эгери спать не могла. Ей привычны езда верхом, охота, беготня по многочисленным лестницам родного замка. Обычно она большую часть дня проводила в конюшне, в амбарах и кладовых, а в погожие дни – в полях, в лесу, на реке. Замкнутая жизнь аристократов Луса казалась ей ужасно утомительной. Поэтому, надев сандалии, Эгери тихонько спустилась в сад позади дома, чтобы хоть немного походить по траве, посмотреть на звезды и всей грудью вдохнуть весенний воздух.

Сад и в самом деле оказался на диво хорош. Большую часть его занимал обширный бассейн, который наполняла вода из родника, украшенного беломраморной львиной маской. Струя воды, тихо журча, падала из пасти льва каскадом по трем маленьким лестницам с чашами в форме раковин. Вокруг бассейна два ряда обвитых плющом колонн поддерживали навес, создающий приятную тень в самую жару. Посреди бассейна в каменных вазах рос тростник, поверхность воды покрыта широкими листьями кувшинок, на грядках уже расцвели желтые и белые нарциссы. Замыкало сад ожерелье из цветущих яблоневых и вишневых деревьев; за этой естественной стеной скрывались несколько грядок с овощами, амбар и маленький домик, в котором садовник хранил инструменты и семена. В сад выходили двери двух белоснежных боковых галерей. В одной из них, как объясняли служанки, находились «спальни для дневного отдыха» (словосочетание, совершенно непонятное для Эгери), в другой – летняя столовая, собрание книг и коллекция картин.

Эгери остановилась у бассейна, прислушиваясь к журчанию воды да к негромким голосам птиц в ветвях. Незнакомые ей южные пичуги звонко тенькали и томно, с хрипотцой постанывали, призывая своих милых насладиться всеми прелестями весенней ночи. В задумчивости Эгери долго смотрела на бледное пятно в воде и далеко не сразу осознала, что видит отражение человека в светлой одежде и что этот человек сидит на краю бассейна, опустив ноги в воду. Он сидел неподвижно, сгорбившись, уронив руки на колени, и, казалось, дремал.

В замешательстве она отступила назад. Может быть, это кто-то из гостей решил отдохнуть от возлияний да так и уснул у самой воды? И что ей в таком случае надлежит делать? Тихонько вернуться домой? Или попытаться разбудить его, чтобы не было беды? Как поступают благовоспитанные девушки из Луса, если попадают в подобную ситуацию? Может, будто невзначай уронить что-нибудь в воду?

Но тут человек пошевелился, и Эгери вздохнула с облегчением: по крайней мере он не спит! Она набросила на голову край своего плаща, поклонилась и, пробормотав «Прости, что помешала!», хотела удалиться, но человек остановил ее жестом руки.

– Пожалуйста, не надо! – сказал он негромко. – Ты вовсе не помешала. Наоборот, это я, кажется, нарушил твою прогулку. Ты ведь наша гостья, верно? Я ужасно веду себя: ты здесь живешь уже много дней, а я так и не удосужился навестить тебя и спросить, не нуждаешься ли ты в чем-нибудь. И вот, когда ты сама пришла ко мне, получается так, будто я тебя прогоняю. Да уж, менее гостеприимного хозяина в Лусе, пожалуй, и не найдешь!

– Благодарю, я всем довольна, – поспешно ответила Эгери.

Она наконец сообразила, что перед ней тот самый Асий – любимый сынок госпожи Олии и будущий сокрушитель узурпаторов Кельдингов.

– Мне очень хорошо в вашем доме, уверяю тебя, – продолжала принцесса. – Госпожа Олия опекает меня как родную. А то, что ты совершил для меня и моей родины, делает меня и моих будущих подданных вашими вечными должниками. И уж меньше всего на свете я хотела бы помешать твоему отдыху. Поэтому, пожалуйста, оставайся, а я уйду.

Асий неожиданно рассмеялся.

– Складывается ужасная ситуация, – заявил он. – Я ни в коем случае не хочу, чтобы уходила ты, а ты не хочешь, чтобы уходил я. Кроме того, признаться честно, мне и самому не хочется уходить. Может быть, мы разрешим эти противоречия тем, что останемся оба и немного поболтаем, как друзья?

– Эти слова мне по сердцу, – согласилась Эгери.

Она обошла бассейн, села рядом с Асием, а потом, гадая, что сказала бы на это госпожа Олия, а что – старая кормилица, сняла сандалии и тоже опустила ноги в воду.

Вода успела нагреться за день и касалась ступней нежно, словно ласковая рука. Эгери счастливо вздохнула. Теперь и ей не хотелось никуда отсюда уходить, столько покоя было в теплой весенней ночи, в запахах цветов и деревьев, в голосах птиц. Словно это не Лус и не Сюдмарк, а вообще невесть какая земля и невесть какое время, по ту сторону всех забот и разногласий. В душе смеясь над собой, Эгери припомнила, как хотела поймать в хитро расставленную ловушку человека, сидящего сейчас рядом с ней. Она знала, что завтра утром снова станет ломать голову над тем, как получше использовать его в своих целях, но пока что все эти уловки казались ей смешными и нелепыми; ей было приятно, что они вместе любуются этой ночью, и ей хотелось узнать его поближе. Не для того, чтобы приобрести побольше влияния, а просто так, ради интереса. Она уже открыла рот, чтобы задать вопрос, но Асий ее опередил:

– Тебе не скучно здесь? Я ведь знаю, дом моей матери – не самое веселое место в городе. Ты, наверное, наслушалась рассказов о чудесах и роскошных развлечениях Луса и теперь немного разочарована?

Эгери засмеялась:

– Поверь, я вдоволь насладилась всеми чудесами Луса, пока жила на острове. Для меня этот город даже слишком роскошен, слишком многолюден, он слишком большой и шумный. Наверное, чтобы жить здесь счастливо, нужно здесь родиться.

Асий покачал головой:

– Поверь и ты, родиться не достаточно. Я знаю многих, кто приехал в Лус с другого конца Сюдмарка и они счастливы здесь. А я рожден в Лусе, и все же для меня он тоже слишком велик и в нем слишком много шума. Самые счастливые мои воспоминания связаны с нашим поместьем в двух днях пути отсюда, неподалеку от храма Этт. Мне было там хорошо и привольно, когда я был ребенком. Так же хорошо и теперь.

– Почему же ты не живешь там?

Асий грустно улыбнулся.

– Потому что отец с детства внушал мне, что кроме удовольствий есть еще и долг, а долг каждого гражданина Сюдмарка заботиться о благополучии своего отечества. Правда, некоторым счастливцам удается совмещать долг с удовольствием. Они наслаждаются своими выступлениями на общественной площади, получив общественную должность, чувствуют, что их честолюбие удовлетворено. Для них пиры вроде сегодняшнего – это не просто долг дружелюбия и гостеприимства, но и повод повеселиться от души. А у меня от громких голосов или от вина лишь разыгрывается головная боль. Так что я могу с чистой душой присягнуть, что мое служение государству совершенно бескорыстно. Но хватит обо мне! Расскажи лучше о своем доме. Ты сильно скучаешь?

– Конечно, – кивнула Эгери. – На то и дом, чтобы скучать о нем. – И неожиданно для самой себя добавила: – Там вам не пришлось бы страдать за обедом. Мы никогда не пили слишком много вина, и за столом у нас было обычно тихо. Странно, я сейчас вдруг это поняла. Нет, конечно, в праздники все веселились и частенько выпивали лишнего, но в обычные дни… Мы собирались по вечерам и просто ели вместе, тихо разговаривали, иногда кто-то один рассказывал что-нибудь интересное, а другие слушали. Просто за день все успевали наработаться так, что для буйного веселья сил уже не оставалось. Но зато в праздники веселились все и до упаду. Помню, однажды зимой мы с дворовыми девушками пошли гадать на росстань, а парни решили спрятаться за кустами и нас пугать. Ну, сами выпили для храбрости, залезли в снег чуть не до пояса, затаились. Сначала им, наверное, с пьяных глаз жарко показалось, а потом как почувствовали, что холод пробирает, так уж не до пугалок стало. Захотели выбраться – ан не тут-то было. Снег рыхлый, они на ногах еле стоят, на дорогу взобраться не могут, словом, застряли, как в петле. Мы пришли, еще даже круг очертить не успели, вдруг из-за сугробов стон: «Девчо-о-онки! Спаси-и-ите! Погиба-а-аем!» До сих пор смешно до слез, когда вспоминаю.

– Кажется, у вас была счастливая жизнь, – задумчиво сказал Асий.

Глава 30

Эта встреча оказалась не единственной. С той ночи Эгери с Асием часто сиживали вечерами в саду, а в дурную погоду – в книгохранилище, где хозяин показывал принцессе старинные свитки и рассказывал о прошлом Сюдмарка.

Эгери упросила одну из служанок купить для нее на рынке полыни: кормилица когда-то рассказывала, что это хорошее средство от усталости и головной боли. Эгери заваривала полынь и добавляла горькую настойку в подогретое вино, и вскоре Асий согласился, что ее кормилица была мудрой женщиной – полынь и в самом деле разгоняла его головные боли.

Скоро Эгери поняла, что эти разговоры – не просто дань вежливости: Асий искренне увлечен историей родной страны, а точнее, обычаями градостроительства и устройства домов. Среди своих друзей он, похоже, не нашел заинтересованных собеседников, а Эгери всегда была любознательна, ей нравилось при случае взглянуть на мир чужими глазами, тем более что Асий говорил о действительно интересных вещах и частенько высказывал мысли, которые казались ей необычными и заслуживающими внимания.

– Дом – это наша связь с предками, – говорил он. – Иногда дом может давить, стеснять движения, будто его строили не по нашей мерке, а иногда наоборот – словно поднимает тебя и держит в надежных руках, и ты чувствуешь, что не одинок, что у тебя всегда есть защита. Но чаще всего, – тут Асий улыбался, – чаще всего и то, и другое одновременно. И одновременно дом – это мы сами, причем не всегда те, кем мы хотим казаться, а те, кто есть на самом деле. Вот, например, острова вроде того, в котором ты жила. Знаешь, почему их так строят? Предки нынешних обитателей островов жили в деревнях, в хижинах на одну-две комнаты, в которых только спали. Готовили обычно в очаге на улице, целый день проводили в поле или со стадом, ничего ценного в доме не хранили. Через несколько поколений такая хижина приходила в негодность, ее разрушали и сообща строили новую. Потом их сыновья перебрались в город, денег у них было всего ничего, они и принялись строить такие же домики, как их родители, лепить их друг к другу, а потом и друг на друга и сдавать в них углы таким же любителям городской жизни без гроша в кармане. Строили тоже ненадолго – укладывали камни в известковый раствор как придется, в беспорядке. Если попадался по дешевке какой-нибудь мусор: мелкий щебень, битый кирпич, глиняные черепки – он тоже шел в дело. Фундамент вкапывали неглубоко, как для одноэтажного дома, а лепили поверх пять или шесть этажей. Перегородки делали плетеные, из лозы, оттого и пожаров столько. Словом, жизнь у людей изменилась, а дом – нет, вот и мучаются. Хотят всем доказать, что они настоящие горожане, а на деле и не горожане, и не крестьяне, такие же неустойчивые и опасные, как и собственные дома. Когда я был молодой, думал: вот займу самую младшую общественную должность, тут же всех буду убеждать, что острова надо снести, а на их месте выстроить нормальные дома.

– И что дальше? – полюбопытствовала Эгери.

– А дальше ничего. Ты только представь себе, сколько на это нужно денег. Совет Старцев никогда не позволит подобного расточительства. Не забывай, жителей островов и так все презирают, это ведь их предки трудились на земле день и ночь, а они по большей части тунеядцы, ничего своего не имеют, кроме разве что жаровни да кучи тряпья, живут в праздности, выпрашивая подачки у богачей, а то и воровством промышляют.

– Ничего себе! – возмущалась Эгери, вспоминая своих соседей по острову. – Пожарники, городские стражи, ремесленники, торговцы, возчики, булочники, повара, портные, сапожники – это все тунеядцы? Да где б вы были, если бы не они? На что бы тогда жизнь в вашем Лусе стала похожа?

– Может, ты и права, – соглашался Асий. – Только денег все равно никто не даст. А меня еще и заподозрят в том, что я заигрываю с беднотой, чтобы устроить переворот и захватить власть.

– Конечно, – презрительно фыркала Эгери. – Если живешь в такой роскоши, как ты, и не гадаешь, когда тебе на голову потолок посыплется, есть время подумать и о захвате власти.

– Где роскошь? – искренне удивился Асий. – Ты еще роскоши не видела, если так говоришь. У иных и внутри города своя деревня, за домом свой виноградник с виноградарем, и конюшня, чтобы хозяин мог на колеснице объезжать свои городские владенья. Кстати говоря, дома вроде моего – это тоже бывшие деревенские усадьбы, хотя, конечно, они побогаче хижин. Вот смотри, я пару лет назад навещал свое поместье и попытался зарисовать тамошний дом. Видишь, похож на городской, но не совсем. Представь себе, что будет, если с нашего главного зала снять крышу, – получится вроде двора, с боков повети, где можно большую зернотерку поставить или пресс для сыра, или скотину держать. Позади двора столовая с кухней, хозяйская комната со спальней, впереди еще два помещения, где можно или хранить что-нибудь, или лавку устроить. Так наши предки жили. А потом они перебрались в город, повети им стали ни к чему, зато понадобился большой зал для гостей. Они и закрыли внутренний двор крышей, переставили туда ткацкий станок и обеденные столы, а на бывших поветях сделали кладовки, комнаты для служанок, в одной из передних комнат поселили привратника. Вот и получился у них городской дом.

– Только полдома! – возразила Эгери. – А как же вторая половина? Та, что вокруг сада?

– О, это почти невероятная история! – Асий улыбнулся. – Постой, у меня тут был рисунок. Не я рисовал, правда, другой человек, но зато и нарисовано лучше. Много лет назад, при моем деде случилась страшная гроза, реки вышли из берегов, и одна из них в северной части Сюдмарка размыла холм. И открылся древний город, который построили люди, что жили здесь до нас. И там были такие дома – с галереями, библиотеками, садами. И людям это так понравилось, что они стали строить такие же дома в Лусе. Наверное, сначала кто-то один построил, потом его соседям тоже захотелось, а потом и в моду вошло. А потом случилось самое интересное. Наши старые дома, что деревенские, что городские, – они всегда развернуты на улицу, в них все время заходят люди, разговаривают, договариваются о чем-то, обсуждают новости, и у хозяев вся жизнь на виду. Да в общем-то нашим предкам было нечего скрывать, они очень редко думали о себе, а чаще – об общественном благе. А вот когда появилась вторая половина с садом, туда уже могли заходить только домашние и самые близкие друзья. И появилось место для того, чтобы побыть в одиночестве или с дорогим человеком, побеседовать, почитать, поразмышлять в тишине. И люди стали меняться. В моду вошли книги, науки, ученые беседы. Не только о благе государства, но и о том, как устроен мир, откуда взялся человек, что происходит на небе и на земле. Представляешь, этот народ, который исчез много лет назад, сумел повлиять на нас, нас изменить. Многие, правда, считают, что это плохо, что наши предки были чище и выше, а науки и размышления изнеживают людей, превращают воинов в капризных детей, но я так не думаю. Я думаю, что без привычки видеть и размышлять воины превращаются в убийц и мародеров.

«Вот почему твоя мать так любит большой зал, а ты так любишь сад», – подумала Эгери.

Вслух она, разумеется, ничего подобного говорить не стала и лишь спросила:

– А руины других городов находили?

– Конечно, – подтвердил Асий. – Их находили и раньше, но люди думали, что это просто ряды камней и кучи сора. Камни они выкорчевывали и пускали в дело, а сор развеивали по ветру. Но с тех пор, как вышел на поверхность тот первый брошенный город, стоит какому-нибудь крестьянину наткнуться в своем поле на обтесанный камень, как он тут же всем рассказывает о своей находке, и на следующий день на том поле собираются городские богачи и спорят за право выкупить этот участок у счастливца. А уж если он найдет старинные статуи или вазы или какие-нибудь украшения, то может начинать строить собственный особняк: денег от продажи как раз хватит на то, чтобы вся его семья купалась в роскоши до скончания дней своих, да еще и детям с внуками наследство оставила. Кстати, один из покинутых городов нашли неподалеку от нашего по местья. Может статься, я его тебе когда-нибудь покажу.

В другой раз Асий рассказывал о самых красивых фресках в столичных и провинциальных домах или о происхождении моды на легкие деревянные столики и их борьбе со старинными каменными столами, за которыми вкушали пищу славные предки нынешних обитателей Сюдмарка, – Эгери слушала с одинаковым интересом. Оказывается, через историю вещей действительно можно понять историю людей, создающих эти вещи. Правда, для этого нужно было обладать зорким глазом, талантом и, главное, неиссякаемой любовью, которыми в полной мере обладал Асий.

* * *

Иногда Асий пересказывал последние новости с общественной площади. При этом Эгери чувствовала себя не слишком уютно: ей было любопытно, она понимала, что должна быть в курсе всего, что происходит в Лусе, но одновременно ей не хотелось так откровенно использовать своего нового друга. Она видела, что эти рассказы по-настоящему трудны для Асия: он искренне переживал за благополучие родной страны и слишком часто чувствовал себя беспомощным, неспособным в одиночку справиться с теми задачами, которыми он в первую очередь обязан честолюбию своей матери. Асий – человек совестливый, мудрый и глубоко порядочный, но он не был человеком публичным и не чувствовал, подобно принцессе, что право на власть дано ему самой кровью. Очень часто Эгери хотелось прервать его, утешить, сказать, что, коль скоро он не прирожденный король, он не обязан тащить на себе груз, который выше его сил. И все же она не прерывала его и слушала внимательно, все время напоминая себе, что союзник и друг – это совсем не одно и то же.

Предстоящая война была вовсе не единственным поводом для оживленных споров на общественной площади. Во внутренней жизни Сюдмарка также далеко не все обстояло наилучшим образом, и вскоре Эгери поняла, что эти внутренние неурядицы имеют самое прямое отношение к судьбе ее Королевства.

– Недавно несколько весьма знатных людей из старинных семейств предложили новый земельный закон, – рассказывал Асий. – И на днях мне предстоит сказать о нем речь. Это трудное дело, люди полны страха и рассержены, одни подозревают, что авторы закона хотят восстановить в Сюдмарке царскую власть, а это, пожалуй, самое страшное, что может случиться, другие, наоборот, уверены, что этот закон – единственное спасение отечества.

– Спасение от чего? – полюбопытствовала Эгери.

– От полного вымирания.

– Неужели? Что-то Сюдмарк не кажется мне вымирающим.

– Ты хочешь сказать – Лус? Это правда. В Лусе жизнь кипит всегда. Но сама знаешь, что это за жизнь. Большинство обитателей столицы – попрошайки и паразиты. Если нам перестанут подвозить зерно, мы тут же начнем голодать.

– А почему вам могут перестать подвозить зерно?

– Потому что скоро некому будет работать на полях. Люди, разбогатевшие в провинциях или на спекуляциях, скупают земли у тех, кто победнее. А скупив, тут же задирают цены на продовольствие. В результате тысячи прежних хозяев земельных наделов остаются без земли, и без денег, и без всякой возможности прокормить себя. Единственный путь для них – в Лус или в другой большой город на поденные работы, в цирк или прямиком в воровские шайки. А на земле, что прежде принадлежала свободным гражданам Сюдмарка, будут трудиться одни лишь рабы-иноземцы. Разумеется, раз граждане вверили мне и моим товарищам свою свободу, спокойствие и мир на наших границах, я обязан предпринять все возможное для того, чтобы остановить это разорение.

– И тогда вы придумали земельный закон?

– Закон придумали не мы, но это не так важно. На самом деле такие законы принимались не раз за время существования Сюдмарка. И суть их остается неизменной, меняются только детали. Дело в том, что в древности, когда народ Сюдмарка только сбросил царскую власть и впервые почувствовал вкус свободы, было решено, что лучшие земли составят так называемое «общественное поле», из которого всем гражданам выделят равные наделы. Потом, как водится, те, кто побогаче и попредприимчивей, начали собирать землю, а те, кто победнее, – терять ее. Но, проводя время от времени земельную реформу, мы восстанавливаем общественное поле, оставляя богачам наделы для их семей и семей их сыновей, а прочие земельные излишки изымаем и передаем беднякам.

– Звучит разумно. Раз они не унаследовали эту землю от предков, а приобрели на неправедные доходы, они должны быть готовы с нею расстаться. Но, думаю, убедить их в этом будет непросто.

– Не в том дело! Богачи как раз обеими руками готовы голосовать за новый земельный закон. А вот мне он чем дальше, тем меньше нравится.

– Ничего не понимаю! Объясни еще раз. Ты против передела земли?

– Еще как за! Я верю, что это действительно было бы лучше всего для Сюдмарка: города избавились бы от прихлебателей, недовольные были бы удовлетворены, обиженные утешены, напуганные вздохнули бы спокойно.

– Значит, ты против самого закона?

– В точку. Я внимательнейшим образом изучил его и пришел к выводу, что этот закон создан для чего угодно, но только не для помощи бедным. Наоборот, он только увеличит число бедняков. А главное, хотя число богачей, возможно, и уменьшится после его проведения, но эти немногие станут еще богаче и получат такую власть, какая не снилась нашим прежним царям.

– И ты хочешь говорить об этом в своей речи?

– Да.

– И ты сможешь доказать свои слова?

– Еще не знаю. Впрочем, суди сама. Хочешь послушать мою речь?

– Еще спрашиваешь! Конечно, хочу!

– Ну слушай. Прежде всего нужна комиссия, для того чтобы следить за переделом земли. Так?

– Так.

– Следовательно, комиссию нужно избрать.

– А разве…

Эгери хотела сказать: «А разве король сам не может назначить надежных людей, хотя бы из собственной курии?» – но вовремя вспомнила, как в Сюдмарке относятся к королям, и замотала головой:

– Ну да, конечно, избрать. Продолжай.

– И вот тут-то начинаются всякие странности. Как избирать комиссию? Авторы закона говорят, что нет нужды голосовать всем, нужно выбрать по жребию несколько родов, и пусть те из своего числа выдвигают самых достойных кандидатов.

– Странно как-то, – согласилась Эгери.

– Еще бы не странно! В древние времена так иногда избирали жрецов, но есть же разница между жрецом и землемером! На деле, как я подозреваю, все просто. Есть еще один древний закон, согласно которому если кто-то вносит предложение о новой должности или о полномочиях, то ни он сам, ни его родственники уже не могут претендовать на эту должность или полномочия. А первая статья нашего земельного закона великолепным образом обходит эти затруднения. Наши законодатели смогут продвигать в члены комиссии тех, кто будет для них удобен, ведь умному человеку нетрудно склонить жребий на свою сторону, да так, что потом ничего не докажешь. А самое главное – избранные будут обязаны своим избранием не народу, в защиту которого они и призваны работать, а самим законодателям. И это уже называется круговой порукой. Я не слишком сложно говорю? – спохватился Асий. – Наверное, женщинам такие разговоры скучны…

– Вовсе нет! – живо возразила Эгери. – Конечно, вы, мужчины, большие мастера придумывать всякие заумные уловки, но я попытаюсь уследить. Мне кажется, это важно.

– Мне тоже. Все, что совершает Сюдмарк от имени своих граждан, должно быть законно и справедливо, иначе о нас пойдет дурная слава в мире. В этом деле не может быть мелочей и незначительных тонкостей. Мы должны быть чисты и прозрачны, как лучшее стекло.

«Ха-ха!» – подумала Эгери и попросила:

– Пожалуйста, продолжай. Ты почти ничего не сказал о самом законе. Только о его первой статье.

– О, дальше еще интереснее. Знаешь, какие права будут у членов этих комиссий? Ты скажешь, как любой здравомыслящий человек: «Им нужно дать ровно столько прав, чтобы они с успехом могли исполнять свои обязанности». А вот что тебе ответит вторая статья нашего замечательного закона: они могут судить, не обращаясь к всенародно избранным судьям, накладывать самые жестокие наказания, не спрашивая одобрения у народа, карать, лишая подсудимого права помощи. Больше того, они могут судить самих судей, полководцев и прочих людей, занимающих общественные должности, отменять приговоры уголовных судов, удалять из совета судей. Зато их самих нельзя будет привлечь к суду. Далее, они имеют право сами собирать налоги и использовать собранные средства по своему разумению, смогут покупать земли у кого и какие захотят, сами назначая за них цену, смогут сами выводить колонии, отнимать земли у независимых городских общин, у провинций. Разумеется, в таком случае лучшие земли либо отойдут по бросовой цене родственникам членов комиссии, либо по заоблачным ценам тем, кто без труда выложит за них любые деньги. А беднякам, как всегда, достанутся песок и камни. Кстати, если мы захватим ваши северные земли, они смогут объявить их общественной собственностью Сюдмарка и пустить в распродажу по тем ценам, какие им больше понравятся.

– Что?..

– Именно так. Причем не только земли, но и постройки, скот, любое имущество, которое там будет найдено, рабов.

– Каких рабов? В Королевстве нет рабов!

– Пока нет. Но нужно же будет откуда-то взять руки, которые будут обрабатывать вашу землю, после того как комиссия объявит ее нашей. Дальше, они смогут распоряжаться деньгами, которые частные лица завещали в наследство всему народу Сюдмарка. Ну а после всего этого третья статья закона и в самом деле повествует о незначительных мелочах. Согласно ей, членам комиссии будет положено немалое государственное жалование, а также за государственный счет они будут обеспечены писцами, посыльными, глашатаями, землемерами и архитекторами, мулами, палатками и всевозможной утварью, причем к каждому из двухсот землемеров будет приставлено по двадцать телохранителей, а к каждому из десяти членов комиссии – по пятьдесят, и все это за государственные деньги.

Однако Эгери его уже не слушала. С нее было достаточно уже сказанного: Сюдмарк рассматривал предстоящую войну не как помощь, а как выгодную сделку. Выгодную лишь одной стороне. Земли будут захвачены и распроданы, их хозяева превратятся в рабов. Возможно, она сама, Эгери, и сумеет отомстить Кельдингам и даже поживиться на этой кампании, особенно если удачно выйдет замуж. Но с Королевством будет покончено. Оно превратится в новую провинцию Сюдмарка, на манер Аргилеи. Что она наделала?! Где были ее глаза?! Как можно вести себя так глупо – призвать на родную землю этого бешеного хряка, который сжирает все на своем пути!

– Ты прав, эти полномочия под стать царям, – сказала она осторожно. – Скажу больше, не всякий царь может похвастаться тем, что он настолько самовластен.

– Именно поэтому я приложу все силы для того, чтобы этот закон не прошел.

– А ты сможешь? – В сердце Эгери на миг снова вспыхнула надежда.

И тут же угасла. Асий не был сильным политиком, и у него почти нет друзей – это она уже хорошо знала. То, что ему удалось достаточно быстро «раскачать» Сюдмарк на войну с Кельдингами – не его личная заслуга: просто этой войны хотели очень многие.

– Тебе нужны союзники, – быстро сказала Эгери, лихорадочно перебирая в памяти все, что знала о Сюдмарке. – Может быть, жрецы? Ты говоришь, членов комиссии будут выбирать по тем же правилам, по каким издревле выбирали жрецов. По-моему, это неблагочестиво. В самом деле, есть же разница между жрецом и землемером!

Асий покачал головой:

– Жрецы не имеют отношения к общественным землям и тут они не вправе вмешиваться. Хотя вот что… Не знаю, согласишься ли ты…

– Соглашусь. Выкладывай.

– Дело в том, что прежде, чем мы начнем войну, коллегия жрецов Эйида должна вынести решение о том, что война будет справедливой. В твоем случае есть повод для сомнений. Вы пока что не являетесь нашими официальными союзниками или «младшими братьями», и, строго говоря, ваши внутренние распри не должны касаться Сюдмарка. У меня есть знакомые из этой коллегии – такие же, как и я, любители древностей и коллекционеры свитков. Я мог бы поговорить с ними и попытаться склонить их к тому, чтобы они запретили ведение войны. Тогда, даже если нам не удастся отклонить закон, мы лишим законодателей главного приза, и они побоятся вызвать гнев народа ради небольшой выгоды. Но тебе придется отказаться от своей мечты, я не вправе просить тебя об этом.

– Тебе и не надо просить! – воскликнула Эгери, схватив его за руки. – Я пришла сюда просить защиты от беззакония и не потерплю, чтобы кто-то нарушал закон, прикрываясь моим именем. Пусть Кельдингов покарают боги, а мы приложим все усилия к тому, чтобы остаться честными людьми и не позволить другим скатиться в бесчестье. Да не будет войны!

– Да не будет. Честный мир и чистая совесть – это лучшие дары богов.

* * *

После этого не разговаривали несколько дней. Когда Асий поздно вечером возвращался в дом, Эгери украдкой следила за ним, замечая бледность, темные круги под глазами и постоянно сжатые брови. Видимо, он вел нелегкую борьбу за ее Королевство, но Эгери уже ничем не могла ему помочь. Она даже не могла узнать, как идут дела на общественной площади. Служанки этим не интересовались, да и сама Эгери боялась неосторожными вопросами возбудить подозрения госпожи Олии: вряд ли той понравится, что ее сын решил отказаться от войны, которая сулила ему великую славу.

Однако когда миновала одна декада и началась вторая, нетерпение захлестнуло Эгери, и в один прекрасный вечер, не в силах больше совладать с собой, она буквально ворвалась в спальню Асия. Тот был один (у нее хватило ума в этом убедиться) и, лежа в постели, просматривал какие-то свитки.

– Госпожа Эгери? – Асий изумился, но лишь на мгновение, видимо, у Эгери все было написано на лице. – Я, кажется, как обычно, неуклюж и не потрудился рассказать новости. Пожалуйста, прости.

– Прощаю, говори скорее! Тебе удалось настоять на своем?!

– И да, и нет. Даже не знаю, будешь ли ты довольна.

– Говори же!

– Мне почти удалось склонить коллегию жрецов к тому, чтобы они осудили войну.

– Почти?

– Да. И кроме того, у нового земельного закона неожиданно нашлось множество противников, и в конце концов его авторы сами отказались от своего убогого творенья.

– Но это же прекрасно!

– Да, но потом пришли вести из Королевства.

– И?

– Ваши люди, точнее, аргилы, союзники Кельдингов, напали на нашего посла, когда он возвращался в Сюдмарк. Мы потребовали, чтобы король Кельдинг выдал преступников. Он отказался. Такое нельзя прощать. Сегодня война была официально объявлена.

– Я и в самом деле не знаю, рада ли я, – прошептала Эгери, присаживаясь рядом с ним на кровать.

– Госпожа Эгери, что с тобой? Ты здорова?

– Благодарю, вполне здорова. Просто все это так неожиданно. Мне нужно привыкнуть.

Асий улыбнулся удивительно тепло и грустно, будто в самом деле понял, что ее тревожит, и посочувствовал ей. А может, он понимал гораздо больше, чем показывал?

– Наверно, мне стоит заварить немного полыни в вине, – сказал он. – Это прекрасное средство от душевных смут. С завтрашнего дня я начинаю формировать отряды, а через две, самое большее три декады мы выступаем. Ты поедешь со мной? Я позабочусь, чтобы тебе было удобно.

– Что? Конечно, поеду.

– Спасибо. Я не смел просить тебя, но будет лучше, если ты будешь с нами.

– Конечно, поеду, – повторила Эгери. – Там мой дом.

Глава 31

Король-оборотень, Король-Тьма расхаживал по поляне под увешанным дарами сухим деревом, давил носками новехоньких скрипучих сапог желтые цветы мать-и-мачехи и ее атласные жесткие листья.

– Ты стал очень неосторожен, – выговаривал ему сидящий на пне Дудочник. – Хватит выть под моими окнами чуть что. Еще пристрелят ненароком.

– А ты что творишь?! – рявкнул Кольскег и внезапно одним прыжком очутился рядом с учителем, сгреб обеими руками его рубашку, поднял над землей, тряхнул. – Сколько можно ждать? Вот-вот Колдовская Ночь! Ты обещал, ты поклялся! И больше я не позволю себя обмануть. Не забыл, что стало со Стакадом?

– Зубы сломаешь, – спокойно ответил Дудочник, и Кольскег то ли от его слов, то ли от тона, то ли от взгляда разом растерял свой запал, разжал руки, отступил к дереву, досадливо передернул плечами.

Дудочник оправил одежду и так же спокойно и веско повторил:

– О мое сердце зубы сломаешь. Не горячись так, я уже знаю все, что тебе нужно. Я готов, если ты готов.

– Я?! – Кольскег вскинул голову. – Ты еще спрашиваешь?! Когда?

– Скоро.

– Опять увертки?! – Кольскег в раздражении отломил от дерева ветку и ковырялся ею в земле, вспарывая и выворачивая тонкие корни молодой травы и корневища мать-и-мачехи.

– Никаких уверток, – устало сказал Дудочник. – Магия достигнет наибольшей силы к Колдовской Ночи, так что если ты хочешь превратить в оборотней сразу полдюжины воинов, это нужно делать перед самой Ночью. Мог бы сам догадаться.

– Ладно, – угрюмо согласился Кольскег. – Я подожду еще. Немного подожду. Но помни, ты поклялся. И если обманешь, то не мои зубы, а собственная клятва разорвет тебе сердце.

Дудочник поднялся с пня, кивнул на прощанье юному королю. Потом помедлил и сказал совсем тихо:

– Это правда, я поклялся. Поэтому хоть я и хочу, но не могу остановить тебя. Только ты можешь.

Глава 32

Мильда что ни день получала письма, из которых явствовало, что Карстен и Рейнхард живы, здоровы и отлично проводят время в гостях. Радку эти весточки вроде бы порадовали, а с другой стороны, ее все сильнее одолевала какая-то темная, невнятная тоска. Не хотелось никого видеть, ни с кем говорить. Ей казалось, что все в замке разгадали ее тайну и посмеиваются втихомолку, она пряталась от взглядов, будто те и вправду могли жалить. И хотя ей до сих пор никто не сказал ни одного недоброго или насмешливого слова, она каждый раз внутренне сжималась, когда кто-то входил на кухню. По счастью, после отъезда гостей замок совсем опустел, из прежних постоянных обита телей здесь осталась разве что Мильда. Дудочник куда-то пропал, и хорошо: его проницательности Радка боялась больше всего. А так разве что чужане, жившие кто в казармах, а кто в ближних деревнях (таких с каждой декадой становилось все больше), за какой-нибудь надобностью заходили к Мильде, но их как раз Радка не боялась, им до нее нет ровным счетом никакого дела.

Если бы здесь была Десси! Да не нынешняя, полоумная, а прежняя – та, что все понимала, чтобы можно поплакать всласть, уткнувшись ей в плечо, и выплакать, а потом наконец и выговорить свою тревогу, свою печаль. Но Десси была далеко, в столице, и Радка понимала, что придется ей как-то справляться самой.

И вот в одно теплое и солнечное, по-настоящему весеннее утро Радка вдруг окончательно поняла, что никому она здесь больше не нужна, а вот мать про ее судьбу знать не знает, ведать не ведает и уже, небось, все глаза выплакала. Так что нечего больше тут болтаться, надо идти в Купель, искать маму.

Мильда отпустила ее сразу же, едва Радка заикнулась, что хочет вернуться в Купель, к родне. Это снова опечалило девочку: конечно, она ясно понимала, что Мильда вообще никем на свете не дорожит, кроме своих выкормышей, и все-таки прожили вместе, почитай, год, и Радка с ног сбивалась, лишь бы угодить и старухе и княжатам, так неужели слова доброго не найдется на прощанье? «Так и Карстен, верно, вернется в замок да и не заметит, что меня нет. Да что там не заметит, не вспомнит даже, что была такая!» – подумала она и не смогла сдержать слез.

Идти от замка до Купели нужно было целый день, а погода стояла пока что совсем не летняя: живой студеный ветер споро забирался под одежду, пощипывал нос и пальцы. И все же Радка поплотнее запахнулась в платок, засунула его концы за пояс и решительно зашагала по грязной разъезженной дороге, не гадая пока, где будет искать родителей и что им скажет, как объяснит, почему почти год домой носа не казала.

Очень скоро она «втянулась» – нащупала нужный ритм шагов так, чтобы и не торопиться, и не ползти, как улитка, задышала ровнее и глубже, будто с каждым глотком воздуха в нее входили новые силы, здоровье и безграничная щедрая радость пробуждающегося леса. Лес был занят своими весенними делами и также не обращал на девочку никакого внимания: птицы не замолкали при ее приближении, белки не подавали сигналов тревоги, лягушки в лужах и канавах, безучастные ко всему, сплетались в страстных объятиях. Толстый, наполовину перелинявший заяц, который пощипывал травку у обочины, правда, соизволил заметить ее появление и даже удалился, но не теряя до стоинства, неторопливыми, тяжеловесным прыжками. Это безразличие не только не обижало, но даже радовало Радку. Лес опьянел от весеннего солнца, от вездесущих ручьев, от запахов цветущей вербы и раскрывающихся листьев, и она чувствовала себя частью этой буйной, напряженно радостной жизни, всеобщего роста, раскрытия, ожидания и предвкушения. Сама не отдавая себе отчета, где-то в глубине души она внезапно поняла: все, что с ней происходит, хорошо и правильно; что она, как и любое живое существо на этом свете, от рождения обладает правом любить и желать, и… Как там говорил Дудочник? «Пусть будет стыдно тому, кто подумает об этом дурно». Вот-вот. Пусть будет.

В оврагах и ложбинках еще лежали островки хрупкого серого снега, склоны холмов покрывали белые и синие ковры первоцветов, на полянах из-под сухой прошлогодней травы проглядывала молодая, изумрудно-зеленая. В одном месте возле старого пня Радка заметила россыпь нежных белых с голубыми прожилками цветов и темно-зеленых лютиков-тройчаток. Кислица показалась! Радка обрадовалась ей, как родной. Эта встреча вновь с неоспоримой точностью подтверждала, что зима позади и начинается новый год – огромное чистое пространство, где возможно все.

Радка перекусила взятой из замка горбушкой хлеба с кислицей, запила ручейной водой с привкусом талого льда и совсем развеселилась. Утро вечера мудренее, поглядим, что будет завтра.

* * *

До Купели она добралась уже в сумерках, когда солнце, погладив последними золотыми лучами вершины сосен, превратилось в ослепительную красную каплю и стекло по небу за дальние поля, а к хору птиц присоединился громогласный хор лягушек.

Радка побоялась бродить в потемках по малознакомому городу, а потому, поразмыслив, пошла прямиком в гостиницу, где они когда-то ужинали вместе с молодыми графами, Сайнемом и Десси. Ей и тут было страшно: а вдруг прогонят или заломят цену такую, что придется ночевать на улице? По счастью, хозяин вспомнил ее, припомнил и то, что она из замка маркграфа Карстена, а потому без всяких споров согласился пустить ее переночевать вместе со служанками и плату положил сущие гроши.

Спала Радка плохо – слишком устала да переволновалась, да и опять же боялась, что спящую ее оберут: немножко денег у нее при себе есть, Мильда не поскупилась, дала на дорогу. Была еще монетка Карстена, и ее Радка берегла особо. Но снова все обошлось – никто на ее деньги не покусился. А с утра Радка пошла на рынок и стала там расспрашивать всех подряд, не видал ли кто ее родителей. Ей указали, в каких кварталах живут беженцы, которых прошлой осенью, во время последней войны с дивами, согнали в город из деревень. А там уж Радка быстро отыскала дом, где поселились мать и отец.

Вскоре она стояла у красной деревянной двери и занесла уже руку, чтобы постучать, когда вдруг подумала: «Вот год назад Десси так пришла в наш дом, а нынче уже я…» Вдохнула поглубже, постаралась припомнить вчерашнюю ликующую песнь леса и постучала.

Открыла ей мать и замерла на пороге, прижав к щекам измазанные в тесте руки, вглядываясь в лицо дочери, боясь поверить своим глазам. Радка тоже застыла в изумлении – у матери под фартуком ясно обрисовывался округлившийся животик: скоро у них с Десси будет новый братик или сестричка. Потом женщины обнялись и заплакали.

Глава 33

Март, отец Радки и отчим Десси, недолюбливал падчерицу за то, что она, по его мнению, вела слишком вольную жизнь у родного отца в лесной крепости, не отказывала ни одному мужчине и тем самым позорила свою мать, а значит и его, Марта. Когда год назад после долгих лет разлуки Десси пришла навестить мать и сестру, Март встретил гулену весьма нелюбезно. И вот теперь Радка, его собственная дочь, точно так же явилась домой, после того как целый год пропадала неизвестно где. Март был смущен и растерян такой новостью, а потому орал особенно громко и кидался в счастливо найденную доченьку башмаками, мисками и всем, что попадалось под руку. В конце концов он потребовал, чтобы Ода, мать Радки, собственноручно проверила, берегла ли дочурка невинность. Ода проверила и доложила супругу и повелителю, что все в порядке. Тут он оттаял, потрепал Радку по щеке, позволил стащить с себя сапоги, налить себе вина и сел ужинать. Женщины вздохнули с облегчением и принялись за уборку.

Семейство ютилось в подвале двухэтажного каменного дома, принадлежавшего весьма почтенному и известному в городе банщику. В распоряжении Марта, Оды, а теперь и Радки была небольшая темная комната с единственным крошечным окошком на уровне земли (а глядя из подвала – под самым потолком), выходившим на задний двор. Из мебели – деревянный, застланный соломой лежак, старые и шаткие стол и лавка да дровяная плита, топившаяся по-черному. Радка с тоской вспомнила их уютный, теплый и так хорошо обустроенный для жизни деревенский дом. Впрочем, Ода старалась и здесь поддерживать порядок: каждый день посыпала пол свежим песком, перетряхивала и сушила солому на лежанке, начищала горшки, миски и деревянные ложки, стирала и чинила одежду.

– Зимой-то полегче было, – рассказывала она Радке. – Отец в лес ходил, хворост собирал да в городе продавал, тем и жили. Но нынче в одиночку за городскую стену ходить страшно: дивы разбойничают на дорогах. А в компании он не может, не компанейский человек, вечно со всеми ссорится. Ну это понятное дело, он же всегда в своем доме хозяином был, а тут вроде холопа стал, всем кланяться надо. Трудно ему. Ну я уж умолила его больше в лес не ходить. Спасибо, хозяин наш добрый приставил к делу. Отец теперь по ночам дом сторожит, ну и во дворе днем помогает помаленьку, если кто попросит: дрова там поколоть, воды из колодца наносить. За это хозяин позволил нам бесплатно тут жить. Правда, и работы немного, хозяин наш вдов и бездетен, с ним только племянники живут, которым он дело оставить хочет. Он и мне дело нашел – взял к себе в баню, в женскую мыльню. Поначалу-то я только убиралась да печку топила, а потом присмотрелась и в других делах помогать стала: помыться помочь, если женщина стара или слаба, веником можжевеловым попарить, потом научили меня банки ставить, спину растирать, если болит или суставы, словом, работы много, и платить хорошо стали. Теперь женщины ко мне специально приходят, говорят, у меня рука легкая. Так что живем не тужим. А еще козочки наши, кормилицы, помогают!

– Что? – Радка не поверила своим ушам. – Они тут? И Белка, и Юлка, и Милка? Здоровы? Где ж ты их держишь?

– Здоровы, здоровы. И Белка, и Юлка, и Милка. Здравствуют, толстеют и кланяться тебе велели, – засмеялась мать. – Ты их увидишь теперь, не узнаешь: важные стали, шерсть до земли, белая, шелковистая…

– Это с каких же харчей они так раздобрели?

– Да вот… – Мать хитро улыбнулась. – Мы когда сюда пришли на постой проситься, хозяин говорит: пущу, мол, только коз режьте или продайте, ни к чему мне они. А я-то уж знала, что он баню держит, вот и отвечаю: зарезать, мол, можно, невелика хитрость, только таких золотых коз зарезать – дураком остаться. Я ж, говорю, их с мало летства растила, как детей родных холила, сама кусок не доедала, им отдавала. У них же, говорю, самое жирное и вкусное молоко, почитай что, на всем свете, даже в столице король такого не пробовал. А он мне: я ж не младенец, мне молоко без надобности. А я ему: вам-то без надобности, а вот женщинам после мытья как было бы хорошо молочка целебного испить! Он подумал немного, бровь вот так вскинул и говорит: продай. А я: продавать не хочу, берите так, за вашу к нам доброту, только чур, чтобы нам каждый день по чашке молока было. Он и согласился. Так что теперь хлебушек и молоко у нас каждый день на столе. А то и каша. Так что хорошо живем, не жалуемся. Ты только, – мать понизила голос до шепота, – ты только за отцом следи. Тут, знаешь, за стеной погреб винный; вино не молоко, его наш хозяин уважает, а отец как останется один, все норовит из бочки себе кружку нацедить, а взамен воды налить. Я уж просила, просила, да все как об стенку горох. Ой, боюсь, попадется он – тогда пропадем.

– А домой возвращаться не думаете? – осторожно спросила Радка.

Мать сразу погрустнела, махнула рукой.

– Да какое там! Отец еще осенью ходил, смотрел, не осталось ли чего – одно пепелище. Отстраиваться – деньги нужны, а где их взять? Он вроде и пить-то начал оттого, что вроде бездомный теперь и жить ему вроде незачем.

– Как это незачем?! – возмутилась Радка. – А ты? А ребенок?

– Ну, у мужчин все по-другому, – со вздохом объяснила мать. – Им ведь не просто ребенок нужен, а наследник. А зачем наследник, если наследовать нечего? А я… А мне, скажу тебе по чести, в городе даже больше нравится. Конечно, в своем доме быть хозяйкой – дело хорошее, кто спорит, но при бане работать – это не то что на земле спину гнуть от темна до темна. А ведь спина-то у меня уже не та. Моложе не становишься. Так что поживем уж пока тут, а дальше видно будет. А ты вот что… Пойдем-ка завтра с утра со мной в баню. И помыть тебя с дороги нужно, и к делу приставим. Все отец тревожиться не будет, что ты зря хлеб ешь да по улицам шатаешься.

* * *

Последние слова матери показались Радке неожиданно обидными, хотя прежде ничего обидного она бы в них не усмотрела. В деревне считалось само собой разумеющимся, что за девчонкой в ее годах нужен глаз да глаз, – чуть не усмотришь, она уже шасть из дома да и под куст завалилась с каким-нибудь пригожим пареньком. А уж если девчонка в город попадет, например, в служанки пойдет, тут уж и думать нечего: на следующий день «давалкой» станет. Так что деревенские сверстницы Радки почти не обижались, когда родители запирали их под замок или таскали за косы при малейшем подозрении на легкомыслие – знали, что с ними по-иному нельзя.

Но Радка год пожила с Десси да с маркграфами и привыкла к другому обращению. Там друг другу доверяли, а точнее, никто не интересовался, кто с кем спит или не спит, все оставляли на добрую волю. Даже Мильда, уж на что строга, особо за Радкой не присматривала: видно ведь, что девка не полудурок, своя голова на плечах есть, вот и ладно, разберется. Как тогда Рейнхард сказал?

Но еще есть заповедь на скрижали,

Чтоб мы также самих себя уважали.

Теперь снова приходилось привыкать к извечной и всеобщей подозрительности, и Радка не знала, удастся ли ей привыкнуть. По всему выходило, что в замок Сломанный Клык она больше не вернется, надо жить здесь, и от этой мысли Радка опять затосковала.

Но как бы там ни было, а этой ночью она спала между отцом и матерью, как в старые добрые времена, в тесноте, да не обиде, и спалось ей на диво спокойно и хорошо: тепло родных тел закрывало от мира не хуже, чем дорогое одеяло на меху, тревожные голоса в душе замолкали, невозможные желания успокаивались и оставляли ее. Проснулась Радка здоровой и бодрой, с ясной головой и спокойным сердцем и подумала: «А ведь не так все и плохо, а жить будем, так и еще лучше будет!»

Проснулась она оттого, что мать поднялась с лежанки. Отец еще спал. Тихонько, как мышки, не желая тревожить его сон, женщины выбрались из дома и зашагали по залитым серебристо-серым утренним светом улицам. Здесь уже было полно таких же серых мышек обоего пола: возчики поили лошадей в городских фонтанах, к базару тянулись первые телеги, торговцы и торговки открывали свои лавки, ткачи, шорники, сапожники, оружейники, свечники и прочие ремесленники спешили в свои мастерские, молочницы с кувшинами спешили от дома к дому, им открывали двери заспанные служанки и кухарки, слуги в домах и гостиницах снимали с окон ставни. Сейчас город почти целиком принадлежал незнатным и небогатым, и Радка с удивлением осознала, как же их много и какими нужными делами они заняты. Прежде она полагала, что по-настоящему в мире нужны лишь крестьяне, чтобы растить хлеб, воины, чтобы их защищать, и придворная знать, чтобы командовать и одаривать. Ну, может быть, еще колдуны, вроде сестрицы Десси, – на черный день. А всех городских обитателей, которые не держали в руках оружия, Радка, как-то не слишком задумываясь, причисляла к дармоедам, пиявкам, что питаются от чужих трудов. Но теперь они с матерью сами стали горожанками, и Радка поняла, что в их жизни тоже есть свой смысл, что, занимаясь каждый своим ремеслом, они, порой сами не замечая того, делают общее дело, трудятся дружно, как муравьи в муравейнике. Ей захотелось потолковать об этом с Карстеном или хоть с Рейнхардом, и она вновь тяжело вздохнула: видно, все же привыкнуть к новой жизни будет непросто.

* * *

Всем известно, что лучшие бани строятся на горячих источниках. В Купели источники были, да только холодные. Зато вокруг города в изобилии рос лес, а с тех пор как закончились войны с дивами, от горных рудников через пограничную крепость Ставер начали регулярно приходить обозы с углем, так что Борас, новый домохозяин и работодатель Радки, рискнул отстроить свои бани с размахом. И не прогадал. Прошлым летом, когда в Купели гостил молодой король, в банях Бораса мылись и сам венценосный владыка, и вся придворная знать, так что это заведение вошло в моду, и не только горожане, но и заезжие аристократы почитали своим долгом бывать там хотя бы раз в декаду.

Бани занимали целый квартал и состояли из четырех отделений: две деревянные парные – женская и мужская – для среднего сословия и два роскошных каменных особняка – для знати. В этих последних кроме парных были оборудованы особые теплые и холодные лечебные ванны, для которых Борас специально покупал у рыбаков выпаренную морскую соль, а у деревенских женщин – лечебные травы. К каждой ванне привешивалась табличка, на которой указывалось, от каких недугов эта ванна помогает. В отдельном помещении стояли мраморные массажные столы, здесь же можно поставить банки или оздоровительный клистир; городской врач приходил сюда, чтобы пускать знатным пациентам кровь. В соседнем помещении можно выпить вина или молока от Одиных коз, подкрепиться сладостями или легкими закусками. Словом, дело поставлено на широкую ногу и приносило Борасу не только высокий доход, но много чести и славы.

Ода, пользуясь тем, что они с Радкой были в этот час единственными посетительницами бань, вымыла дочь по-королевски – в горячей ванне с солью и травами, затем как следует отхлестала веником в парной, затем снова вымыла в деревянной лохани и ополоснула напоследок чистой холодной водой из родника. После этой процедуры Радка почувствовала себя совсем другим человеком – юной и прекрасной девицей, которую впереди ожидают сплошные куртуазные приключения.

Куртуазные приключения не заставили себя ждать: едва Радка оделась, как Ода вручила ей тряпку и велела начистить до блеска ту самую ванну, в которой юная девица только что блаженствовала. Затем Радка вымыла полы, вычистила печи, затопила их, наносила воды в парилки и весь день до темна крутилась возле матери, помогая ей чем могла и присматриваясь к ее работе.

Уже затемно они вышли из бани, сбегали на рынок (он как раз закрывался, а оттого цены – самые низкие, какие только можно себе вообразить), вернулись домой, приготовили ужин для Марта, наносили и нагрели воды, постирали грязную одежду и сели чинить чистую при свете лучины. Наутро Ода снова разбудила Радку, они снова отправились в бани, и так ни шатко ни валко потянулась новая Радкина жизнь.

Радка и всегда была расторопной, а нынче особенно старалась. Она понимала, что матери в ее положении с каждым днем будет все тяжелее справляться с делами, и хотела быстренько всему научиться, чтобы потом работать за двоих. Вскоре ее старание заметили: Борас через Оду передал Радке, что доволен ее усердием, и положил девушке жалование. К сожалению, эту радость едва не отравил Март: он заподозрил, что такие деньги полагаются за услуги особого рода, и всякий день изводил женщин попреками и угрозами. Ода только вздыхала и уговаривала мужа не серчать, а дочь не обижаться.

Радка и сама готова была проглотить обиду, да только Марту этого мало: он что ни вечер напивался пьяным и орал, что выведет женщин на чистую воду, что сам явится в баню и проверит, в каком отделении они работают и какого рода услуги оказывают. Радка сама не знала, чего больше боится: того ли, что Март и в самом деле выполнит свою угрозу – явится в бани в пьяном безобразии и устроит скандал, после которого их разом вышвырнут из дома, того ли, что, упившись до полного забвения, он поднимет руку на мать. Она понимала, что нужно что-то предпринять, как-то успокоить или усовестить отца, но не знала, как это сделать, да и, говоря по чести, слишком уставала за день, чтобы пускаться в долгие объяснения и уговоры. Так что покуда все шло как шло: Март пил и буянил, Радка и Ода терпели.

Глава 34

Прошло уже почти две декады, с тех пор как Радка переселилась в Купель. В один из дней на рынке она встретила чужанина из Павинки – деревни, угнездившейся под самым замком Сломанный Клык. Вообще-то она и прежде встречала в Купели крестьян из деревень, принадлежащих Карстену. Карстен, пожалуй, единственный во всей округе платил своим крестьянам за хлеб и прочие продукты, которые те доставляли к его столу. Платил понемногу, сколько мог, и все же у его подданных всегда водились в карманах живые деньги, и они были частыми гостями на рынке в Купели. Радка узнавала их, но стеснялась подойти и расспросить о новостях, убеждая себя, что у нее нет ни одной свободной минуточки, да и вообще новости из замка ее не интересуют. Но тот див сам ее узнал, а Радка в тот день была сама не своя, так что буквально ухватилась за эту встречу: ей так нужно сейчас услышать новости!

День вообще получился из ряда вон, второго такого и врагу не пожелаешь. Хотя, казалось бы, Радке надо было чувствовать себя счастливой. Накануне вечером к ним в подвал спустился сам господин Борас с кувшином вина и имел долгий разговор с отцом и матерью. Радку услали на улицу, и она долго проскучала сначала под ясными весенними звездами, потом, когда замерзла, – в хлеву, под боком у козочек. Когда Борас ушел, а ее наконец пустили в дом, отец был уже здорово во хмелю, так что они с матерью сразу улеглись спать и только утром по дороге в бани Ода сообщила дочери потрясающую новость: оказывается, младший племянник господина Бораса положил на Радку глаз и теперь хочет на ней жениться.

– Я ему говорю: «Вы сами наше положение знаете, дать нам за девчонкой нечего». А он в ответ: «Я за ней посмотрел, девушка она работящая, честная, так что возьму как есть, в одной холстинке». А Юн, его племянник, тоже парень незлой и не дурак вроде. Господин Борас вчера сказал, что половину ему оставит, не меньше. Так что тебе хорошо будет.

Радка и сама понимала, что ей будет хорошо, куда уж лучше. Со своим женихом она, правда, ни разу прежде не говорила, но в таких домах, как у Бораса, все про все знают, а про Юна ей ничего дурного не говорили. Наоборот, вся прислуга сходилась на том, что он малый добрый да веселый, здоровьем крепок и нравом ровен. Правда, молод еще да ребячлив сильно, но это проходит со временем. Словом, Радка ясно сознавала, что ей неслыханно повезло: вместо того чтобы провести всю жизнь, дергая за козьи соски, она, может статься, выйдет заправской горожанкой, причем хоть не из самых богатых, но не из самых бедных. То-то Карстен с Рейнхардом удивятся, приедут в Купель, зайдут в гостиницу, а их хозяин и спросит: «Не желаете ли в наших прославленных банях помыться?» Они, конечно, захотят, придут, а там их Радка встречает в дорогом бархатном платье, в белом чепце и белом переднике, на пальцах перстни, на шее ожерелье. Выйдет, поклонится и скажет: «Что ж вы так дивуетесь, гости дорогие? Али не признали?» И, вообразив себе живо эту картину, Радка внезапно ощутила во рту такую горечь, что ей пришлось даже несколько раз сплюнуть на дорогу. Будто медную монету сосешь. Что за притча такая? И тут же сердце заколотилось, и Радка почувствовала, что краснеет до самых ушей. Будто все ее тело взбунтовалось против мыслей, которые пришли ей в голову.

Ода заметила смущение дочери и поняла по-своему:

– Ты, Радушка, не стесняйся, если даже что ему и позволила, – сказала она, ласково погладив Радку по голове. – Сама видишь, люди они честные, раз господин Борас свадьбу пообещал, так все и будет, ты уж не сомневайся.

Тут у Радки и вовсе слезы полились из глаз. Ода тоже шмыгнула носом, сказала:

– Да, вот и еще одному птенчику время пришло из гнезда улетать. Ну ты-то у меня поудачливей сестры получилась…

И тут же заторопилась: времени на разговоры больше не было, пора открывать баню.

В бане тоже день выдался суматошный. Только и разговоров, что о дивах-разбойниках. Говорили, что ночью с башен видели черный дым за лесом – не иначе еще одну деревню разграбили и подожгли. Радка тотчас вспомнила про Сломанный Клык, и у нее аж зубы и пальцы заныли от беспокойства. Как назло, посетительницы тоже были все взбудоражены новостями, все время крутились, расплескивали воду, спешили поделиться друг с другом последними сплетнями: городская-де управа боится, что не сумеет дать бандитам достойный отпор, решили в самую столицу гонца посылать и солдат в помощь просить. А город еще толком не поправился, с тех пор как в прошлый год здесь гостил король со всем своим двором. Правда, еще разок поглядеть на столичных кавалеров не помешало бы, но что, если пришлют дивов? Этих дикарей и в дом-то приличный пускать нельзя, придется их где-нибудь за городской стеной на постой определить.

Радка сама не знала, как дотерпела до вечера: до того ей хотелось домой, спрятаться с головой под перину и затаиться. Правда, дома теперь Юн-женишок да еще отец… Если ему удалось днем незаметно забраться в погреб и полечиться от похмелья, тогда еще ничего, а вот если не удалось…

Но так или иначе, а день наконец кончился, и Радка с матерью по заведенному порядку отправились на рынок. Там-то Радку и окликнул знакомый чужанин. И она к нему бросилась, словно к брату родному, – ей страх как важно было знать, все ли в порядке с замком и княжатами.

Оказалось, что все в порядке, хотя пожар и случился на их земле. За несколько декад до того к Карстену обратилось с полдюжины чужанских семейств: попросили выделить им кус земли, чтоб они могли там поселиться. Обещали платить урожаем и помогать оружием. Карстен охотно согласился и дал им кусок леса под расчистку. Вот эта новина и пострадала: разбойники утащили что могли из нехитрого чужанского барахла, поубивали всех, кто не успел разбежаться, развалили крыши землянок, все, что горело, сожгли. Господин Карстен жутко зол, клянется бандитов изловить, хотя, по его, чужанскому, мнению, те поселенцы были люди худые, из худых семей, так что особо и нечего их жалеть.

– Карстен вернулся? – ахнула Радка.

– А куда ж он денется? Вернулся намедни. А вот господин Рейнхард остался в приморском замке погостить. Оно и понятно, дело молодое… От госпожи Десси с господином Сайнемом вестей пока нет. А госпожа Мильда, слава богам, здорова. И прочие здоровы, тебя вспоминают.

* * *

Когда они вернулись домой, отец был в хорошем настроении, чего не случалось уже давно. Он даже поколол днем дров, сам развел огонь и к приходу женщин согрел остатки завтрака – случай и вовсе из ряда вон выходящий. Радка думала, что это предстоящее замужество так обрадовало Марта: и от нахлебницы избавится, и в погреб можно будет наведываться не таясь, по-родственному. Но она ошиблась: стоило матери выйти, отец поманил Радку к себе и зашептал ей на ухо:

– Радушка, доченька любимая, я тут вот что нашел, это откуда у тебя?

На его ладони лежала та самая монетка, которую когда-то привез Радке из Купели Карстен. На одной стороне – кораблик, на другой – олень.

Только тут Радка поняла, что утром впопыхах, сбитая с толку новостью, забыла свой поясной кошель на кровати. Вот он и попался отцу на глаза.

– Это мне на прежнем месте прежний хозяин подарил, – быстро сказала Радка и протянула руку за монеткой.

Отец монетку отдал: положил ей прямо в ладонь, сжал в кулачок, опасливо оглянулся на дверь и, не выпуская ее руки из своей, прошептал:

– Радушка, доченька любезная, тебе на свадьбу надо хоть какие обновки справить, да и нам с матерью не годится оборванцами ходить. Сбегай, доченька, к одному доброму человеку, отдай ему монетку, он за нее много денег даст. А так она все равно поддельная, на нее даже хлебушка не купишь.

– Конечно, забирайте, батюшка, – ответила Радка, сумев подавить вздох, и попыталась вложить монету обратно в руку отца.

Но тот затряс головой:

– Нет, ты уж сама сходи, доченька. У меня нынче что-то ноги болят, совсем мочи нет идти. Это тут близенько, как на улицу выйдешь, так сразу налево поворачивай, а там в переулке третий дом с флюгером вроде петушка. Там на первом этаже лавка господина Лаинеса, покажешь ему монетку, он тебе деньги за нее даст. Только смотри, матери не говори, то-то она удивится, когда мы ей нарядов накупим. Ты беги, дочка, скоренько, принеси мне деньги потихоньку, а матери я скажу, что ты к подружке пошла, счастьем своим похвастаться. Вон платок матушкин возьми, а то на улице холод. Ну беги, доченька моя пригожая!

* * *

«Как же, не скажу я, ищи дуру!» – фыркала Радка, шагая по темным улицам.

Она ужасно досадовала на себя, что бросила кошелек дома и теперь придется расстаться с последней памяткой о… о хороших временах в замке Сломанный Клык. Радка ясно понимала, что теперь хочешь не хочешь, а монетку придется продавать: уж если отец на что глаз положил, так нипочем не забудет и не отцепится.

«А попробуешь его обмануть – разгневается и прибить может, – думала она. – Хороша я буду на свадьбе – хромая да с подбитым глазом. Ну погоди, я тебя проведу! Половину денег отдам матери, а тебе совру, будто господин Лаинес сказал, что и того много… А еще жалование себе оставлю, – решила Радка, чуть погодя. – Скажу, что господин Борас решил мне как будущей родственнице больше не платить, раз скоро и так все мое будет. И мать попрошу, чтоб подтвердила. Не будешь же ты у самого господина Бораса спрашивать!»

Дом с флюгером-петушком поначалу показался Радке темным и пустым, она хотела уже повернуть домой и как-то перетерпеть неизбежную в таком случае взбучку, но тут разглядела в щели между ставен бледный отсвет огня и поняла, что хозяин дома.

«Надо в дверь постучать! – решила Радка. – Он спустится, и я его уговорю, чтобы со мной рассчитался сегодня. Скажу, что иначе меня домой не пустят».

Она взялась за кольцо, пару раз стукнула, потом машинально потянула дверь на себя… и, к ее изумлению, дверь со скрипом распахнулась. Неужели хозяин был так рассеян, что забыл закрыть ее? Радка вошла в лавку. Здесь было темно, хоть глаз коли, только ясно: повсюду – вдоль стен, на окнах, на прилавке – громоздятся какие-то вещи. И пахло как-то странно – не только пылью и копотью, но почему-то человеческой мочой, коровьим навозом и чем-то кислым.

Радка сделала еще шаг вперед и хотела уже окликнуть хозяина, но тут споткнулась, ухватилась за прилавок и неосторожным движением смела с него какую-то увесистую палку, которая больно ударила ее по ноге и с грохотом откатилась в сторону. Перепуганная Радка опустилась на четвереньки, зашарила по полу руками (в правой она по-прежнему сжимала злополучную монетку). Наконец ей удалось нащупать палку, и она, не доверяя больше своим ногам, поползла к проему двери, чтобы убедиться, что странная вещь в целости и сохранности.

Рассмотрев в неверном свете звезд свою находку, Радка ойкнула: в ее руке был зажат короткий тяжелый меч с загнутым, словно рог у барана, кончиком. На ее счастье, меч оказался совсем тупым, а то Юну и впрямь досталась бы увечная невеста. Но самое невероятное: на рукояти меча – тот же рисунок, что и на монетке. С одной стороны – кораблик, с другой – олень.

Однако долго удивляться ей не пришлось. Где-то наверху, на лестнице, ведущей из жилых покоев в лавку, послышались тяжелые шаги, замерцал свет, и кто-то (скорее всего, сам господин Лаинес) грозно крикнул: «Это кто здесь?! А ну стой!»

Радка вскочила на ноги и опрометью кинулась прочь из лавки, так и сжимая в одной руке монетку, а в другой – меч.

А вслед ей неслось: «Здесь вор! Держи вора!»

Глава 35

Пробежав четыре улицы и пять дворов, Радка наконец позволила себе остановиться и перевести дыхание. Потом в молчаливом изумлении уставилась на свою руку, все еще сжимавшую ворованный меч. Как это получилось? И что теперь делать? Возвращаться назад и просить прощения у господина Лаинеса? Да ведь он и слушать ее не станет! Добро, если просто собак спустит, а то ведь и стражникам сдаст. Что тогда с матерью будет?

Забросить меч куда подальше, а потом вернуться домой? Сказать, что господина Лаинеса нет на месте? А если отец ее снова пошлет монетку продавать? А ведь пошлет. Рассказать ему всю правду? Нет, немыслимо.

Она стояла в отчаянии, глотая слезы, с ненавистью глядя на проклятый меч, на проклятый кораблик и проклятого оленя, которые так весело сверкали в лучах Меча Шелама, что как раз поднялся над городской стеной. Подумать только, еще утром все казалось в порядке! Правда, сердце ее было разбито, ее отдавали замуж за нелюбимого, а любимый ее наверняка уже забыл, и все же впереди – какая-то жизнь, какое-то будущее. Мало ли таких, что живут с разбитым сердцем? И неплохо живут. Теперь же все это будущее одним ударом отсек незваный меч, даром что тупой.

Если бы здесь была Десси! Но Десси прохлаждается в столице с муженьком и наверняка уже думать забыла, что у нее есть младшая сестра, такая испуганная и одинокая. Радка всхлипнула снова и, наверное, заревела бы в полный голос, если бы внезапно ей в голову не пришла одна мысль – настолько простая, удачная и счастливая, что слезы мгновенно высохли.

Радка вытерла нос и еще раз, теперь уже спокойно и трезво, обдумала свое положение. Вокруг было тихо. Не слышно ни голосов людей, ни лая собак. А значит, господин Лаинес, скорее всего, не стал снаряжать за ней погоню. Да и кроме того, раз он кричал «Держи вора!», а не «Держи воровку!», может статься, он и не видел толком, кто побывал в его лавке. А значит, у Радки есть вполне реальный шанс невредимой выбраться из города.

Поразмыслив еще немного, Радка спрятала монету в башмак, уместила меч под рубашкой между грудей, покрепче затянула на груди платок и решительно зашагала к городским воротам.

* * *

Ворота, как и положено, были закрыты. Закрытой оказалась и маленькая калитка рядом с ними. Это уже странно и досадно – похоже, сегодня в надвратной башне сидели какие-то особенные аккуратисты.

Радка быстро убедилась, что права в своих предположениях. Едва она пошла вдоль стены, чтобы найти какой-нибудь лаз наружу (а она не сомневалась, что поиски не затянутся), как с башни ее окликнул совсем еще молодой и звонкий голос:

– Эй, ты что тут шляешься? Чего тебе надо? Ступай домой!

Радка повернулась, задрала голову, но в темноте ничего нельзя разглядеть. Тем не менее она пару раз всхлипнула погромче и затянула так жалобно, как могла:

– Ой, дяденьки, выпустите меня, пожалуйста! У меня козынька в лес ушла, так матушка грозится всю кожу со спины спустить, если не найду!

– Очумела, что ли? – отозвался молодой стражник. – Где ты ее найдешь сейчас?

– Все равно где, лишь бы домой не возвращаться! А то и сама на мой голос прибежит. Еще сама рогами в ваши ворота застучит. Она у нас умница такая, что сказать нельзя. Милка! Милушка! Козынька моя!

– Ты что, не слыхала, в лесу сейчас лихие люди рыскают?! – не сдавался стражник. – Пропадешь ты со своей козой.

– Небось не пропаду! Моя Милушка от кого угодно меня оборонит, лишь бы найти ее, кормилицу нашу. Милонька! Милонька! Отзовись, ненаглядная моя!

– Пусти ты ее, – раздался сверху другой голос: низкий и грубый. – Она ведь до утра спать не даст. Пропадет, так ее беда, а все одной дурой на свете меньше станет.

– Ладно.

Первый стражник сбежал вниз по лестнице и оказался в самом деле Радкиным сверстником – только-только усы начали пробиваться. Он посмотрел на Радку критически, хмыкнул и отомкнул замок на калитке.

– Ну, дело твое, – сказал он сердито. – А то подождала бы до утра.

– Никак нельзя, – серьезно ответила Радка. – Я без своей Милушки не усну. – И скользнула в темноту.

– Ну и дура! – раздалось за ее спиной.

Потом резкий щелчок – это захлопнулась калитка.

Глава 36

Радка и сама понимала, какая она дура, но иначе поступить и в самом деле не могла – ей хотелось увидеть Карстена так, что мочи больше не было. А если остаться в городе хоть до утра, так кто знает, что еще может приключиться. Может, господин Лаинес ее разыскивать будет или отец… Да и правду сказать, ночью на городских улицах куда опаснее, чем в лесу. Волки сейчас разбились на пары и ушли в глухие чащобы, им не до того, чтобы подстерегать на дорогах путников, а вот грабители охотятся круглый год.

Отец! Отец и мать! Вот об этом думать особенно тяжело. Отцу-то что? Обозлится, и все. А вот матушка! Только-только с ней свиделись, а тут дочка снова пропала ни с того ни с сего. А ведь матушка еще и ребенка ждет! Как бы с ней беды не случилось от беспокойства! Радке было стыдно, и все же она ясно чувствовала, что по-другому поступить не может. Ей надо во что бы то ни стало добраться до замка Сломанный Клык, и как можно быстрее. «Только Карстену меч покажу – и тут же назад», – обещала она себе.

Так, сражаясь с угрызениями совести, она успела довольно далеко углубиться в лес. Ночь была ясная и холодная, но Радка шагала так быстро, что ей стало жарко. Одна беда – башмаки мгновенно дали течь, а на дороге – полно воды и грязи. Радка сбавила шаг: ей предстояло идти до самого утра, а отдохнуть вряд ли где удастся. Сейчас, в темноте, она не могла любоваться цветочками и ручейками, лес представлялся единой черной массой, двумя мохнатыми лапами гигантского зверя, которые обнимали дорогу. И все же Радка не испытывала страха. Пусть не она, а ее сестра присягнула на верность лесу, она, Радка, тоже прожила в его владениях достаточно долго, чтобы чувствовать себя здесь не чужой. Достаточно долго, чтобы понимать, что лесу до нее просто нет дела, что бояться нужно не леса, а людей.

Чтобы скоротать время, пока ноги терпеливо месили грязь, Радка стала мурлыкать под нос всякие песенки, какие только могла вспомнить. Вскоре она добралась до одной из любимых баллад Аэллис, про девушку, которая спасает возлюбленного от чар лесной королевы. Баллада как нельзя лучше подходила к случаю.

Суров и мрачен темный лог

И пусто все кругом,

На перекресток трех дорог

Она бежит бегом.

Вдруг слышит звон стальных удил

И слышит стук копыт.

И сердце у нее в груди

От радости стучит.

Дальше баллада никак не вспоминалась. Только еще один куплет, ближе к концу:

И молвит королева фей –

О, как она была зла! –

«Чтоб самой страшной из смертей

Ты, девка, умерла!

Из свиты царственной моей

Ты лучшего взяла!»

«Значит, девушке все же удалось как-то добиться своего. Но неужели Карстену в самом деле нравится Берга?! От нее же цветы вянут и мухи дохнут! Она ж уверена, что все знает и делает как надо. Да ему от такой жены быстро на край света сбежать захочется. Но у нее приданое. Не абы какое, наверное, и все же… А в замке деньги всегда нужны. И ведь она, дура такая, небось, никаких любовниц у мужа не потерпит. Не потому, что ревновать будет, а потому что это непорядок. Ну, Десс, ну, сестрица! Никогда не прощу, что ты меня в это втравила! И меня, и всех нас. Если бы замок так и остался заброшенным, если бы Луньки поселились в городе, я бы с ними, может статься, никогда бы и не встретилась. А если бы и встретилась… то в бане. А в бане… в бане многое решается гораздо проще…»

И тут Радка осознала, что давно, совсем как девушка в песне, «слышит звон стальных удил и слышит стук копыт».

В этот момент она как раз была на повороте дороги. Машинально пройдя еще немного вперед, она увидела в ясном свете Меча Шелама, там, за поворотом, в паре сотен шагов от себя двух всадников. А значит, и всадники ясно увидели ее.

Сердце у Радки забилось, как в песне. Только не от радости, а от ужаса. Потому что ночные путники, скорее всего, были теми самыми разбойниками, что намедни сожгли чужанский поселок. Больше некому. Радка скакнула с дороги в сторону и опрометью кинулась в лес. За спиной она услышала тяжелый стук и треск ветвей: всадники действительно заметили ее и бросились в погоню! Ну все, пропала!

Радка прижалась к стволу огромной старой ели и замерла, сжимая в кулаке свой проклятый бесполезный меч. Она понимала, что треск веток под ногами неминуемо приведет к ней преследователей. А так, если она будет стоять тихо и неподвижно, темнота, быть может, ее защитит. Но, добрые боги, добрый лес, до чего это трудно: стоять тихо и неподвижно, когда тебя ищут лихие люди. До чего холодно и страшно, до чего пусто и одиноко, и сердце рвется из груди, и такая тоска, такой страх!

Вдруг она заметила впереди между деревьев что-то странное – словно темная каменная арка прямо посреди лесной чащобы. Как она здесь оказалась, кто ее сложил, Радка не стала думать – опрометью бросилась туда, заползла в убежище, зарылась в холодные мокрые листья, затаилась.

Всадники перешли на шаг. Они негромко перекликались и подбирались все ближе к Радкиному укрытию. Девочка боялась не то что пошевелиться, а сглотнуть или сморгнуть. А всадники уже совсем рядом, уже слышно дыхание лошадей…

И тут она услышала, как лошади всхрапнули, попятились, потом будто встали на дыбы, и отчаянное ржание и громкие крики людей слились воедино. Радка осторожно открыла глаза и тут же снова зажмурилась, но и того, что она увидела в долю мгновения, ей хватило, чтобы испугаться еще сильнее, еще глубже, до самого дна души: из темноты леса летел навстречу людям огромный огненно-красный кабан. Все мысли о том, что бояться надо людей, а не леса, мгновенно выскочили из головы Радки, она сжалась, закрывая голову руками, и замерла.

Ржание и топот копыт затихли вдали, и больше не раздалось ни звука. Радка так и лежала, сжавшись в комочек, обвившись змейкой вокруг меча, слушала собственное дыхание и понимала, что, наверное, никогда больше не решится открыть глаза.

Тут ее волос и спины коснулось мягкое дуновение ветра. Теплый воздух словно укутал ее одеялом, закрыл от холодной ночи, и девочка почувствовала, как кровь веселее побежала по ее жилам. Поначалу Радка просто бездумно наслаждалась теплом, покоем и ощущением безопасности, потом осознала, что не одна в лесу, но та сила, что находится рядом, не желает ей зла.

Очень медленно и осторожно, придерживаясь руками за камни, она поднялась и осмотрелась. Никого и ничего. Только лес и темнота. И все же Радка не сомневалась, что в этой темноте есть кто-то, и он следит за нею. Она знала, что нужно окликнуть его, что молчание может его рассердить, но язык и горло пока что отказывались ей подчиняться.

И тут она услышала негромкое покашливание. Будто тот, стоящий за деревьями, тоже был в затруднении, тоже не знал, как начать разговор. И этот звук, такой простой и обыденный, помог ей собраться с силами и произнести:

– Кто ты? Ты к добру или к худу?

В ответ ей раздался негромкий голос, в котором не оказалось ничего нечеловеческого, – обыкновенный мужской голос: не слишком красивый, не слишком звучный, но совсем не грубый и не грозный.

– Тебе нечего бояться. Вы однажды помогли мне, и я рад помочь тебе. Я хотел бы осветить тебе путь и проводить тебя туда, куда ты направлялась, но я не хочу снова напугать тебя.

– Я… я постараюсь не бояться, – пообещала Радка и ему, и самой себе. – Пожалуйста, выведи меня на дорогу.

Из-за деревьев показался огонь. Совсем маленький, будто горела масляная лампа. Когда огонь приблизился к Радке, оказалось, что он идет из кристалла, укрепленного на спине гигантского, размером с собаку, паука. Радку передернуло, и все же она не испугалась: ей приходилось видеть таких тварей, когда они с Десси гостили в холмах у Добрых Хозяев. Остановившись в двух шагах перед девочкой, паук почтительно присел – ни дать ни взять хорошо вышколенная служанка, потом снова зашагал в лес. Радка пошла за ним.

Скоро они выбрались на дорогу почти что у самого моста, и паучок затопал вперед, смешно раскачиваясь из стороны в сторону, – дорога была вся сплошь в буграх и колдобинах. К этому времени Радка успокоилась и осмелела настолько, что решилась задать новый вопрос:

– Вы меня отведете к Сломанному Клыку?

– Конечно, если ты этого хочешь.

Голос по-прежнему раздавался из леса, будто Радкин собеседник неслышно шел поодаль от нее, среди деревьев. Вполне возможно, что так оно и было.

– А те люди… что были верхом? Вы не знаете, что с ними?

– Лошади сбросили их, но они живы.

– Это разбойники? Те, что сожгли поселок?

– Я не знаю.

Радка снова помолчала, собираясь с мыслями. Ее одолевало любопытство, но она боялась неосторожным вопросом обидеть или рассердить своего незримого спутника. Наконец она припомнила, как выражались любезные девицы в историях Аэллис и Берги, и произнесла как можно учтивее:

– Кого я должна благодарить за свое спасение?

Он рассмеялся. Это у него получилось совсем по-человечески.

– Я же сказал, благодари себя, свою сестру и маркграфа Карстена. Вы помогли мне этой зимой. Вы вернули мне ту, кого, я думал, потерял навеки. Как же мне не пытаться отплатить вам добром за добро?

Теперь Радка окончательно поняла, кто заступился за нее этой ночью. Это случилось много лет назад. Один из лесных духов был влюблен в дочь хозяина замка Сломанный Клык. Узнав об этом, разгневанные братья девушки заморили ее голодом, но ее душа так и не смогла расстаться с лесом и замком и бродила вокруг склепа, где похоронили ее тело. Десси, благодаря своей магии, смогла изловить эту душу и переселить ее в тело мертворожденной девочки. Так юная графиня обрела вторую жизнь и второй шанс соединиться со своим возлюбленным.

– Я видела недавно малышку Энвер, – сказала Радка. – Она здорова, хорошо кушает, хорошо растет.

– Я знаю, – ответил лесной дух. – Я подожду ее. Я знаю, что ждать осталось совсем немного.

– Ты следишь за теми, кто живет здесь? – удивилась Радка. – И за замком, и за деревнями?

– Ну конечно. Отец и брат ворчат, но… Они со мной примирились. Может, я слишком любопытен, но мне это нравится. Если бы я сидел в глубине леса сиднем, как отец и брат, я никогда бы не встретил Энвер.

– Послушай! Можно спросить тебя кое о чем?

У Радки задрожал голос. Она никогда не думала, что решится заговорить хоть с одним человеком о том, что мучило ее вот уже год, но ведь ее собеседник и не был человеком. И одновременно она чувствовала, что между ними есть что-то общее. Он знал, что такое любить и ждать. Он был старше ее (Радка не решалась думать, насколько старше), а старший может дать хороший совет. И наконец, едва ли он растрезвонит кому-нибудь ее тайну. Поэтому она решилась:

– Я хочу спросить, что делать, если… если тебе нравится кто-то, а этот кто-то совсем тебя не замечает. Или замечает, но… не хочет. Что тогда делать?

Лесной дух помолчал. Потом сказал очень мягко, будто боялся своими словами причинить девочке боль:

– Это большое несчастье. С этим жить трудно. Очень трудно. Но, наверное, надо просто радоваться, что такой человек есть на свете и что у него все хорошо.

– Спасибо, – ответила Радка.

Небо уже начало розоветь, когда они подошли к полям, окружающим замок. На границе леса Радка остановилась, поклонилась своему ночному защитнику и сказала:

– Ну, прощай. Спасибо тебе за все. Может, еще свидимся.

– Погоди немного, – попросил тот. – Я хотел тебе сказать еще… Предостеречь. Это касается того, кого вы зовете Дудочником. Он попал в беду. И поэтому вы должны быть с ним очень осторожны.

Глава 37

Мильда стояла в дверях, уперев руки в боки:

– А я тебе говорю, что не пущу! Ишь, что придумала! Парни всю ночь по лесу рыскали, тех поджигателей проклятых, задери их Лесной Хозяин, искали. Только-только спать ушли, а тут тебе их подавай?! Обождешь, невелика дама!

– Тетенька Мильда! Я ведь на минуточку только! Мне господину Карстену одно-единое словечко сказать надо! И как раз про тех поджигателей! Тетенька Мильда, пустите! Я тихонечко!

– А я тебе говорю, обождать надо! Нечего людей будить! И так, небось, за день умаялись!

– С вами поспишь, пожалуй. О чем трещите, сороки?

Карстен, зевая, осторожно открыл дверь своей комнаты. Осторожно – чтобы ненароком не стукнуть Мильду, которая закрывала дверь от Радки своей внушительной спиной.

Был он и вправду совсем сонный: волосы встрепаны, рубашка помята, глаза осоловевшие. Радка тут же засмущалась, раскраснелась и отступила на шаг в сторону так, чтобы между ней и Карстеном как раз оказалась Мильда.

– Я сюда через лес шла, на дороге конных двух встретила, у самого моста, – сказала она тихо из своего убежища. – Они за мной погнались, но я убежала, а у них лошади леса испугались, их из седел выкинули. Я подумала, может, это как раз дозорные из той банды и есть? Иначе что им в лесу делать?

– Может быть, может быть. – Карстен еще раз зевнул, энергично потянулся и обнял Мильду за плечи. – Ты, мама, пойди разбуди Эльдо, пусть бежит в деревню, поднимает третий десяток, да чтоб второй не трогал – им выспаться надо. А Ирос пусть мне оседлает Гнедка, Буланый вчера устал. Главное, тут не шумите, неровен час кто из молодых проснется и с нами запросится.

– А ты-то сам как? – ахнула Мильда. – Виданное ли дело, сколько уже на ногах!

– Тихо, мама, – мягко, но внушительно сказал Карстен. – Иди, поднимай Эльдо, я уж сам с собой разберусь.

– Карс, возьмешь меня? – спросила Радка, едва Мильда ушла.

– Вот еще, – фыркнул тот. – И так уже по лесам набегалась. Оставайся тут, поешь горячего да спать ложись.

– Я вам дорогу могу показать!

– Много ты там видела, в темноте! – усмехнулся Карстен. – Брысь на кухню и не путайся под ногами!

Он пошел в конюшню, а Радка послушно спустилась на кухню. Только есть ничего не стала: кусок в горло не лез. Просто свернулась на теплой печке и заснула.

* * *

Отряд вернулся в замок еще до полудня, и не с пустыми руками. Кожаные куртки у всех солдат Карстена были утыканы стрелами, но всерьез никто не пострадал. Одному из чужан вражеский меч рассек куртку и кожу на ребрах, у самого Карстена появилась свежая ссадина на щеке. Мильда и Радка заахали, а молодая судомоечка, не сводя с господина изумленных глаз, уважительно спросила:

– Это вы с главарем дрались?

Карстен поморщился и с плохо скрываемой досадой ответил:

– На ветку напоролся. Когда уже назад ехали.

Поездка и в самом деле оказалась удачной. Еще не доехав до моста, они натолкнулись на пятерых человек, которые разыскивали пропавших дозорных. На дороге завязалась короткая схватка, в которой чужане из Сломанного Клыка под командованием Карстена без особого труда одолели разбойников. Их обезоружили, связали и отправили под охраной в замок, а часть отряда осталась, чтобы обыскать опушку леса и найти тех бедолаг, с которыми ночью столкнулась Радка. К счастью, долго искать не пришлось – те успели за ночь подползти к самой дороге. У одного, сломана нога, другого оглушило, но оба, как и обещал лесной дух, были живы.

Раненых врагов устроили в пустующей казарме, приставив к ним охрану. После чего Карстен спустился во двор, где стояли прочие пленные. Радка, разумеется, поспешила за ним. Ей сразу бросилось в глаза, что пленные одеты не по-чужански и переговариваются между собой на языке Королевства. Скорее всего, Карстен тоже удивлся, но виду не подал. Однако и его выдержки не хватило, когда первый же из пленных, с головы которого сняли мешок, выругался и бросил Карстену в лицо:

– Ты что творишь, Доменос Клык? Мой господин до сего дня был в союзе с тобой.

* * *

Карстен побеседовал с предводителем пленников наедине при закрытых дверях, после чего распорядился всех здоровых отпустить, вернув им оружие и снабдив припасами, а от раненых убрать стражу и ухаживать за ними со всем тщанием.

Чужане поворчали, но подчинились, не задавая вопросов: дисциплина была у них в крови. У них, но не у Радки. Она, пользуясь тем, что Мильда отправилась в свою комнату, быстренько собрала поесть и, не спросясь у няньки, понесла поднос наверх – Карстену.

Тот ел с аппетитом, по своему обыкновению не обращая на девчонку никакого внимания, но та упрямо не уходила из комнаты – ждала, пока ее присутствие заметят.

Наконец Карстен поднял голову:

– Тебе чего? Не стой без дела, посуду я сам вниз снесу.

– У меня к тебе дело, – отвечала Радка как могла спокойно и веско. – Вот, гляди, что я в Купели нашла. Я за тем и пришла, чтобы эту штуку тебе показать.

И она положила на стол перед Карстеном меч.

Карстен взял оружие, примерил его к руке, пожал плечами:

– Странный какой-то. Не железный, это точно. Бронзовый, что ли? Ну и тяжеленный, однако. И форма странная. – Он провел пальцем по завитку. – Никогда прежде таких финтифлюшек не видел. Не наших земель работа. Надо бы братца Карла спросить, да его уже несколько дней в замке нет. Где ты это взяла?

– Говорю же, в Купели, в лавке одной. Ты на ручку посмотри. Вон там значок.

Карстен уставился на оленя, потом перевернул меч и взглянул на кораблик.

– И значки странные. Но вроде я такие уже где-то видел.

– Вот я видела, – согласилась Радка. – Один раз на монете фальшивой, что ты мне на ожерелье подарил. – И она выложила монету на стол. – А второй раз в книжке у Берги. Ну помнишь, когда они рассказывали ту историю про затопленный город и волшебное зеркало?

Карстен провел ладонью по лицу.

– Что-то было вроде того, – сказал он устало. – А тебе что до этого?

Радка вздохнула:

– Карс, ты прости, я вижу, что у тебя и так хлопот полон рот. Просто… потерпи меня еще чуть-чуть, я тебе расскажу, что я надумала, а потом можешь меня хоть взашей гнать. И даже гнать не надо – сама уйду. Ты только послушай, ладно!

Карстен развел руками.

– Ну, ты мертвого уговоришь! Ну слушаю, слушаю, что ты там напридумывала?

– Вот смотри. У Берги в ее книжке говорилось, будто прежде у моря был такой город, и там на острове стояло волшебное зеркало, и если в него заглянуть, то будто в тебя вселится бог. Помнишь? И будто эти знаки, олень и корабль, – это словно герб того города.

– Помню, и что дальше?

– А теперь вспомни, как прошлой зимой, когда еще Десс здесь была, мы в Купель ездили, и к Десс та женщина-волшебница приставала, говорила, будто она богиня, и Десс к себе звала…

– Помню. – Карстен помрачнел и передернул плечами: эта история не относилась разряду его любимых.

– Ну вот я и подумала, а что, если та женщина говорила правду, что, если тот город в самом деле был, и, когда он затонул, его зеркало уцелело – оно же волшебное, что ему сделается, и та женщина в самом деле там побывала и стала богиней. А эти вещи, монетка и меч, они из того города и потому с его гербом.

– Что ж, может, и так, – сказал Карстен, поразмыслив. – Но нам-то с этого что? Интересно, конечно, но я лично богом становиться не собираюсь. Мне и так неплохо.

– Ты-то да, а вот другие, если узнают да то зеркало найдут, – представляешь, что будет? Погоди, послушай еще немножко! – взмолилась Радка. – Я когда сюда шла ночью, со мной рядом шел сын Лесного Хозяина, помнишь, тот, что Энвер, твою родственницу, любил?

– Помню, помню, – вздохнул Карстен.

Это воспоминание тоже не относилось к числу его любимых: им с Радкой пришлось тогда участвовать в колдовстве Десси, и он, мягко говоря, набрался страху.

– Так вот, он меня от бандитов защитил, а потом рассказал, что будто в нашем лесу прячется Кольскег, Последний Король. Тот, которого Кельдинги околдовали так, что он к железу прикасаться не может. Ну помнишь, об этом говорили, будто это легенда. Так вот он сказал, что это правда.

– Час от часу не легче, – отозвался Карстен.

Радка по лицу видела, что он поверил: во-первых, все в замке знали, что Радка, как и Десси, в жизни не лгала, когда речь шла о серьезных вещах, а во-вторых, здесь издавна привыкли доверять вестям, приходящим из леса, сколь бы странно эти вести не звучали. Когда живешь рядом с Шеламом, скоро начинаешь понимать, что все странное вполне может оказаться настоящим.

– А еще он сказал, что у Кольскега есть свой отряд из охотников, которых он поймал в лесу и заворожил. Ну помнишь, Сайнем про них тоже говорил.

– Помню, помню. Что еще?

– Что Кольскег хочет Кельдингам отомстить – в Колдовскую Ночь на Оленя напасть. И никто не знает, взойдет ли после этого солнце. Он говорит, и сам Кольскег не знает, но ему все равно. И еще он говорит, что Кольскег встретился с братцем Карлом, тот хотел ему помочь, но Кольскег его обхитрил и связал его клятвой. И будто Кольскег потребовал, чтобы братец Карл его отряд тоже превратил в волков-оборотней, и тот это ему обещал. Ну вот я и подумала, что, может, дело в том зеркале. Если оно цело, то…

– То братец Карл и Кольскег вот-вот до него доберутся, и тогда прощай, солнышко? – Карстен помотал головой. – Путаное дело.

– Карс, я же…

– Да ладно, не оправдывайся, дело правда путаное, но вроде к тому сходится, про что ты говоришь. Ладно, – он хлопнул ладонью по колену, совсем как Сайнем, – как бы там ни было, а зеркало поискать не помешает, а там видно будет. Сейчас… сейчас я и вправду лучше посплю немного. А ты, смотри, из замка не уходи. Я подумаю, с чего лучше начать.

– Карс, прости! – Радка направилась было к двери, но снова остановилась и обернулась к хозяину замка.

– Ну, что еще?

– Почему ты отпустил тех разбойников?

– А… – Карстен вновь провел ладонями по лицу, и Радке вдруг стало его мучительно жалко. – Это не разбойники. Это солдаты господина Вальдибера. Наш Вальдо объединил рыцарей со своих земель, поднял мятеж против короля Рагнахара и Армеда и громит поселения чужан.

– А ты?

– Что я? Я, как видишь, не с ним, но и против него выступить не могу. Во-первых, он и правда мой добрый сосед, и наши семьи связаны старой дружбой. А во-вторых, у него Рейнхард в заложниках.

– Рейн! – ахнула Радка.

Карстен хмыкнул:

– Не горюй ты по своему Рейну. Все у него в порядке, жив и здоров, ест сладко, спит мягко, с девушками хороводится и знать не знает, что его жизнь под залогом. Но я-то знаю! Так что иди-ка ты наконец вниз, дай мне выспаться и с мыслями собраться, у нас дел невпроворот.

Часть четвертая. Месяц начала охоты. Невидимый город

Олень я: в семь ветвей рога,

Я паводок: в равнины ширь,

Я ветр: над глубиной озер,

Я капля рос: паду с зарей…

Свищу копьем: мне быть в крови…

Песнь ирландского друида Амаргина в пересказе Роберта Грейвза

Глава 38

Наконец-то наступили долгожданные теплые дни – то веселое время, когда в полях расстилаются шелковые ковры молодой травы, деревья надевают зеленые платья и белые накидки, воздух наполняется запахом цветов, птицы не смолкают с утра до ночи, приветствуя заход солнца страстными канцонами, а его восход – томными альбами, и все прекрасные и благородные юноши и девушки отправляются в луга водить хороводы, сплетать цветочные гирлянды и славить владычицу весну.

Во всяком случае, именно так поступили чужане. Примерно за декаду до свадьбы их принцессы Аин с королевским дядей Хильдебрандом все чужане, жившие во дворце, выехали за пределы столицы и раскинули шатры на зеленых лугах по берегу реки. Там они забавлялись скачками, потешными боями и охотой в ближайших рощах. Горожане что ни день толпами собирались на стенах, чтобы полюбоваться невиданным зрелищем. И посмотреть было на что. Чужане вихрем носились по полю верхом, на всем скаку прятались под брюхо коню, чтобы избежать удара копья, заставляли лошадей перепрыгивать через канавы и поваленные деревья, потом садились на колесницы и на полном ходу осыпали стрелами мишени, а спешившись, показывали чудеса ловкости в обращении с боевыми секирами, словом, как могли развлекали публику.

Но с особым нетерпением все в городе ждали того дня, когда сам Хильдебранд наведается в стан чужан, чтобы в честном бою с Армедом завоевать право на невесту. Словом, за городской стеной царило оживление и радостное предвкушение еще больших чудес.

Но то – за городской стеной. В самом же городе было неспокойно. В теплые весенние ночи горожане толпились в кабаках или просто выходили с кружками пива посидеть на скамье у своего дома и поговорить о том, что, слава богам, чужане убрались из столицы, и как бы сделать так, чтобы они сюда больше не возвращались, что могучему Хильдебранду лучше бы не мечтать о прелестях юной варварки, а заняться истреблением ее соплеменников, которые продолжали грабить мирные деревни и города. Поговаривали также о том, что короля Рагнахара давно уже не видели в Пантеоне, что он в своем дворце поклоняется какому-то новому богу и что теперь нужно ждать скорого возмездия от старых богов. Передавали из уст в уста слух о том, что на юге маркграфы подняли восстание, решив отделиться от короля и уйти под руку к Сюдмарку. Иные, правда, говорили, что войско маркграфов ведет сам Кольскег Хардинг и что в Колдовскую Ночь он прибудет в столицу, чтобы своей рукой вышвырнуть Рагнахара из королевского дворца. Одним словом, мельницы мололи неустанно.

* * *

Сайнем несколько дней ломал голову, как обезопасить Аин от нападения того не знаю кого, и в конце концов понял, что придется вернуться к старым временам и немного поколдовать, иначе ничего не получится. Он попросил у Десс разрешения оставить ее на два дня, и та с легкостью согласилась, правда Сайнем не был уверен, поняла ли она, о чем он говорил. Десс по-прежнему пребывала в той же странной полудреме: вроде и не спала, но и никогда до конца не просыпалась, а целые дни проводила, шатаясь по улицам города со шкатулкой-черепахой на поясе и на ходу работая спицами. Когда Сайнем смотрел на ее вязание, ему становилось совсем тошно: один за другим Десси вывязывала небольшие разноцветные квадратики: красные, желтые, синие – и стопками складывала в корзинку. Сайнем просто физически чувствовал, как улетучиваются из ее головы остатки рассудка, словно вино, поставленное на огонь, и по-прежнему не знал, как ей помочь. Поэтому старался думать не о ней, а об Аин – тут, по крайней мере, у него был план.

Итак, оставив Десси и строго-настрого наказав Дари за ней присматривать, Сайнем покинул город и отправился в гости к Армеду и Аин. Те по его просьбе отвели ему отдельный шатер, где Сайнем провел весь день без пищи и воды. Ночью, когда в лагере воцарилась тишина, Сайнем вышел из шатра, неся на плечах связанную черную овцу, а руках – обнаженный меч. На берегу он разделся, вымылся в ледяной воде реки и как был нагишом покатался по земле, словно пес, чтобы немного обсушиться и настроиться на нужный лад.

После этого он набрал воды в медный таз, вырыл мечом неглубокую яму в земле, перерезал овце горло и дал крови стечь в яму. Горсть земли, перемешанной с кровью, он бросил в таз, затем взял таз в руки и, не оборачиваясь, зашагал прочь. За спиной он слышал хриплый лай собак, лязг оружия, хлопанье огромных крыльев, но не оборачивался и не подавал виду, что боится.

Благополучно добравшись до шатра, он проколол палец ножом и дал стечь в воду трем каплям крови. Потом сел на землю и уставился на воду в ожидании.

Волшебник честно просидел над водяным зеркалом до утра, но оно осталось неподвижным. Сайнем не знал, отчего это случилось: то ли он подзабыл свое прежнее ремесло, то ли живущая в нем лесная магия не терпела рядом с собой соперниц, то ли Сайнем так и не сумел изгнать из головы тревогу за Десси и Аин. Для того чтобы совершать чудеса, нужно, чтобы тебе было все равно, жив ты или нет, а это у Сайнема в последнее время получалось все хуже и хуже.

Так или иначе, а чуда не случилось. Сайнем со вздохом оделся и решил потихоньку, никого не потревожив, выбраться из лагеря. Но не тут-то было: у соседнего шатра его поджидала сама Аин. Не слушая никаких объяснений и не снисходя до приветствий, она схватила волшебника за руку и потащила за раскрытый полог.

– Ну? – выдохнула она ему в лицо, все еще не отпуская его руки. – Что ты узнал?

Сайнем хотел сказать: «Прости, ничего не вышло», но тут увидел, что ее глаза полны страха, подавился собственными словами и лишь промычал что-то невразумительное.

Впрочем, Аин его толком и не слушала – она дошла уже до той стадии тревоги, когда человек может слышать лишь собственные мысли.

– Ты только не брани меня, – зачастила она, пряча лицо у Сайнема на груди. – Я знаю, знаю, что не должна спрашивать. Но ты хоть намекни. Я так уже не могу. У меня же нет четырех лиц, чтобы следить за всеми сторонами сразу. А теперь я не знаю, кому доверять. И никому не верю, только тебе и Армеду. Откуда мне знать, может это сам Хильдебранд хочет меня убить?! Я знаю, я здесь чужая. Меня все ненавидят. Но ты же знаешь, мы не можем вернуться домой. Говорят, что мой брат, наш с Армедом старший брат, он совсем плох, он тронулся умом, когда его укусила воздушная змея. Ты ведь знаешь, они с Армедом друг друга ненавидят, а я осталась с Армедом, но все равно они оба мои братья, как правая и левая рука, не могу же я ненавидеть одну свою руку, правда? И все же если я вернусь в горы, мой старший брат меня прогонит обратно или забьет до смерти. Халдон, скажи, что ты узнал, я не могу ждать! Кто ищет моей смерти?! Когда это случится? Скажи, слышишь, я не могу больше!

Сайнем был просто ошарашен. За время своего путешествия в чужанские горы он успел узнать Аин очень хорошо и очень близко. И она всегда казалась ему сильной, независимой, самоуверенной. Порой даже чересчур сильной, независимой и самоуверенной, какой не подобает быть женщине. Теперь же она превратилась в робкое, испуганное и растерянное существо, готовое покориться любому мужчине, который пообещает ей покровительство. Нечего сказать, мечта любого мужа, если… если только он в самом деле мечтает, чтобы рядом оказалось именно существо, а не женщина. Сайнем понятия не имел, каких взглядов на супружество придерживается Хильдебранд, но это его совершенно не волновало; ему было ясно, что нельзя позволить Аин и дальше погружаться с темноту, нельзя оставлять ее один на один со страхом и чужой ненавистью, против которой она уже устала сражаться.

И пока они сидели на овечьих шкурах в глухой тьме его шатра, пока Аин прижималась к нему уже без всякого намерения соблазнить, привязать к себе, казалось, вовсе забыв о том, что мужчину можно соблазнять, помня лишь об одном: бежать и прятаться, – Сайнем лихорадочно думал, искал нужные слова, заклинание, которое смогло бы превратить ее обратно из существа в женщину, в человека. Ему и самому было тоскливо и одиноко, когда пришлось уезжать прочь из Королевства в горы, к чужанам, он и сам опасался тогда за свою жизнь и следил за любой тенью. Но это – обычная мужская жизнь, и в глубине души он по-детски радовался, что сбежал от других волшебников и теперь едет навстречу настоящим приключениям. Но Аин никогда не учили радоваться опасностям и смеяться в лицо врагам. Наоборот, ей внушали, что она должна терпеливо ждать, пока мужчины решат ее судьбу, что она должна быть со всеми мила и всем нравиться, а если кто-то ее невзлюбит, виновата в этом будет она одна. И все же прежде у Аин хватало мужества на поступки. Один раз она выбрала «между двумя руками» и последовала за Армедом. Во второй раз она выбрала его, Сайнема, неимущего чужака. Как же убедить ее в том, чтобы она выбрала и в третий раз – саму себя?

Сайнем обнимал девушку, осторожно гладил ее по спине, целовал пахнущие можжевельником волосы, а сам старательно думал обо всех женщинах, с кем ему приходилось иметь дело: мать, бесчисленные подружки, Десс… Откуда они черпали силу? Ради чего могли бы переступить любой страх? Кто ж их угадает, раз они все такие разные? Для матери милей всего были власть и вечная юность, для столичных красоток чаще всего – деньги да еще возможность утереть нос подругам. Десси? О ней, пожалуй, он знал меньше всего. Кто еще? Мильда, Радка, Гнешка-повитуха…

И тут он понял, что должен сказать. Осторожно разжал руки, взял Аин за подбородок и заглянул ей в глаза:

– Ты действительно не должна спрашивать, а я не должен отвечать. Тебе достаточно знать, что мы трое – я, Армед и твой жених – готовы защищать тебя.

– Но, Халдон, я действительно не могу больше…

– Я знаю. А вот ты кое о чем забыла. Послушай, когда твоя мать носила тебя, она не знала, чем закончатся для нее роды: счастьем или смертью. И когда твоя бабка носила твою мать, она тоже не ведала своей судьбы. Ни одна женщина не знает, что будет с нею, кода придет ее время родить, и все же женщины смеются, когда чувствуют толчки ребенка, и поют, когда начинаются схватки. И ты тоже подаришь миру много здоровых и сильных детей, если будешь идти своим путем, а не прятаться в ужасе. Понимаешь, в тебе кровь твоей матери и бабки, и прабабки, и всех женщин твоего рода, а ты говоришь, что готова отступить перед страхом. Ты согласна выйти замуж за Хильдебранда?

Аин кивнула.

– Тогда делай то, что кажется тебе правильным, и не думай о том, что может случиться. Потому что ты этого все равно не угадаешь. Согласна?

Аин выдохнула, глубоко и медленно, словно выпускала из себя темный морок, который не давал ей спокойно жить.

– Спасибо тебе, Халдон, – сказала она тихо. – Я всегда знала, что ты самый мудрый.

– Счастливо, Аин Отважная. – Сайнем поцеловал ей руку. – Увидимся на свадьбе. Я буду за твоей спиной, так что можешь не вертеть головой и смотреть только вперед.

Глава 39

Хоть Сайнем и наговорил Аин много красивых слов, хоть и наобещал ей с три короба, на деле он вовсе не был уверен в том, что свадьба пройдет без сучка без задоринки. Армед и его сестра правы: у них в столице достаточно ненавистников, а разделаться с чужанкой прямо посреди праздника – очень эффектно. А коль скоро ворожба сорвалась и зеркало промолчало, у Сайнема не было ни малейшей подсказки, откуда ждать беды. Он знал, что верные Армеду люди прочесывают весь город в поисках заговорщиков, подозревал (вернее, от всей души надеялся), что тем же занимается и королевская охрана, но ни те, ни другие ничего не могли сделать, если в заговоре участвовал волшебник. Не такой растяпа, как Сайнем, а настоящий, которому действительно все равно, кто жив, а кто мертв… А впрочем, и никакого волшебника не надо. Просто если какой-то человек, безумный или в здравом уме, решит, что нужно убить Аин на свадьбе, если он ни с кем не поделится своими соображениями, а просто придет в нужное время в удобное место и затеряется в толпе, найти его будет практически невозможно. Словом, у Сайнема оказалось много причин для недовольства собой. К счастью, он был слишком голоден и слишком хотел спать, чтобы терзаться по-настоящему.

Над городом занималось еще одно ясное весеннее утро. Зазывалы заняли свои места у дверей лавок, и кто зычным, кто сладким голосом призывали горожан не забыть купить обновы к предстоящему празднику. Их перекрикивали глашатаи, объявлявшие, на какой площади и в какое время будет показано «славное и доброе представление» в честь новобрачных. Из раскрытых окон доносился стук ткацких станков и перезвон посуды. У городских ворот грохотали повозки с дровами, с углем, с водой. Многие везли только что срубленные березки и липы – чтобы украсить дома, вдоль которых поедет свадебный кортеж. На улицах стучали молотки и взвизгивали пилы: здесь сооружали торжественные ворота, которые позже украсят бархатом и цветами.

По дороге в гостиницу на одной из улиц волшебник увидел Десси. Та сидела прямо на земле под цветущей яблоней и с безмятежным выражением лица вывязывала очередной красный квадратик. Проходившие мимо люди косились на нее, но не трогали: милостыню не просит, и на том спасибо.

Сайнем был внутренне готов к тому, что она его не заметит, но Десси, вопреки его ожиданиям, ласково ему улыбнулась и даже спросила, хорошо ли он провел ночь и куда сейчас направляется.

– Иду обратно к Тамиасу, – ответил Сайнем, пропуская первый вопрос. – Пойдем со мной.

– Нет, не стоит. – Десси покачала головой. – День только начался, надо еще поработать. Ты иди, отдыхай, я позже приду.

И Сайнем ушел, в печали размышляя о том, почему он сумел найти нужные слова для чужой невесты и никак не может сделать того же для своей любимой жены.

* * *

В гостинице он похлебал горячего супа и выслушал очередную порцию страшных слухов про бесчинства разбойников и мятежников. Он подумал о Сломанном Клыке, о Рейнхарде и Карстене, о «своих» чужанах и тут же прогнал эти мысли. Что тут думать? Сначала свадебку сыграем, а потом сразу же со всех ног домой – разбираться, что стряслось да что можно сделать.

Суп ему подавала Дари, и Сайнем от души радовался, глядя на нее: после одной несчастной и одной безумной женщины, с которыми он успел пообщаться сегодня, истинным отдохновением было глядеть на совершенно здоровую и счастливую. Дари – веселая, как птичка, резвая, как весенний ручеек, – вся будто светилась внутренней радостью. «Молодцы они с Арнвером, – думал Сайнем. – По крайней мере хоть два человека в этом несчастном городе заняты стоящим делом».

После еды его поклонило в сон, и он поднялся наверх, в их с Десси комнату. На лестнице он столкнулся с Кари – та тащила вниз ведро и половую тряпку. Девушка испуганно шарахнулась в сторону, поспешно отвернулась, но Сайнем успел заметить то, что она старалась спрятать, – свежий синяк под глазом. Ему даже показалось, что на шее под высоко поднятым воротником тоже видны синяки – следы чьих-то пальцев. Похоже, молодой муж совсем обезумел от ревности и начал всерьез поколачивать свою благоверную. Однако у Сайнема сейчас не было сил разбираться в еще одной женской судьбе. В конце концов, если ей не нравится такое обращение, могла бы попросту уехать из города и вернуться к себе в деревню. А раз все еще торчит здесь, значит…

Сайнем скинул сапоги, забрался под одеяло и приказал себе хоть на время выбросить из головы все заботы. Не тут-то было! Ему удалось лишь погрузиться в неглубокую дрему, и все, о ком он думал с тревогой: Десс, матушка, близняшки Дари и Кари, Аин с Армедом, Карстен с Рейнхардом, – все они кружились вокруг его кровати, тыкали в него пальцем, чего-то требовали, от чего-то предостерегали, в чем-то укоряли. Потом скрипнула дверь, вошла Десси – всамделишная, а не из сонного морока. Она развязала пояс (о пол стукнула черепашка) и, не раздеваясь, юркнула под одеяло к Сайнему, обняла его, и через мгновение ее дыхание уже было ровным и глубоким, как у спящей. Тогда и Сайнем уснул.

* * *

Уснул и тут же оказался на боевом ходе замка Сломанный Клык. В небе ярко горел Меч Шелама, внизу лежали голые заснеженные поля, дальше поднимались покрытые инеем деревья, а в двух шагах от Сайнема, положив руку на «ласточкин хвост» бойницы, стоял… он сам – тоже Сайнем, но уже седой и сгорбленный, постаревший не на один десяток лет. Сайнем-младший отпрянул в испуге и хотел уже сделать охранительный знак, но тут Сайнем-старший, заметив его, улыбнулся, приложил палец к губам, а потом сказал тихо и внятно:

– Однорукий.

Переспросить Сайнем не успел: и его двойника, и сам замок, и звезды заволокла серая дымка, он тряхнул головой и от этого движения проснулся. Десси что-то недовольно пробормотала, перевернулась на другой бок, но глаз не открыла.

Еще не вернувшись окончательно в явь, еще безусловно веря, что сон правдивый и подлинный, Сайнем почувствовал жгучую досаду: надо было спросить, непременно спросить у себя самого, что будет с Десси и как ей помочь. Но поздно, упустил возможность, а в другой раз она едва ли повторится. Приходилось довольствоваться тем, что есть, и верить, что Сайнем-старший лучше него знал, что сказать. И раз он сказал: «Однорукий» – значит, именно это слово должно помочь Сайнему-младшему благополучно разобраться со всеми его проблемами.

Если только… Если только сон – действительно вещий, а не обыкновенный сон, очередная шутка ночной хмари.

Ладно, будем думать все же, что сон вещий, иначе… иначе придется признать, что у него нет вообще ничего. Сайнем принялся вспоминать всех одноруких, с которыми ему приходилось встречаться, и не смог вспомнить ничего путного. Может быть, здесь, в столице? Или на Острове Волшебников? Или в горах у чужан? Может быть, да, а может быть, нет. Так толком ничего и не придумав, Сайнем незаметно для себя самого уснул, на этот раз без сновидений.

Глава 40

Во дворце тоже выдалась тревожная ночь и не менее тревожное утро.

– Надо поднимать войска, – сказал король Рагнахар своему дяде Хильдебранду. – Мы больше не можем бездействовать. Мне донесли, что мятежники разграбили и сожгли целый город.

– Какой? – быстро спросил Хильдебранд.

– Юрату.

– А! – Хильдебранд презрительно усмехнулся. – Тоже мне город. Сотня домов, поля и огороды.

– Неважно, – покачал головой Рагнахар. – Там жили люди. Люди Королевства, понимаешь? Чужанам в Юрате принадлежало не больше десятка домов.

– Ну и что?! – пожал плечами Хильдебранд. – Они подняли мятеж уже две, а то и три декады назад, нужно где-то доставать припасы, корм для лошадей, новое оружие, седла и прочее. Тут уж не будешь разбирать, кто где живет и на каком языке кричит: «Пощадите!»

– Вот именно, – согласился Рагнахар. – Поэтому мы должны остановить их, прежде чем они зайдут слишком далеко. Иначе мне придется их казнить.

– Тебе так и так придется, – возразил Хильдебранд. – Врагов нельзя оставлять в живых.

– Нет. Подумай лучше, дядя. Они не мои враги, они – мои порубежники. Если я казню их и посажу в их замки преданных мне людей, вот тогда я наживу себе кучу врагов. Все марки поднимутся против меня, а такой войны не выдержит ни один король.

– То есть ты хочешь идти на уступки?

– Может быть. Я должен узнать, чего они хотят, и убедиться, что они сами это понимают.

– Бр-р, хватит, племянник. Мне не нравится, когда ты начинаешь говорить слишком мудрено. Я слышу, что ты поешь с чужого голоса.

– Прости, дядя, но если бы ты слышал этот голос, ты, может статься, и сам заговорил бы по-другому. Постой, не гневайся! Я знаю, что глуп и молод, что мой отец слишком рано оставил нас, но я знаю, что он не хотел бы, чтобы мы сидели на троне, вцепившись в свои мечи, и боялись собственных подданных. Поэтому я готов идти на уступки. Я только хочу, чтобы в выигрыше остались мы все: и я, и ты, и мои мятежные маркграфы.

– И ты знаешь, как это сделать?

– Не я, но мой новый советник знает.

– Твой бог?

– Да. Он говорит, что истинная справедливость не в том, чтобы каждый исполнял свои желания, а в том, чтобы каждый получил достаточно и мог защищать себя и свое имущество, не прибегая к оружию.

– И он действительно знает, как это сделать?

– Не сомневайся, на то он и бог. Если бы ты решился прийти в мое новое святилище, ты услышал бы его и многое бы понял.

– Мне это не нужно.

– Может быть. Но помни, когда ты поймешь, что тебе это нужно, мы будем ждать тебя. А пока мы должны собирать войско. Я намерен тронуться на юг на следующий же день после твоей свадьбы.

– Ты? Это моя работа.

– Нет, прости, дядя, не на этот раз. Тебе лучше будет остаться в городе.

– Вот как? Почему же?

– Потому что ты слишком хороший полководец, дядя. Я уверен, что ты в два счета расправишься с этими мятежниками, тем более ты сам говоришь, что к тому времени они заголодают и пообносятся.

– А ты в своей великой мудрости дашь им себя побить?

– Постараюсь не дать. Нет, дело в другом. Они подняли мятеж против короля, так пусть и предстанут перед королем. Пусть никто не говорит, что я прятался за городской стеной, пока убивали моих подданных. Пусть никто не говорит, что я отказался выслушать мятежников. Пусть все знают, что король выслушал их и вынес свое решение. И пусть все знают, что у меня есть верный друг – мой родич, которому я могу доверить в трудный час свою столицу.

– Твой бог, похоже, бог льстецов! – усмехнулся Хильдебранд.

– Он бог правды, – спокойно ответил Рагнахар.

Глава 41

Накануне свадьбы Хильдебранд в сопровождении дюжины воинов отправился в лагерь чужан. Все они были верхом на белых конях, покрытых зелеными, расшитыми золотом попонами. Хильдебранд оделся по-охотничьи: в зеленый бархатный кафтан с серебряными пуговицами и широкий зеленый плащ, подбитый белкой. На голове красовалась маленькая зеленая шапочка с перышком цапли и огромным рубином, за спиной висели оправленный в золото рог, лук и колчан, полный стрел. Его свита поражала пышностью и богатством наряда: у первой пары камзолы и плащи – из малинового сукна, у второй – из белого бархата, у третьей – из голубого, у четвертой – из черного, у пятой – из пепельного и у шестой – из лилового. На плащах золотой нитью вышиты олени и ожерелья из звезд.

Поезд сопровождали музыканты, играющие на рожках, виолах и арфах, а также прелестные девушки в белых, алых и зеленых платьях, танцующие и бьющие в бубны. Вся эта веселая кавалькада выехала из города и остановилась у ворот лагеря, на которых висел щит, обтянутый белым бархатом с золотыми звездами.

Хильдебранд ударил в щит своим копьем и воскликнул громким голосом:

– Добрые люди! Я, путник, блуждавший много дней в темных лесах и повидавший немало всяких чудес, прошу у вас о ночлеге!

Лагерь оказался тих и безлюден и на призывы Хильдебранда никто не отозвался. Тогда он снова ударил копьем в щит и снова воскликнул:

– Добрые люди! Разве так принято встречать гостя?! Я не таю на вас никакого зла и лишь прошу у вас приюта и ночлега!

И вновь лишь тишина была ему ответом.

Тогда доблестный рыцарь ударил в щит с такой силой, что проткнул его и отбросил вместе с копьем в сторону, потом протрубил в свой рог и крикнул уже совсем грозно:

– Добрые люди! Знайте, что я все равно добьюсь от вас учтивого ответа, каковой подобает по законам гостеприимства. Пусть даже мне придется разнести этот город в пыль!

И тут наконец полог одного из шатров откинулся в сторону и перед Хильдебрандом предстал стройный юноша в алом бархатном камзоле и алой шапочке, с луком и колчаном за плечами. На шее у юноши висело ожерелье из звериных и птичьих когтей, оправленных в золото.

– Что за невежа стучится в наши двери?! – воскликнул он. – Знай же, рыцарь, что ты не войдешь в наш стан, пока не победишь меня в единоборстве.

– Изволь, – ответил Хильдебранд, слезая с коня. – Какой бы поединок ты ни избрал, я с легкостью одержу над тобой победу и поучу тебя вежливости.

– Хорошо. – Юноша, подбоченясь, окинул своего противника презрительным взглядом. – Я вижу, в хвастовстве ты и впрямь одолеешь любого, но давай посмотрим на твое искусство метать стрелы. Пусть принесут мишень, и будем стрелять в нее каждый по три раза. Тот, кто окажется метче, сможет поучить другого уму-разуму.

– Согласен. – Хильдебранд проверил тетиву своего лука и достал из колчана стрелу.

Юноша отдал приказание на чужанском языке, и двое его соплеменников вытащили из шатра мишень. Первым же выстрелом Хильдебранд угодил точно в яблочко. Стрела юноши, как водится, расщепила стрелу Хильдебранда. Вторая стрела витязя из Королевства легла рядом с первой, а стрела его противника уместилась между ними. Люди, собравшиеся на стенах города, приветствовали каждый выстрел восторженным ревом.

Наконец Хильдебранд прицелился в третий раз. Он медленно натягивал тетиву и юноша-чужанин, потеряв терпение, воскликнул:

– Стреляй же! Или мне сходить пообедать, пока ты готовишься?

Удивленный Хильдебранд повернул голову, и стрела, сорвавшись с тетивы, ушла в небо.

– Ну что ж, растяпа, вот ты и проиграл! – воскликнул насмешливый чужанин. – Признаешь свое поражение?

– Признаю, прекрасный незнакомец, – сказал Хильдебранд, опускаясь на колено. – Меня ослепила твоя красота, и на мгновение я словно потерял рассудок. Если у тебя есть сестра и она похожа на тебя, я готов сражаться за ее руку с рыцарями всего мира.

– Сестры у меня нет, – ответил чужанин, снимая шапочку. – Но, может быть, тебя устроит Аин, дочь Аледа, принцесса истинного народа с гор? – И на плечи мнимого юноши упали длинные черные косы.

– Прекрасная и отважная Аин, будешь ли ты моей женой? – спросил Хильдебранд.

– Хорошо, рыцарь, – отвечала она. – Жди меня завтра на рассвете в своем Королевстве. А пока прими свадебные дары от моего народа.

Из шатра показалась торжественная процессия, которую возглавлял Армед. Под приветственные крики чужан и людей Королевства он одарил Хильдебранда конем, дорогими доспехами, мечом и прекрасным белым плащом из шерсти чужанских коз: на рынках Королевства такой плащ стоил две, а то и три коровы.

Хильдебранд с поклоном принял дары и сказал:

– Мне ведомо, что я должен также подарить своей невесте волчью шкуру. Но мне не хотелось бы омрачать столь счастливый день убийством, пусть даже убит будет свирепый и кровожадный зверь. Взамен шкуры, прекрасная Аин, и ты, ее храбрый брат, не примете ли вы в подарок вот это?

Он дал знак, и девушки из свиты поставили к ногам Аин корзину, в которой копошились два крохотных волчонка. Аин рассмеялась, опустилась на колени и прижала зверенышей к груди.

– Я благодарю тебя за этот дар, рыцарь, – сказала она. – Шкур у меня и так достаточно, а эти волки вырастут и станут нашими верными помощникам После этого Хильдебранд и Армед торжественно сразились на мечах, показав чудеса ловкости и храбрости, однако ни одному из них не удалось повергнуть другого на землю. Затем они удалились в шатер пировать, а чужане еще долго тешились скачками, стрельбой из лука, борьбой и другими состязаниями на потеху публике.

* * *

На следующее утро толпы народа собрались вдоль дороги, ведущей от городских ворот к Пантеону. Наступил второй день свадебных торжеств. День, когда Аин должна торжественно въехать в город и вновь встретиться со своим женихом.

Принцесса на сей раз надела платье из золотой парчи. Золотыми розами были украшены сбруя и попона белого коня, который вез ее. Восемь юношей из самых родовитых дворянских семей города (среди них оказался и Арнвер, возлюбленный Дари) держали над принцессой белый, расшитый золотыми звездами балдахин. Следом на вороном коне ехал Армед. Вокруг него и принцессы теснилась чужанская стража. Но пока все было спокойно; вчерашний спектакль произвел впечатление на горожан, теперь им казалось, что чужанский князь и его сестра – не разбойники с гор и незваные нахлебники, а персонажи из легенды, богатырь и богатырка, прибывшие из волшебной страны. Так что под ноги принцессе и Армеду летели цветы и зерно, а приветствия и пожелания счастья звучали вполне искренне.

Сайнем вместе с чужанином, телохранителем Аин, вел под уздцы коня принцессы и беспокойно зыркал по сторонам, разыскивая в толпе загадочного Однорукого. Ничего подозрительного он пока не видел, а потому с каждым шагом его беспокойство усиливалось.

Наконец процессия достигла ступеней храма. Армед сошел с коня, помог спуститься Аин, и вдвоем они стали подниматься по ступеням туда, где у каменной чаши с водой их ожидали Хильдебранд и один из жрецов Пантеона. Для совершения обряда выбрали жреца Лаписа – Бога Первенцев, покровительствующего супружеской любви, а также дарующего силу и здоровье детям.

Чужанская стража осталась внизу, но юноши с балдахином по-прежнему шли рядом с князем и его сестрой.

Сайнему тоже надлежало стоять внизу, у ступеней, но, разумеется, это вовсе не входило в его планы. Поэтому он быстро протолкался через толпу, взбежал по боковой лестнице и остановился за колонной, не спуская глаз с Аин и Армеда.

Когда прибывшие и ожидавшие их обменялись поклонами, Армед, исполняя чужанский свадебный обряд, сказал, обращаясь к Хильдебранду:

– Моя сестра приготовила подарок для тебя, цветок дивной красоты, и если ты сметлив, то ты без труда найдешь его.

Хильдебранд (которого заранее предупредили о том, что от него требуется) расстегнул две верхние золотые пуговицы на платье Аин и осторожно взял с ее груди алый цветок невянника – символ супружеской верности. Будь они в поселении чужан, жених расстегнул бы и прочие пуговицы, чтобы показать всем родичам, что у невесты высокая грудь девушки, а ее соски не оттянуты губами ребенка. Но здесь, в Королевстве, такая откровенность была неуместна, поэтому Хильдебранд просто заткнул цветок за пояс и дал жрецу знак приступать ко второй части обряда.

Жрец завязал жениху глаза, по обе стороны от Аин встали еще две девушки, Хильдебранд ощупал их руки и безошибочно выбрал руку своей невесты. Жрец обвел жениха и невесту вокруг чаши и торжественно провозгласил, что вода осталась чистой. Наконец, Хильдебранд отстегнул от пояса ключи и приготовился бросить их в чашу, чтобы Аин могла их выловить и тем завершить свадебный обряд.

«Однорукий!» – подумал Сайнем и испуганно вскинул голову.

Кто? Где? Что-то такое мелькнуло перед глазами, что-то он заметил, что показалось ему странным, необычным. Но сейчас он не мог уже сказать что. Неужели он, растяпа, сам спугнул свою догадку?

Еще раз он обвел глазами всех собравшихся у храма. Жрец… Хильдебранд… Армед… Аин… Посмотрел в толпу, на крыши ближайших домов – ничего подозрительного. Снова глянул на новобрачных. Потом на юношей, держащих балдахин.

Вот оно! Правый рукав Арнвера был пуст, безжизненно свисал вниз и даже колыхался на ветру. Что за чушь! Сайнем прекрасно знал, что у парня две руки! Значит, в рукаве есть прорезь и, может быть, на боку камзола тоже, и Арнвер сейчас прячет руку под одеждой, чтобы… чтобы достать из-за пазухи… или с пояса…

И тут рука Арнвера скользнула обратно в рукав, и Сайнему в глаза ударил солнечный зайчик, будто юноша сжимал в руке маленькое зеркальце. Но Сайнем уже понял, что происходит, понял хотя бы потому, что его собственная правая рука налилась тяжестью и жаром: подаренное Десси колдовское пламя чувствовало, что тут поблизости есть пожива.

Сайнем мгновенно понял, что нужно делать, благо от Арнвера его отделяла всего лишь пара шагов. Волшебник шагнул вперед и прежде, чем злоумышленник успел обернуться и понять что происходит, Сайнем схватился правой рукой за волшебный клинок, а левой за запястье и, используя нож как плечо рычага, завернул руку противника за спину. Бурое пламя вырвалось из его ладони, охватило клинок, и он стал видимым, а через секунду со звоном упал на ступени лестницы.

Хильдебранд уже оказался рядом и с размаху ударил Арнвера в висок кулаком, в котором все еще была зажата связка ключей. Злоумышленник упал навзничь рядом со своим ножом. Королевские охранники наконец опомнились, взбежали по лестнице, двое подхватили под мышки Арнвера, двое заломили Сайнему руки за спину. Он не сопротивлялся – не хотелось окончательно и бесповоротно портить праздник. Охранники, тащившие Арнвера, двигались медленно, так что волшебник успел увидеть, как Хильдебранд вернулся к жрецу и невесте и бросил ключи в чашу, сказав:

– Даю с честью.

Сайнем успел даже разглядеть, как с лица Аин сползло напряжение и улыбка из принужденной превратилась в искреннюю. Принцесса наконец поняла, что будущий супруг – человек надежный и сумеет в случае чего ее защитить.

Поэтому ни ее рука, ни голос не дрожали, когда она достала из чаши ключи и повесила их на пояс со словами:

– Принимаю с радостью.

По правой ладони Сайнема стекала кровь, но он чувствовал, что рана неглубокая, и был в общем доволен случившимся: кровь лучше всего закрепляет любое волшебство – это знали и Солнечные Маги, горные и лесные колдуны.

«Вот я и стал шеламцем, – подумал Сайнем. – Десси будет довольна».

* * *

Армед разыскал и освободил его сразу же после окончания церемонии. Он звал Сайнема на свадебный пир, но волшебник отказался: ему хотелось поскорее вернуться в гостиницу, проверить, как там Десс.

– Лучше расскажи новости, если знаешь, – попросил он чужанина. – Тот парень пришел в себя? Говорит?

– Говорит, куда он денется, – усмехнулся Армед. – Говорит, что ненавидит Кельдингов за то, что они сотворили с его королем, вот и решил отомстить. Где взял заколдованный клинок, пока не сказал, да лично я и не вижу смысла настаивать. И так ясно где, а с бывшим Королевским Магом мы все равно связываться не будем – силенок не хватит. Так что остается лишь уповать на то, что мы сумеем угадать его следующий удар. На всякий случай я советовал Аин днем держаться поближе к королеве, хотя в ближайшие дни ей вряд ли что-то грозит. Ты согласен?

– Пожалуй, да. А что король с Хильдебрандом?

– Им не до того. Король готовится завтра выйти в поход на мятежников, Бранд ему помогает. Я даже сомневаюсь, увидит ли моя сестренка его сегодня ночью на ложе.

– Увидит, не сомневайся, – усмехнулся Сайнем. – Аин своего не упустит. Кроме того, должна же она отблагодарить его за свое спасение.

– Кстати, о благодарности. – Армед поклонился Сайнему. – Ты опять нас выручил, так что с меня дар. Пока что я не нашел ничего достойного, но ты не сомневайся, как только…

– Спасибо, не надо, – совершенно искренне ответил волшебник. – Я и с предыдущим твоим подарком еще не разобрался.

* * *

Когда он вернулся в свою комнату, Десс сидела на подоконнике у открытого окна и вязала. На его появление она никак не отреагировала. Сайнем присел на кровать и пересказал ей сегодняшние приключения – на тот случай, если она его все-таки слышит. Десси, не произнося ни слова, слезла с подоконника, села рядом с мужем, взяла его за руку и лизнула ладонь, отчего порез мгновенно затянулся.

– Теперь мы можем возвращаться домой, – сказал Сайнем. – Меня беспокоят эти известия о мятеже. Карстену и Рейнхарду может понадобиться наша помощь.

Десс покачала головой.

– Мы останемся здесь, – сказала она. – До Колдовской Ночи.

– Хорошо, – устало согласился Сайнем.

Глава 42

Ночной визит Эгери в спальню Асия не остался тайной для госпожи Олии. По всей видимости, достойная женщина решила, что это уже слишком: согласно ее представлениям, карьера сына не предусматривала связи с варваркой, пусть даже с принцессой. Поэтому несколько дней спустя Олия объявила Эгери, что если та и в самом деле хочет отправиться в Королевство вместе с войсками, то последние недели перед походом ей стоит провести в храме Этт, Опустошающей Колчаны, богини войны, и испросить благословения для столь долгого и опасного путешествия. Эгери, в общем, ничего не имела против: жизнь в доме Олии начинала всерьез ее тяготить, а слишком близкая дружба с Асием вовсе не входила в планы.

Впрочем, что теперь входило в ее планы, принцесса толком не знала. Она уже поняла, что была чудовищно, преступно наивна, когда вообразила, будто бы жители Сюдмарка помогут ей вернуть Королевство просто так, из любви к справедливости. Получалось, что она сама приведет на свою землю захватчиков, которые ничуть не лучше, а кое в чем и похуже Кельдингов. Причем остановить нашествие она уже не могла: жители Королевства напали на посла Сюдмарка, и война объявлена независимо от желаний Эгери. Сейчас ее просто тащили за собой в качестве балласта. Вернее, она собиралась потащиться вслед за войсками и попытаться что-то придумать уже там, на родной земле.

Что? Единственное, что приходило ей в голову, – каким-то образом разыскать Лариса и просить помощи у него. В конце концов, у мужчины всегда больше прав на трон, чем у женщины. А может быть, и Кольскег, королевский сын, еще жив? Едва ли Кельдинги осмелились запятнать земли Королевства кровью Хардингов, ведь, согласно заклятью Харда Юного, если Хардинг отдает свою кровь недобровольно, земля лишается плодородия. Тогда можно было бы найти его и его именем собрать войска, которые дали бы отпор Сюдмарку. Но тут Эгери понимала, что обоз наступающей армии – не лучшее место для составления заговора против этой самой армии. Да и как найти Кольскега, даже если он жив и здоров? Понятно, что Кельдинги упрячут его в самую глубокую из своих темниц, – этого заклятье им не запрещает. Словом, стоящих идей у Эгери не было.

На прощанье она посетила Элиану, убедилась, что малышка Ия все также здорова, весела, хорошо кушает и может постоять за себя, а Исий, супруг Элианы, получил деньги на новые пожарные насосы для своей Стражи Неспящих (об этом Элиана просила Эгери, Эгери – Асия, а Асий при случае молвил словечко нужным людям).

Теперь уже более ничего не держало Эгери в Лусе, и она отправилась служить Этт.

* * *

Храм располагался за городом среди вспаханных полей и поместий и был совсем невелик – полдюжины одноэтажных зданий, стоящих незамкнутым кругом.

Вокруг храмовых построек лежало Руинное поле. Это и впрямь оказались останки какого-то старинного города. Как рассказали Эгери местные жители, этот город пришел в упадок и превратился в руины задолго до того, как люди Сюдмарка обосновались на этой земле.

В храме жили двенадцать девственниц из самых знатных семей Луса – жрицы Этт – и еще три дюжины рабов и прислужниц. Жрицы служили богине, ее огромная раскрашенная деревянная статуя стояла в главном святилище. У деревянной Этт – большие миндалевидные глаза, длинные черные косы, а чертами лица она скорее напоминала чужанку, чем жительницу Луса. Одета Этт была также на чужанский манер – в узкие штаны, обрисовывавшие ее стройные безупречные ноги, и рубашку, спускающуюся до средины бедер. И штаны, и рубашка выкрашены в алый цвет. Так же одевались и девы, служа богине. На плечи статуи накидывали белый плащ, сотканный из особой, удивительно мягкой и шелковистой шерсти. Таких плащей было всего три, их берегли как зеницу ока: жрицы объясняли Эгери, что эти плащи дороги и достать новый будет очень сложно. На шее богини висело настоящее ожерелье из когтей ястреба, оправленных в золото. У ног богини лежала ощерившаяся дикая кошка.

Жрицы ежедневно начищали доспехи Этт, хранящиеся тут же, в храме: легкий бронзовый шлем, щит, короткий, но тяжелый бронзовый меч со странным завитком на конце. В их обязанности также входило кормить, купать и прогуливать трех принадлежащих Этт белых коней.

Кроме того, жрицы ежедневно натирали маслом стоящие вокруг изваяния Этт шесть деревянных досок с загадочными письменами. Девушки рассказали Эгери, что эти доски найдены среди руин и на них хранится заклинание, несущее гибель всем врагам Луса. При посвящении в жрицы в десятилетнем возрасте девочки должны выучить это заклинание и ежевечерне, когда лучи заходящего солнца проникали в распахнутую дверь и ложились на пол храма, девы пели запечатленные на досках слова сначала на таинственном языке, на котором те написаны, а после – на языке Сюдмарка:

Каменная диковина –

великанов работа.

Рок разрушил.

Ограда кирпичная.

Пали стропила,

Башни осыпаются,

Украдены врат забрала,

Мороз на известке –

Щели в дощатых –

в щепки изгрызены

крыши временем.

Скрыты в могилах,

земью взяты

зодчие искусные –

на века они канули,

пока не минет

сто поколений смертных.

Стены краснокирпичные

видели, серо-мшаные,

держав крушения,

под вихрями выстояли, –

рухнули, высокосводчатые.

Дух созидательный

людей подвигнул,

камни окованы

кольцами железными,

стянуты сутугой

столпы и стены.

Был изобильный город,

бани многие,

крыши крутоверхие,

крики воинские,

пенье в переполненных

пиршественных палатах, –

судьбы всесильные

все переменили.

Гибель настигла

могучих повсюду,

стогны опустели,

стены распались,

город сгибнул,

в могилу – дружина.

в землю – зодчие,

разор и разруха,

и падает черепица

кирпично-красная

с кровель сводчатых.

И вот – развалины,

кучи камня,

где сверкали прежде

золотом, властные,

латами ратники,

знатные, хмельные,

казной любовались,

камениями и серебром,

имением драгоценным,

мужи дружинные,

жемчугом самоцветным,

гордые, этим городом

в богатой державе.

Эгери спрашивала, что за народ строил город, кто прочел письмена и перевел заклинание на местный язык, но так ничего и не добилась: это произошло в незапамятные времена, и никто уже толком ничего не помнил.

Едва принцесса приехала в храм, ее осмотрели две старые женщины-рабыни, убедились в том, что она девственна, и на следующее утро Эгери посвятила себя богине, отдав ей свое платье и украшения и получив взамен алый наряд, бронзовый нож с завитком и ожерелье, правда не из золота, а тоже из бронзы. Это нужно было для того, чтобы Эгери могла без страха путешествовать вместе с воинами, – алый наряд священной девы богини Этт служил наилучшей защитой в солдатском лагере и разом пресекал все сплетни. Впрочем, Эгери в любом случае не имела ничего против такого служения: помощь Этт могла ей пригодиться для осуществления собственных планов. Ведь она тоже задумала войну – войну против Кельдингов и против Сюдмарка, а если понадобится, то и против всего мира в защиту своего Королевства, и ясно понимала, что без божественного покровительства, без пары-тройки чудес победу в такой войне одержать нельзя. Поэтому, когда она молилась Этт, ее молитва была искренней.

Эгери нравилось в храме, здесь было по-настоящему спокойно; жрицы жили скромно, но без особой строгости и в свободное от служения богине время становились обычными девушками: веселыми, любопытными, охочими до сплетен, проводящими целые вечера в мечтах о женихах и семейной жизни, которая ожидала их, когда окончится служение. В этом отношении законы города не строги: едва девушке исполнялось двадцать лет, родители могли забрать ее из храма, а еще через пять лет просто обязаны были это сделать, – Этт могли служить лишь юные и полные сил девы.

Одно огорчало Эгери: где-то совсем неподалеку, за холмами, в одном из поместий Асия готовились к походу свежие отряды, ветераны воспитывали новобранцев, приучали их к дисциплине, учили не только сражаться, но и двигаться маршем, разбивать лагерь, строить укрепления, высаживаться на берег с кораблей и сразу же вступать в бой. Эгери очень хотелось на это посмотреть, и не из чистого любопытства: она надеялась, что такое зрелище может подсказать ей какую-нибудь идею, да и вообще о врагах нужно знать как можно больше. Однако взять лошадь или повозку, съездить взглянуть на войска ей не позволили.

– В храме мало мужчин, и мы не можем дать тебе надлежащей охраны, – объясняла Ирия, старшая из жриц.

– Ты же говоришь, что мое платье лучше всякой охраны, – возражала Эгери. – Ты говоришь, что военный лагерь – это дом Этт, так почему же тогда…

– О нет, речь совсем не о том! – воскликнула Ирия. – В лагере тебя действительно никто не тронет. Но дорога туда… Понимаешь, ехать придется среди полей, а там как раз работают рабы и… даже если бы мы дали тебе четверых или пятерых человек охраны, мы и то беспокоились бы за твою безопасность, а мы не можем дать тебе даже двоих.

– А что такого страшного в рабах? – удивилась Эгери. – Ведь в храме тоже трудятся рабы, а вы их вовсе не боитесь.

Ирия в ответ рассмеялась:

– Ты порой такая странная, это просто удивительно. Это домашние рабы, они обучены с детства, их специально отбирали, еще когда они были совсем маленькими. Опытные надсмотрщики умеют среди маленьких детей отбирать самых смышленых, покорных, робких и незлобивых. А те рабы, что работают в полях, – это дикие, невежественные люди, просто животные. Многие из них едва умеют разговаривать, только рычат или мычат, но все они злобные, похотливые и способны на все. Поэтому я прошу тебя не ездить в одиночестве в лагерь. Обещаешь?

Эгери удивилась про себя, но пообещала.

Ей разрешали гулять по Руинному полю, не удаляясь далеко от храма, и она частенько так делала. Среди каменных фундаментов и столбов можно было найти кусочки смальты или стекла, а кое-где и фрагменты росписей на стенах: цапля, стоящая в камышах, ладонь, протянутая к голубю, переднее колесо колесницы и развевающийся над ним лошадиный хвост. Эгери вспоминала рассказы Асия о древних городах, вырытых из-под земли, и понимала, что видит перед собой один из них. Но кто его построил? Куда делись жители? Об этом можно только гадать…

Гулять по мертвому городу оказалось удобно: город некогда построили в форме круга и от его края к центру тянулись, словно спицы, колеса – восемь проспектов, ограниченных небольшими стенами в форме полумесяца. Таких стен было по сто сорок четыре с каждой стороны проспекта, они располагались друг за другом, словно бусины на ожерелье. В центре же находилась большая квадратная площадь, так же ограниченная стеной. Эгери виделось здесь что-то неправильное. Ей казалось странным, что на проспекты нельзя войти иначе как с окраины Руинного поля: в полукруглых стенах – ни проходов, ни дверей. И еще: если жители города придавали такое значение центральной площади, то почему она – пуста? Почему там нет ни дворца, ни храма, ни даже пьедестала для статуи богини? Эгери очень хотелось бы узнать, что думает об этом Асий.

Иногда она видела далеко в полях человеческие фигурки, которые двигались по прямой линии, равномерно наклоняясь и выпрямляясь. Это те самые страшные рабы с тяпками в руках обходили гряды. Подобравшись поближе, Эгери наблюдала за ними, укрывшись за каким-нибудь каменным столбом. Выглядели они и в самом деле страшно – обнаженные, косматые, испачканные в земле. Однако все они были страшно худыми и едва двигались, как смертельно уставшие люди, так что Эгери про себя думала, что едва ли у них могло возникнуть желание броситься на нее и сотворить что-то дурное.

Глава 43

Спустя примерно две декады к Эгери явился нежданный гость – Алций, ее бывший сосед по острову, а ныне один из многочисленных писарей в армии Асия. Эгери была очень удивлена тем, что Алций сумел ее разыскать, и тем, что он решил поступить на военную службу. Ей казалось, что такое занятие вовсе не подходит веселому и безалаберному поэту, который превыше всего любил город Лус и не раз клялся, что никогда с ним не расстанется.

– А что делать? – Алций печально вздохнул, разводя руками. – После того как провалился новый земельный закон, мой «старший» уехал в свое именье и велел никого на порог не пускать. Я попытался было сунуться к нему по старой дружбе, новые стихи почитать, так меня чуть собаками не затравили. А кушать-то хочется! Ну и пошел, и завербовался. Здесь, по крайней мере, кормят и одежду дают, а еще и новые земли увижу. Ты ж сама рассказывала, как у вас красиво. Напишу большую поэму о нашем победоносном походе и разом прославлюсь.

– А как ты меня нашел? – спросила Эгери.

– Чего уж проще? У сестры твоей спросил. Кстати, она тебе привет передает. Но мог бы, между прочим, ее и не спрашивать. О тебе теперь весь город говорит. Прекрасная принцесса-изгнанница пришла к нам молить о защите и справедливости… Я про тебя уже не меньше дюжины пьес видел – и трагедии, и комедии. Так что ты теперь лицо всем известное. Да, вспомнил! У меня один друг есть, он тоже писарь и тоже хочет историю нашего похода писать, только не в стихах, а прозой. Так он как узнал, что я с тобой знаком, стал меня просить, чтобы я его к тебе отвел. Хочет от тебя всю историю услышать. Ты не против? Он парень хороший, толковый. И слушать умеет, и сам говорит интересно. Примешь его?

– Почему бы нет? Только услуга за услугу. Устрой так, чтобы мне побывать в вашем лагере. А то я тут со скуки зверею, а одну меня боятся отпустить. Может, вы с твоим историком меня и проводите?

– Конечно. Договорились. Жди нас вскорости.

* * *

Алций сдержал свое слово и через пару дней прикатил к храму на роскошной колеснице, в которую была запряжена пара коренастых лошадок. Рядом с поэтом на колеснице сидел еще один юноша с необычно смуглой для уроженца Сюдмарка кожей. Эгери показалось, что новый приятель Алция похож на чужанина, но она оставила свои подозрения при себе.

У Ирии эта парочка тоже вызвала подозрения, но со всем по другой причине. Верховная жрица сомневалась, что двое сопляков смогут оказать достойный отпор рабам, если те вздумают напасть на колесницу.

Про себя Эгери подумала, что Ирия слишком уж часто возвращается к этой идее насчет нападения злобных рабов на беззащитную девушку: видимо, она засиделась в храме и ей пора замуж. Впрочем, об этом пусть болит голова у ее родителей. Принцесса решительно заявила, что ее желает видеть сам Главнокомандующий, и, если он счел этих двоих надежными провожатыми, значит, они и в самом деле надежны. Ирия отступила, и Эгери наконец отправилась в путь.

Алций правил, его друг, которого звали Арлибием, расспрашивал принцессу о законах и обычаях Королевства, а в ответ по ее просьбе рассказывал о себе и своей жизни. Он действительно оказался наполовину чужанином – его мать была рабыней из племени аргилов, захваченной во время войны.

– Когда мне исполнилось пятнадцать лет, отец освободил меня и мою мать и дал мне взамен старого аргильского имени Арлеб новое, – рассказывал он. – Но и до того отец обо мне заботился. Я носил завтрак и принадлежности для письма за его законными детьми, когда те ходили в школу к грамматику, и мне дозволялось сидеть у дверей и также слушать урок. Так я выучился читать и писать и полюбил историю.

– А почему ты пошел на войну?

– Как почему? Потому что хочу быть достойным своего отца. Это великая честь и привилегия – сражаться за Сюдмарк.

– А как насчет твоей матери? – не выдержала Эгери. – Как насчет твоих предков по материнской линии? Что они сказали бы, если бы узнали, что ты сражаешься на стороне врагов?

Как ни странно, но Арлибий ничуть не обиделся.

– Мое положение таково, что мне все равно пришлось бы делать выбор, – ответил он с улыбкой. – Моя мать благословила меня и даже дала мне пояс с заклинанием, которое будет защищать меня от оружия. Она сама его вышила. Думаю, это значит, что она со мной согласна.

– Можно мне взглянуть на пояс? – полюбопытствовала Эгери.

– Да, конечно, он всегда со мной, я ношу его под обычным кожаным.

И на ладонь Эгери легла узкая синяя лента с золотой вязью из незнакомых букв. Эгери изумило, что мать Арлеба-Арлибия была грамотной: очевидно, она происходила не и простого рода. Но когда Эгери всмотрелась в вышивку внимательнее, она изумилась еще больше.

– Я не могу служить одновременно богам моей матери и моего отца, – продолжал меж тем историк. – Не хочу сказать дурного слова о моих предках с материнской стороны – впрочем, я очень мало знаю о них, – но любому непредвзятому наблюдателю ясно, что народ Сюдмарка – это народ избранных, народ высочайшей чести и доблести, народ, достигший поразительных успехов как в военном деле, так и в деле государственного управления.

«Ну, запел!» – подумала Эгери.

– Для меня нет никакого сомнения в том, что боги отдадут в руки этого народа весь мир, чтобы люди Сюдмарка научили прочие народы самым справедливым законам и способам управления, – продолжал Арлибий. – Ибо они собрали в своем государстве все лучшее, что могут дать различные формы правления. У них весь народ может открыто выражать свою волю на народном собрании…

«Видела я эту власть», – думала Эгери, вспоминая страшную судьбу полководца, предшественника Асия.

– …Есть также власть немногих мудрейших, собранных в Совете Старцев…

«Который насквозь продажен», – думала Эгери, вспоминая рассказы самого Асия.

– …И, наконец, есть единоличная власть главнокомандующих на поле боя и в делах городской обороны…

«И Главнокомандующего всегда можно принести в жертву в угоду народному собранию или Совету Старцев…»

Они ехали вдоль полей, зеленеющих молодыми всходами. Рабы, чьи обнаженные тела были покрыты разводами грязи, неустанно рыхлили землю мотыгами или, выстроившись в цепь от ручья до поля, передавали из рук в руки тяжелые ведра и выливали воду на борозды. Они даже не пели, настолько были заняты и измучены работой. Только жаворонки в небе нарушали царящую вокруг тишину.

– Сколько раз в Королевстве вспахивают землю? – спросил Арлибий, заметив, что его спутница больше не слушает рассуждений о преимуществах Сюдмарка перед другими государствами.

– Землю? – Эгери тряхнула головой. – Обычно три или четыре раза. Это зависит от самой земли.

– Неужели? – изумился Арлибий. – Но ведь это очень мало. В Сюдмарке вспашку проводят до семи, а то и восьми раз. Только тогда почва становится по-настоящему мягкой и позволяет снимать урожаи сам-десять.

– Для нас это действительно невиданно богатый урожай, – согласилась Эгери. – Но на семь-восемь вспашек у наших крестьян не хватит сил. Лошадей прокормить нелегко, обычно упряжкой для вспашки и тяжелым плугом владеют несколько семей сообща, а волы пашут медленно. Многие бедняки и вовсе пашут на ослах или на мулах, и одна упряжка приходится на всю деревню.

– Значит, у вас мало рабов?

Эгери засмеялась. Этот человек собирается идти войной на ее земли и так мало о них знает!

– У нас их вовсе нет, – сказала она. – Есть люди, которые за долги или по каким-то иным причинам заложили свои земли сеньору и отдают ему часть урожая в уплату старого долга. Но это не рабы.

– Разве их хозяин не имеет над ними полного права? – удивился Арлибий.

– Разумеется, нет. Ими нельзя торговать, у них нельзя отбирать собственность, их нельзя заставлять работать сверх того, что было оговорено, или брать с них плату выше той, что установлена обычаем для этой земли. Больше того, хозяин должен заботиться о том, чтобы их земля не приходила в запустение и чтобы они не впадали в нищету. В голодный год он должен давать им продукты из своих кладовых. Если же их права нарушены, королевский суд будет защищать их. Кроме того, они могут оставить землю и имущество и уйти в другие земли. Но есть и великое множество свободных крестьян. Они вообще связаны с сеньором лишь договором.

– И какие же урожаи собирают со своих полей эти ваши свободные крестьяне?

– Обычно не более, чем сам-шесть или сам-семь, – признала Эгери. – Но есть еще стада овец, коров и свиней, есть также прибыль от торговли, в том числе и с вашими соплеменниками… я имею в виду соплеменников со стороны матери.

– Ну хорошо, – не отставал историк. – А кто же тогда мотыжит борозды, выпалывает сорняки и удобряет поля?

– Говоря по чести, никто, – созналась Эгери.

– Но земля без ухода быстро оскудевает.

– Земля сама умеет за собой ухаживать. Обычно в первый год мы сеем на поле лен, во второй – рожь и пшеницу, в третий год сажаем овощи, а на четвертый и пятый оставляем землю под сенокос или выгон. Затем мы вовсе покидаем оскудевшие земли и возвращаемся к ним через семь или десять лет.

– Но тогда получится, что вы непрерывно должны делать новые расчистки.

– Да, мы стараемся делать это там, где позволяет нам Шелам.

– А старые земли постепенно превращаются в пустоши?

– Да, – согласилась Эгери.

– Выходит, отказавшись от рабства для немногих, вы все попали в рабство к земле, к лесу и к вашим собственным желудкам. Выходит, из любви к рабам, что по сути своей близки к животным, вы уничтожаете земельные наделы своих предков. Разве это не безумие?

Эгери помолчала, собираясь с мыслями. Прежде ей не приходилось задумываться об этом. Она прекрасно знала повседневную жизнь поместья – неустанную и извечную борьбу за каждый кусок, который можно было положить в голодный рот, за каждую кроху пропитания, за любую возможность загадать вперед, запасти что-нибудь на будущее. Это казалось ей таким же простым и обыденным, как холод зимой или дождь осенью. Радости мало, но как иначе? В Сюдмарке же знали, как можно сделать по-иному. Так чтобы большинство граждан могли не думать ежедневно о куске хлеба, могли не трудиться, а лишь развлекать себя различными зрелищами, мудрыми беседами, собиранием редкостей в древних городах да государственными делами. А то меньшинство, которое трудилось от зари до зари, было лишь по виду похоже на людей, а на деле мало чем отличалось от домашней скотины. «Тебя же не гнетет мысль о том, что волы трудятся в поле и на току, а ты потом забираешь все зерно, а им оставляешь лишь солому», – подумала она.

Алций, уловив, что беседа вдруг неожиданно заглохла, решил поддержать ее и, поворотившись к Эгери и Арлибию, сказал:

– Я слышал, недавно Улий предложил Совету Старцев закон, согласно которому все рабы должны носить одежду определенного цвета и покроя, а также особые знаки. Тогда вскочил Кений, самый старый в Совете, и закричал: «Ни в коем случае не делайте этого! Ведь тогда рабы увидят, сколько их на самом деле!»

– Я не знаю, что вам ответить, – созналась наконец Эгери. – Я сознаю, что и народ Королевства, и народ Сюдмарка вынуждены вести войну. Вы воюете со своими рабами, принуждая их к покорности, а мы вместе с нашими крестьянами воюем с судьбой. Я не знаю, кто победит и возможна ли победа в этой войне. Мне хочется верить, что боги создали нас для того, чтобы мы жили счастливо, радуясь дарам нашей земли и принося ей ответные дары. Пока что у нас это очень плохо получается. И я не знаю, как мы должны поступить, чтобы наша жизнь стала лучше. Но мне кажется, что рабство – это скверное решение. Оно принесет больше забот, чем пользы.

Теперь уже Арлибий замолчал, обдумывая услышанное. Лишь когда они подъезжали к лагерю, будущий историк сказал:

– Я полагаю, если Сюдмарк возьмет ваше Королевство под свое крыло, это будет к благу ваших подданных, но едва ли к благу народа Сюдмарка. Победители часто усваивают нравы побежденных, и это никогда не доводит до добра…

* * *

Наконец они прибыли в лагерь. Эгери уже проезжала по этим землям несколько декад назад, а потому могла оценить поразительные перемены, произошедшие за это время. На прежних голых полях, словно из-под земли, выросли частоколы, рвы и земляные валы, окружавшие лагерь по периметру, деревянные ворота с надвратными башнями. Вокруг лагеря стояли камнеметные машины, рядом кипела работа: новобранцы учились быстрой и меткой стрельбе. Увидев жрицу в алых одеждах, они останавливались и почтительно склонялись перед колесницей.

Асий встретил Эгери у ворот лагеря, проводил ее в свою палатку и предложил завтрак. За едой они почти не разговаривали. Эгери видела, что Асий рад встрече с нею, но слишком устал, почти раздавлен свалившимися на него заботами, не хочет ни с кем говорить откровенно, но не хочет и лгать. В глубине души Эгери была рада его молчанию: она, как и юный историк, сделала выбор, и Асий, сам не зная того, оказался в стане ее врагов. Эгери не сомневалась в том, что все решила правильно, но обманывать доверие бывшего друга ей тоже не хотелось. Поэтому оба в полном согласии хранили молчание. Эгери лишь спросила, как здоровье госпожи Олии, и узнала, что та вполне здорова и благополучна. В самом конце трапезы Асий сказал:

– Ты, наверное, устала от жизни в храме? С твоим характером тебе, пожалуй, будет там скучно.

– Ничуть! – ж иво возразила Эгери. – Мне нравится в обществе жриц. Кроме того… – Она помедлила, понимая, что разговор все же выходит из рамок обычной вежливости. – Кроме того, я могу изучать развалины старинного города, расположенного вокруг храма, и после твоих рассказов это великая радость для меня – увидеть все, о чем я слышала, своими глазами.

– Ах да, город! – Асий улыбнулся. – Да, это чудесное место, я очень его люблю. Скажи, а ты видела деревянные доски в храме?

– Да, конечно. Я бы очень хотела узнать, кто перевел некогда эти слова на язык Сюдмарка, но в храме никто не знает.

– А я-то как хочу узнать! – вдруг совсем по-детски сказал Асий. – Ведь расшифруй мы этот язык, это могло бы привести нас к народу, который строил древние города.

И это мальчишеское нетерпение в голосе верховного полководца покорило Эгери. Она понимала, что при любом ходе событий грядущая война навсегда разлучит их. «Это будет мой тебе прощальный подарок, – подумала принцесса. – Не знаю, порадует ли он тебя, но иного у меня нет».

– Послушай, у тебя нет с собой копии с какой-нибудь надписи из древнего города? – спросила она Асия.

– Конечно, есть, и не одна, я всегда вожу их с собой, только давно уже не открывал сундучок, – ответил тот. – А зачем тебе?

– Выбери какую-нибудь надпись попроще и вели позвать писца, который приехал со мной. Его зовут Арлибий.

– Что ты задумала? – Асий махнул рукой. – Ну хорошо, хорошо, не буду спрашивать.

Он отдал приказ и вскоре в палатку с поклоном вошел Арлибий.

Асий раскрыл заветный сундучок, выбрал один из листов пергамента с надписью на языке древнего народа и протянул ее Эгери, а та – писцу.

– Вот, сможешь прочитать это? – сказала она.

– Это было на постаменте статуи, – добавил Асий.

Арлибий изумленно молчал, и Эгери испугалась: что, если матери просто не пришло в голову научить своего сына читать?

Но тут Арлибий, ведя пальцем по строчке, медленно и по складам произнес:

– «Ме-ня сде-лал Тарк, лу-чший мас-тер Ни-ки-йи. И-мя мо-е Ти-ши-на. Мо-рем я при-бы-ла в Ар-ги-лу ра-ди ми-ра и со-ю-за».

– Откуда ты знаешь этот язык? – воскликнул Асий.

– Это язык моей матери, – ответил историк, изумленный не меньше полководца. – Язык моих предков.

Глава 44

Восхищенный Асий решил ответить даром на дар. Он пригласил Эгери, Арлибия, а заодно и Алция отдохнуть пару дней в поместье, принадлежавшем семье Асия. Сам полководец не мог сопровождать своих гостей, но он послал с ними раба-секретаря, который должен отдать все необходимые приказания домашним слугам. Тому же рабу торжественно вручили сундучок с копиями надписей, и Арлибий торжественно поклялся, что будет ежедневно посвящать некоторое время переводам.

– Конечно, ты будешь заниматься этим и в походе, – говорил Асий. – Но несколько дней спокойной работы могут оказаться неоценимыми, особенно в самом начале. Поверь, уж я-то знаю.

Итак, они отправились в путь.

Загородное поместье Асия было поистине роскошным. Стены в летней и зимней столовых, в многочисленных спальнях и гостевых комнатах покрывали фрески, полы – мозаики. В комнатах стояли высокие глиняные вазы, наполненные цветами, в саду – статуи, найденные под землей в древних городах. Библиотека оказалась полна свитками, а кладовые ломились от всевозможных яств. Даже в отсутствие хозяев на вилле кипела жизнь: домашние рабы коптили мясо, делали сыр и творог, пекли хлебы, варили пиво и большую часть отправляли в город – для госпожи Олии. Тех, кто работал на полях, Эгери не видела – их бараки стояли далеко от господского дома, лишь иногда ей попадался на глаза дюжий одноглазый надсмотрщик, и принцесса каждый раз невольно вздрагивала: он как две капли воды был похож на злого великана из ее детских сказок.

Старая ключница взяла девушку под опеку, отвела ее в баню, убранную ничуть не менее богато, чем прочие помещения дома. Здесь тоже стояли статуи – прелестные юноши и девушки со светильниками в руках, на стенах резвились дельфины, на полу цвели морские лилии, а под потолком у самых световых окон имелась выложенная мозаикой надпись: «Охотиться, мыться, играть в кости и смеяться – вот это жизнь!» Когда Эгери вышла из ванной, девушка-рабыня натерла ее маслом и с поклоном подала новую одежду – алое шелковое платье и зеленый бархатный плащ с золотым шитьем. Пока в бане плескались мужчины, старушка принесла в спальню принцессы большую шкатулку с драгоценностями и предложила выбрать украшения к ужину. Но Эгери отказалась от еды: она слишком устала за этот день и хотела отдохнуть в одиночестве. Ключница, низко поклонившись, ушла, а Эгери прилегла на низкое ложе, устланное белоснежными шерстяными одеялами и покрывалами, расшитыми цветами.

Из столовой доносились веселый смех и голоса Алция и Арлибия: они пили за здоровье отсутствующего хозяина, Алций порывался почитать стихи, его приятель грозился в следующий раз лично утопить поэта в бассейне, если он вздумает портить такой хороший вечер. Эгери сжала руки, ее сердце екнуло при мысли, что эти двое – такие молодые, здоровые, полные сил и веселья – завтра отправятся испытывать судьбу и…

Она вздохнула, потянулась, села, встала, прошлась по комнате, остановилась у окна, вдыхая аромат цветов. В саду пели зяблики, совсем как там, на родине. Эгери закрыла глаза и сказала себе: «Сейчас я попробую превратиться. Сейчас. Откладывать больше нельзя».

В самом деле, лучшего момента для решающей пробы придумать невозможно. Она одна, ее никто не потревожит, она расслаблена и спокойна. Спокойна? При одной мысли о превращении Эгери почувствовала, как все волоски на ее теле встали дыбом, мышцы мелко задрожали, во рту пересохло, а на спине выступил холодный пот. Эгери снова упала на кровать, натянула одеяло на голову, пытаясь унять мелкую противную дрожь, которая терзала каждую мышцу ее тела. Нет, ее испугало не превращение. Для существа, наделенного даром оборотничества, бояться превращения – это все равно, что бояться дышать, пить или есть. Она даже никогда не думала, что в этом есть что-то особенное, невероятное: кто-то умеет шевелить ушами, кто-то ходить по канату, кто-то подковывать лошадей, кто-то вышивать нитью дивные узоры, кто-то стреляет без промаха, кто-то метает копье на полном скаку, кто-то не имеет равных в бою на мечах или секирах, а они – она и ее родичи – умели превращаться и гнать Звездного Оленя. Это было такое же дело, как и все прочие.

Было. До того самого дня, когда стража Кельдингов схватила их в Пантеоне. Здесь, в Сюдмарке, ее не раз спрашивали, как ей удалось спастись, и она обычно говорила, что почти ничего не помнит. И это было правдой или, точнее, почти правдой. Она и самом деле хотела бы забыть, как их поймали в храме: тех, кто успел обратиться, прижимали к полу волчьими петлями, тех, кто не успел, просто оглушали ударами по голове.

Она хотела забыть ту ночь, что они провели в подвале дворца, и как между ними ходил Верховный Маг и пел заклинания, лишавшие их способности превращаться, и как им, связанным, срезали кинжалом длинные волосы – знак Королевской Силы. Кто-то из братьев сказал: «Те, что на голове, отрастут снова, раньше чем на деревьях зазеленеют новые листья, а те, что у нас под кожей, им не срезать никогда». Его оттащили в сторону и били до тех пор, пока он не затих и не перестал сопротивляться. Потом в темноте перед самым рассветом их выгнали во двор, погрузили на телеги и повезли куда-то прочь от столицы – она так и не узнала куда: на казнь или в новую тюрьму.

Тот, языкастый, кого избили вчера, лежал на их телеге. Эгери удивилась, увидев его здесь, потом удивилась еще раз, заметив, что он дышит, потом еще раз, когда он открыл глаза и тихо попросил Эгиля: «Помоги мне сесть». Связанные Эгиль и Ларис, словно два тюленя, принялись подталкивать болтуна плечами и, повозившись немного, смогли кое-как усадить его и подпереть собственными спинами. Охранники тут же встрепенулись, подъехали поближе, но, не заметив ничего подозрительного, лишь ткнули пару раз болтуна в живот рукоятями своих кнутов и вновь отъехали к краям дороги. Болтун проводил их взглядом, а потом вдруг шепнул тихо-тихо, одними губами, так что лишь чуткие уши оборотней смогли разобрать его слова: «Когда начнется переполох, бегите!» Эгери просто не поверила своим ушам: куда им бежать, связанным по рукам и ногам, лишенным волшебства, беспомощным, беззащитным. И что собирается делать этот самонадеянный дурак? Снова выкрикивать оскорбления? Чего он этим добьется? Разве что новых побоев, не больше.

Но болтун поступил по-другому. Он подвинулся ближе к краю телеги, потом вдруг перекинул ноги через невысокий, в одну доску, борт и, прежде чем кто-нибудь из охранников успел понять, что происходит, сунул ногу в колесо.

Телега заскрипела, накренилась на бок, Эгери камнем вылетела из нее и приземлилась на все четыре лапы. От ужаса она забыла о заклинании Верховного, и превращение совершилось само собой, без малейшего усилия. Все еще ни о чем не думая, Эгери бросилась бежать, и это ее спасло. Так же, как Эгиля, Лариса и Элиану. Прочие не сумели превратиться, и о их судьбе Эгери ничего не знала.

Не знала она и кем был их спаситель. Они, хоть и принадлежали к одному роду, но жили порознь, каждый в своих владеньях, и встречались обычно лишь в Колдовскую Ночь в зверином обличье. Наверное, их представляли друг другу перед коронацией Кольскега, но тогда во дворце царила такая суета, а Эгери оказалась так напугана и подавлена непривычным многолюдьем и роскошью, что ничего не запомнила. Теперь она очень об этом жалела: ей хотелось знать хотя бы имя спасителя. А вот то, чего она не желала помнить, она помнила прекрасно, до мельчайших деталей: и отбитый угол плиты на полу подвала, где она лежала в ночь после коронации, и трещины и следы сучков на днище телеги, и сухую жесткую траву, что царапала ей нос, когда она убегала по полю, и крик того бедняги, и главное, как через вопль боли вдруг пробились человеческие слова, как он успел сказать: «Я отдаю добровольно!» – освобождая землю Королевства от проклятия собственной крови, а потом снова были лишь крик и хрип, и она прижимала уши, но все равно все слышала.

И с тех пор одна лишь мысль о превращении приводила ее в ужас, словно превращение на самом деле означало возвращение в тот день, в то мгновение. «Кольскег, брат мой, помоги!» – позвала Эгери мысленно, как когда-то, когда лежала на дне сундука. И снова не получила ответа. Что ж, и с этой надеждой пришлось проститься. Она думала, что, приплыв в Королевство, сможет превратиться, незаметно сбежать из обоза армии, добраться до столицы и предупредить ненавистных Кельдингов. Теперь она знала: не сможет. Волшебство ее ушло, ей остается рассчитывать лишь на свои человеческие силы.

Поэтому она заставила себя встать, привести волосы и одежду в порядок, надеть серьги и ожерелье из зеленой яшмы и выйти к Алцию и Арлибию.

Глава 45

Радке никогда прежде не доводилось грести, и она мгновенно стерла руки. Проклятое весло все время зарывалось слишком глубоко, норовило вывернуться из уключины или, наоборот, чиркало по поверхности воды, обдавая неумелых гребцов брызгами. Хорошо еще, море было ровное, как зеркало, а потому горе-путешественникам не грозило ничего серьезнее стертых ладоней или пригоршни воды в лицо.

Поначалу Карстен посадил Радку на руль, но скоро выяснилось, что он и сам гребец не абы какой и, если ничего не предпринять, то до цели они доберутся только к вечеру. Так что Радка, едва не опрокинув лодку, перебралась с кормы на банку, отобрала у своего господина и повелителя одно весло, и лодка, хоть и изрядно петляя, но все же приближалась к маленькому скалистому острову, возвышающемуся прямо посреди бухты Дождевого Камня.

Плыть сюда решил Карстен.

«Все легенды указывают на эту бухту, – сказал он. – Ясно, что город стоял на побережье, иначе бы как его затопило водой? А если в городе и в самом деле было магическое зеркало, то где найти лучшее место для него, чем Страж Года? Наверняка там есть пещера или подземный ход, ведущий прямиком к зеркалу».

Радке было нечего возразить.

Они отправились на побережье, не заезжая в Дождевой Камень, переночевали в рыбачьей деревушке, утром наняли лодку. Хозяин лодки хотел сам отвезти их на скалу, но Карстен отказался: он не сомневался, что об их приезде тут же доложат Вальдиберу, и не хотел, чтобы хоть одна живая душа, кроме них с Радкой, узнала о магическом зеркале. Хозяин лодки не посмел возражать, но явно поскучнел: он боялся отдавать свою кормилицу в чужие руки.

«Небось, сейчас смотрит на то, что мы вытворяем, да за сердце держится», – думала Радка.

На берегу, на высоких обрывах и в самом деле можно было разглядеть человеческие фигурки: похоже, вся деревня, затаив дыхание, следила за их мореплаванием. Хорошо еще, что день выдался чудный: безмятежно спокойное море отражало легкие кучевые облака, чайки кружили над водой, отыскивая рыбу, на горизонте на самом пределе видимости вздымались вверх тонкие, как спичинки, мачты корабликов: какая-то флотилия лежала в дрейфе, ждала хоть малейшего ветерка, чтобы распустить паруса.

Желанный им остров был уже совсем близко. И, еще подходя к нему, Радка увидела в скалах на высоте в два-три человеческих роста (точнее, она определить не могла) поднимающийся из расселины куст, а за ним – темное пятно, похожее на вход в пещеру.

Карстен тоже заметил, куда она смотрит, и радостно потер руки.

– Ну вот видишь, все как я говорил.

Они втащили лодку на гальку и полезли вверх. К расщелине вела узкая, едва заметная тропка, и все же люди здесь, несомненно, ходили. За кустом обнаружился вход в небольшую пещерку, в центре которой лежали отсыревшие угли да несколько рыбьих хребтов. Пещерка была длиной в пять шагов и заканчивалась глухой каменной стеной без всякого намека на подземный ход или еще что-то подобное. Карстен и Радка простучали стены рукоятками ножей, нажимали на все выступы, пытались отковырять отдельные камни – все безрезультатно.

– Пора возвращаться, – сказал Карстен, заметив, что солнце уже опускается к горизонту. – Либо здесь ничего нет, либо ход спрятан так, что открывается лишь посвященным. В любом случае мы больше ничего не можем сделать.

Они, все так же поминутно петляя и сражаясь с веслами, подгребли к берегу и вернули лодку рыбакам.

– Ну что, останемся на ночь здесь или вернемся домой? – спросил Карстен Радку.

Девушка была не против горячего ужина и ночевки под крышей, но уже успела понять, что Карстену тяжело с чужими людьми, особенно когда он и без того чувствует себя в проигрыше. Поэтому она сказала:

– Конечно, поедем, Мильде там совсем одиноко.

И не прогадала. Заметив, что она клюет носом, Карстен пересадил Радку из-за спины вперед, так что она оказалась фактически в его объятиях. Лошадь шла шагом, ночной лес щебетал на тысячу голосов, в воздухе стоял сильный и острый запах раскрывающихся листьев. Радка и в самом деле скоро задремала, впрочем, не позволяя себе засыпать глубоко, боясь попустить хоть одно мгновение этого тихого и безмятежного счастья – едва ли подобное когда-нибудь повторится. И все же она провалилась в сон, а про снулась уже на рассвете, когда вершины сосен загудели от утреннего ветра.

Они все еще ехали через лес. Радка завертела головой, пытаясь понять, где находится, и вдруг узнала место: они ехали по дороге на Купель.

– Карс, мы не заблудились? – спросила Радка, поудобнее устраиваясь на спине лошади.

– Что? – Карстен тряхнул головой и улыбнулся. – А, нет. Просто я подумал… Наверное, нам стоит навестить твоего друга антиквара. Я заплачу за меч, а потом задам ему пару вопросов. Как тебе эта мысль?

Глава 46

Аэллис, стоя у обрыва, вглядывалась в даль.

– Куда ты смотришь? – Рейнхард тронул ее за плечо. – Нам пора возвращаться.

– Да-да, конечно. – Девушка тряхнула волосами и поймала руку юноши. – Не могу понять, что это с Матсом. Будто напился. Но он прежде никогда не выходил в море пьяным.

– Что еще за Матс? – полюбопытствовал Рейнхард. – Возможно, я чего-то не вижу, но, по-моему, мы тут вдвоем.

Они и в самом деле были вдвоем – высоко над морем на самой вершине скалы, у подножия которой паслись их кони. С недавних пор это стало одним из любимых мест Аэллис и Рейнхарда.

– Так что за Матс? – настаивал юноша, играя с длинными и тонкими пальцами Аэллис. – Не вижу никакого Матса.

– Он вон там. – Девушка указала на маленькую лодку, пересекавшую воды бухты. – Матс – рыбак из нашей деревни, это его лодка, видишь красный кант вдоль бортов?

– Понятно. А с чего ты взяла, что он напился?

– Посмотри, как он странно гребет. Лодку все время шатает из стороны в сторону. Может, ему плохо? Но почему вдруг? Матс и его сыновья здоровее всех в округе.

– Я знаю! – засмеялся Рейнхард. – Он ловил рыбу и вытащил волшебное кольцо, исполняющее желания, а так как он здорово замерз и его мучила жажда, он сразу потребовал прямо в лодку бочонок браги. И так здорово к нему приложился, что спьяну тут же уронил кольцо обратно за борт. И так с этим кольцом происходит уже не одну тысячу лет. Нравится такая история?

– Конечно, – вздохнула Аэллис. – У тебя вообще здорово получается сочинять, мне бы так. Расскажи еще что-нибудь, а?

– А что в награду?

– Там видно будет. – Аэллис таинственно улыбнулась. – Пока не расскажешь, не узнаешь. Рассказывай!

– Ну хорошо, слушай.

Рейнхард поднялся на ноги, прошелся туда-сюда по скале, пиная мелкие камешки, потом осмотрелся в поисках того, что могло бы стать отправным пунктом для новой истории. Вблизи ничего интересного не нашлось, и Рейнхард приложил козырьком руку к глазам, разглядывая горизонт.

– Ага, есть! – воскликнул он. – Видишь вон те корабли? Вон, в дрейфе. Знаешь, как они здесь оказались? На них прибыла принцесса Сюдмарка, чтобы выйти замуж за… чужанского принца. Но одна из служанок принцессы была дочерью злой колдуньи – об этом никто не знал. И вот однажды ночью служанка заманила свою госпожу на корму и сбросила ее в воду, а сама приняла ее обличье, и никто не догадался о том, что принцесса – подменыш. А бедная девушка упала в воду и превратилась в русалку. И вот однажды юный принц, который все-таки женился на злой служанке, отправился на охоту. День был жаркий, и ему захотелось искупаться. Но когда он подъезжал к берегу, то вдруг услышал дивное…

– Рейн, а с чего ты взял, что эти корабли из Сюдмарка?

– Что?

Юноша с возмущением уставился на Аэллис. Она, конечно, прелесть, но даже ей не стоило прерывать его историю на самом интересном месте.

– Они правда из Сюдмарка? Как ты об этом узнал? – с непонятной тревогой переспросила девушка.

– Ну да, из Сюдмарка. У них такая высокая корма, это сразу видно. Там третий ряд весел и места для гребцов.

– Ты уверен?

– Ну да, уверен. Когда мы жили в столице, я частенько ходил в порт. Конечно, корабли из Сюдмарка туда не заходили, но один мой приятель из порта, он… – Тут до Рейнхарда постепенно начало доходить: – Постой! Ты думаешь, что если это корабли из Сюдмарка, то они…

– То их сюда никто не звал! – воскликнула Аэллис, вскакивая на ноги. – Пошли. Мы должны как можно быстрее рассказать об этом матери.

* * *

Госпожу Дуаду они застали во дворе Дождевого Камня. Замок уже гудел как растревоженный улей: слуги выводили и седлали коней, выносили из комнат оружие. Чуть в стороне, между внутренней и внешней стеной, толпились несколько десятков крестьян, пришедших из соседних деревень с вилами и рогатинами.

Выслушав сбивчивый и торопливый рассказ Аэллис, Дуада коротко кивнула.

– Да, знаю. Рыбаки заметили эти корабли еще утром. Нам повезло, что день сегодня ясный и видно так далеко. Похоже, они ждут темноты и прилива, чтобы начать высадку на берег. Попробуем их встретить с тем, что у нас есть. Я отправила гонца к Вальдо и велела ему бросать его дурацкий мятеж, раз он нужен здесь. Надеюсь, у него хватит ума послушаться. Но в любом случае раньше завтрашнего вечера он сюда не доберется, так что начинать нужно нам.

– Вы позволите мне быть с вами? – тут же спросил Рейнхард.

– Вальдо это не понравилось бы, – твердо ответила Дуада.

– А моему брату не понравилось бы, что я не помог соседям в трудную минуту, – возразил юноша. И добавил как мог мягко: – Пожалуйста, не позорьте меня. Я уже не так мал, чтобы меня отсылали прочь с поля боя только потому, что уже стемнело и все хорошие дети выпили свое молоко и мирно спят в кроватках.

– Хорошо, – со вздохом согласилась Дуада. – В таком деле действительно не может быть лишних людей.

* * *

С началом прилива корабли Сюдмарка двинулись к берегу. Немногочисленный отряд Дуады поджидал их в прибрежных скалах. В сгустившейся темноте кораблям пришлось зажечь носовые и кормовые огни, чтобы не повредить друг друга в незнакомых водах, а потому в первые минуты преимущество оказалось на стороне людей Королевства.

Едва первые солдаты Сюдмарка спрыгнули на берег, навстречу им тут же бросились конники и пешие отряды крестьян, потеснили назад, не давая выйти из воды, заставляя сражаться на мелководье. Вскоре на волнах уже закачались трупы. Рейнхард, носившийся на своем коне между сражающимися, видел и панцири воинов Сюдмарка, и кожаные куртки крестьян Дождевого Камня. Ему пока что не удалось убить ни одного врага: удары его копья неизменно попадали в щиты пехотинцев Сюдмарка. А вот сам он, замешкавшись, едва не лишился ноги: если бы умная лошадь в испуге не отпрянула в сторону, юному воителю было бы несдобровать. И все же пока он цел и невредим, только здорово ошарашен: беспорядочная и ожесточенная поножовщина на берегу ничуть не походила на ту красивую и торжественную войну, о которой пели в песнях.

Конники пытались подобраться поближе к кораблям, чтобы забросить туда горящие факелы. Заметив этот маневр, командующий армией Сюдмарка приказал отвести корабли на глубину. Многие солдаты спрыгивали в воду прямо с отходящих кораблей, чтобы присоединиться к своим товарищам на берегу. Однако их ждал сюрприз. Поначалу бухта казалась мелководной, солдаты брели едва по пояс в воде, – и вдруг дно неожиданно ушло у них из-под ног. Как позже узнал Рейн хард, защитники Дождевого Камня еще в незапамятные времена вырыли вдоль побережья бухты глубокий ров и из года в год заботились о его сохранности. Казалось, что удача этой ночью будет на стороне защитников побережья.

Но тут корабли развернулись к берегу бортами и открыли огонь из пращей, стрелометов и малых катапульт. Теперь уже людям Королевства пришлось отступить, оставляя прибрежную полосу врагу. С кораблей начали спускать шлюпки. Все новые и новые солдаты спрыгивали на берег, в воздухе заполоскались знамена Сюдмарка.

Отряды Дуады вновь ушли в скалы и открыли стрельбу с возвышенностей. Но было уже ясно, что битва проиграна: госпожа Дождевого Камня смогла выставить всего лишь несколько десятков бойцов, а с кораблей сходили сотня за сотней.

Около полуночи Дуада приказала отступать в замок. Армия Сюдмарка высадилась на землях Королевства.

Глава 47

Остаток ночи Дождевой Камень готовился к обороне, в замок сгоняли скот из деревень. За стенами собирались женщины и дети. На рассвете посланные Дуадой разведчики сообщили, что армия Сюдмарка движется военным маршем в сторону от Дождевого Камня – враги сразу же заняли Королевскую дорогу и сейчас направляются к Купели.

Когда эта весть дошла до крестьян, они разразились криками ликования, Дуада же помрачнела.

– Мы не должны без боя пускать их вглубь страны, – сказала она решительно. – Это наша работа, за нее мы и получили во владение Дождевой Камень.

– Мы должны ждать господина Вальдибера, – возразил Рейнхард. – Без подкрепления нам ничего не сделать.

Дуада упрямо покачала головой:

– Вальдо не понравится, что я позволяю врагам хозяйничать на нашей земле в его отсутствие. Мы должны попытаться еще раз. Они идут по дороге, у них большой обоз, и они не знают этих мест. Мы могли бы пройти лесом, устроить на их пути засеку и напасть из засады.

– Мне кажется, что это безумие, – как мог спокойно сказал Рейнхард. – И все же я вновь прошу позволения присоединиться к вам.

– Нет, – возразила Дуада. – Нет, если хочешь нам помочь. Я хочу просить тебя об услуге.

– Я слушаю, моя госпожа, – мрачно отозвался Рейнхард.

Ему уже было ясно, что Дуада измыслила какой-то способ отделаться от него в самый интересный момент.

– Я хочу, чтобы ты отвез Аэллис и Бергу в Сломанный Клык. Там для них будет безопаснее, пока ни меня, ни Вальдо нет в Дождевом Камне. Заодно попроси своего брата прислать нам отряд на помощь. Договорились? – сказала Дуада.

– Договорились, – вздохнул Рейнхард.

Ему и в самом деле было нечего возразить.

– Отлично, значит, я могу на тебя положиться. – Дуада потерла руки. – Берга, детка, принеси-ка карту, надо назначить для Карстена место встречи. А потом ступай с Аэллис собирать вещи.

Глава 48

Вальдибер, хозяин Дождевого Камня и предводитель армии мятежников, лежал в сырой траве, прячась за корнями старой березы, и глядел на раскинувшееся перед ним широкое непаханое поле, где в полном блеске, с развернутыми знаменами и сверкающими доспехами под бой барабанов и пение флейт выстраивалась армия ненавистного Кельдинга. Чуть в стороне на возвышенности, где посуше, размещался обоз: солдаты расставляли шатры, разгружали телеги, разжигали костры.

Такое положение Вальдиберу ужасно не нравилось: мало того, что на холодной земле он наверняка схватит обострение ревматизма, а Дуада с ее волшебными жгучими мазями на сей раз далеко, так еще и сама ситуация была унизительной до предела. Выходило, что он буквально ползает на брюхе перед предателем Кельдингом.

Хорошо еще, что сам Кельдинг об этом не догадывается, но он-то, Вальдибер, все знает, и, что самое скверное, его люди в лагере за холмом тоже знают. Наверняка будут хмыкать, хотя ради них он и старается. Конечно, можно послать кого-то из молодежи, даже нужно, так было бы гораздо правильнее, но Вальдибер привык верить только собственным глазам.

А если говорить совсем начистоту, он был встревожен. Он не понимал, каким образом этот проклятый Кельдинг выследил их в Шеламе и подошел прямиком к их главному лагерю. Будто умел обращаться в птицу и высматривать противников с высоты небесной. Да нет, ерунда, Кельдинги – не оборотни, это всякий знает.

И не вояки, если на то пошло. Возможно, старый Стакад – мастак на всякие штучки, возможно, Хильдебранд чего-то стоит в бою, но этот мальчишка король – полный дурак. Он крепко влип и, похоже, даже не догадывается об этом. Конечно, возможность поспать в тепле и сухости – великое дело, и все же возвышенность следовало отдать войскам, а обоз, наоборот, запихать в ближайшую лощину. В такой грязи и конница, и пехота Кельдинга моментально завязнут, а он, Вальдибер, без труда обойдет их лесом с флангов и устроит им такие клещи, каким позавидует любой кузнец. Никто из войска Кельдинга не уйдет живым с равнины – это Вальдибер видел совершенно ясно, как бородавку на собственном носу. А ради того, чтобы прийти к такому выводу, стоило полежать в грязи. На мгновение Вальдиберу даже стало жалко стоящих перед ним красавцев воинов в нарядных зеленых плащах с оленями. Во-первых, они такие же дети Королевства, как и он сам, а во-вторых, ужасно умирать ни за грош по дурости своего военачальника. Но Вальдибер тут же отогнал эту мысль. Они добровольно пошли под руку короля-предателя, а значит, заслужили наказание.

Он хотел уже незаметно отползти назад, чтобы вернуться к своим и отдать последние распоряжения перед битвой, но тут заметил странное движение в рядах противника. Солдаты расступились, и на середину поля вышел – Вальдибер не поверил своим глазам – проклятый Кельдинг. Он шел, согнувшись в три погибели, а на спине тащил огромный стол. Солдаты, казалось, были не меньше Вальдибера изумлены поведением своего короля. И немудрено! Хардинги, небось, никогда не позволяли себе подобных штучек.

Не доходя пары десятков шагов до края леса, Кельдинг остановился, поставил стол на землю, пошатал его, проверил, прочно ли стоят ножки, затем отступил в сторону и хлопнул в ладоши. Со стороны обоза выступила целая процессия слуг. Они принесли и установили у стола два складных кресла, а на сиденья положили две подушечки, обитые алым бархатом. Стол застелили белоснежной кружевной скатертью, поставили на него кувшин с вином, два высоких фужера из голубого стекла, а также две тарелки. Затем на столе появились: копченый свиной окорок, огромный пирог на блюде, глиняная тарелка с жареной рыбой, блюдо с хлебом, золотистая головка сыра. Осмотрев этот натюрморт, Кельдинг одобрительно кивнул и, повернувшись к лесу, крикнул:

– Вальдибер из Дождевого Камня! Согласен ли ты отужинать со мной перед битвой? Я обещаю тебе безопасность. Приходи.

Проклиная себя и сумасшедшего Кельдинга, Вальдибер поднялся на ноги и крикнул в ответ:

– Хорошо! Я приду. Жди меня.

Он понимал, что выбора у него нет.

* * *

У себя в лагере Вальдибер нарочито долго мылся, переодевался и приводил себя в порядок. С одной стороны, нужно было выглядеть достойно перед лицом ненавистного Кельдинга, а с другой – пусть мальчишка посидит-подождет посреди поля. В который раз уже Вальдибер пожалел, что ныне с ним нет его Дуады.

– Ты себе хозяин, Вальдо, – сказала она, прощаясь. – И я не хочу понуждать тебя действовать против своей натуры. Но не понуждай же и ты меня. Мое место в Дождевом Камне, а мое дело – быть маркграфиней. Разбоем на большой дороге никто в нашей семье не занимался.

– Это не разбой! – возмутился тогда Вальдибер. – Кельдинг нарушил справедливость, мы должны покарать его.

– А скольких ты покараешь, пока доберешься до Кельдинга? – вдруг спросила Дуада.

– Проклятым чужанам тоже нужно показать их место! – рявкнул Вальдибер.

– Твой сосед граф Карстен отыскал для них неплохое место, – и тут нашлась жена. – Они пашут его землю и защищают его замок. Что тут плохого? Довольны и они, и он.

– Карстен – глупый и трусливый мальчишка!

– Но он строит, а ты хочешь разрушать. Тех, кто строит, часто поначалу считают трусами, но потом все же вспоминают о них с благодарностью.

У нее на все был ответ! Чувствуя свою правоту и бессилие эту правоту доказать, Вальдибер в гневе замахнулся на супругу и тут же поспешно дал лошади шпоры – чтобы не совершить того, о чем ему до конца дней стыдно будет вспоминать.

«Это она, она меня довела… Знает же, что нельзя, а все равно спорит, – бормотал он тогда, покидая Дождевой Камень; то же бормотал и теперь, с трудом натягивая маркграфский перстень на палец с распухшими суставами. – Вот посмотрели бы они с Карстеном на своего дорогого Кельдинга, поняли бы, что это такое – служить безумному королю».

* * *

Безумный Кельдинг так и ждал его, сидя за столом. Когда Вальдибер подъехал, мальчишка-король о чем-то беседовал с черноволосой женщиной в алом платье, сидевшей на огромном и черном, как смоль, коне. У женщины были длинные, не убранные в прическу волосы и злое лицо. «Вот и подругу нашел себе под стать! – подумал Вальдибер. – А еще говорят, только-только свадьбу сыграл. Посмотрела бы Дуада, что бы сказала?! Если эта королевская подстилка ждет от меня поклонов – не дождется». Впрочем, женщина тут же отъехала к войскам, не удостоив Вальдибера ни взглядом, ни словом.

Зато Кельдинг – сама любезность. Он привстал из-за стола, подождал, пока Вальдибер опустится в кресло, и лишь после этого сел сам. Вальдибер только ртом дернул: эти Кельдинги как были дворецкими, так и остались. Дворецкий на троне – смешное и омерзительное зрелище. Вот Хардинги…

– Я рад увидеться с тобой перед боем, повелитель Дождевого Камня и защитник восточных рубежей, – заговорил король, сам наливая вино в кубок Вальдибера. – Ты не смог прибыть на похороны моего отца, и у меня не было возможности спросить у тебя, как обстоят дела на взморье и не нуждаешься ли ты в помощи.

– Я не нуждаюсь в помощи, – быстро ответил Вальдибер. – Да и, говоря по чести, единственная помощь, какую мы до сих пор получали от тебя, – это новые налоги и поборы.

– Да, налоги редко радуют людей, – легко согласился Кельдинг. – Людям трудно заметить, как их деньги возвращаются к ним же: новыми дорогами, новыми каменными стенами, новыми причалами в портах, лучшим вооружением для армии, новыми дипломатическими союзами. Тем более что очень часто эти деньги возвращаются не к самим людям, а лишь к их детям. Но позволь мне хоть немного загладить свою вину. Разумеется, я не могу сейчас вернуть тебе и твоему войску отданные сборщикам налогов деньги, зато я хотел бы послать в твой лагерь несколько повозок с пивом, хлебом и прочей снедью, чтобы твои люди также смогли подкрепиться, ожидая тебя. Пусть кто-нибудь из твоих доверенных людей осмотрит повозки и заберет их. Думаю, это будет разумнее, чем разграбить еще один поселок и окончательно обозлить крестьян.

Вальдибер выругался про себя. Кельдинг нанес удар удивительно точно. Они действительно уже не первый день голодали, и действительно местные крестьяне любили повстанческую армию ничуть не больше, чем проклятых дивов-захватчиков. У Вальдибера и его командиров хватало ума, чтобы это понимать. Однако это не заставит их склониться перед Кельдингом.

– Нам ничего не нужно, – твердо сказал Вальдибер. – Да ты и не можешь ничего нам дать. Все, чем ты владеешь, ты владеешь не по праву. А тот, кто принимает ворованное добро, сам становится соучастником преступления. А если ты думаешь, что голод помешает нам завтра разбить твою армию, то подожди до завтра и сам все увидишь.

– Хорошо. – Кельдинг ни на шаг не отступал от своего заботливо-ласкового тона. – Но если ты не позволяешь угостить тебя, позволь мне хотя бы поработать почтальоном. По дороге сюда мы перехватили гонца, который вез тебе послание из Дождевого Камня. Я хотел бы отдать его тебе.

И Рагнахар действительно вытянул из-за пазухи свиток и передал Вальдиберу. Тот принял свиток и с изумлением обнаружил, что печать не сломана.

– Хочешь, прочту его? – все так же миролюбиво и дружелюбно предложил Кельдинг. – Здесь же довольно темно и тебе, наверное, трудно… Или позови своего писца…

– Я справлюсь, – отрезал Вальдибер. – Если ты хочешь узнать, что в письме…

– Я и так знаю, – спокойно сказал Рагнахар. – У Дождевого Камня высадилась с кораблей армия Сюдмарка. Госпожа Дуада дала им бой, передай ей мое восхищение и благодарность при встрече. Однако войско захватчиков слишком многочисленно. Оно практически не понесло потерь в стычке на берегу и сейчас продвигается к Купели. Думаю, в конце этой декады они будут у стен столицы.

Вальдибер, пораженный услышанным, не нашел что ответить. Он принялся разбирать беглые строчки письма: Дуада не стала прибегать к услугам писца и писала явно второпях, путаясь и сбиваясь, и все же из того, что удалось разобрать Вальдиберу, явствовало: Кельдинг говорит правду. Сюдмарк действительно начал марш на столицу, причем не со стороны гор, чего все ждали, а со стороны побережья.

– А еще я знаю, что твое войско находится тут неподалеку, в лесу, за холмами, у Пьяной речки, – продолжал Кельдинг, и в его голосе все явственнее звучала сталь.

– Откуда знаешь? – растерянно спросил Вальдибер.

– Сорока на хвосте принесла. Ты лучше спроси, почему я, зная это, не ударил по вам еще вчерашней ночью с севера и с юга, не загнал вас в воду и не перерезал вам глотки, как оленям? Молчишь? Не хочешь спрашивать? Ну ничего, я тебе и так отвечу. Вот из-за этого самого письма. Если мы будем резать друг друга, в то время как к столице приближаются войска Сюдмарка, значит, мы и в самом деле недорого стоим. А? Что? Не слышу ответа? Ты согласен?

– Согласен! – рявкнул Вальдибер.

Он понимал, что его обставили. Проклятый Кельдинг с проклятыми южанами заставили его отступиться от собственных слов. И все же сейчас у него не было выбора. Сначала Сюдмарк, потом… все остальное.

– Хорошо, мальчишка, – процедил Вальдибер, стиснув зубы. – Можешь считать, что ты меня победил. Давай свою снедь, давай овес, если у тебя он есть. На рассвете мы выступаем к Купели.

– Нет, – возразил Кельдинг.

– Что?!

– Нет, – повторил юный король. – Не так быстро. Сначала ты выслушаешь меня до конца.

– Что-то еще?

– Да. Очень многое. Пусть это не касается Сюдмарка. Это касается тебя и тех, кто с тобой. Вашей обиды. Я действительно жалею, что ты не приехал в столицу этой весной, мы все решили бы уже тогда и тебе не нужно было бы поднимать людей. Но что было, то прошло. Мы будем говорить сейчас.

– О чем?

– Обо всем. О налогах, о дивах, о моих правах на престол. С этого и начнем. Я прекрасно знаю, что сижу на троне Хардингов не по закону. Но скажи мне, где вы были год назад? Почему тогда же не возмутились? Почему не скинули нас и не вернули на трон Хардинга? Можешь не отвечать. Сам отвечу. Я думаю об этом не первый день и кое до чего додумался. Потому что вы прекрасно понимали, что Хардинг не спасет вас от дивов, а мой отец спасет. И вы решили: мы подождем, посмотрим, как справится с делом Стакад. А сейчас, когда Стакада нет и прямой угрозы со стороны дивов тоже нет, вы сочли, что вам нет резона подчиняться мальчишке-королю. Можно вернуть на трон Хардинга и надеяться на его благодарность. Если даже ты сам об этом не думал, те, кто за тобой пошел, наверняка думали. Разве не так?

Вальдибер молчал. Потому что это была правда. А он не привык отворачиваться от правды.

– Так вот. Давай пока не будем говорить о законе, – продолжал Кельдинг. – Мы еще поговорим о нем, это будет очень важно, но немного погодя. Сейчас поговорим о будущем. Что будет с Королевством, если вы продолжите смуту и посадите на трон Хардинга? Я не знаю, где вы его возьмете, но об этом мы пока тоже забудем. Как только дивы поймут, что в Королевстве снова междоусобица, они спустятся с гор и тебе придется воевать на три фронта: против меня с Хильдебрандом, против дивов и против Сюдмарка. Скажи мне тогда, кто будет убирать урожай на наших полях этой осенью? Огонь и мечи, правда? А что здесь будет следующей весной? Голод и смерть.

– Лучше война, чем терпеть дивов на своей шее, – возразил Вальдибер.

– Да? Ты так думаешь? А я тебе отвечу лишь одним словом: перевалы. За дивьими горами лежат богатейшие земли Долины Ларчика, и, вместо того чтобы воевать и грабить, мы могли бы с выгодой торговать. А что до дивов на твоей шее, то согласишься ли ты потерпеть их немного, если я скажу тебе, что при твоих детях или внуках граница Королевства будет проходить уже по ту сторону Дивьих гор? Зачем воевать с ними, если можно использовать?

– Это слова, – решительно возразил Вальдибер. – Ты говоришь много красивых слов, раздаешь много обещаний, но на деле ты отбираешь у нас и отдаешь им.

– Ты прав, – согласился Кельдинг. – Ты прав, и я даже не буду оправдываться. Вместо этого я расскажу тебе, что сделаю, когда мы победим Сюдмарк.

– Могу себе представить! – фыркнул Вальдибер.

– И все же послушай, – мягко приказал Рагнахар. – Я не мой отец и даже не мой дядя. У меня нет их талантов, нет их уверенности в себе. Но раз уж я оказался на троне, пусть и незаконно, и не могу его покинуть, не вызвав страшной войны в Королевстве, я хочу хотя бы править по справедливости.

– Ты?!

– Да, я. И первое, что я сделаю после победы, – соберу в столице все дворянство, положу перед ними законы, что остались нам от Хардингов, и скажу: «Посоветуйте мне, что здесь должно оставить неизменным, а что нужно изменить для блага жителей Королевства». И все вместе мы составим новый закон, такой, который всякий разумный и честный человек признает справедливым. Я построю на деньги королевской казны в каждом большом городе храм Айда Справедливого, Покровителя Закона, и прикажу отправить в каждый храм точную копию нашего общего закона, так чтобы любой человек, будь он знатный или простец, мог прийти туда и узнать у служителей храма, как должно по справедливости решаться его дело. После этого я попрошу каждого жителя моего Королевства, от могущественных герцогов до простых крестьян, присягнуть на верность мне и общему закону. Ты согласен с этим?

– Да… но… но что если твой замечательный закон все же будет нарушаться?

– За его исполнением будете следить вы, дворяне. Я буду просить вас присылать своих младших сыновей в столицу. Их будут учить лучшие учителя, а потом я дам им посты в собственной канцелярии, в королевском суде, в войске, в королевских канцеляриях и судах других городов. Старшие дети будут, как и прежде, защитниками наших границ и земель, а младшие станут защитниками закона. При этом один раз в пять лет все дворяне будут снова собираться в столице и решать, какова должна быть величина налогов, на какие нужды следует в первую очередь потратить деньги, какие поправки нужно ввести в закон и прочее.

– Не проще ли позволить нам самим собирать деньги и судить преступников на своей земле?

– Так все и будет. Но ты сам знаешь, что далеко не все так честны, как ты, и многие из держателей земель попытаются повернуть закон в свою сторону. Чтобы этого не случилось, нужны будут королевские разъездные судьи, которые будут проверять, как обстоят дела в различных областях. Этих судей я буду назначать из числа ваших детей, что придут ко мне на службу. Кроме того, для слушания каждого дела будут избираться двенадцать самых уважаемых граждан из той области, где будет слушаться это дело, и они должны будут засвидетельствовать, что все прошло по закону. Если подсудимый будет из числа крестьян, эти двенадцать граждан должны быть крестьянами, если из числа горожан – горожанами, а если он будет благородным, то надзирать за судом будут дворяне. Ты согласен?

– Да… пожалуй, да… но… мы уже приносили клятву Хардингам, когда получали от них земли. Ты хочешь связать нас еще одной клятвой?

– Вы будете клясться не Кельдингам, а себе самим, земле, которую будете защищать, и общему закону, который сами напишете. Я здесь лишь посредник и не претендую на большее. Меня избрал своим голосом Айд, бог справедливости, и я передаю вам его слова, а мне нужны от вас лишь доверие и благожелательность. Я мог бы просить своего бога совершить пару чудес и заставить вас уверовать, но я думаю, этого не нужно. В его словах, которые я передаю тебе, звучат мудрость и правда, а так как ты не ребенок, но зрелый муж, так как ты человек чести, ты согласишься с ними, не требуя вздорных фокусов вроде тех, к которым прибегают чародеи на ярмарках. Мы, я и мой бог, говорим с тобой открыто и с полным доверием и ждем от тебя того же. Ты согласен?

– Да! – Вальдибер вскинул голову и поднялся на ноги. – Да, будь я проклят!

– Хорошо. – Кельдинг тоже встал и положил Вальдиберу руку на плечо. – Я знал, что смогу на тебя положиться. Присягни мне первым, приведи к присяге своих людей и поспешите к Купели. Сядь на хвост армии Сюдмарка и гони ее к столице, не давая остановиться и пополнить запасы. А мы с Хильдебрандом тем временем приготовим незваным гостям сюрприз. И не забудь отблагодарить от моего имени свою жену, когда свидишься с ней. Ее я также хотел бы видеть в столице после победы.

Глава 49

Радка и Карстен добрались до Купели на рассвете, но город уже не спал. Страшная весть о приближении армии Сюдмарка добралась сюда и взбудоражила жителей. Все ворота в городских стенах сейчас распахнуты настежь, и через них непрерывным потоком шли люди. Одни бежали под защиту города, другие, наоборот, решили уйти и отсидеться в лесах.

Радка первым делом побежала к себе домой, но там было тихо и темно: мать с отцом снова бросили дом. Господин Борас и его люди тоже куда-то ушли. Причем, по всей видимости, это случилось давно: двери хозяйского дома и кладовых – сорваны, в грязи валялись обрывки кружев, сломанная деревянная ложка, несколько колосков, пара раздавленных луковиц. Похоже, после ухода хозяев здесь уже поработали грабители. Оставалось лишь надеяться, что все обитатели дома, включая козынек, живы, здоровы и сумели найти надежное укрытие.

Возвращалась Радка осторожно и крадучись, стараясь с одной стороны держаться людных улиц, с другой – идти как можно неприметнее, не попадаясь никому на глаза. Здесь, как и у ворот, было полно народа, и снова все спешили, бестолково суетились, то и дело сталкивались на перекрестках, теряли вещи, затевали бессмысленные перебранки, словно каждый человек – маленький костерок страха, и прохладный весенний воздух не в силах притушить разгорающийся пожар паники. Радке такое поведение казалось дикостью. У себя в Сломанном Клыке им случалось переживать нашествия дивов, это тогда выдались тревожные дни, но ни разу в замке не вспыхивало ничего похожего на панику. Возможно, в глубине души все боялись, но это не имело никакого значения. Просто делали то, что нужно сделать по возможности быстро и хорошо, и ощущение единства, общей работы помогало справиться со страхом. Поневоле Радке вспомнились иные рассветы, когда они с матерью шли на работу, встречаясь с такими же молчаливыми полусонными трудягами, и девушке казалось, что она чувствует за этими выступающими из утреннего полумрака фигурами нечто большее – город как единое существо, сильное силой и трудом своих жителей. Теперь же город бестолково суетился, словно больное животное, и Радка понимала: даже если армия Сюдмарка пощадит Купель, удар в чрево города уже нанесен, ему предстоит долго оправляться.

Вернувшись к Карстену, Радка застала удивительную и трогательную картину. В темном и пустом зале гостиницы горела одна-единственная свеча. Посреди зала, помахивая хвостом, стояла их с Карстеном лошадь. Сам юный маркграф, как ни в чем не бывало сидя за столом, объедал куриную ножку и кормил животину с ладони ломтиками лепешки. Контраст между этой мирной сценой и охваченными паникой людьми на улицах города был так разителен, что у Радки на глазах выступили слезы умиления.

– Не решился оставить ее на улице, – пояснил Карстен. – По нынешним временам уведут в один миг, моргнуть не успеешь, да еще и пырнут чем-нибудь, чтобы поменьше возражал. Вот держи. – Он протянул Радке вторую куриную ножку и целую лепешку. – Съешь по дороге, ладно? Раз тут такие дела, нам нужно поскорее домой возвращаться.

– Давай, я готова, – Радка приняла подарок и взяла лошадь под уздцы. – Тот антиквар наверняка тоже сбежал.

– Ну, к антиквару все-таки заглянем, раз потащились в такую даль, – спокойно сказал Карстен. – Дело-то недолгое.

– Уходите, добрые господа? – С кухни показался хозяин. – Доброго пути. А то остались бы, здесь стены крепкие, дом построен на славу, подвал большой, всем места хватит. Дня два-три пересидим, а там видно будет.

– Нет, мы спешим. – Карстен поднялся на ноги и бросил на стол пару монет.

Но Радка не сумела сохранить спокойствие.

– Постыдился бы говорить про такое! – набросилась она на хозяина. – Чай не калека, руки-ноги на месте! Иди на стены, там в такую пору лишних людей нет.

– Цыц ты, умная больно! – рявкнул тот в ответ. – Сначала сама ума наживи, потом других учи.

– По-моему, она права, – спокойно сказал Карстен. – Но я тебе не командир, и она тоже, поступай, как знаешь.

– Простите, простите на худом слове, добрые господа, – заторопился хозяин. – Впопыхах-то чего не скажешь. Прощайте, может, свидимся еще. Как все уляжется, так милости просим к нам. А я уж пойду, нужно ставни на окна навешивать.

Видимо, Радкины слова его все же задели, потому что уходя он бормотал: «Ага, просто у ней все так – иди, говорит, на стены. Да пока я там на стенах кровь проливать буду, здесь без меня соседи все растащат по ниточке. Уж будто я их не знаю, соседей этих!»

* * *

На улице Карстен вновь подсадил Радку в седло впереди себя, и с этого насеста она скоро высмотрела дом с петушком. Дверь была открыта, они втроем – он, она и лошадь – вошли в лавку, и все трое тут же затрясли головами и зачихали: к прежним странным запахам прибавился новый – будто от стухших яиц. Лавка изнутри выглядела удивительно. Теперь, при дневном свете, Радка хоть и могла рассмотреть вещи, лежавшие на прилавках или в огромных шкафах у стен, а все равно не сумела понять, что это и для чего нужно.

Здесь имелись какие-то чучела невиданных зверей, но до того старые и сухие, что невозможно разобрать, что это за зверь. Были пучки трав, обмотанные тесемками и ленточками, медные диски со странными узорами и стрелками и глиняные, покрытые непонятными письменами. По стенам висели свитки, на которых в водяных пузырях совокуплялись человеческие пары, люди со свиными головами играли на гудках, дряхлые старухи прыгали в фонтан и выпрыгивали оттуда юными девами. А над всеми этими странными картинами восходило черное солнце в венце из звезд Меча Шелама.

– Есть тут кто-нибудь?! – крикнул Карстен.

– Кто зовет меня?! – донеслось сверху.

И прежде чем Карстен успел ответить, по винтовой лестнице, ведущей на второй этаж, спустился немолодой уже человек в черной шапочке с жемчужной брошью и пером, в черном бархатном кафтане и темно-синем плаще.

Остановившись на середине лестницы, он махнул своим плащом и торжественно поклонился гостям.

– Простите, что отрываем вас от дел в такой час… – начал Карстен. – Но дело в том, что…

– Какая радость! – в оскликнул хозяин, не дослушав посетителя. – Какая радость в столь необычайный день, день, находящийся под покровительством кровавой звезды войны, приветствовать под своим кровом столь совершенную чету, истинное соединение Серы и Меркурия, воплощение идеального союза, предназначенного для великих деяний! Какое это счастье встретить предопределенную тебе звездами женщину и вместе с ней познать неземное блаженство слияния с великими силами мироздания, счастье, которое мне пока что неведомо! И все же я могу вам помочь. У меня есть талисман волшебной силы, который сделает ваш союз еще более тесным, а радость от обладания друг другом еще более полной! Талисман, который я уступлю вам за символическую цену, смехотворно малую, если учесть его бесчисленные достоинства.

И хозяин лавки ткнул пальцем в картинку, на которой мужчина и женщина вместе выделывали такой финт, что Радка, и так красная от стыда, застыла в благоговейном ужасе и подумала: «Это сколько ж надо выпить, чтобы так извернуться?!»

– Или вот еще, посмотрите сюда, – продолжал меж тем хозяин. – В день противостояния кровавой звезды и звезды-заступницы особенно необходим талисман, предохраняющий от любого оружия и дарующий носящему его человеку здоровье и долголетие. А если положить его в рот в звездную ночь, когда Великий небесный треугольник воссияет вверх острием, то станешь невидимым. – И он помахал перед носом Карстена каким-то полусгнившим, отвратительно пахнущим корнем. – А вот еще одна вещица – забава равно как для малого ребенка, так и для истинного философа… – Антиквар в мгновение ока выставил на стол перед Карстеном и Радкой странную деревянную пирамидку, состоящую из двух цилиндров, один побольше, другой поменьше, и небольшой продолговатый ящичек.

Красиво взмахнув рукой, он открыл ящичек и показал изумленным гостям лежащие на черном бархате округлые гладкие прозрачные пластинки разных размеров.

– Это что, нетающий лед? – не удержался от вопроса Карстен.

Антиквару только того и надо было.

– Нет, что вы, это отшлифованные особым образом кристаллы горного хрусталя. Их привозят с Южных островов. В солнечный день ими можно разжечь костер. Еще ими пользуются ювелиры и менялы, чтобы разглядывать монеты. Однако такие вы найдете в любой большой лавке. Но у меня нечто особенное. Я вам сейчас покажу. Вот, смотрите! – И он жестом фокусника вставил две прозрачные бляшки, одну побольше, другую поменьше, в отверстия наверху и внизу пирамидки.

– Однажды мой маленький сынишка играл с этими кристаллами, – продолжал рассказывать антиквар, – и когда он поднес их к глазам, то закричал, что окошко прыгнуло ему навстречу. Оказалось, что если комбинировать кристаллы, можно то приближать к глазам предметы, то удалять их. Что, разумеется, еще раз доказывает, что весь мир, который мы мним настоящим, – только иллюзия, и истинный мудрец не будет доверять неверным свидетельствам своих глаз или ушей…

Карстен уже протянул руку к пирамидке, но Радка дернула его за край камзола и глянула выразительно: в город вот-вот нагрянут злобные завоеватели, а они тут в игрушки играют. Карстен откашлялся.

– Добрый господин… – решительно начал Карстен.

– Лаинес! – подсказала Радка, припомнив имя, которое называл ей отец.

– Добрый господин Лаинес, – продолжал юный граф. – У меня к вам дело совсем иного рода. Недавно я по случаю купил на рынке некий предмет, происхождения и назначения которого не знаю, и теперь пришел к вам как к человеку знающему, ученому и мудрому, для того чтобы выслушать ваше суждение об этом предмете.

И он положил перед Лаинесом на стол бронзовый меч. Антиквар взял меч в руки, осмотрел его, с важностью покивал и сказал:

– Да, этот предмет мне хорошо знаком. Некогда я сам владел им, но потом он был у меня похищен. Видимо, похититель где-то услышал, что эта вещь может привести ее владельца к величайшим сокровищам Невидимого Города. Однако у него не оказалось должных знаний, какие есть у меня, и он не смог добраться до клада. Ведь я провел долгие годы, познавая тайны мироздания и секреты высших сущностей. В том, что этот меч попал в ваши руки, я вижу знак свыше. Я вижу, что вы человек знатный и обладаете достаточным состоянием. Если мы соединим ваши деньги и мои знания, вы сможете безмерно обогатиться и обрести великую силу, какая доступна лишь избранным.

Радка в тревоге глянула на Карстена: въедливый антиквар определенно набивался к ним в компаньоны, а это казалось ей совершенно лишним. Она-то знала, какие сокровища и источники великой Силы кроются в руинах Невидимого Города, и ясно понимала, что эти вещи созданы не для рук болтуна и обманщика. Оставалось надеяться на то, что Карстен тоже это понимает.

Карстен медлил. Он внимательно посмотрел на антиквара, потом на меч, потом окинул взглядом лавку и наконец заметил на верхней ступеньке лестницы большой, набитый до половины заплечный мешок с распущенными завязками. Похоже, когда они с Радкой вошли в лавку, господин Лаинес как раз укладывал вещи, собираясь дать деру из города и оставив на произвол судьбы все свои замечательные талисманы.

– Я выслушал ваше предложение, достойный хозяин, – сказал Карстен, сдерживая усмешку. – А теперь послушайте мое. В нынешний день, посвященный кровавой звезде, я нахожу неуместным и опасным заниматься поиском сокровищ. Мы можем встретиться с вами в иной день и без спешки заняться нашими изысканиями.

Господин Лаинес попытался что-то возразить, но Карстен взмахом руки дал понять, что еще не закончил свою речь.

– Мы можем отступить так, а можем и по-иному, – продолжал он. – Сейчас вы расскажете все, что вам известно о Невидимом Городе, получите за вашу историю немалую награду – вот эту лошадь. Таково мое предложение. Подумайте. Выбор за вами.

Антиквар колебался недолго. На одной чаше весов были гипотетические сказочные сокровища, на другой – вполне реальная возможность спасти свою жизнь. Поэтому Лаинес вздохнул, сокрушенно покачал головой и сказал:

– Я не могу ни в чем отказать столь благородному, мудрому и прекрасному юноше. Видимо, звезды решили отдать сокровища Невидимого Города в ваши руки и привели вас сюда. Но прошу вас присесть. Как бы мы не спешили, мой рассказ займет некоторое время.

– У нас достаточно времени для того, чтобы выслушать вас, – заверил его Карстен.

Глава 50

Господин Лаинес, ученый антиквар из Купели, начал свой рассказ так:

– Много лет назад со мной приключилось дивное чудо. Я бы разбужен посреди ночи чудесным сном или, быть может, не сном, а видением. В этом видении ко мне приблизился старец в белых одеждах с ясным взором и, протянув мне книгу, на переплете которой были вытеснены таинственные знаки, возвестил: «Дитя мое, взгляни на эту книгу. Ты в ней ничего не поймешь, ни ты, ни кто-либо другой, но однажды ты увидишь в ней то, чего никто не смог там увидеть». Я протянул руки, чтобы схватить книгу, но она и старец тут же исчезли, превратившись в поток золотого света. Проснувшись, я был сильно изумлен, не ведал, что все это значит, но однажды, несколько лет спустя, ко мне в лавку явился чужестранец и предложил мне купить книгу – в точности такую, какую я видел в своем видении. Когда я спросил чужестранца, откуда у него эта книга, тот ответил, что принес ее из дивьих гор, что некий див-волшебник отдал ее ему и велел прийти ко мне, в точности описав мой дом и мою внешность, и сказал, что я щедро заплачу за эту вещь. Так я и поступил. Когда я начал изучать чудесную книгу, оказалось, что она изготовлена не из пергамента, а словно из тонкой коры дерева. На первом из листов я увидел те же знаки, что изображены здесь, на мече: корабль и олень. На другом был изображен прекрасный собой город. На третьем скала, напоминавшая своим видом корабль, на четвертом – уже знакомый мне старец с широкими крыльями за спиной и магическим жезлом в руках, на пятом…

Карстен кашлянул и выразительно посмотрел на лошадь, сгребавшую губами магические корешки с витрины антиквара. Радка отталкивала морду глупой животины и уговаривала ее потихоньку: «Прими! Прими!»

Лаинес замялся. В глубине души Карстен восхитился им: нет сомнений, старый плут больше всего на свете хотел вскочить на свою новую лошадку и убраться из города подобру-поздорову, и все же он не мог себе позволить выйти из образа, не мог упустить такую чудесную возможность покрасоваться и всласть поморочить голову слушателям. Наконец он, видимо, сумел найти компромисс между требованиями тщеславия и доводами рассудка и зачастил, умудрившись не потерять при этом важного и загадочного выражения на лице:

– Каждый раз, когда я открывал книгу, в ней появлялись все новые и новые знаки и письмена. И вскоре я уже сумел прочесть историю Невидимого Города, которую сейчас поведаю вам. Итак, это был славный и великий город, окруженный несколькими рядами стен. Жители его слыли искушеными в волшебстве, но не меньше времени отдавали торговле и сумели скопить невиданные богатства. Пользуясь своей магической силой, они прорыли порон – судоходный канал от моря до стен города, заканчивающийся широкой гаванью, и так смогли выходить в море и торговать со всеми приморскими городами и государствами.

– Что? – в один голос спросили Радка и Карстен.

– Именно так и было написано в моей волшебной книге, – подтвердил Лаинес.

– Но тогда… тогда… получается, что… – Карстен тряхнул головой. – Впрочем, ладно, продолжай, времени у нас совсем немного.

– Мой рассказ тоже будет коротким, – пообещал Лаинес. – Далее в книге говорилось, что, найдя выход к морю, жители города дали обет отвозить на родину всякого чужестранца, который попросит их о помощи. Этот обет они свято чтили и исполняли многие годы. И вот однажды накануне Колдовской Ночи в город явился незнакомец и просил доставить его домой, на остров в море. Когда же у него спросили название острова, он ответил, что имени у этого острова нет, но он сам покажет, куда плыть кораблю, едва корабль выйдет из порона. И хотя на дворе уже была темная ночь, моряки одного из кораблей согласились помочь незнакомцу во исполнение своего обета. Но когда корабль шел по порону, из воды внезапно поднялся Повелитель Морей и приказал морякам немедленно вернуться, иначе он жестоко покарает и моряков, и прочих горожан. Моряки стали совещаться о том, как им поступить, и решили, что не должны нарушать своего слова, иначе, даже если город и уцелеет, имя его будет покрыто несмываемым позором. Итак, они решили продолжать путь, а Повелителя Моря по возвращении задобрить богатой жертвой. И они продолжали путь, хотя по обоим берегам порона, преследуя корабль, бежали огромные стаи волков и грозно выли. Когда же корабль вышел в море, из воды неожиданно поднялся огромный камень, Страж Года, а незнакомец, стоявший на палубе, внезапно превратился в оленя, одним прыжком соскочил на камень и исчез в нем. Тогда все волки завыли от горя и досады, а Повелитель Морей стукнул в днище корабля кулаком, и корабль сам превратился в скалу. И в тот же миг из моря в порон хлынула волна грязи и погребла под собой город. Но, так говорилось в конце, благодаря тому, что моряки все же не решились нарушить обет, имя города сохранилось в памяти людей, а его сокровища когда-нибудь выйдут на свет и снова будут обретены. Поэтому, когда мне принесли на продажу этот меч, я понял, что судьба указует мне путь к сокровищам Невидимого Города. Правда, я до сих пор не знаю, каким образом этот меч может указать на расположение сокровищ, и теперь, видно, не узнаю никогда. Попробуйте вы, возможно, удача улыбнется вам.

– А кто вам продал меч? – спросила Радка.

Лаинес сердито на нее уставился – нечего, мол, девчонке лезть в разговоры серьезных людей, но Карстен кивнул, и Лаинес ответил:

– Один из моих соседей. Не припомню точно имени… то ли Марк… то ли Марс… Говорил, что нашел меч у себя в подвале дома, когда яму под очаг копал. Врал, наверное. Зачем ему в подвале очаг?

У Радки сердце так и оборвалось. Она прекрасно знала, кто и зачем обустраивает очаг в подвале. У самого окошка, чтобы дым наружу тянуло. Хотя все равно глаза щипало так, что хоть плачь. Но зато хоть какое-то тепло по ночам. Марк или Марс, говорите? Неужели батюшка Март этот меч и нашел?! Вот бы его порасспросить… Так ведь опять куда-то сбежал, не доищешься!

Она так расстроилась, что даже не стала ничего рассказывать Карстену: о чем говорить, когда не о чем говорить?! Только спросила, когда они, уже безлошадные, но одаренные волшебной пирамидкой с кристаллами, вышли из антикварной лавки:

– Ну что, теперь куда?

– Теперь в замок, и поскорей! – ответил граф. – Хочу убедиться, что все живы, здоровы и благополучны, а дальше думать будем.

– Как пойдем-то? На дороге, неровен час, на сюдмаркскую армию как раз и нарвемся.

– Ясное дело, – пожал плечами Карстен. – Лесом пойдем. Скоро уже стемнеет, так что проскочим.

– А не заблудимся?

– Постараемся, – улыбнулся граф. – Небо ясное, будем держать на Ржаной Колос и к Паве-реке точно выйдем, а оттуда повернем на Клинок, дойдем до Павинки, там узнаем, какие новости.

– Что еще за колос? – не поняла Радка.

– Созвездие такое, вроде веника или ветки разлапистой. Как раз после захода Солнца должно взойти вон в той стороне. Я тебе покажу. И Клинок покажу, когда к Паве подойдем, он около полуночи поднимется. Ты что, правда, никогда их не видела? Они ведь каждую ночь всходят.

– Да нет. – Радка смутилась, сама не зная почему. – Звезды и звезды, что на них смотреть, вроде все одинаковые.

– Угу, это вы все одинаковые! – усмехнулся Карстен. – Что Рейн, что Аэллис, все в одно слово с тобой твердят: «Звезды и звезды». Ну ничего, ты их один раз увидишь, в другой уже не забудешь. Они красивые.

Радка заметила, что в своей обвинительной речи Карстен не упомянул Бергу, и тут же подумала: «Интересно, а ей он тоже звезды показывал?» На мгновение она рассердилась на Карстена, но, поняв, отчего сердится, смутилась еще больше.

* * *

Поток людей, спешивших в город и из города, изрядно поредел, Карстен с Радкой вышли за городскую стену одними из последних. Пройдя немного меж пригородных огородов, полей и опустевших домов, они свернули в рощу, пересекли по тропинке еще одно поле, а потом уже углубились в лес. Продрались через кустарник и чернолесье, потом попали в сухой сосняк, где идти стало легко. Радка поначалу спотыкалась о корни, но потом, к своему удивлению, быстро приноровилась. Солнце стремительно стекало вниз, к земле, и они шли в золотых закатных лучах, потом земля погрузилась в тень, и лишь кроны деревьев еще долго купались в вечернем свете.

Шли молча, каждый был погружен в свои раздумья. Карстен гадал, что станет делать Скар, командир чужан, когда услышит новость о нападении Сюдмарка. Сама же Радка думала о том, где теперь могут быть батюшка с матушкой, да еще вспоминала, как в прошлый раз шла из Купели в Клык и не чаяла не гадала, что нынче будет идти здесь рядом с Карстеном. Собственно говоря, ничего особенного это не значило, Радка ясно понимала: Карстен таскает ее за собой просто потому, что так сложилось, но все равно и это была радость – идти весенней ночью через лес рядом с ним, разве посмела бы она о таком мечтать?! И вот смотри как все обернулось!

Когда совсем стемнело, Карстен указал ей на небольшую тусклую цепочку звезд, с трудом различимую между стволами деревьев, и сказал, что это и есть тот самый Ржаной Колос и теперь он до полуночи примерно будет указывать на закат, а потом сместится к северу. «Но к полуночи уже Звезда Фонарщика будет ясно видна, если держать ее по правую руку, к западу и пойдешь». Радка про себя дивилась мудрости юного графа. Теперь она не спускала глаз с Ржаного Колоса и вскоре стала замечать странную вещь: ей казалось, что в той стороне деревья будто бы растут реже, словно они шли по большой аллее, протянувшейся от Купели прямиком к Ржаному Колосу. Радка заозиралась вокруг в испуге – не начнутся ли снова чудеса. Но пока все было тихо.

«Ну в этот раз попадись нам какие разбойники, живыми точно не уйдут! – подумала она. – Хотя лучше бы не попадались. А ведь если бы я тогда под тем мостом не схоронилась… Стой!»

И она замерла на месте, схватившись руками за щеки и не решаясь выдохнуть воздух, – вдруг вместе с ним вылетит и та безумная мысль, что посетила ее сейчас.

Карстен мгновенно остановился и шепотом спросил:

– Что такое?

– Нет-нет, ничего… – Радка затрясла головой. – Я просто… просто вспомнила…

– Что?

– Когда я шла здесь в прошлый раз, когда услышала чужан…

– Это были не чужане, а лазутчики Вальдибера.

– А… ну да. Но дело не в том. Я спряталась от них под мостом.

– Под мостом через Вью?

– Нет, в том-то и дело, что нет. Этот мост стоял прямо на земле, посреди леса. Старый-старый, понимаешь?

– Каменный?

– Да, опоры точно каменные. А дальше не знаю. Было темно, а мне было не до того, чтоб его рассмотреть как следует.

– Понятно. Это интересно.

Карстен замолчал и заговорил снова уже некоторое время спустя:

– Если сопоставить с тем, что говорил сегодня Лаинес… Возможно, этот мост и в самом деле как-то связан с Невидимым Городом. Возможно, там, где он стоит, раньше была вода, река или канал, а потом он высох… по каким-то причинам. Лаинес, конечно, – врун прирожденный, это видно. Но он произнес то же слово, что и Аэллис: «порон». Значит, в его рассказе не все сплошь вранье. Что-то он действительно слышал или читал. Ладно, сейчас важнее всего узнать новости, а потом, как только выдастся свободная минутка, съездим в лес, поищем твой мост.

Но оказалось, что им нет нужды надолго откладывать прогулку. Около полуночи, когда Звезда Фонарщика засветилась в небе, а над лесом поднялся Меч Шелама, Карстен и Радка вышли на поляну, посреди которой и в самом деле возвышались руины каменного моста. Арка давно уже обвалилась, но два могучих быка и пологие скаты были в их полном распоряжении.

Радка не находила слов от изумления.

– Это какое-то волшебство, – прошептала она. – Будто нас сюда вывели, нам кто-то помогает.

Карстен ничего не ответил. Он обошел обе половинки моста, пощупал кладку, потом встал под разрушенной аркой и позвал Радку:

– Ну-ка встань передо мной.

Он положил ей руки на плечи (у Радки сердце подскочило к горлу) и велел:

– Гляди вперед! Видишь что-нибудь?

«Все, что хочешь, только не отпускай меня!» – подумала Радка, потом велела своим глазам смотреть и немного погодя сказала:

– Да, будто просека в лес уходит. Мы по ней и шли.

– Угу. А теперь давай повернемся.

Они повернулись и увидели, что по другую сторону моста просека продолжается, теряясь в глубине леса.

– Куда же она ведет? – все еще шепотом спросила Радка, боясь выдать страх и восторг, которые ее переполняли.

– Думаю, что к морю, – спокойно ответил Карстен. – Думаю, что это и есть порон. Точнее, был.

– Думаешь, нам его специально показали?

– Пошли, – сказал Карстен. – Что бы это ни было, я все-таки хочу поскорее попасть домой.

Некоторое время они двигались по просеке, потом вышли к берегу Вьи, прошли немного вниз по течению до мелководья, пересекли речку по камням, потом Карстен сказал, что пора забирать влево на звезду Фонарщика. Еще через какое-то время они выбрались к Паве, и Карстен указал Радке на Клинок – пять звездочек, похожих на обращенное к земле лезвие клинка. Пока они шли по берегу речки, среди скрывавших их с головой тростников, Карстен наконец додумал свою мысль до конца и ответил на вопрос Радки:

– Думаю, все дело в том, что мы шли через лес, а не по дороге. Может, конечно, кто-то и устроил, чтобы мы сегодня наткнулись на этот мост. А может быть, и нет. Просто жители Невидимого Города строили свой канал по кратчайшему пути к морю, ну и нам поначалу было в ту же сторону, а идти по просеке всегда легче, чем по лесу, вот мы и сбились на нее. Уж не знаю отчего, но, видимо, порон когда-то в самом деле затопило грязью и деревья на нем до сих пор плохо растут. Ну и кроме того, после рассказа Лаинеса мы знали, что искать.

– Но где же тогда сам город?

– А это мы попробуем выяснить в замке.

– В замке?

– Да, есть у меня одна мысль, как сказал бы Сайнем, достаточно безумная для того, чтобы ее проверить. Но пока не надо спрашивать. Получится – расскажу.

Перед рассветом они вышли в Павинку, и Карстен принялся стучать в окошко к Гнешке. Той, однако, дома не оказалось. Карстен разбудил соседей повитухи, и они рассказали новости: узнав о высадке армии Сюдмарка, Скар повел замковое войско им на перехват («Молодец!» – прошептал Карстен). Бой был, разумеется, недолгим, но армии Сломанного Клыка удалось немного потрепать врага и вовремя отступить без больших потерь. И все же около дюжины человек оказались убитыми и еще по меньшей мере две дюжины ранеными. Новости сельчане узнали от одного чужанина из замка, который пришел за Гнешкой, – как любая повитуха, она умела лечить раны.

Услыхав все это, Карстен с Радкой поспешили в замок.

Еще на подъемном мосту маркграфа перехватила Мильда со своими новостями: оказывается, известие об армии Сюдмарка в замок привез Рейнхард. Вместе с ним приехали Аэллис и Берга. Оставив девушек на попечение Мильды, Рейнхард поскакал в Купель, чтобы предупредить горожан, и с тех пор не возвращался. Сказав все это, Мильда сложила руки на животе и выжидательно уставилась на своего старшенького. В ее взгляде ясно читалось: «Я надеюсь, ты знаешь, что должен делать».

Карстен остановился, не говоря ни слова, повернулся к Мильде спиной и принялся разглядывать одуванчики, вылезшие из земли, пока они с Радкой путешествовали по лесам. Только сейчас Радка поняла, что они уже дня три толком не ели и не спали. А Карстен, наверное, еще дольше. Ей захотелось встать между Карстеном и его нянькой, но она понимала, что сейчас уже нельзя. Сейчас ее место снова в стороне, ей снова нужно становиться незаметной.

– Я не знаю, где сейчас Рейн и что с ним, – сказал Карстен, не поднимая головы и не оборачиваясь. – Я не знаю, где его искать. Я не буду его искать. У меня полно других дел. Рейну придется справляться самому.

Глава 51

Небо над столицей было затянуто дымом. Во всех дворах, на площадях, у кузниц и тележных мастерских кипели огромные котлы, к которым то и дело подходили возчики с ослами и мулами, нагруженными вязанками дров. В воздухе стоял звон железных и глухой стук деревянных молотов – столица готовилась к войне. Большие бруски дерева несколько часов распаривали на водяной бане, затем в них проделывали пазы, сгибали бруски в кольцо, вставляя в пазы спицы, после чего получались ровные и гладкие обода колес, способных катиться не только по дороге, но и по полю. Колеса закрепляли на оси с помощью ременной петли и железного полукольца, ось крепили на раме, к раме опять же с помощью ременных петель подвешивали дощатый помост. Теперь нужно было только закрепить оглобли и упряжь, и получалась чужанская колесница – легкая, подвижная во всех сочленениях, предохранявшая возницу и копейщика от слишком резких толчков и ударов. Таких колесниц горожане надеялись сделать не меньше сотни.

Большая часть и без того немногочисленной королевской армии – почти все тяжеловооруженные всадники – уехали из города вместе с Рагнахаром. Все в столице надеялись, что они уже получили известия и спешат обратно в Галсвинту, но никто не знал в точности, где они сейчас.

Столица осталась бы практически беззащитной, если бы не Аин, супруга Хильдебранда, и не князь Армед. Аин сумела уговорить супруга и брата вспомнить о принесенных неко гда клятвах верности и объединиться перед лицом подступающей армии Сюдмарка. Чужане были готовы выйти навстречу врагам, вернее, выехать на боевых колесницах, совсем как в старые добрые времена. И горожане, так и не получившие пока никаких известий от королевской армии, вдруг начали понимать, что проклятые незваные дивы могут быть не только нахлебниками.

* * *

На этот раз Сайнем вошел в королевский дворец через парадные ворота и был препровожден в комнаты Хильдебранда и Аин с всевозможными почтением и куртуазностью. Хильдебранд, королевский дядя, а сейчас фактический правитель и единственный защитник Галсвинты, принял волшебника прямо в спальне, что означало, что разговор будет не официальным и, по всей видимости, особо важным и секретным. При беседе также присутствовала Аин, что превращало эту встречу в высочайшее отличие, особую милость, дарованную за выдающиеся заслуги. Сайнем про себя недоумевал, откуда такое счастье на его голову и, главное, – зачем Хильдебранду такая демонстрация.

Инцидент с Арнвером во время свадьбы Хильдебранда и Аин произошел так быстро, что толком никто ничего не успел понять. Стоявшие поблизости решили, что молодой аристократ хватил лишнего и то ли не поладил с соседом, то ли попытался как-то оскорбить чужанку, то ли просто не удержался на ногах и едва не свалился на нее. Так или иначе, но жених быстро навел порядок, продемонстрировав всем, что не позволит и волосу упасть с головы его избранницы. Те, кто стоял подальше, вообще ничего не поняли, им пришлось довольствоваться чужими рассказами. Об участии в этой истории Сайнема никто ничего не знал, и теперь волшебник гадал, зачем Хильдебранду понадобилось предавать гласности их близкое знакомство. В любом случае он был этому не рад: во дворцах и при дворе ничто не проходит незамеченным. А Сайнем чем дальше, тем меньше любил лишнее внимание. «И почему Арнвер возненавидел Кельдингов за то, что те избавили его от придворной жизни и даровали свободу? – подумал волшебник с усмешкой. – Ему бы надо приносить жертвы в храмах, умоляя богов даровать им здоровье и долголетие за их благодеяния. Я бы на его месте именно так и поступил».

Он, однако, не был Арнвером, и один из Кельдингов как раз поджидал его в кресле у камина. У окна на сундуке, покрытом алым ковром, сидела Аин. Сайнему показалось странным видеть ее не в чужанском наряде, а в платье, подобающем знатной женщине Королевства, – впрочем, выглядела она, как всегда, очаровательно.

Слуги подали Сайнему кресло и кубок с вином, а затем, повинуясь знаку Хильдебранда, вышли из комнаты. Усевшись, Сайнем обнаружил, что ножки его кресла коротковаты и ему придется смотреть на Хильдебранда снизу вверх. Впрочем, волшебник решил не обижаться: едва ли эту шутку придумал сам Хильдебранд, такое не в его характере. Скорее всего, кресла с короткими ножками достались Хильдебранду и Рагнахару в наследие от Стакада.

Еще один ковер – тоже красный, с узором из птиц и цветов, – отгораживал кровать молодоженов, и все же Сайнем поймал себя на мысли о том, как Кельдинг валяет на этой кровати его, Сайнема, бывшую любовницу. Это было забавно и позволяло хотя бы мысленно сравнять счет за шутку с креслами.

Тем временем Хильдебранд отхлебнул вина, кивнул Аин, и та сказала:

– Это я предложила вызвать тебя, Халдон. Ты помог нам один раз, и мы безмерно благодарны тебе. – Сайнем улыбнулся в ответ на это «мы». – Теперь мы надеемся, что ты снова можешь оказаться полезным.

«Значит, теперь ты уже не просишь о помощи, – подумал Сайнем. – Теперь это называется „можешь оказаться полезным“. Что ж, пожалуй, я доволен. По крайней мере, ты нашла того, кто смог укротить твои тревоги. Надеюсь, что так».

– Я рад, что вы не забываете обо мне, госпожа моя. – Сайнем встал с кресла и поклонился Аин. – Однако осмелюсь попросить вас выражаться яснее.

– Мы хотим, чтобы ты использовал свое колдовское искусство в предстоящей битве, – пояснила Аин. – Подумай и скажи, что ты мог бы предложить нам.

– Боюсь, что немногое, – со вздохом ответил Сайнем. – Я никогда не был особо искушен в колдовстве, а в последние годы и вовсе забыл многое из того, что знал в юности.

– И все же подумай! – настаивала Аин.

Сайнем замялся. Он понимал, что должен что-то сказать, но все еще не мог разобраться, что задумал Хильдебранд, почему обратился именно к нему и насколько это предприятие будет опасным для него, Сайнема и, главное, для Десси. Если кому-то удалось проведать, кто она такая, и об этом узнал Хильдебранд, неудивительно, что у Кельдинга зачесались руки и он захотел заполучить в свою свиту шеламскую колдунью.

Сайнем печально усмехнулся. Вот уж вправду – видит око да зуб неймет. Не далее как сегодня утром он пытался уговорить Десси вернуться в Сломанный Клык, чтобы помочь Карстену и Рейнхарду. Он боялся, что Десс, по своему обыкновению, отмолчится, но вопреки ожиданиям получил ответ, да такой, что ему захотелось немедленно спуститься вниз и напиться в хлам, и лишь приглашение в королевский дворец удержало его от исполнения этого намерения. «Надо ждать Олень-Звезды, не бойся, все нестрашно, – бормотала Десс, будто в полусне. – Все качается, качается, но сеть уже достаточно прочна и велика, и рассказано достаточно легенд, чтобы зачалась новая». Он не понял, сказала она «началась» или «зачалась»: в последние дни Десс стала невнятно выговаривать некоторые слова. Понял только, что до Колдовской Ночи она категорически отказывается уезжать из города, и у него не было сил с нею спорить. Да уж, ждать сейчас от Десси магической помощи и защиты – величайшая глупость. Ее саму нужно защищать и от той стороны, и от другой, и от себя самой. А Сайнем понятия не имел, как это сделать.

Аин, впрочем, интересовалась не Десси, а именно им, Сайнемом, и его магией.

– Хватит мне голову морочить, Халдон, – сказала она сурово. – Я знаю, что ты умеешь колдовать, так наколдуй нам что-нибудь, чтобы солдаты Сюдмарка обосрались от ужаса, а то я поверю, что ты сам обосрался.

Сайнем аж поперхнулся от такой угрозы. Кельдинг тоже не удержался и прыснул в кулак, но тут же нечеловеческим усилием воли вновь придал своему лицу равнодушно-спокойное выражение.

– Кое-что я, конечно, могу, – признался Сайнем. – Но это не настоящее колдовство, а, скорее, фокусы. Например, я знаю секрет изготовления особых ракет, которые при падении на землю будут взрываться со страшным грохотом, дымом и всполохами огня. Большого вреда они не причинят, но напугать напугают. Можно также поставить в башнях и на стенах особые гудки, они будут довольно громко реветь и, скорее всего, приведут солдат в изумление, помешают им слышать команды. Правда, наши солдаты тоже едва ли что-нибудь расслышат за этим ревом. Видите, я же честно предупреждал, что могу не так уж много. Еще… – Он вспомнил рассказы Рейнхарда о том, как Десси прошлой осенью отгоняла от Сломанного Клыка дивов. – Еще я знаю особый состав, который делает пламя зеленым. Если пропитать им факелы… Или можно вымочить в этом составе большой трут, выкопать ров перед стенами города, положить туда этот трут и поджечь… Не знаю. В конце концов, я не полководец. Если вы позволите мне дать вам совет… – Хильдебранд кивнул, и Сайнем продолжал: – Если речь идет о безопасности города, вам, возможно, стоит примириться с Верховным Магом Хугином. Все же вы когда-то были союзниками, и с тех пор как госпожа Хелейвис стала королевой, она, возможно, могла бы…

– Мы уже пытались, – перебила волшебника Аин. – Я и Хелли ходили к вашей матери, а та просила Хугина, но… Он потребовал твою голову.

– И это вас остановило?

Аин покачала головой:

– Нет. Не это. За тебя стояла горой твоя мать. Но дело не в этом. Хугин потребовал, чтобы мы выгнали всех богов из Пантеона и посвятили храм Солнцу. И так же во всех храмах по всей стране.

– Узнаю Хугина, – согласился Сайнем. – Это одна из его любимых идей. Настолько любимая, что он на многое пошел бы ради ее осуществления.

– Но это невозможно, – твердо сказала Аин. – Поступить так – значит глубоко оскорбить всех людей Королевства, а Кельдинги не могут и, главное, не хотят этого делать. Если мы изгоним богов из храмов, люди отвернутся от нас и будут приветствовать армию Сюдмарка как освободителей.

Сайнем не преставал умиляться этим «мы» и «нам», что так легко слетали с ее языка. Все-таки женщины, как сорняки, цепляются за землю там, куда их занес ветер, и мгновенно пускают корни. «Причем здесь женщины?! В зеркало посмотри!» – тут же строго выговорил он сам себе.

– Кроме того, Рагнахар сам будет против, – добавила Аин. – Он придает большое значение вопросам религии и ни за что не согласится на требования Хугина. Насколько я знаю, Рагнахар считает, что выбирать за людей, какому богу они должны поклоняться, несправедливо.

– Вот странная мысль! – воскликнул Сайнем. – Ведь так можно сказать, что несправедливо выбирать за людей, какому королю они должны повиноваться.

Хильдебранд хмыкнул, Аин передернула плечами и сказала поспешно:

– По-моему, мы забрели слишком далеко и отклонились от той тропы, которой собирались придерживаться. Мы говорим о боевой магии, а не о религии и не о королевской власти.

– Ты права, – согласился Сайнем. – Но дело в том, что я кое-чего не понимаю, и это все время путает мои мысли.

– Чего же ты не понимаешь?

– Я не понимаю Кельдингов. – Сайнем нарочно говорил только с Аин, будто не замечал присутствия в комнате Хильдебранда. Раз уж тот не желает принимать участия в разговоре, то и мы не будем принимать его в расчет. – Однажды Кельдинги воспользовались магией в своих интересах и вроде поняли, что оно того не стоит. Хугин им помог, но тут же превратился в злейшего врага. И теперь Кельдинги снова хотят приручить волшебника. Меня. С какой стати? Да еще ты говоришь, что муж посылал тебя на поклон к Хугину. В чем дело? С чего такая суета?

– Потому что на нашу землю пришел враг, – сурово возразила Аин.

– Да что ты говоришь? Вот удивила! А то, прости, Королевство не воевало с твоим народом едва ли не каждый год?! Причем в последние годы с дивами воевали те же Кельдинги и как-то справлялись без боевой магии. И тут мы срочно понадобились. Да и не только мы. Твой муж собирается выгнать на поле перед городом ваши колесницы, вместо того чтобы засесть в самом городе и спокойно дождаться подхода Рагнахара с войском. Думаю, больше декады мы тут никак не просидим. А запасов еды в городе хватит по меньшей мере на пять декад, и Хильдебранду это должно быть известно, раз это известно мне. Что происходит? Что вы знаете такое, чего не знаю я?

– Пожалуй, начать надо с того, чего мы не знаем, – внезапно подал голос Хильдебранд, и Сайнем мысленно поздравил себя: оказывается, он еще не разучился ломать чужую игру.

– Мы не знаем, где сейчас Рагнахар и его войско, – продолжал королевский наместник. – Мы их потеряли. Рагнахар уже много дней не посылал гонцов, а мои гонцы не могут найти его. Так что мы не знаем, где он сейчас, вступил ли в бой с мятежниками, чем этот бой закончился и сможет ли королевское войско прийти нам на помощь. Я верю, что произошло какое-то недоразумение, что на самом деле Рагнахар жив-здоров и спешит сюда что есть мочи, но из веры шубы не сошьешь. Надеюсь, ты понимаешь, что об этом не надо трубить на всех перекрестках?

– Я благодарен вам за ваше доверие, – ответил Сайнем с поклоном.

– Всегда пожалуйста, – усмехнулся Хильдебранд. – Скажи, когда тебе надоест. Потому что хотя у меня и нет достоверных известий о войске Рагнахара, но зато у меня есть известия о войске Сюдмарка, и они не радуют. Там более двенадцати тысяч человек. Они идут быстрым маршем, стараясь обходить крупные города и не вступать в схватки. Мне донесли, что, после того как войска из Приморской и Пришеламской марок дважды нападали на армию Сюдмарка, те, вместо того чтобы остановиться и начать зачистку местности, просто свернули к востоку, обошли стороной ближайший город, ограбили и сожгли несколько деревень и быстрым маршем двинулись дальше.

«Молодцы Карстен и Рейн! – подумал Сайнем. – А нас рядом не было. Надо Десси обязательно рассказать, может, хоть это ее разбудит! Проклятье, почему мы до сих пор здесь, а не там?!»

– Была еще одна попытка навязать бой армии Сюдмарка, – продолжал свой рассказ Хильдебранд. – И снова не слишком удачная. Короткая стычка, и армия вновь отступила лесными дорогами, ускользнув от противника.

– Какого противника? – полюбопытствовал Сайнем.

– К сожалению, мы точно не знаем. Похоже, кто-то из местных князей собрал ополчение. Во всяком случае, на убитых нет ни королевских знаков, ни чьих бы то ни было других. Но это сейчас не так уж и важно. Важно, что у наших врагов недурной полководец. Он предпочитает не растрачивать попусту силы и хочет как можно быстрее и с наименьшими потерями дойти до столицы. И у него двенадцать тысяч. А у нас в городе едва ли наберется четыре тысячи человек, которые не убегут со стен при первом же выстреле катапульты. И среди них почти совсем нет рыцарей. Если не считать этих придворных… э-э-э… – он бросил быстрый взгляд в сторону Аин, – пустозвонов. Но их, на самом деле, лучше не считать и вообще не вспоминать на ночь глядя. Видишь, волшебник, я достаточно откровенен с тобой и надеюсь, что ты ответишь мне тем же.

– Вы вправе гневаться на меня, герцог Хильдебранд, и все же я все равно не понимаю, почему бы нам не посидеть в осаде и не позволить войску Сюдмарка самому себя объедать, пока их полководец не поймет, что должен уводить людей домой, иначе они взбунтуются. Я еще ни разу не слышал, чтобы хорошо укрепленный город или замок был взят штурмом, пусть даже силы нападавших и превосходили силы защитников в несколько раз. А брать город измором нашим врагам едва ли удастся: они здесь на чужой территории, в сотне дней пути от родной земли, здесь никто не будет им помогать, иначе как из страха, а держать в страхе все Королевство они не смогут. Кроме того, насколько мне известно, Сюдмарк всегда неохотно посылает своим войскам подкрепления и сурово наказывает своих полководцев, если те слишком затягивают кампании. Вы уж простите, я не слишком силен в военном деле и, вероятно, что-то упускаю из виду, но все равно я решительно не вижу, зачем нам пороть горячку.

– Потому что не раз бывало так, что города, казавшиеся неприступными, брал штурмом осел с мешком золота на спине, – спокойно ответил Хильдебранд. – Если судить по тому, как движется армия Сюдмарка, выходит, что ее полководец умеет находить проводников среди местных. Они идут лесными дорогами, которые не всегда известны даже мне самому. Кто сможет поручиться за то, что все горожане окажутся неподкупными и ни один из них не перейдет на сторону Сюдмарка. А одного-двух предателей в таком деле бывает вполне достаточно.

И снова Хильдебранд бросил быстрый взгляд на Аин и, убедившись, что она смотрит в окно, вздохнул с облегчением. Сайнем угадал его мысли: в свое время именно предательство брата Аин, князя Армеда, помогло положить конец последней войне с дивами. Однако предательство оставалось предательством, каковы бы ни были его причины и последствия, и Хильдебранду не хотелось лишний раз напоминать супруге об этой довольно щекотливой истории. В душе Сайнем посочувствовал королевскому наместнику: за последние годы Кельдинги столько всего напутали и намешали в истории Королевства, что вспоминать, а главное, говорить о прошлом становилось все труднее и труднее.

– Далее, мне город вовсе не представляется неприступным, – вновь заговорил Хильдебранд, убедившись, что Аин пропустила его замечание о предателях мимо ушей. – С едой у нас, положим, и правда дела обстоят неплохо, но с водой все гораздо хуже. Город по большей части стоит на возвышенности, и если нас отрежут от реки, то, боюсь, колодцы быстро пересохнут. А жажда пугает людей куда больше голода да и сводит с ума куда быстрее. Ну и последнее: мы, Кельдинги, узурпаторы – ты, надеюсь, не забыл об этом? Горожане не будут стоять за нас до последнего, а, наоборот, попытаются купить себе безопасность ценой наших жизней. Может быть, к нашим внукам они будут относиться по-другому, но до той поры надо дотянуть. Так что осаду я не могу себе позволить. Я должен встретиться с армией Сюдмарка на поле у стен города и разгромить ее в первом же бою, несмотря на то, что мои силы в три раза уступают силам врага. Поэтому я готов принять любую помощь – будь то колесницы или боевая магия. Все что угодно, лишь бы напугать врага или хотя бы сбить его с толку. Поэтому думай, волшебник.

– А сдаться добровольно, выговорив хорошие условия для мира, ты не готов? – поинтересовался Сайнем. – Сюдмарк славится своей мягкостью по отношению к побежденным, если те сдаются сами, не развязывая бой. Кроме того, сдать город, пусть даже столицу, это еще не значит проиграть войну. По крайней мере, мне так представляется.

На самом деле Сайнем позаимствовал эту идею из богатого арсенала братца Дудочника, который любил порассуждать вечером у камина на всякие странные темы.

Хильдебранд смерил Сайнема взглядом, потом отвернулся и обратился к Аин:

– Должно быть, он все же обладает великой колдовской силой, раз позволяет себе говорить такое.

– Он обладает силой, – согласилась чужанка. – И думаю, сам толком не знает, насколько она велика. А сейчас, мне кажется, он просто хочет убедиться, насколько сильно он нам нужен. Как много дерзостей мы от него стерпим в обмен на его помощь. Но при этом он забывает, что пока толком ничего нам не предложил.

– Ты слишком хорошего мнения обо мне, госпожа, – возразил Сайнем. – Я вовсе не пытаюсь испытать вас. Я просто хочу понять до конца, без всяких недоговоренностей и двусмысленностей, чего на самом деле хотят люди, которые собираются меня использовать. Только и всего.

– Это желание мне понятно, – молвил Хильдебранд. – Но, к сожалению, я едва ли смогу тебе помочь. Я только младший брат, и мне не хватает дерзости и безрассудства, чтобы вести свою игру и идти против старшего брата или его сына. Рагнахар поручил мне защищать столицу, и я собираюсь это делать. Это моя работа. И еще я уверен, что последние Хардинги были плохими королями. Они не умели и не хотели позаботиться даже о себе и отдали Королевство произволу графов и рыцарей. Мой старший брат Стакад делал все, чтобы избавить страну от последствий дурного правления Хардингов, а мой племянник одержим странными видениями, в которых ему является бог справедливости. Я никогда не доверял людям, говорящим о видениях, но то, что рассказывает мой племянник, на мой взгляд, не лишено смысла. Если я удержу столицу и избавлю Королевство от нашествия из Сюдмарка, Рагнахар сможет дать стране законы, которые прославят имя Кельдингов в веках. Я думаю, он имеет право попытаться, и я буду стоять за его плечом до тех пор, пока буду жив. Если же мы станем провинцией Сюдмарка, они просто выдоят нас, как воры чужую корову, заберут к себе наших лучших сыновей и научат их презирать свой род. Для того чтобы не допустить этого, мы должны не просто сражаться, а сражаться, не отступая от чести и до стоинства, защищая свой народ и не допуская лишних жертв. Тогда, даже если мы проиграем, о нас будут вспоминать добрым словом. Для этого мне и нужна магия: чтобы в поле и на стенах погибло как можно меньше горожан. Рагнахар хочет, чтобы позже, в дни мира, все люди от мала до велика принесли ему клятву верности, а я хочу, чтобы этих людей было как можно больше и чтобы они клялись от чистого сердца. Вот, собственно говоря, и все. Ты удовлетворен?

– Пожалуй, да, – кивнул Сайнем. – Не знаю, что там придумает Рагнахар, но я рад, что ты здесь и защищаешь столицу. Я приложу все силы, чтобы помочь вам. Пока, правда, мне ничего толкового не приходит в голову. Боюсь, от князя Армеда будет больше толку: дивы знают множество боевых хитростей. Например, у них есть такая штука, как «ульи» – ком глины, в который замешаны осколки камней. Им стреляют из катапульты, при падении на землю глина трескается, камни разлетаются и ранят в ноги людей и лошадей.

– Мне это нравится, – согласился Хильдебранд. – А что, если сделать этот улей в виде полого сосуда, а внутрь положить твою ракету?

– Если это сработает, получится по-настоящему страшное оружие, – согласился Сайнем. – Правда, возни много, но результат будет впечатляющим. Дайте мне одну катапульту и пару помощников, и я поэкспериментирую.

– Ты получишь все, что необходимо, – пообещал Хильдебранд.

– Ладно, на этом пока и уговоримся. Если мне еще что-нибудь придет в голову, я попрошу о встрече.

– Хорошо. Мы будем ждать. А пока прощай.

Сайнем поспешил домой. Одна идея уже пришла ему в голову, но не та, которой стоило бы делиться с Хильдебрандом раньше времени. Сайнем подумал: что, если известие о приближающейся армии и об отчаянном положении, в котором оказалась столица, наконец разбудит Десс? Он не сомневался, что Десс было бы вполне по силам разобраться с Сюдмарком, ну и кроме того, если дать ей серьезную работу, может, она наконец придет в себя. Это стоило попробовать.

Глава 52

В гостинице с забавным названием «Вали сюда!» по случаю жаркой погоды распахнули окна, и солнечные лучи, беспрепятственно проникая в комнату, расчертили пол и столы на золотые квадраты. Воздух был наполнен бликами от ножей, глазированных мисок, пуговиц и застежек на одежде посетителей. Солнечные зайчики – отражения от кубков с вином и тарелок с супом – скакали по потолку. Десси пришлось завтракать в самом темном углу, чтобы не оглохнуть от блеска. Впрочем, завтрак для простоты она ограничила кружкой молока и куском сыра, но зато их одолела вполне бодро, даже неизбежный скрип ножей, сапог и половиц сумела перетерпеть, но вот выйти единым духом на улицу, где все так ослепительно, ярко и четко и в то же время все качается, качается, она пока не могла. Знала, что выйдет – и скоро: работу надо делать, кроме нее работу делать некому, времени все меньше, а людей в столице много и все спешат, особенно сейчас, когда они напуганы войной, ловить их стало совсем трудно. Знала, что выйдет и проведет там весь день, чего бы ей это ни стоило, что только вечером разрешит себе спрятаться в надежном убежище полутемной комнаты и толстого одеяла, – знала и все же сейчас позволяла себе медлить, стоять у стены в сенях, будто в колодце из прохлады и тишины, и собираться с духом.

Тут внезапно хлопнула дверь, Десси испуганно ахнула, отпрянула назад, и проклятый гость так и застыл на пороге, не закрывая двери, будто нарочно пришел сюда, чтобы самым грубым образом выковырять Десси из ее и без того мимолетного убежища, чтобы помучить ее светом и уличным шумом.

Десси стояла, вжавшись в стену, не решаясь попросить гостя двинуться дальше: чего доброго еще не поймет, начнет переспрашивать, и все это будет тянуться и тянуться невыносимо долго: удары солнечного света, человеческое кваканье в ушах, невыносимо яркие пылинки, медленно оседающие на пол.

Десси разозлилась, шагнула вперед и хотела уже завязать этому невеже узел на нити судьбы, да какой-нибудь позаковыристей, раз уж он сам сунулся, но, протянув руку, внезапно обнаружила, что нитей у него сразу две: шелковая и суровая, причем обе так спутаны и перекручены, что, пожалуй, в первый раз она и не поняла, где именно вязать узел.

Между тем незнакомец повернулся к ней и сказал:

– Светлая госпожа моя, прости, что тревожу тебя, но мне очень нужен твой совет.

Десси замерла – ее удивили не слова, а голос: низкий, глубокий, не просто глубокий, а «большой», будто там, в глубине, за обычными словами, была еще песня, неслышимая, неразличимая и все же придававшая этому голосу особое звучание. Десси почувствовала, как опускаются ее плечи, уходит напряжение из спины и привычная боль из головы, словно незнакомец погладил ее по позвоночнику теплой и сильной ладонью. Теперь, когда она могла видеть и слышать, не испытывая при этом мучительной боли, она осознала, что ее собеседник красив, строен и выглядит потрясающе мужественным. Одет просто, но при этом очень дорого: черная рубашка из тонкого льна и черный жилет из тонкой шерсти, судя по оттенку, выкрашены корой горного персика и индиго – пожалуй, дороже тканей в Королевстве не сыскать. При этом и ворот рубашки, и полы жилета, и тонкой кожаный пояс скрепляли самые простые медные пряжки без всякого рисунка. Оружия на поясе тоже не было, даже простого ножа или кинжала.

Выбор она сделала мгновенно: между днем каторжной работы под ослепительным солнцем и беседой с таинственным и милым незнакомцем в приятном полумраке любая женщина мгновенно сделает выбор.

Десси вернулась в свой угол, незнакомец последовал за ней. Одна из близняшек (Десси никогда не хватало сил разбираться которая) тут же подошла к ним. Незнакомец попросил пива, Десси еще молока, а потом, вдохновившись внезапным расставанием с головной болью, еще раз кликнула девицу и попросила принести мяса с фасолью. Девица удивленно вскинула брови: она уже успела привыкнуть, что Десси почти ничего не ест, но заказанное принесла довольно быстро.

Десси улыбнулась незнакомцу – тот пока не спешил начать разговор – и осторожно зачерпнула фасоль ложкой, попробовала, сама не зная, чего ждать от своего тела. Однако все прошло на удивление гладко; желудок восторженно завопил: «Еда! Мясо! Еще! Давай скорей еще!» – и Десси с удивлением осознала, как давно она уже толком не ела и как давно не получала от еды удовольствия. Сейчас только присутствие незнакомца да опасение, что чудо внезапно закончится, удерживали ее от того, чтобы наброситься на еду с жадностью бездомной собаки. Так что она старательно пережевывала фасоль, тщательно контролируя собственные челюсти и руку и уговаривая желудок быть хорошим и терпеливым.

Незнакомец глядел на нее с ласковой усмешкой, и, хотя это выглядело невероятным, Десси показалось, что ему известно о ее мучениях и внутренней борьбе. Как бы там ни было, но он дождался, пока Десси не доела всю фасоль, и лишь потом заговорил:

– Мне очень жаль, что приходится тебя побеспокоить, но есть кое-что, что меня тревожит, и, мне кажется, только ты можешь помочь. Однако если я пришел в неудачный момент, скажи об этом сразу, и я тут же уйду.

Десси в ответ лишь засмеялась: на самом деле для нее не было ничего приятнее, чем сидеть вот тут, рядом с человеком, голос которого разгонял ее боль и страхи и возвращал ощущение здоровья и радости жизни. Взамен она готова исполнить любое его желание, если только это будет в ее силах. Однако этого она, разумеется, говорить не стала, а лишь ласково ему улыбнулась и попросила:

– Расскажи, что случилось.

Незнакомец вздохнул.

– Сначала я думал, что все дело в моей сестре, что это она близка к сумасшествию и толкает туда же меня. Ты ведь знаешь мою сестру: она умеет и напугать, и заморочить голову.

– Возможно, знаю, – согласилась Десси. – Но тебе придется помочь мне, чтобы я вспомнила…

– О, вспомнить будет нетрудно, это она напала на тебя в Купели прошлой зимой.

Десси пришлось покопаться в воспоминаниях, однако, по счастью, эта памятка оказалась запрятана неглубоко, и Десс без особого труда вытащила ее из забвения. Действительно, какая-то сумасшедшая и эксцентричная девица как-то напала на нее на крыльце трактира в Купели, вереща, что Десс – богиня. Может, кстати, там – и не одно сумасшествие, может, у той девицы правда есть хвост, тогда Десси вроде бы что-то почуяла, но оказалась слишком слаба и неумела, чтобы понять доподлинно, с кем столкнулась. Забавнее другое. Это воспоминание было прочно связано и вперед, и назад. Впереди – все ясно: почти сразу после того нападения они с Сайнемом впервые занимались любовью, и ей тогда это ужасно понравилось. А вот если пройти назад, вспоминалось совсем иное. Будто однажды в лесу она уже встретила своего сегодняшнего гостя и он уже звал ее за собой, но она почему-то испугалась и убежала. С чего бы это? Сейчас Десси и не думала его бояться. Ей только ужасно хотелось знать, кто он такой. И тогда она решила схулиганить. Слегка качнулась на своем табурете так, чтобы оказаться поближе к незнакомцу и, будто желая удержаться, схватилась за воздух чуть пониже его поясницы.

Ну, так она и думала! У незнакомца – роскошный хвост. Великолепные тугие вороньи перья как раз под этим странным сплетением нитей. Простому человеку этот хвост, конечно, не заметен, но уж ее-то не проведешь.

Десси с невинным лицом восстановила равновесие и самым невинным голосом спросила:

– Так ты говоришь, твоя сестра сошла с ума?

Тот кивнул с совершенной серьезностью. Если он что и заметил, то решил не подавать виду.

– Да, если отбросить все околичности, она сошла с ума, и поначалу я думал, что это просто следствие ее характера. Но в последнее время меня одолевают беспокойные мысли и я начинаю думать, что сумасшествие – это необходимая плата за тот дар, который мы вытребовали у Шелама. Мне нужно с кем-то посоветоваться, но я не знаю с кем. С сестрой я по понятным причинам не могу говорить, третий из нашей компании пропал и не кажет к нам глаз, остаешься только ты. Я знаю, что ты не хочешь иметь дела с нами, и, наверное, у тебя есть для этого причины. Если бы не чрезвычайные обстоятельства, я никогда не стал бы навязывать свое общество. Но я в смятении и решился просить тебя о помощи.

– Если это так, – вновь улыбнулась Десси, – постарайся наконец побороть свое смятение и расскажи мне внятно, чего ты хочешь.

– Проще сказать, чего хочет моя сестра. Она хочет чувствовать себя в безопасности и ради этого готова небо и землю перевернуть вверх дном. Мне это не нравится. Я думаю, что единственная надежная защита от страха – перестать бояться, а не воздвигать между собой и страхом все новые и новые стены. Но моя сестра – богиня войны, и она воздвигает между собой и своими страхами стены из людей: живых и мертвых. Я хотел использовать свою силу по-другому. Мне казалось, что по-другому. Я решил подружиться с юным королем Рагнахаром и поучить его уму-разуму. Стать личным королевским богом и сделать свой закон законом для всего Королевства. Я думал, что, если люди будут жить по божественному закону справедливости, им станет легче и моя сестра перестанет их бояться и развязывать все новые и новые войны.

– У тебя были добрые мысли, – мягко сказала Десси. – Но что тебя испугало?

– Однажды я спросил себя, кто создал сам закон справедливости, – ответил Айд, бог-судья. – Вернее, не так. Неважно, кто его создал, он существует вне меня, выше меня, и я лишь чтец, который может провозгласить этот закон людям. Но я состою из двух сущностей: одна из них человеческая, а другая – сущность божественного зверя. Так кто же из них читает закон? Человек слаб и все время ошибается, а зверь не имеет понятия о человеческой справедливости. Если же они читают вместе, получается совсем ерунда. И ведь это только начало бед. Для того чтобы закон осуществлял свою власть, нужны жрецы, толкователи, королевские судьи. А все они люди, они могут ошибаться, использовать закон в своих интересах и прочее в том же духе. Тогда получается, что вместо закона справедливости я подарю Королевству величайшее беззаконие. Теперь вы понимаете, почему я в смятении?

– Не знаю, – честно ответила Десси. – Мне кажется… нет, не знаю. Я никогда не думала об этом. Ты хочешь… Если я правильно поняла, это будет невидимый город из законов: что-то вроде еще одних стен внутри города, только невидимых. Но ведь стены нужны, когда нападают враги, а в мирные дни людям хочется, чтобы в стенах были ворота.

– Ворота в законе до добра не доводят, – улыбнулся Айд.

– Пожалуй, но их всегда ищут.

– Этого-то я и боюсь, – продолжал королевский бог. – А моя сестра очень боится тебя. Она думает, что раз ты не захотела совершить превращение вместе с нами и совершила его сама, значит, ты и дальше хочешь с нами соперничать, да еще и перетянешь на свою сторону Дея.

– Но это вовсе не так! – покачала головой Десси. – Я вовсе не…

– Постой! – прервал ее Айд. – Прости, я очень хочу выслушать тебя, но мне кажется, там кто-то плачет наверху.

Десс прислушалась:

– Не знаю, я ничего не слышу.

– Нет, точно плачет. У меня на такие вещи слух тонкий. Это женщина. Давай поднимемся и посмотрим, что происходит. Ты не против?

– Нет-нет, конечно, только я по-прежнему ничего не слышу.

* * *

Десс послушно поднялась следом за Айдом на второй этаж, где располагались комнаты постояльцев. Честно говоря, ей было все равно куда идти, лишь бы следом за ним. Впервые за долгие дни она встретила существо своей породы и больше не чувствовала себя одинокой и, главное, не чувствовала себя больным уродом, не ощущала, как весь мир со страхом и омерзением отталкивает ее. Наоборот, ей казалось, что между ней и Айдом будто бы образовался маленький мирок, в котором они оставались сами собой – здоровыми, сильными, нормальными. Сейчас ей и думать не хотелось о том, чтобы разорвать эту внезапно возникшую связь.

Итак, они поднялись по лестнице, Айд остановился, прислушался, а потом уверенно повел Десси в конец коридора – к двери, которая оказалась заперта на засов и висячий замок.

Айд постучал по замку пальцем, открыл его, отодвинул засов и распахнул дверь. Десси невольно прикрыла лицо: в нос сразу ударил застоявшийся запах мочи, немытого тела и грязного белья. В комнате было темно, в углу угадывались очертания кровати, а на кровати кто-то сидел, сжавшись в комок, и тихонько всхлипывал. Совсем тихо, без рыданий и без надрыва, не желая привлечь ничье внимание, просто плакал от усталости и слабости.

Айд быстро пересек комнату, сорвал ставни с окна и дал путь солнечному свету. И теперь Десси смогла увидеть, что на кровати сидит одна из близняшек – чумазая, в разорванной рубашке, с растрепанными волосами, которые закрывали ее до пояса. И еще Десси заметила на ноге девушки веревку, другой конец которой был привязан к ножке кровати.

Айд, потрясенный увиденным, повернулся к Десси:

– Кто это и что тут произошло? Ты знаешь?

Но та, не слушая его, бросилась к девушке, села рядом с ней на кровати, обняла ее:

– Кари, милая, что с тобой? Кто тебя?

Осторожно поглаживая девушку по спине, Десси заставила ее поднять голову, заглянула в лицо и увидела, что один глаз бедняжки почти совсем заплыл, а другая щека вся в ссадинах, будто ее царапали ногтями. На обнаженных плечах и руках девушки – множество кровоподтеков.

– Кари, это твой муж, да? Он тебя приревновал? Чрево шеламское, я должна была это увидеть! Кари, прости, мы бросили тебя, но теперь уже все будет хорошо.

– Простите, госпожа колдунья, тут все не так.

Десс и Айд резко повернулись к двери. Там стояла вторая близняшка. Аккуратно причесанная, с золотой короной из кос на голове, в чистом накрахмаленном платье и белоснежном переднике она казалась воплощением молодости, здоровья и благополучия, особенно по сравнению с сестрой. Услышав ее голос, избитая девушка наконец разжала покрытые коркой губы и выдавила из себя только одно слово:

– Молчи.

– Нет, Даринка, прости, я больше не буду молчать. Мне давно нужно было пожаловаться госпоже Десси, зря я тебя слушала. Госпожа колдунья, Карин – это я, и мой муж тут ни при чем. Он во мне души не чает и только рад, что я для нас нашла такое хорошее место. Это все Даринкин ухажер. Ну тот, который из благородных.

– Этот… постой, как его? Арнвер? Но почему? Он ведь вроде полюбил ее, как она и хотела.

– Вот именно – полюбил! Сами видите, до чего долюбился?

– Кари, молчи! – простонала Дарин. – Все хорошо. Просто он так долго мучался, бедный, что теперь не верит никому. Это я виновата во всем.

– Ага, она! На самом-то деле это я во всем виновата. – Кари подбежала к кровати и бросилась Десси и Дарин в ноги. – Сестреночка, ты прости меня, и вы простите, госпожа колдунья, это я лишнего сболтнула, язык дурацкий без костей, я ж не знала, что нельзя, думала, что уже все хорошо.

– Постой, не тараторь, я ничего не понимаю, да и не до того сейчас, – решительно сказала Десси. – Лучше сбегай вниз, принеси нож поострее, нужно веревку снять.

Дарин затрясла головой, и слезы вновь потекли по его лицу:

– Нет, нет, милая госпожа Десси, не надо ничего трогать. А то он вернется, рассердится и бросит меня совсем. Это Кари, болтушка, правда слишком много говорит. А так все хорошо, госпожа Десси, мне вовсе не больно, я сама так хотела, я согласна, пусть только ему будет легче.

– Ну ясно, что ничего не ясно, – вздохнула Десси. – Ладно, рассказывайте что к чему. Послушаем их, Айд?

– Конечно, послушаем, – отозвался бог Судья. – Я, правда, уже отчаялся хоть что-то понять, но, может, ты мне поможешь.

– Я же говорю, это я виновата, – вновь завела свое Карин. – Только разве ж я могла знать, что все так обернется? Он ведь ее поначалу и правда сильно любил, так что я даже диву давалась, так любил, что она по утрам ходить не могла. Ну я, дура такая, возьми и ляпни при нем: вот, мол, Даринка, тебе госпожа Десси какое счастье устроила, надо и мне ее попросить, а то мой-то тюфяк вроде как уже выдыхаться начал. Днем бочки покатает, так ночью его уже только на сон и хватает. Ну я же в шутку сказала. А он давай выспрашивать.

– Кто он? – печально спросил Айд. – Твой тюфяк?

– Нет, я думаю, речь про господина Арнвера, любовника Дарин, – предположила Десси.

– Ты его правда к ней приворожила?

– Да нет, конечно. Я ее немного заворожила, чтобы она посмелей была.

– Госпожа Десси! – в один голос воскликнули близняшки.

– Конечно, а что вы думали?! – фыркнула та.

– Словом, я проболталась, а он поверил, – продолжала Карин, оправившись от изумления. – Даринка боялась, что он ее теперь разлюбит и бросит, но он, наоборот, пуще прежнего к ней прикипел, только стал бояться, что она на него какие-нибудь чары наложит или что она кого-нибудь другого присушит и изменять начнет. Ревновал страшно. Бил по лицу, чтобы на нее никто смотреть не захотел, а несколько дней назад куда-то собрался по делам, но ее оставить побоялся. Снял комнату на пять декад вперед, да и сами видите – Даринку здесь запер, да еще и привязал. Я-то знала, что и как, и поесть-попить ей носила тайком. Давно уже хотела веревку перерезать, но она все запрещает. Говорит, Арнвер вернется, рассердится и разлюбит ее. Хотя по мне так пошел он со своей любовью куда подальше.

– Кари, молчи! – взмолилась Дарин. – Он же не виноват, что никому верить не может. Его уже раз предали, и его короля тоже, теперь ему кажется, что все вокруг злые. Вот он и хочет ударить первым, пока его не ударили. Это он от горя и от глупости, а не по злости.

– Милая девушка, да почитай все зло на земле творится от горя и от глупости, да еще часто из страха, – подал вдруг голос Айд. – Злость – она и есть страх с глупостью вместе. Только на то вы и люди, чтобы уметь со своей злостью совладать. А не умеешь, значит, тебе среди людей делать нечего.

– Не знаю, милый господин, а только не мне его судить, – ответила Дарин, вытирая слезы. – Уж если и я от него отвернусь, у него совсем никого не останется. Так что спасибо вам всем, только зря вы сюда пришли. Уходите, прошу вас, не трогайте меня, я его ждать буду. Пусть моя любовь горше горького, только в этом никто не виноват, я сама так захотела.

– Вот видите, госпожа Десси! – всхлипнула Карин. – Ну как с ней говорить?

– Дарин, милая, он не придет, – мягко сказала Десси. – Он пытался убить чужанку, невесту королевского дяди, и теперь сидит в темнице.

– Да вы что! – Дарин рванулась, попыталась вскочить на ноги, но тут же скривилась и рухнула обратно на кровать. – Что ж вы молчите?! Он же… Я же… Мне надо к нему! Увидеть его! Госпожа Десси, голубушка, поколдуйте еще раз, отведите меня к нему?

– И не подумаю.

– Госпожа Десси, он же не со зла, он от горя просто и по глупости. Он же там совсем отчается один. Госпожа Десси, раз уж вы нас свели вместе, вы теперь не должны нас разлучать. Отведите меня к нему, умоляю вас, помогите ему бежать! Вы не подумайте, я ни минуточки не жалею, что все так вышло, я вам век благодарна буду…

– И не подумаю, – спокойно повторила Десси. – Я один раз ошиблась, но в другой раз не буду.

– Госпожа Десси, я вас на коленях… Кари, и ты на коленях проси, если любишь меня хоть чуть-чуть. Госпожа Десси, нельзя же человека одного в беде бросать.

– Тише, голубушка, не надо на колени становиться, – вновь заговорил Айд. – Я тебя к нему отведу.

– Ты? – ахнула Десси.

– Да, я. Она права, нельзя дело бросать на полдороге. Пусть увидится со своим возлюбленным, и пусть они вместе решают, как им дальше быть. Я тебя отведу, голубушка, не беспокойся. Только приведи себя в порядок, пусть он увидит тебя красивой.

– Да, правда. – Дарин шмыгнула носом и сказала решительно: – Кари, тащи нож!

* * *

Кари повела сестру вниз мыться. Десс хотела пойти следом, но Айд удержал ее за руку:

– Постой немного, побудь еще со мной. Мне надо уходить, скоро вернется сестра и испугается, если не застанет меня. Может быть, ты пойдешь со мной?

– Не знаю, – честно сказала Десс, – я бы очень хотела, поверь, мне с тобой хорошо, но, наверное, сейчас не могу. У меня еще осталось много работы. Может, в другой раз, после Колдовской Ночи?

– Счастливица ты… – вздохнул Айд. – Много работы, и ты, похоже, в нее веришь. А я уже сам себе не верю. Сама видишь, на что люди способны. Этот дурак приказал своей девушке никуда не уходить, и она бы тут сидела, пока с голоду не умерла. Уж если они любовь способны превратить в мучение, во что они тогда превратят закон и справедливость?!

– Ты прав, одного закона мало, – промолвила Десси. – Но если честно, то я не знаю, чем тебе помочь. Невидимые стены – это хорошо, очень хорошо, и все же тебе любой скажет, что город не стенами держится, а людьми. Надо еще, чтобы человек себя уважал. А это никаким законом и божьей волей не свершится, это только человек сам может сделать. Но это ведь не значит, что закон и справедливость ничего не стоят. Просто ты хочешь сделать все за всех, а это невозможно.

– И что же тогда прикажешь делать?

– Да кто я такая, чтобы тебе приказывать? И себе-то толком приказать не могу. Занимайся своим делом в меру своего разумения и дай другим сделать свою работу. Делай то, что тебе кажется правильным, но не забывай, что «кажется» не значит «так и есть». Вот и все, что я могу придумать.

– Тебе так кажется правильным? – усмехнулся Айд.

– Ну да.

– Ладно, все равно жаль, что ты не с нами. Сестра говорит, мы должны во всем повторять тех древних богов из легенды, то есть она должна стать женой Дея, а ты – моей женой. Я на такое претендовать не смею и все-таки хочу, чтобы ты была с нами. Ты нам нужна, теперь я это ясно понимаю. Молчи! Ничего не говори пока. Я сейчас заберу Дарин, а в Колдовскую Ночь приду к тебе еще раз и спрошу, согласна ли ты пойти за мной. Договорились?

– Договорились, – ответила Десси.

Глава 53

Рейнхард без приключений довез Аэллис и Бергу до Сломанного Клыка, сдал их с рук на руки Мильде, отдал приказания Скару и поспешил в Купель. При этом он так торопился, что и не подумал пробираться лесом – ехал прямо по дороге. Добравшись до города, он лишь немного разминулся со старшим братом и Радкой и увидел то же, что видели они: что слух о нападении уже дошел до Купели и горожане бросились кто куда. К тому времени Рейнхард уже успокоился, сообразил, что одинокий всадник на дороге сейчас подвергается большой опасности, и тоже свернул в лес, но не по правую сторону от дороги, как Карстен и Радка, а по левую. Здесь нет торного пути, но Рейнхард, которому уже приходилось плутать в Шеламе, был осторожен и старался держаться поблизости от дороги, так чтобы все время ее видеть. Если бы все прошло без неожиданностей, согласно его плану, он добрался бы до родного замка примерно в то же время, что и старший брат.

По пути Рейнхарду попалось лесное болотце – небольшое, но по-весеннему полноводное. Кочки, поросшие прошлогодней травой, среди жестких стеблей которой пробивались молодые листья мятлика и ярко-желтые цветы калужницы, плавали «по плечи» в прозрачной талой воде среди маленьких и кривых болотных берез. Болотные окна радостно отражали первые кучевые облака, подкрашенные закатным солнцем. Пересекать болото напрямик Рейнхард не решился. Не захотел он также и выбираться на дорогу, решил объехать по дальнему краю.

Примерно на полпути он наткнулся на широкий ручей, вытекавший из болота и с громким журчанием сбегавший в глубокий, все еще заполненный снеговым пластом овраг. Над водой ручья лежала старая ольха, поваленная, но еще живая. Она даже сумела раскрыть бледно-желтые душистые сережки. Закатное солнце слепило Рейнхарду глаза, и он не сразу понял, что в сплетении веток ольхи кто-то сидит. Когда же он разглядел встречного, то почувствовал, как захолонуло под ложечкой, а по позвоночнику пробежала струйка холодного пота. От такой встречи не приходилось ждать ничего хорошего.

На толстом суку ольхи над самой водой сидел прекрасный юноша одних с Рейнхардом лет, одетый в зеленые шоссы, зеленую рубашку, камзол и короткий плащ, расшитые золотыми звездами, и в высокие сапоги из мягкого темно-красного сафьяна с узкими, забавно вздернутыми носками. Его длинные и густые ярко-рыжие волосы локонами падали на плечи, лоб украшал узкий серебряный обруч с изумрудом, ожерелье из крупных изумрудов, оправленных в серебро, отягощало шею. В руках у юноши была лютня, он перебирал струны длинными тонкими пальцами, и тихая прекрасная мелодия вторила журчанию ручья и шуму ветра в вершинах деревьев.

Рейнхард выслушал достаточно сказок и от Мильды, и от Десс, и от Аэллис с Бергой, для того чтобы мгновенно понять, с кем он встретился и чем такая встреча может быть для него чревата. Его смущало только одно: у существа, сидевшего перед ним, нет красной шапочки, которую можно ловким движением сорвать с его головы и тем самым обрести над ним власть. А это означало, что нужно проявлять особую осторожность.

Рейнхард спешился, привязал лошадь к ближайшему кусту, подошел к берегу ручья и упал на одно колено, приветствуя существо как короля и сюзерена.

– Тебе нет нужды пачкать штаны, – заговорил юноша звонко и насмешливо. – Я Дей, бог смеха, и терпеть не могу тех, кто ползает по грязи со скучными лицами.

– Простите меня, господин мой, я не знаю, как подобает обращаться к вашей высокородной особе, – смиренно ответил Рейнхард.

– Для начала встань, – скривил губы Дей.

– Простите, господин, но я не решаюсь. Ваша красота и могущество буквально ослепляют меня, – продолжал Рейн хард, не поднимая головы. – Прошу вас, покажитесь мне в своем истинном обличье.

– И ты не боишься? – Бог вскинул бровь.

– Больше всего я боюсь, господин мой, что вы обманете меня, отведете мне глаза и учините надо мной какую-нибудь злую шутку. Моя нянька говорила, что я могу верить таким, как вы, не раньше, чем вы покажетесь в своем истинном виде.

– Твоя нянька глупа, – презрительно бросил бог. – А ты, смешной и упрямый мальчишка, очень пожалеешь, если не выслушаешь сейчас же с почтением мои слова.

Рейнхард закивал, будто сожалея о своем дерзком поведении, но вдруг, не поднимаясь на ноги, рванулся вперед, крепко ухватил сидящее на дереве существо за щиколотки и резко дернул. Лесной юноша опрокинулся на спину, выронил лютню и ухватился руками за ветку. Его волосы рыжим пламенем метались над водой.

– А я тебе говорю, что ты примешь свой истинный вид или искупаешься в ручье! – крикнул Рейн. – Моя нянька и мой учитель сумели научить меня, как избежать козней вашего народца. Можешь превратиться в птицу и улететь, но твои сапоги останутся у меня, а без них тебя не пустят в холм.

– Отпусти меня! – прохрипел юноша.

– Вот еще!

– Отпусти, я награжу тебя!

– И не подумаю!

– Отпусти во имя твоего учителя!

– Он велел мне не верить ни одному слову лесного народца, пока те не примут своего истинного обличья. Интересно, с каких пор вы стали звать себя богами?

– Вот ведь проклятье, послал Шелам ученичка! – проворчал юноша до того знакомым голосом, что Рейнхард от удивления едва не разжал руки.

И тут же, рассердившись, младший граф еще раз дернул своего пленника за ноги. Красные сафьяновые сапоги соскользнули долой, Рейнхард опрокинулся на спину, но сразу сел и изумленно уставился на своего противника.

Теперь на стволе ольхи сидел братец Карл собственной персоной – в своем обычном пестром платье, взъерошенный и ужасно сердитый. Рейнхард бросил косой взгляд на упавшую на землю лютню и убедился, что она превратилась в глиняную лошадку-свистульку. Именно это его окончательно убедило, что перед ним и в самом деле старый приятель, несколько декад назад в самый трудный момент бесследно пропавший из замка.

– Господин Карл! Вы-то что тут делаете?! – возмутился Рейнхард.

– Жду тебя, бестолковый упрямый мальчишка! Мне надо было сказать тебе кое-что важное, а теперь, боюсь, от твоих тычков все слова вылетели у меня из головы.

– Нечего было голову мне морочить!

– Стану я тебе голову морочить! Рылом не вышел, чтоб на тебя разоряться. Все, что сказано, – чистая правда.

– Ага, как же. Будто вы этот… бог меха, или кто там еще?

– Не меха, а смеха. И уж поверь мне, я он самый и есть.

– Не смешно.

– Мне тоже. Ладно, хватит пустой болтовни, вижу, мне в самом деле надо кое-что тебе рассказать. Ты готов слушать?

– Сейчас, только лошадь перевяжу, ладно?

На самом деле Рейнхарду нужна была отсрочка, чтобы прийти в себя и собраться с мыслями. Он до сих пор не понимал толком, что происходит и зачем братцу Карлу вздумалось шутки шутить. Без него есть чем заняться. Рейнхард только-только выдержал свой первый бой и готовился вместе с братом оборонять замок и свою принцессу от армии Сюдмарка; его голова оказалась наполнена песней мечей, всевозможными военными планами и дерзкими мечтами, а вовсе не детскими сказками. Он знал, что к Десси этой зимой приставали какие-то проходимцы, называвшие себя богами, знал, что братец Карл тоже что-то ей пытался внушить относительно того, как и на что она должна расходовать свою магию, но все это его не касалось. Он обожал истории: и те, что придумывал сам ради прекрасных глаз Аэллис, и те, что рассказывал братец Карл, но он всегда различал, где история, а где настоящая жизнь. И если братец Карл решит сбить его с толку и заморочить, как он заморочил Десси, то он здорово ошибся, не на того напал. Спору нет, его истории – это что-то особенное, они всегда тревожат, будоражат воображение и зажигают кровь, но есть в мире вещи и поважнее историй – это Рейнхард прекрасно понимал.

Приняв такое решение, он в самом деле отвел лошадь поближе к деревьям, там, где она могла пощипать молодую траву, затем вернулся к ручью, отыскал для себя еще один поваленный ствол, уселся и велел Карлу:

– Ну рассказывай, чего ты хочешь.

– Я хочу, чтобы ты помог мне, – просто ответил тот.

– Помог в чем?

– В беде. Я попался, Рейн, меня поймали. Мне приходится делать то, чего я вовсе не хочу, и я прошу тебя, чтобы ты помог мне освободиться.

– Угу, понятно. А поподробнее можно? Кто тебя обидел и как тебе помочь?

– Понимаешь, тут получилась путаная история. Для начала я застрял здесь с вами, оттого что войско короля-оборотня напало на один из холмов Маленького Народа.

– Хорошо, – вздохнул Рейнхард. – А теперь еще раз и помедленнее.

– Ладно, я попробую с самого начала. Только тогда тебе придется выбираться отсюда в темноте. Уж не взыщи.

– Ничего, день все равно пропал. Я тебя слушаю. Кстати, если ты правда бог, можешь сказать, чем закончился бой между нашим отрядом и Сюдмарком?

– Могу. Ничего особенного не было. Небольшая стычка, потом ваши и отряд Дуады отступили, но Асий, предводитель армии Сюдмарка, решил свернуть с главной дороги и обойти Купель.

– Отлично. Это уже что-то. А где Вальдибер?

– Он получил письмо Дуады и спешит наперерез Сюдмарку. Примерно завтра к вечеру они встретятся.

– А Карс?

– Твой брат? Он возвращается в замок, к утру будет там.

– Тогда мне надо поторопиться, а то сначала Мильда с него шкуру спустит, а потом он – с меня. Рассказывай быстрее, да я поехал.

– Придется потерпеть. Сломанному Клыку сейчас ничего не угрожает. А вот столице и Королевству…

– Ну ладно, говори по порядку, не томи!

– Хорошо. Я попробую внятно и по порядку. Начнем с того, что ты знаешь. Год с лишним назад королевский мажордом Стакад Кельдинг сговорился с Верховным Магом Хугином, и Хугин наложил чары на наследника Хардингов, так что тот не смог поднять меч.

– Знаю. Что дальше?

– Кольскег Хардинг бежал из темницы и сумел вымолить заступничество у Шелама. Лес дал ему магическую силу, и Кольскег начал свой путь обратно, к королевскому трону, с того, что заколдовал компанию юных аристократов, когда те охотились в лесу, и сделал их своими слугами.

– Понятно. Дальше.

– Дальше он повелел им захватить один из Полых Холмов и изгнать оттуда Маленький Народец. Получилось так, что в тот момент я был в том же холме со своими учениками, и пока я помогал им бежать, воины Кольскега добрались до меня и здорово порезали. Меня исцелила Десси, но мне пришлось остаться здесь.

– Тогда она и привела тебя в наш замок?

– Совершенно верно. Однако, к сожалению, я ошибся еще дважды. В первый раз, когда Сайнем узнал о Кольскеге и попросил меня присматривать за ним. Я согласился, я всегда хорошо ладил с ребятами, ты ведь знаешь.

– Угу. И что?

– Кольскегу удалось меня обхитрить. Я, правда, думал, что смогу помочь ему побороть страхи и забыть боль. Но Стакад и Хугин оказались слишком хорошими учителями. Мальчишка усвоил их уроки. Он выздоровел телом, но в душе так и остался насмерть напуганным щенком. А нет ничего страшнее, чем собака или ребенок, которых много били. Безразлично, за дело или без вины. То есть тому, кто бьет, всегда кажется, что он бьет за дело, что он поступает как лучше, а собака и ребенок понимают только одно: драка – это единственный способ защитить себя или добиться того, что тебе нужно. А если у тебя не хватает сил победить открыто, нужно выждать, пока противник ослабеет. Понимаешь, им никто не показал, что бывает и по-другому. Вот так и Кольскег. Когда я пытался поговорить с ним по-доброму, он думал, что это такая хитрость или признак слабости, и приготовил мне ловушку. Он не желал со мной говорить, пока я не принесу страшную клятву, что буду во всем его поддерживать и никогда и ни в чем не обману. Я поклялся. И тогда он быстро прибрал меня к рукам. Пожелал, чтобы я сделал его воинов оборотнями. И мне пришлось пообещать ему это.

– А ты это можешь?

– К сожалению, да.

– К сожалению?

– Да, это еще одна моя глупая ошибка. Еще прошлой осенью, когда я только поселился в замке, меня разыскали мужчина и женщина, которые назвали себя Айдом и Аэтой.

– Никогда о таких не слышал. Они из какой деревни?

– Они вовсе не из деревни. Они родом из Сюдмарка.

– Из Сюдмарка? И ты не сказал нам об этом?! – Рейнхард вскочил а ноги. – Говоришь, еще прошлой осенью…

– Подожди, подожди, ты все не так понял. – Дудочник замахал руками так, что едва не свалился со своего насеста. – Подожди, не спеши ради Шелама, ради своего замка, ради Королевства, выслушай до конца. Они не шпионы Сюдмарка, они – боги.

– Что?

– Постой, умоляю, не торопись, это отдельная история, я ее сейчас попытаюсь рассказать, ты только не торопись.

– Я слушаю, – холодно сказал Рейнхард, снова присаживаясь на бревно. – Я слушаю очень внимательно.

– Так вот, история такая. Много лет назад жил в Сюдмарке один человек, которого звали Милий. У него был небольшой надел земли, жена и маленькая дочка. Этот Милий слыл человеком хоть и бедным, но очень гордым и строптивым. Он захотел расширить свои земельные владения и попросил помощи у соседа, богатого землевладельца. Тот выделил ему участок земли. Однако Милий все равно бедствовал и вскоре решил совсем бросить свою землю и уйти в Лус, искать себе пропитания там. Однако сосед запретил ему это, сказав, что Милий не может бросить землю, не получив на то соизволения от ее хозяина. Милий же не пожелал спрашивать ничьего дозволения и ушел в Лус самовольно, бросив жену и дочь. Сосед начал против него тяжбу. Милия осудили и бросили в тюрьму. Чтобы выкупить его из тюрьмы, жене пришлось продать и свою землю все тому же соседу-богачу. Теперь Милий и его жена по-прежнему обрабатывали и свой участок, и чужой, но должны были платить подати вдвое больше. К тому времени подросла дочь Милия, и он решил выдать ее замуж за сына свого друга, который обещал помочь ему откупиться. Помолвка состоялась, однако когда сосед-богач узнал, что Милий выдает дочь замуж, не спросив у него позволения, он снова начал против Милия тяжбу, и Милий снова ее проиграл. А поскольку во время суда Милий поносил и соседа, и судей всяческими словами, ему присудили выплатить огромный штраф. Он не сумел найти таких денег; тогда у них отобрали и дом, и земельные наделы, а самого Милия с женой и дочерью продали в рабство. Милия сосед продал на рудники, жену оставил прислуживать в собственном доме, а дочь, девушку дивной красоты, за большие деньги продал на рабовладельческий корабль, который уходил в северный город Венетту. В Венетте девушку купил один из Солнечных Магов, тайком, в сундуке, привез в Королевство и запер в своей башне, где проделывал с нею все, что обычно проделывают старики с молодыми красивыми рабынями.

– Откуда ты взял эту историю?

– Я слышал ее от самой дочери Милия, которая теперь зовет себя Аэтой. Может, и не все тут правда, но другой истории у меня нет, да и вскоре ты поймешь, что это не так важно. Важно, что дочь Милия, сидя в башне, научилась читать и стала тайком заглядывать в книги своего хозяина. В одной из них она прочла легенду о Невидимом Городе Никийе, жители которого владели волшебным Зеркалом Превращений и вызывали с его помощью богов из-за Меча Шелама, принимая их в своем теле как в доме. И как потом Повелитель Моря разгневался и стер Никийю с лица земли. Ты вроде слышал эту легенду?

– Вроде да, но там были еще какие-то два рыцаря, которые обидели свою даму. Или разных дам? Не помню уже.

– Это точно неважно. Важно, что Мила, дочь Милия сумела сбежать от своего волшебника. Возвращаться в Сюдмарк она боялась, там в ней могли узнать беглую рабыню, заклеймить и вернуть хозяину. Да и кроме того, она была дочерью своего отца и мечтала отомстить своим обидчикам. Итак, она сбежала и долго шаталась по дорогам королевства, пока не встретила помощника. Какого-то мальчишку-пастуха. И, представь себе, им повезло. Они действительно нашли и Невидимый Город, и Зеркало Пре вращений, и Мила призвала богов – единственных, которых знала: Эйида и Этт, божественных близнецов из Сюдмарка. Однако жить в одном теле с богом оказалось слишком необычно и трудно для человека. Горожане Никийи проделывали такое на одну ночь, а Мила хотела остаться богиней навсегда, как бы трудно это ни было. Тогда они разыскали меня, но я толком ничем не мог им помочь, только рассказать известную мне легенду о Черных Близнецах Айде и Аэте, боге Судье и богине Воительнице, которые вступили в союз с Рыжими Близнецами Деем и Дейей – богом смеха и богиней исцеления. Мила, которая теперь делила тело с Этт, решила, что в этом все и дело, что богов должно быть четверо и тогда они войдут в полную власть. Дальше ты можешь догадаться.

– Они предложили тебе стать Деем, и ты согласился?

– Да. Я надеялся, что Десси согласится стать Дейей, но ее это почему-то напугало. Чтобы защититься от нас с Айдом и Аэтой, она сплела свое колдовство и стала… я уж и сам не знаю, кем она стала, лучше у нее спросить. Но дело не в этом. Дело в моем дурацком языке. Я рассказал эту историю Кольскегу, и он велел мне отвести его войско к Зеркалу Превращений.

– И ты согласился? Ведь ты же бог!

– Да, но и боги не могут нарушить клятву.

– И что? Ты это сделал?

– Нет, еще нет. Мне все же удалось немного обмануть его. Я убедил Кольскега в том, что смогу провести его к Зеркалу Превращений только в Колдовскую Ночь. Вернее, я устроил так, что это стало правдой. Однако времени остается все меньше. В Колдовскую Ночь Кольскег намерен вместе со своими воинами-оборотнями напасть на Звездного Оленя и растерзать его. Ни он, ни я, ни кто иной не знает, взойдет ли на следующий день Солнце, но Кольскега это, похоже, ни капли не волнует.

– Понятно. И как мы можем его остановить?

– Если бы я знал! Поэтому я и прошу тебя о помощи. Скачи в столицу, расскажи Десси то, что я рассказал тебе. Может быть, если она согласится встать перед Зеркалом Превращений и замкнуть круг, мы вместе, вчетвером, сможем что-нибудь предпринять. Ты согласен?

– Согласен, – ответил Рейнхард, со вздохом поднимаясь на ноги. – Конечно, Карстен и Мильда оторвут мне голову, но если ты говоришь, что Сломанному Клыку сейчас ничего не угрожает…

– Ничего. Армия Сюдмарка обошла его стороной.

– И движется на столицу. Значит, мне и впрямь нужно поспешать туда. Выведешь меня на дорогу?

– Конечно. Я даже смогу немного облегчить твое путешествие. Следи за сороками: они будут указывать тебе путь и в случае чего предупредят об опасности.

– Спасибо. Тогда я поехал. Прощай, бог смеха, постарайся не грустить.

– Счастливого пути, маленький насмешник.

Глава 54

Эгери начала узнавать если и не места, где они шли, то по крайней мере запахи. Южные границы Королевства располагались лишь немногим севернее Сюдмарка, однако море у здешних берегов всегда оставалось холодным, а воздух был гораздо влажнее: при восточном ветре вблизи от побережья порой казалось, что дышать приходится одной водой. Оттого весна здесь наступала позднее, и сейчас, в конце месяца охоты, когда в Сюдмарке на полях и огородах уже вовсю зеленели молодые всходы, здесь только заканчивали пахоту и до ноздрей принцессы то и дело долетали такие знакомые весенние запахи влажной земли, сожженной сухой травы, оттаявших болот. Когда колесница, на которой Эгери ехала вслед за марширующими солдатами, ныряла в хвойный лес, над дорогой повисал такой странный и неуместный сейчас запах грибов: это отдавала влагу освобожденная из-под снега прелая прошлогодняя листва.

Эгери прежде не бывала в этой части Королевства – ее родной замок остался далеко на западе. Но хотя возвращение в волчье обличье ей теперь заказано, все же в глубине своей души она была достаточно волчицей, для того чтобы безошибочно ориентироваться в лесах и придерживаться направления на столицу независимо от того, что врали местные жители. Асий мог быть спокоен – лучшего проводника нельзя и пожелать: Эгери разбирала спутанную сеть лесных дорог как пряжу, которую нужно смотать в клубок, – работа долгая и кропотливая, но ничего особенно сложного.

До сих пор им пришлось выдержать всего два серьезных сражения. Первое – при высадке на берег, второе – несколько часов спустя, когда в сумерках, уже собираясь остановиться лагерем, они наткнулись на поваленные деревья и засаду в пару сотен человек. Конечно, серьезного сопротивления эти две сотни не могли оказать, но все же успели выстрелами из укрытия уложить несколько десятков воинов Сюдмарка, и в то же время другие лучники, спрятавшиеся в лесу за пригорками и вывороченными корнями деревьев, а то и усевшиеся прямо в развилках толстых сучьев, обстреляли колонну с флангов. Войско Асия понесло потери, однако стычка длилась недолго. Асий послал два отряда обойти укрепления справа и слева, в то время как другие бойцы Сюдмарка очищали лес. Враги быстро отступили, и поле боя осталось за Асием и его людьми. Единственное, чего добились защитники Королевства, – на полдня задержали наступление.

Убитых воинов Сюдмарка (одним из них оказался бедолага Алций) похоронили здесь же в лесу, раненых – а их оказалось около сотни – погрузили на повозки, и Асий принял решение обойти Купель и вообще впредь избегать широких дорог и больших городов. Конечно, это сильно замедлило и без того неторопливое продвижение: лесные дороги утопали в грязи, на них то и дело приходилось класть гати и настилы и даже порой копать дренажные канавы, чтобы отвести воду и хоть как-то преодолеть какую-нибудь долину. Любой весенний дождь, благостный для земли и травы, задерживал продвижение на день, а то и на несколько. Переправы через реки и овраги также приходилось наводить самим. Местные жители почти не оказывали им сопротивления, но вот разметать ночью мост на пути наступающей армии могли за милую душу.

Кроме того, казалось, что эти пути никто не ровнял вот уже не одну сотню лет: на возвышенностях, где грязи и сырости поменьше, дорога состояла из одних колдобин, рытвин и ухабов. Пешеходам – еще ничего (Асий и прочие командиры шли пешком наравне с солдатами – то ли для того, чтобы поддержать авторитет, то ли для того, чтобы избежать мучительной тряски в духе «по кочкам, по кочкам»), а вот тем, кто ехал в колесницах и повозках, приходилось совсем худо – несколько раненых они потеряли именно из-за дорожной тряски. Эгери невольно вспоминала дивов – на их колесницах, которыми широко пользовались и люди Королевства, живущие на равнинах и в предгорьях, сидения крепились к раме с помощью ременных петель, и те здорово смягчали толчки и удары.

Но и пешеходы не были в полной безопасности – воины Сюдмарка слыли опытными ходоками, но и они то и дело оскальзывались, теряли равновесие и получали в награду от дорог Королевства хромоту, а то и пополняли число страдальцев на повозках.

Таким образом, марш выдался нелегким, зато им удавалось избегать столкновений с противником. Лишь два-три раза случались стычки в деревнях, где войско столовалось, но тогда против армии выступали не больше десятка обозленных и потерявших голову крестьян. Провинившуюся деревню грабили и сжигали. Если же крестьяне просто прятали продовольствие и зерно для посева (а это случалось гораздо чаще), их пытали, а после, чтобы наказать деревню, угоняли или забивали весь скот. Эгери каждый раз словно сама сгорала до черноты изнутри: она привела сюда это войско для того, чтобы прогнать узурпаторов Кельдингов, а не для того чтобы видеть, как разоряют и убивают ее собственных подданных. Но одного без другого не бывает, и Эгери, стиснув зубы, молчала. Она лишь заставляла себя ходить по улицам обреченных деревень, заходить во дворы и дома, зная, что своей властью жрицы Этт сможет защитить хотя бы женщин и детей. И часто это ей действительно удавалось.

Хуже всего оказалось глядеть вокруг и сознавать, что узурпаторы Кельдинги не так уж плохо управляют страной: деревни выглядели зажиточными и процветающими, скотина и дети в домах – здоровыми и сытыми, несмотря на весеннее время. И самое удивительное – то здесь, то там, то на отшибе у леса, то на островке посреди реки, то на старой засеке Эгери видела свежесрубленные дома дивов. Кое-где дивьи поселки окружены частоколом: видимо, новоселы опасались соседей, но иногда дивы ставили свои дома прямо посреди деревенских, и никто, похоже, не держал на них за это зла.

Возницей Эгери обычно служил Арлибий. Для него такие поселения дивов также были в диковинку, и он не скрывал своего изумления.

– Мать рассказывала мне, что прежде наши предки жили на равнинах и ушли в горы только после многих лет упорных боев, – говорил принцессе юный полукровка (он теперь все чаще вспоминал свою мать). – Может быть, для них наступило время вернуться? Хорошо, если бы в Лусе госпоже Олии удалось добиться, чтобы ее сыну отдали эту провинцию по крайней мере на пять лет. Господин Асий наверняка не стал бы притеснять здешних аргилов, а значит, таких поселений стало бы больше. Если аргилы вновь вернутся к жизни земледельцев, им легче будет усвоить мудрые законы и обычаи Сюдмарка.

Эгери от таких слов передергивало, но она не подавала виду. Все они: и Асий, и Арлибий, и прочие люди Сюдмарка, пришедшие с оружием на эту землю – лишь исполняли ее, Эгери, волю. Кто виноват, что она, по женскому обыкновению, сама не знала толком, чего хочет?..

* * *

С другой стороны, если Кельдинги так потрудились ради того, чтобы восстановить на своей земле мир, почему они не защищали ее сейчас? Эгери не составило труда сообразить, что отряды, напавшие на них в первые дни, были, по всей видимости, из приграничных и лесных крепостей Пояса Харда, – присягавшие еще ее предкам и верные присяге, несмотря ни на что. Но где же сами Кельдинги с войском? Почему они не торопятся защищать свои земли и своих людей, а вместо этого отсиживаются в столице? Если они бросили свою землю на произвол судьбы, значит, они действительно заслужили изгнание и смерть, пусть даже за восстановление справедливости придется заплатить жизнями невинных людей.

Но не меньше изумляло ее и то, что все эти сытые и благополучные обитатели деревень и не думали роптать на захватчиков, топчущих их родную землю. Крестьян интересовала лишь целость их собственных хлевов и амбаров, они и думать не думали о том, чтобы уйти сражаться в леса или сняться с места и поспешить на помощь Кельдингам. Не желали сниматься с места и владельцы замков со своими отрядами. Асий обходил замки стороной, но рыцарям не приходило в голову хотя бы совершить ночной налет на лагерь захватчиков. Нет, все ночи, с тех пор как они высадились в Королевстве, проходили мирно и спокойно. И этими мирными ночами, лежа в своей палатке без сна, Эгери думала: что, если эти замечательные обычаи верности и взаимопомощи между королевским родом, рыцарскими родами и крестьянами, о которых она с таким жаром, с такой гордостью рассказывала Асию, Арлибию, Алцию, да и всем встречным-поперечным в Лусе, все это – лишь детская сказочка? Красивой легендой, в которую она по молодости и по глупости свято верила, а на самом деле в ее любимом Королевстве точно так же, как и в Сюдмарке, никому ни до кого нет дела? Что, если правы оказались Эгиль, Элиана и Ларис, а она, Эгери, погналась за красивыми словами и погубила столько людей ни за что, низачем? Все чаще она вспоминала своего родича, того, чьего имени не знала и лица толком не видела, того, кто сунул ногу в колесо телеги Кельдингов и спас их четверых. Чего ради он их спасал? Чего ждал от них? Хотел ли он мести или просто заботился о сохранении рода? Что бы он сказал ей сейчас, будь у них возможность поговорить? Что сделал бы на ее месте? Вспоминала она и Кольскега – преданного короля, ради которого отчасти и затеяла все это предприятие. Что сказал бы он, доведись им сейчас встретиться? Как он поступил бы? Она не знала ответов и была уверена, что никогда не перестанет спрашивать себя.

* * *

Каждое посещение новой деревни стало для принцессы тяжелым испытанием независимо от того, обходилось ли миром или крестьяне бунтовали и получали заслуженное наказание. И все же, к радости Эгери, большую часть времени войско неторопливым шагом двигалось через лес. Весенний лес, которому дела нет ни до войн, ни до судеб народов, живущих в его тени, который был более всего озабочен раскрывающимися почками, прорастающей молодой травой да любовными перипетиями птичьих и звериных союзов. В такие дни, несмотря на изматывающую тряску, постоянный скрип колес, стоны и ругательства да монотонный рассказ Арлибия о величии Сюдмарка, Эгери чувствовала себя почти счастливой: ей хотелось, чтобы кто-нибудь из богов запутал дорогу петлями и кольцами, а потом просто срастил бы ее начало и конец, чтобы они так путешествовали вечно.

В третий раз на них напали как раз во время очередного марша через лес. Снова дело шло к вечеру, снова начало смеркаться, и Асий выслал вперед разведчиков, чтобы те глянули, нет ли впереди деревни или хоть большой поляны поблизости от речки, где можно было бы расположиться. Но не успели те вернуться, как прискакал гонец из арьергарда с тревожной вестью: из леса неожиданно вылетела вражеская конница и ударила в спину замыкающему отряду. Положение осложнялось тем, что в арьергард по старинной традиции ставили самых молодых воинов: когда эта традиция складывалась, никто и предположить не мог, что солдатам Сюдмарка придется воевать в далеких северных лесах. По счастью, командиры арьергардных частей оказались расторопными и сметливыми: они сумели быстро развернуть своих людей и выстроить их в какое-то подобие боевого порядка, насколько это возможно на узкой, покрытой грязью дороге. И все же положение казалось опасным.

Асий тут же отправил на помощь арьергарду отряды конницы, сам же решил во что бы то ни стало дождаться новостей от разведчиков – разворачивать все войско прямо на дороге было делом немыслимым. Командиры лишь увели отряды на обочины и пустили вперед обоз с небольшим охранением. Наконец вернулись разведчики с хорошими новостями: впереди лес редел, и не более чем в трех-четырех тысячах шагов отсюда начиналась гряда поросших соснами холмов. Убедившись, что коннице и арьергардным отрядам пока удается сдерживать врага (они все еще не имели представления о его численности), Асий повел свои войска быстрым маршем на холмы, выстроил их там в три боевые линии, спрятав обоз в долине за холмами, и послал к оставшимся частям гонца с приказом об отступлении.

Вскоре внизу показались отступающая конница и отряды пехоты, а следом и конница Королевства. У подножия холмов всадникам пришлось спешиться, но это их не остановило: они быстро построились тремя фалангами и пошли в атаку на ряды армии Сюдмарка.

На сей раз Асию противостояли уже не лесные стрелки и не обозленные крестьяне, а настоящее войско, к тому же многочисленное. Фаланги получились глубокими, действовали слаженно, и их первый удар был достаточно силен, чтобы прорвать первую линию обороны Сюдмарка. Однако вторая линия, стоявшая на крутом склоне, тут же вступила в бой и вскоре отбросила противника вниз. Солдаты Сюдмарка пускали свои тяжелые копья сверху, так что одним ударом пробивали вражеские щиты. Наконечники копий специально делались с особыми стальными крючьями, так чтобы воин Королевства уже не мог освободить свой щит от вражеского копья: ему приходилось отбрасывать щит, оставляя все тело открытым.

Сильно поредевшие войска Королевства вскоре начали отступать на соседний холм, войско Асия преследовало их. Но тут ход боя снова переменился. Оказалось, что вражеский предводитель оставил несколько отрядов в засаде, и сейчас те, выйдя из леса, зашли воинам Сюдмарка в незащищенный фланг и напали на них. По приказу Асия, переданному командирам, третья линия развернулась навстречу новым противникам. Войско пришельцев долго и горячо сражалось на два фронта в бесконечных весенних сумерках. Какое-то время казалось, что защитникам Королевства удастся сомкнуть клещи и раздавить армию Асия, как спелую сливу. И все же нападающие уступали по численности. Обладая почти трехкратным преимуществом в числе и большей маневренностью, войска Сюдмарка сумели потеснить своих противников с обоих сторон и в свою очередь окружить тех, кто еще недавно грозил им гибелью. Зажатые на вершине холма, отряды Королевства понесли большие потери и были бы полностью уничтожены, если бы милосердная тьма не сгустилась наконец над холмами и не позволила немногим уцелевшим воинам бежать назад в лес.

Потрепали и войско Сюдмарка, однако, посчитав потери и перераспределив солдат по отрядам, Асий пришел к выводу, что у него достаточно сил, чтобы при необходимости решиться на длительную осаду столицы.

– Начнем мы, однако, с мирных предложений, и даже если наши враги будут вести себя поначалу дерзко, постараемся сдержать возмущение, – сказал он на совете командиров. – Запомните, что мы воюем с родом предателей, а вовсе не с мирными подданными этой страны, которых я надеюсь увидеть в будущем союзниками и друзьями Сюдмарка. Да будет всем известно, что я твердо намерен сносить любые оскорбления, пока будет оставаться хоть малейшая надежда разрешить спор на почве закона, а не путем войны.

Эгери, которая во время сражения находилась с обозом в долине, узнала все подробности на следующий день от Арлибия и долго не могла прийти в себя. Неужели это все, на что были способны Кельдинги? Неужели лишь стрелки из крепостей Пояса Харда да эта армия в несколько тысяч человек, столь бесславно отступившая вчера в леса, – единственные воины, сохранившие верность новым королям? Неужели война окончена, и столица сама откроет ворота победителям? Принцессу охватили смятение и гнев. Кельдинги были ее врагами, Асий – союзником, и все же войска Королевства не могли, не имели права так просто и быстро сдаваться. Иначе получится, что проклятый Арлибий прав: Сюдмарк действительно сильнее всех, а люди Королевства заслуживают рабского клейма. «Не сдавайся так просто, слышишь, Кельдинг, мерзавец! – шептала Эгери. – Борись! Борись до конца! А то я прикажу привязать тебя к необъезженным лошадям и пущу в чистое поле за то, что ты опозорил честь Королевства в глазах его врагов!» Услыхав ее бормотание, Арлибий испуганно отшатнулся и зашептал охранительные заклинания на языке своей матери.

Когда вечером Асий послал за ней и спросил, как далеко, по ее расчетам, они находятся от столицы, Эгери, сумев скрыть дрожь голосе и трепет в сердце, ответила правду:

– Скорее всего, осталось не больше четырех дней пути.

Глава 55

Сороки вели Рейнхарда стороною, по местам, не затронутым войной. Днем они обычно пробирались прямиком через лес охотничьими, а то и звериными тропами, а к вечеру птицы, сверкая в лучах заходящего солнца просинью на спине и зеленью на крыльях, выводили юношу к деревне или к хутору, где он пополнял запасы еды, а иногда и оставался на ночлег.

О войне здесь слыхом не слыхивали, а если и слыхали, то предпочитали не подавать виду: все разговоры за вечерними столами вертелись вокруг пахоты, огородов да окота овец. Рейн харда встречали настороженно, с опаской, иногда осторожно и вежливо отказывали в ночлеге, но без еды и без корма для коня никогда не оставляли. Денег у него с собой было немного, он берег их до столицы, да и здесь, в глуши, деньги – мертвый груз, поэтому Рейнхард расплачивался пуговицами и бляхами с пояса, благо те из хорошей меди и искусно сделаны.

Иногда краем уха он слышал разговоры о дивьих бандах и о восстании рыцарей на востоке, но толком никто ничего не знал – все пробавлялись смутными слухами. А в общем люди здесь были спокойные и незлобивые, и Рейнхард добрался до столицы без всяких неприятностей.

* * *

К городским стенам он подъехал поздно вечером, ко гда ворота уже заперли. Конечно, юноше не терпелось повидаться с Сайнемом и Десси и рассказать им важные новости, хотелось также увидеть столицу, где он не был без малого два года. Но к этому времени он уже научился мудрой сдержанности и понимал, что тревожить среди ночи покой горожан, и без того напуганных предстоящей войной, – не самая лучшая идея. Поэтому он решил провести еще одну ночь под звездами в ближайшей роще, а уже с утра заняться делами.

Когда он добрался до рощи, уже совсем стемнело, а обещанные звезды так и не появились, потому что небо успело затянуть тучами. В кромешной тьме, спотыкаясь о корни и ругаясь под нос, Рейнхард попытался ощупью и по наитию найти удобное место для ночлега, как вдруг заметил среди стволов что-то странное. Как будто стога сена или кучи хвороста – но огромные, в три человеческих роста. В роще стоял густой и сладкий запах сена, будто сейчас была не весна, а конец лета. Рейнхард подошел поближе и увидел, что эти громадины завалены свежесрубленными ветками с молодыми клейкими, только что раскрывшимися листочками. Отодвинув ветку, он обнаружил за ней какую-то конструкцию из толстых и длинных жердей, перевязанных веревками и лыком. Он уже начал соображать, что это такое может быть – он видел и прежде такие штуки, – но додумать до конца ему не дали: сзади хрустнула ветка, испуганно всхрапнула лошадь…

* * *

– За меня заплатят выкуп, – сказал Рейнхард, едва очухался и понял, что может говорить. – А если со мной что случится, так у меня родич – волшебник, ему одно слово стоит сказать, и у вас уже никогда ничего не встанет.

Говорить, уткнувшись лицом в землю, было ужасно неудобно, но на спину его пока переворачивать не собирались, и, поразмыслив, Рейнхард решил, что это добрый знак. Кроме того, стукнули его по голове несильно, только чтобы вырубить, и связали хоть и крепко, но не жестко – плечи из суставов не выворачивало и запястья не болели. Видно, что люди, с которыми он столкнулся, – серьезные, но без лишней жесткости.

Сзади пошептались, вновь заскрипели ветки, потом кто-то спросил:

– Ты что тут делал, парень?

– Я из Пришеламья еду, – ответил Рейнхард. – Мне в столицу известия передать надо.

– Кому?

– Халдону, диву, его князь Армед в нашем замке сенешалем оставил. А то война началась, а он не на месте…

Рейнхард не знал, умно ли рассказывать этим незнакомцам все как есть, однако придумать здесь и сейчас достаточно правдоподобную историю он все равно не смог бы, а если поймают на вранье, ему не поздоровится – это он понимал ясно.

– Как думаешь, не врет? – вполголоса спросил один из таинственных обитателей рощи.

– Может, и не врет, – ответил другой. – Во всяком случае, он-то не див и не из сюдмарковских, это точно. Пусть Халдон с ним и разбирается. Пойди доложи начальству, пусть пошлют весточку в город.

– Скажите Халдону, что это Рейнхард из Сломанного Клыка приехал, – подал голос юноша. – Скажите, я с ним больше в жизни на медведей не пойду охотиться, он поймет.

Пока суд да дело, Рейнхарду завязали глаза и отвели в какое-то темное и сырое место вроде землянки, где он и просидел связанным весь день. Еды ему не давали, но водой напоили. Когда повязку наконец сняли, оказалось, что он и в самом деле сидит в углу кособокой землянки, судя по свежетесаным доскам на потолке и все еще плачущим смолой бревнам, выстроенной недавно и наспех.

– Халдон тебя признал, только повидаться вам пока нельзя, – сказал Рейнхарду пожилой человек с окладистой черной бородой и большими загрубевшими руками ремесленника; одет как подмастерье, но держался уверенно, по-хозяйски и вовсе не робел перед Рейнхардом, в котором и по одежде, и по осанке с первого взгляда можно признать юношу благородных кровей. – Ты уж не взыщи, добрый господин, – продолжал мастер с усмешкой. – Только придется тебе у нас погостить, пока сюда Сюдмарк не явится. Господин Хильдебранд строго-настрого приказал никому отсюда до поры не выходить, чтобы это место в тайне сохранить. Так что уж не побрезгуй нашим столом.

– Ладно, – ответил Рейнхард, растирая затекшие руки. – У нас в замке, кстати, тоже боевые машины на стенах стояли, и я с ними обращаться умею. Может, я вам еще и пригожусь.

Глава 56

С юга столицу и лежавшую перед ней равнину обвивала река, впадавшая в море. Восточную морскую границу защищали шхеры, боевые башни с обеих сторон порта и небольшой, но вполне боеспособный и маневренный шхерный флот. С моря столица была неприступна, особенно для тяжелых, с низкой осадкой, грузовых кораблей Сюдмарка, поэтому Асий и решился на трудный обходной маневр, лишь бы ударить по столице с равнины, где хорошо оснащенная и дисциплинированная армия Сюдмарка не знала себе равных.

Вдоль реки тянулась заболоченная низина, поросшая ольшаником и ивами, вечерами отсюда неслись, заглушая птичье пение, томные стоны лягушек. С запада равнину закрывала цепь пологих невысоких холмов, которая на севере переходила в целую систему узких оврагов и балок, поросших лесом. Собственно, и сама равнина не была гладкой, как стол: ближе к северу она плавно поднималась вверх, затем начинала горбиться хребтами и ложбинами, к югу, напротив, опускалась, принимая в себя болота. От реки в глубь равнины уходили несколько ручьев, питавших небольшие ольховые рощицы, где в мирное время обычно пасли скот. Словом, пейзаж живописный, но в военном отношении не слишком удобный.

К городским стенам лепились предместья, ныне совершенно покинутые. Шмели, гудевшие в зацветающих садах, да бродячие псы, копающиеся в грудах отбросов, были единственными обитателями Королевства, встретившими армию Сюдмарка ранним весенним утром.

В предрассветной серой дымке отряды постепенно входили на равнину и располагались на склонах западных холмов. Верный своему обещанию, Асий первым делом выслал к городским воротам парламентеров, но в них тут же полетели стрелы из надвратной башни. Прикрыв раненых товарищей щитами, парламентеры поспешно отступили, и Асий приказал готовить лестницы и тараны для штурма.

Тем временем городские ворота раскрылись, и на равнину одна за другой выехали несколько десятков дивьих колесниц. Легко лавируя между холмами, они в одно мгновение достигли отрядов Сюдмарка и осыпали их ливнем копий. Между тем вслед за колесницами из города потянулось и пешее ополчение, а к копьям присоединились длинные, насквозь пробивающие панцирь стрелы. Ближе к центру Эгери сумела разглядеть несколько десятков рыцарей под зелеными знаменами и вздохнула с облегчением: по крайней мере, проклятый Кельдинг не стал прятаться, он вышел, чтобы встретиться с противником лицом к лицу. И на том спасибо.

Стало ясно, что противник не желает ни переговоров, ни длительной осады, он решил выяснить отношения в одном-единственном сражении. Асий немедленно отправил небольшой отряд аргильской конницы вниз, на равнину, навстречу колесницам и лучникам. Другому отряду было приказано уйти на кромку южного болота под прикрытие деревьев и ждать сигнала.

Поначалу казалось, что в этой хитрости нет нужды. Колесничие и конники начали бой почти на равных, с обеих сторон оказалось убито немало лошадей (в них, в основном, и целились). Спешенные воины вступали в поединки один на один, потрясая короткими мечами и покрытыми шкурой щитами, и все это больше напоминало веселые воинские игры вроде тех, что устраивали дивы на свадьбе Хильде бранда и Аин.

В конце концов колесничим удалось за счет ловкости и беспримерной отваги потеснить конников назад к холмам, но вслед за конницей на равнину спустилась тяжелая пехота Сюдмарка и встала, прикрывшись щитами и выставив копья вперед, позволяя всадникам скрыться за своей спиной. Не все колесничие сумели вовремя остановиться, многим, увлеченным азартом погони, пришлось проститься с жизнью: короткие, утяжеленные свинцовыми шарами копья пехотинцев летели вперед на тридцать шагов и пронзали человека насквозь. Колесницы отступили, а пехота Сюдмарка двинулась вперед. Центр шел обычным шагом, то есть довольно медленно, а отряды, стоявшие на флангах, повинуясь приказу командиров, припустили бегом. Вскоре они сбавили шаг, но строй растянулся и теперь охватывал пехоту Кельдингов полумесяцем.

Первая схватка была недолгой. Отряды Сюдмарка, словно широкий плуг, раздвигающий комья земли, разрезали и разбросали городское ополчение. Несколько конных рыцарей под предводительством Хильдебранда сумели пробить две первых линии вражеской пехоты, но третья линия их остановила, и вскоре рыцари оказались буквально в стальном мешке из щитов и копий. Снизу, прячась за высокими щитами, воины Сюдмарка споро подрубили колени и вспороли животы рыцарским коням, а после прикончили всадников. Уйти удалось лишь самому Хильдебранду – его в последнюю секунду спас один из чужан-колесничих.

Под мерный бой барабанов и заунывный визг флейт воины Сюдмарка шаг за шагом теснили своих противников, заставляя отступать назад, к предместьям. С флангов наседала конница. Немногие остававшиеся на поле колесничие, истратив запас копий, также ударились в бегство.

К полудню армия Сюдмарка, оставляя за собой раненых и убитых, но все же не сбавляя шага, приблизилась к стенам города на расстояние броска копья. Асий уже готов был отдать приказ подвозить таран и катапульты к городским воротам. Он, конечно, не собирался всерьез брать сегодня же город штурмом, но посчитал разумным для примера немного постучать в ворота бревном и забросить за стену дюжину-другую вражеских голов – глядишь, к утру горожане сами выйдут на переговоры. Он также распорядился подать коня: ему хотелось самому увидеть гибель остатков городской армии.

* * *

С конем вышла заминка – вредное животное вовсе не хотело скакать через пни-колдобины, а потому деловито надувало живот, не позволяя затянуть на себе подпругу. Пока ординарец Асия пинал хитрую скотину коленом в брюхо, пока поправлял сбившийся чепрак, прошло несколько минут. И эта заминка спасла полководца Сюдмарка от неминуемой гибели.

Он уже вскакивал в седло, когда с юга, от болот и ольшаников, вдруг донесся громкий и тягучий вздох, и в следующее мгновение посреди поля вздыбилась земля, сверкнул огонь, во все стороны полетели осколки. Люди шарахнулись от взрыва, но тут же за их спинами грохнул еще один, потом еще и еще. Все потонуло в черном дыме и огне, криках боли и ужаса. Асий посылал верстового за верстовым в это черное облако и лишь благодаря их беспримерному мужеству сумел установить, что творится на юге. Оказалось, что за одной из мирных ольховых рощиц скрывались три земляных укрепления, в которых защитники столицы поставили метательные машины. Именно их снаряды невероятной силы и устроили кровавую кашу на поле боя.

Однако ни одна метательная машина не может стрелять беспрерывно. Понемногу дым начал рассеиваться. Вновь заговорили барабаны и флейты, и потрясенные, напуганные не меньше противника защитники города увидели, как в дыму, на скользкой от крови траве воины Сюдмарка вновь встают плечом к плечу, выстраиваются в шеренги и идут вперед, на город.

Вновь заговорила метательная машина, но это оказался ее последний выстрел. Отряд пехотинцев Сюдмарка добрался до вражеских укреплений, и людям, обслуживавшим метательные машины, пришлось сойтись в ближнем бою с воинами, значительно превосходящими их вооружением и выучкой. Схватка длилась недолго, и лишь немногим бойцам Королевства удалось бежать, спасая свою жизнь. Победители попытались их преследовать, но командир их остановил: в болотах, окружавших реку, погоня – бессмысленное и небезопасное занятие, а солдат ждали дела поважнее. Наскоро они забросали машины сухими ветками и хворостом, вязанками которого были укреплены земляные стены вокруг машин, подожгли и устремились вслед за своими товарищами к городским стенам.

* * *

Эгери, которую Асий отправил вместе с засадным полком в лес и которой велел сидеть на месте, пока он лично за нею не пришлет, видела хоть и не все, но многое и ясно понимала, что победа Сюдмарка не за горами. Командир засадного полка то и дело высылал дозорных на опушку, и те доносили, что нападающие уже ломают городские ворота. Конники роптали, ворча, что в этом деле им не достанется ни славы, ни добычи, но командиру пока удавалось охладить их пыл.

Эгери сидела на поваленном дереве рядом с Арлибием, и тот беспрерывно говорил о том, как им повезло быть здесь и в этот момент, о том, что они будут рассказывать об этом дне своим детям, о том, что сегодня любой мог воочию убедиться, насколько крепка и несгибаема воля бойцов Сюдмарка. А все потому, что они живут в государстве с наилучшим устройством и самыми мудрыми законами. Голос историка срывался то в крик, то в хрип: было видно, что он сам сильно возбужден и даже напуган. Эгери трясло мелкой дрожью – оттого, что она наконец со всей ясностью поняла, что натворила. Кельдинги поступили беззаконно, но не менее беззаконным оказалось и ее вторжение. Может, когда-то Хардинги и владели этой землей по праву, но сейчас она попрала все древние права и опозорила весь свой род, обрекая землю Королевства на рабство под пятой Сюдмарка во имя своей скороспелой мести.

В просветы между стволами она могла видеть поле боя, покрытое стонущими и уже неподвижными окровавленными людьми, забавно задранные к небу колеса колесниц, воткнутые в землю копья, метавшихся по полю, обезумевших от страха лошадей и ясно сознавала, что все кончено не только для Королевства, но и для Хардингов. У нее, у них всех нет больше права владеть этой землей, и нет такого бога, который простил бы ей ее преступления. Впрочем, она и не хотела прощения, она хотела наказания, но понимала, что и это невозможно. Какое бы наказание она ни придумала для себя, это уже ничего не поправит. Даже если Арлибий будет нести бред с утра до вечера всю оставшуюся жизнь, а она будет его покорно слушать, даже это не искупит ее вины.

И тут… Сначала Эгери показалось, что у нее просто рябит в глазах от слез. Но нет, на западе, на холмах, там, откуда они пришли, действительно наметилось какое-то движение. По-над травой стремительно неслось маленькое черное пятнышко. Вот оно поднялось выше, немного увеличилось в размерах. «Это просто ворона!» – успела подумать Эгери и тут же поняла, что это не просто ворона. Угольно-черный ворон поднимался все выше и в то же время рос на глазах. Вот он увеличился до невиданных размеров, вот он закрыл своим телом Солнце, и вдруг Эгери поняла, что внизу, под тенью его крыльев, несется, сомкнув строй и выставив вперед копья, рыцарская конница в зеленых плащах. Несется, чтобы ударить в спину пехоте Сюдмарка. Ворон ушел ввысь, и Эгери увидела, что рядом с рыцарским клином скачет на белом коне огромная, в три человеческих роста, женщина с черными, плещущими за спиной волосами, в таком же алом, как у Эгери, платье. Этт, богиня войны, благословляла конницу Кельдингов на бой за земли Королевства.

Мгновение спустя видение рассеялось, но для Эгери и этого было достаточно. Командир уже отдавал приказы, выстраивая свой отряд в боевой порядок, чтобы поспешить на помощь пехоте. Если они поторопятся, то смогут неожиданно ударить отряду Кельдингов во фланг, и тогда… Эгери вскочила на ноги. Арлибий недоуменно уставился на нее:

– Госпожа, вы? Госпожа, стойте, куда же вы?! Мне велено охранять вас! Стойте же!

Он схватил девушку за руку, но тут же испуганно ойкнул. В его пальцах остался лишь пучок серой шерсти, а у ног внезапно оказалась гневно ощерившаяся волчица. Арлибий отшатнулся и упал – волчица перескочила через него и кинулась к командиру, который как раз собирался сесть на коня. С наскока она ударила командира лапами в спину, еще мгновение, и он валялся на земле с перегрызенным горлом, а волчица бросилась в погоню за лошадью.

За поводья коня ухватилась уже человеческая рука. Эгери вскочила в седло, стукнула лошадь каблуками, вылетела на поле и закричала во весь голос:

– Здесь засада!

Идея не слишком умная – едва ли можно рассчитывать, что кто-нибудь из конников услышит ее и поймет, что происходит. В поступке девушки было больше слепого риска, чем смысла. И все же Эгери услышали.

* * *

Рейнхард вместе с чернобородым мастером оказались среди тех, кто уцелел в коротком бою у земляных укреплений, – они сумели спрятаться в болотах и, когда стало тихо, рискнули вернуться назад, чтобы посмотреть, нельзя ли спасти кого-нибудь из их отряда. Две метательные машины полыхали, до третьей огонь не добрался. На разрушенном земляном бруствере сидел, держась за голову, еще один из их команды – рыжий рябой див, которого Халдон обучил работать с взрывающимися ракетами. Рыжему повезло – его только оглушили, но в суматохе приняли за мертвеца. Остальные и вправду были мертвы.

Из-за земляного вала Рейнхард видел и конницу Кельдингов, и чудесного ворона, и не менее чудесную всадницу в алом платье, но к тому времени он слишком устал и отупел от суматохи боя, для того чтобы по-настоящему удивиться этим чудесам. Поэтому, когда видение, померцав в горячем воздухе, растаяло, Рейнхард лишь потряс головой и, сжав кулаки, пожелал королю и его рыцарям удачи. Колесницы Армеда и огненные ракеты Сайнема не спасли столицу – теперь ее последней надеждой оставались измотанные многодневным переходом рыцари.

Но тут звонкий девичий голос вывел Рейнхарда из оцепенения. Обернувшись, он увидел еще одну всадницу в алом платье, на сей раз вполне человеческого роста, но главное, за ее спиной – выезжавшую из леса конницу Сюдмарка. Не веря своим глазам, забыв о собственной безопасности, он взбежал на бруствер и застыл: с севера из лесной балки выезжал еще один отряд. Будь здесь рядом с Рейнхардом историк Арлибий, он, наверное, оценил бы иронию ситуации: победу Сюдмарку должны были принести те самые дикие и непокорные аргилы, наемная конница, которую в Сюдмарке традиционно презирали, позволяя ей лишь завязывать бой, прикрывать раненых или преследовать отступающих врагов. Однако у Асия, мечтателя, книжника и маменькиного сынка, хватило мудрости, чтобы понять, что тяжелая рыцарская конница пройдет по его прославленным своей стойкостью пехотинцам как раскаленный утюг по влажной ткани. И он решил привести в Королевство свою конницу.

Те аргилы, которые много часов назад на рассвете вступили в бой с колесницами, были (точно так же, как и их противники) защищены легкими доспехами из клееной кожи и вооружены только мечами. Но аргильская конница, которая смыкала сейчас клещи вокруг королевского отряда, оказалсь совсем иного рода. На всадниках были кожаные, укрепленные стальными пластинами панцири, цельнометаллические, защищающие лицо шлемы, набедренники и наголенники, в руках – длинные копья. В открытом бою, лоб в лоб, они никогда бы не одолели рыцарей Королевства: те «тяжелее» да и лучше обучены конному бою, но удар с двух флангов практически не оставлял защитникам Королевства шансов. Арлибий мог вощить таблички для описания величайшей победы Асия, гениального сына Олии. Алций, будь он жив, мог сочинять поэму во славу Сюдмарка, вновь утвердившего свои права на власть над другими народами и прославившего свое имя.

Но ни Алция, ни Арлибия здесь не было. Здесь был Рейнхард, и он не собирался сдаваться, не испробовав всего, что в его силах.

* * *

Троим уцелевшим метателям даже не пришлось совещаться – всем им одновременно пришла в голову одна и та же мысль. Разом навалившись на колеса единственной уцелевшей метательной машины, они развернули ее в сторону противника, накидали в корзину горящих обломков и разом повисли на веревке, отправляя в полет свои «снаряды». Выстрел оказался не слишком точным. Большая часть обломков упала на землю в стороне от конников или далеко перед ними, однако две или три пылающих головни упали в траву прямо перед всадниками. Лошади испугались, бросились в стороны, а двое всадников, перелетев через головы своих коней, свалились под копыта. Отряд, и без того уже лишившийся командира, был смят и остановлен.

На севере тоже кипел бой. Армеду удалось собрать у стен города дюжину уцелевших колесниц, и сейчас он, не ожидая приказа Хильдебранда, двинул свой маленький отряд наперерез коннице Сюдмарка. Они сшиблись на полном скаку, и второму отряду аргильцев пришлось остановиться: снова лошади падали на землю, придавливая людей, колесницы переворачивались, люди вонзали копья в брюхи коней, всадники и спешившиеся колесничие сходились друг с другом врукопашную. От маленького отряда Армеда не осталось почти ничего, но строй аргильских всадников был нарушен и выиграно драгоценное время: королевские рыцари ударили в спину пехотинцам Сюдмарка. Этот натиск оказался слишком стремителен, чтобы воины Сюдмарка, только что штурмовавшие городские ворота, успели перестроиться и занять оборону. Лишь наиболее дисциплинированные из них смогли развернуться, встретить врага лицом к лицу и даже бросить в первые ряды подступающей конницы свои копья, но опрокинуть королевских конников было не так просто, как неопытных аргилов, впервые севших на лошадей в тяжелом вооружении. Рыцарский клин раскрылся, словно цветок, «растекся», мгновенно охватил уцелевшую пехоту Сюдмарка с флангов и смешал ее ряды, а затем окончательно «рассыпался», и каждое «копье» из двух-трех рыцарей и их оруженосцев превратилось в самостоятельную боевую единицу, хорошо защищенную, сплоченную и готовую действовать по обстоятельствам. Городское ополчение, воодушевленное таким успехом, бросилось на помощь рыцарям, и бой вскоре превратился в подавление последних очагов сопротивления, а потом и просто в бойню. Пехотинцы Сюдмарка, объединяясь в группы по три-четыре человека, пытались спрятаться в опустевших домах предместья или вставали спина к спине, сражаясь до конца, но их участь была решена.

Немногие уцелевшие конники и штабные офицеры бросились в бегство на север, но вскоре оказались зажаты в узких оврагах и перебиты. Пленных по первой прикидке набралось не больше двух-трех сотен.

* * *

Эгери старалась держаться поближе к лесу, сама толком не зная, что ей предпринять дальше. Разумнее всего – снова превратиться в волчицу и уйти в леса, но она чувствовала себя слишком измученой и подавлена для такого превращения. Поэтому когда к ней подъехал всадник в зеленом плаще и ухватил ее лошадь за поводья, Эгери испытала что-то вроде облегчения: наконец-то ей не надо самой заботиться о своей судьбе. Всадник, похоже, только что скинул доспехи, его стеганая куртка была вся в порезах и жирных пятнах от плохо чищенной кольчуги. Эгери поискала глазами фляжку у него на поясе и, не найдя, досадливо цыкнула языком: рот все еще был полон непривычным и тошнотворным вкусом человеческой крови.

– Госпожа, вы моя пленница, – сказал ей всадник. – Назовите свое имя.

– Эгери, дочь Кальстана из рода Харда Юного, – ответила она устало.

– Отлично, отлично. – Всадник, совсем еще юноша, снял шлем и лег на шею своей лошади, переводя дыхание. – Просто отлично, – повторил он. – Я – Рагнахар, сын Стакада, из рода Кельдингов, здешний король.

И добавил, смахнув пот со лба:

– Рад знакомству.

Часть пятая. Месяц стрижки овец. Колдовская ночь

Три дамы к нам пришли с востока.

С одной – огонь, с двумя – мороз.

Уйди, огонь, приди, мороз!

Корнуолльский заговор от ожога

Глава 57

Карстен сам положил монеты на веки убитых, чтобы их мертвый взгляд не смог задеть никого из собравшихся на похоронах, сам поставил на стол раскрошенный хлеб и миску с водой, чтобы тени могли поесть и искупаться перед дальней дорогой, широко раскрыл окна и вышел из комнаты, оставив мертвых в одиночестве. Вскоре вечно копошившиеся во дворе возле конюшен воробьи осмелели и стали залетать через окно в комнату – поклевать хлеб, поплескаться в воде. И каждый из них уносил на своей бурой спине в синее небо одну из душ, погибших в тот день.

Вечером за мертвыми пришли родичи из деревень. Тела опустили в землю на старом кладбище в роще близ замка, где не было ни одного надгробного камня: все и так знали, кто где лежит, а чужим до этого нет дела. Чужане похоронили своих тут же, подле людей Королевства, а на могилах сожгли свитых из соломы коньков.

В большой столовой рядом с кухней прямо на столах Мильда, Радка и Берга с Аэллис перевязывали раненых. Карстен заглянул туда, убедился, что все в порядке, и пальцем поманил Радку:

– Давай сюда, поможешь мне. Лучинку прихвати.

Он повел девушку в свою комнату и разложил на столе карту окрестностей, составленную Сайнемом и Дудочником. Карстен размотал карту, так чтобы видно было морское побережье, и обожженным концом лучины отметил у берега остров – тот самый, который они с Радкой обследовали вначале. Потом на глаз отметил положение разрушенного моста, ориентируясь на расстояния от реки и дороги. Спросил:

– Как на твой глаз будет? Верно?

Радка пожала плечами:

– Мне-то почем знать? Верно, вроде.

Карстен взял из ее рук лучинку, приложил один ее конец к острову поблизости от Дождевого Камня, затем положил лучинку так, чтобы она закрыла угольную отметку, обозначавшую разрушенный мост. И провел по лучине пальцем.

– Представь себе, что это тот самый порон, – сказал он. – Вот здесь он заканчивался, здесь через него перекинули мост. Давай посмотрим, где он мог начинаться.

Палец Карстена уткнулся в черную башню, которой Дудочник обозначил на карте Купель.

– Ну вот и приехали, – вздохнул он. – Теперь уже я ничего не понимаю. Может, мы с тобой просто сами себя обманываем? Один рассказал то, другой рассказал это, а мы все свалили в один котел, перемешали – и получилась какая-то ерунда.

– Подожди, подожди, мы же это не придумали! – воскликнула Радка. – Была монета. И меч. А теперь мы еще и мост нашли. Все складывается!

– Но ты же была со мной в Купели! Это крохотный городишка в трех днях пути от моря, вот и все. Никаких чудес, никакого волшебства. Если бы там хоть сохранилось что-то древнее: стены, башни или тот же мост. Так ведь стены клали при моем деде. Постой, а дальше города у нас что? По карте получается, что просто лес. Но надо посмотреть, вдруг найдем какие-то развалины. Как думаешь?

– Конечно, надо, – кивнула Радка. – Если мы уже так далеко зашли, надо пройти еще чуть-чуть. Знаешь, Десси ведь тоже всегда казалось, что она делает не то и не так. Она сама над собой смеялась всегда, а все же… А потом говорила: «Может, ничего и не получится, но пока не попробуешь, нипочем не узнаешь». А над нами даже никто смеяться не будет, потому что я никому не скажу, если мы ничего не найдем.

– Будто в этом дело! – фыркнул Карстен.

«А будто нет», – подумала Радка.

Вслух же она сказала:

– Все равно поедем, я своих родных поищу, а ты о Рейнхарде поспрашиваешь.

* * *

В путь они тронулись в конце той же декады, когда стало ясно, что все раненые благополучно поправляются, а войско Сюдмарка движется к столице и не собирается возвращаться в эти места. На сей раз они ехали по дороге и добрались до Купели без всяких приключений.

Город их поразил – он выглядел, как будто в самом деле пережил нашествие. То здесь, то там на улицах виднелись обгоревшие остовы деревянных домов. Каменные дома уцелели, но многие лишились окон и дверей и явно были разграблены. Даже одна из створок городских ворот покосилась и держалась на честном слове, будто по ней били тараном.

Хорошо знакомая им гостиница уцелела: оказывается, хозяин, оправившись от первого испуга, сумел набрать на соседских улицах крепких молодых парней, и те несколько дней охраняли его владения за щедрую плату. Так что Карстен и Радка смогли разместиться с удобствами. Они спрашивали и хозяина, и слуг в гостинице, не появлялся ли здесь Рейнхард, – те, однако, клялись, что не видали тут никого похожего. Карстен помрачнел, но ничего не сказал.

Радка в первый же день отпросилась и побежала проверить, как там отец с матерью. Увы! Дом господина Бораса так и стоял с открытой дверью. Здесь тоже явно похозяйничали мародеры и огонь: стены покрылись изнутри копотью, перекрытия обвалились, деревянный второй этаж и крыша сгорели.

Радка постояла у развалин, прижав ладони к щекам в немом ужасе, потом кое-что сообразила и побежала к баням: может, там есть кто живой. И к великой своей радости обнаружила там оба семейства в добром здравии. И господина с сыновьями, и матушку с батюшкой. Матушка еще сильнее округлилась, ходила теперь вразвалку, как уточка, и не смогла даже толком обнять дочку: мешал живот. Однако она все равно долго не хотела выпускать Радку из объятий. И Март был рад, хоть и старался этого не показать. Он потрепал Радку по голове и спросил, сдвинув брови:

– Ну что, гулена, совсем вернулась? Поняла, что дома лучше?

– Нет, батюшка, я пока в замке останусь. Привыкла я к ним.

– Это еще что за штучки! Ты мне это брось! Мне тут побегушки не нужны! – рявкнул Март, и Радка поняла, что, несмотря на раннее утро, он уже успел набраться, а может, не протрезвел с вечера.

– Ты этим графьям не продавалась, – продолжал он. – Ты дочка моя и должна в моем доме работать. Хватит бегать, задрав хвост. Постыдилась бы.

Радка опустила глаза.

– Простите, батюшка, – пробормотала она. – Воля ваша. Я только в гостиницу сбегаю вещи забрать, да, может, господин граф меня чем одарит за верную службу.

– А… – протянул Март. – Вот это ладно. Ты беги, доченька, да возвращайся скоренько. Да еще в лавку сбегай, будь умницей. Надо господина Бораса пригласить на вечер. Отпразднуем, что ты живая-здоровая к нам вернулась и что война проклятая уже кончилась.

– Хорошо, батюшка, – пообещала Радка.

И вскинула глаза на мать, молча умоляя ее: «Пойми меня! Пойми и прости еще раз, если можешь».

Ода только вздохнула.

* * *

Карстену Радка ничего не стала рассказывать об этой встрече. Ее семья – это ее семья и до него касательства не имеет. На следующий день они отправились на поиски и до вечера без всякого толка проблуждали в лесу. На второй день случилось то же самое. Радка в глубине души надеялась, что кто-нибудь из лесных жителей им поможет или хоть по даст знак, что они на верном пути. Но лес молчал. Тогда Карстен попросил у городской стражи дозволение взойти ночью на башню, подкрепив свою просьбу несколькими монетами. Стражники тут же согласились исполнить графский каприз.

Карстен с помощью карты и звезд определил направление, в котором должен идти порон по другую сторону Купели, и на следующий день они отправились туда. Поначалу, казалось, что дело пошло на лад: вскоре они вновь заметили что-то вроде старой заросшей просеки, уходящей прочь от города, и пошли по ней. К вечеру, однако, просека уткнулась в обширное непроходимое болото, и Радка с Карстеном вновь вернулись в город несолоно хлебавши.

В гостинице Карстен в очередной раз разложил на столе карту и провел тонкую, начерченную углем линию, обозначавшую порон еще немного вперед. Если верить карте, то выходило, что канал, миновав болото, должен был встретиться с полноводной рекой Алмой, которая, изогнувшись подковой, тянулась на запад, к столице.

– Хорошее место для города, – подытожил он. – Но если он там, под торфяником, то мы его в жизни не найдем. И кроме того, это уж совсем далеко от моря получается. Не знаю, ничего не знаю. Может, он правда невидимый, а мы только зря стараемся.

На следующий день он решил побродить по городу, пораспрашивать, не знает ли кто о каких-нибудь древних руинах поблизости от Купели, а заодно – не видел ли кто-нибудь здесь Рейнхарда.

– Вечно Рейн залезет куда-нибудь, а я ищи, – сказал Карстен Радке со вздохом. – Надо было ему про Невидимый Город рассказать, думаю, тогда бы мы их вместе и нашли.

– Ты не горюй, пожалуйста, – попросила его Радка. – Мне кажется, мы уже совсем близко.

– Ну если ты так считаешь! – усмехнулся он.

Глава 58

Когда Карстен ушел, Радка отправилась в бани. Она рассчитывала, что мать сейчас наверняка работает, а отец бьет баклуши. Так и оказалось. Отец сидел во дворе с топором на коленях, в глубокой задумчивости уставившись на груду нерасколотых чурбаков перед собой. Правда, заметив Радку, он живо вскочил, перехватил топор поудобнее и завел любимую песню:

– Ага, явилась, гулена беспутная! Где ж ты шаталась, непутевая девчонка?! Ну-ка подойди поближе, я с тобой сейчас поговорю.

Радка благоразумно скользнула за ближайшую поленницу и уже оттуда тихо и кротко сказала:

– Батюшка, если вы меня сейчас обидите, я матушке расскажу про господина Лаинеса и деньги.

– Это какие еще деньги? – изумился Март.

– Про те, что вы за меч получили и матушке не отдали.

– Ты?! Да ты?! Да что ты такое городишь?!

– И как вы меня монетку продавать посылали.

– А я скажу, что ты все врешь!

– Ну и кому матушка поверит?

Март еще немного хватал ртом воздух. Потом сел, перевел дыхание и даже усмехнулся:

– Все-таки у Одки кровь порченая: старшая дочка такая, что вспомнить противно, так теперь и у тебя норов прорезался. Ну выкладывай, чего тебе на этот раз надо.

– Батюшка… – Радка села с ним рядом. – Батюшка, где вы меч нашли?

– Какой тебе еще меч?

– Ну тот, что вы господину Лаинесу продали.

– А! Вот настырное отродье! В земле я его нашел. Когда яму под очаг копал.

– В нашем доме?

– Какой он тебе наш?! Этого банщика загребущего, вот он чей!

– А, ну понятно. А больше вы там ничего не находили?

– Да нет. А зачем тебе?

– Господин граф интересуется. Он бы вам за это денег заплатил – побольше, чем господин Лаинес.

– Вот как? Да нет, ничего не находил. Я как лопату сломал, так и копать бросил.

– Лопату сломал?

– Ну да. Уткнулась во что-то твердое и хрясь! Я уж это дело так и оставил.

– Понятно. Ну спасибо, батюшка, я побегу.

– К графу своему пойдешь? – прищурив глаз, поинтересовался Март. – Что, отпускать не хочет?

– Не… – соврала Радка. – Ни в какую не хочет.

* * *

Карстен, который снова провел день в бесплодных поисках, выслушал ее рассказ без особого энтузиазма.

– Он сказал, она сказала, они сказали… Все время за словами гоняемся. А что толку?

– О слова лопату не сломаешь! – возразила Радка. – Что-то там есть, в земле.

– Может, что-то, а может, и ерунда какая-то. Просто большой камень. Хотя… Хотя если подумать, получается, что канал шел от моря до реки, а на полпути стоял город. Алма – река хоть и широкая, но неглубокая. Мелей и волоков на ней много. Предположим, тут могли перегружать товары с кораблей в плоскодонные лодки, что могут по рекам ходить. Тогда место тут было бы золотое. А потом что-то в самом деле случилось, и город затопило. Только не чистой водой, а грязью. Братец Дудочник рассказывал: такое бывает, когда земля колеблется и вода землю пропитывает, тогда дома в самом деле могут в землю как под воду уйти. Он сказал, она сказала… Ай ладно, видно будет. Значит, старый город под землю ушел и стал невидимым, а новый над ним построили. Может такое быть? Вроде может… Хорошо, завтра с утра сходишь на рынок, купишь две лопаты. Нет, лучше четыре, если они там так легко ломаются.

Радка предлагала нанять землекопов тут же в гостинице или в городе, но Карстен отказался наотрез.

– Если не найдем ничего, так по крайней мере на посмешище себя не выставим, – сказал он твердо. – А найдем, так опять же про такую находку лучше никому не знать. И вот еще что. Если и на этот раз у нас ничего не получится, значит, так тому и быть. Значит, нет никакого Невидимого Города и никакого Зеркала Превращений, а если и есть, то нам они в руки не даются. Если кто из лесных жителей захочет с меня ответ взять, так ему и отвечу: сколько смог – сделал. На большее ни разумения, ни таланта не хватило. Может, у Рейнхарда лучше выйдет.

Радке стало досадно.

– Ты прости меня, что я тебя в это дело впутала. У тебя настоящих дел невпроворот, а тут еще за сказками гоняться.

– Да ладно. – Карстен махнул рукой и улыбнулся. – У нас всегда заведено было к лесу прислушиваться. Он хоть и мудрено говорит, но лучше по его словам поступать, а то он припомнит, кто тут хозяин, а кто гость. А ведь слухом земля полнится, и если под Купелью вправду Зеркало Превращений лежит, то скоро тут не протолкнуться будет от желающих стать богами. Мне это, правду говоря, не по нраву. Мы люди тихие, незваных гостей не любим. Ну и, наконец, дела делами, а приключения приключениями. Не все же приключения оставлять Рейнхарду.

Глава 59

Наутро они принялись за раскопки на месте прежнего дома господина Бораса. Радке такая работа была привычна, Карстен возмещал сноровку усердием и постепенно приноровился. Поначалу соседи сбежались со всей улицы, но, увидев Радку, тут же успокоились. Та объяснила им, что это господин Борас велел им добраться до его подвала и вытащить припрятанный на черный день бочонок с редким вином. Все тут же стали предлагать помощь, и Радка пообещала всех позвать, когда найдется вход в погреб. Карстен во время этой беседы помалкивал и, не разгибаясь, ковырялся в земле. Одет он был как небогатый подмастерье, поэтому никаких подозрений не вызвал: все решили, что хозяин дома попросту послал с девчонкой одного из своих работников.

Когда землекопы углубились на полтора локтя, лопаты и в самом деле зазвенели о камни. Радка и Карстен расчистили небольшую площадку и обнаружили, что под землей не просто камни, а кладка из обожженных кирпичей. Когда Радка постучала по ней каблуками, кладка ответила ей гулким звуком, будто огромный пустой горшок.

– Вот тебе и «он сказал, она сказала»! – воскликнула Радка, утирая пот.

– Посмотрим, что там дальше. Может, это просто дно старого погреба.

– Может, дно, а может, и крыша.

– Какая еще крыша?

– Ну если город ушел под землю, это может быть крышей дворца или храма.

– Хм! Давай не будем торопиться.

Однако ближе к вечеру Карстену начало казаться, что Радка права. Они успели открыть довольно большой участок кладки и обнаружили, что она образует купол. Карстен надеялся, что где-нибудь сбоку найдется и дверь, но кладка снова стала подниматься, будто рядом с одним куполом стоял другой такой же.

– Одного не понимаю, – сказал Карстен. – Если этот город и впрямь ушел под землю, почему тут все цело? Как будто просто взяли и засыпали землей.

– А волшебство? – предположила Радка.

– Ну разе что…

Но в тот день им больше ничего не удалось выяснить; они провозились до темноты и ушли, оставив два наполовину расчищенных купола. Всю ночь Радке снилось, как они находят дверь, попадают вовнутрь, и каждый раз она обнаруживала там что-то новое. То там сидело страшное чудовище – получеловек-полуволк, то купола оказывались затопленными морской водой, по которой плавали раскрытые сундуки с чудесными украшениями и тканями, то внизу горел неугасимый огонь, а купола внезапно начинали сжиматься и камни сыпались на головы незадачливым искателям.

Наутро у Радки болели все мышцы – ей давно уже не приходилось махать лопатой. Карстен также двигался с преувеличенной осторожностью и спускался с лестницы, держась за перила. И все же оба, наскоро перекусив, похватали лопаты и снова отправились к дому господина Бораса.

И снова счастье им улыбнулось: к полудню из-под земли показался третий купол, уходивший под стену дома. Радка и Карстен стали раскапывать его снаружи и обнаружили, что купол не выдержал тяжести давившей на него стены и обломился. Правда, пролом был совсем невелик – скорее, для кошки, чем для человека. Радке пришлось снова бежать на рынок – за ломом, веревкой и факелами.

Пока она бегала, Карстен успел развести небольшой костер. Они привязали один из факелов к веревке и спустили вниз, но, разумеется, ничего не увидели, кроме темноты да отблесков огня. Им удалось лишь определить, что купол высок: когда факел опустился на землю, они заметили длину веревки и, вытащив ее наверх, определили, что от дна купола их отделяет расстояние в два человеческих роста.

Тогда Карстен взялся за лом и за несколько часов каторжного труда смог расширить пролом до такой степени, чтобы туда мог пролезть человек. Кладка оказалась удивительно прочной, раствор приобрел каменную твердость, и лишь распаленное до крайней степени любопытство не давало искателям отступить.

Уже смеркалось, когда Карстен закончил работу. Скоро должно совсем стемнеть, но и это не остановило юношу и девушку. Теперь уже оба были уверены, что стоят на пороге Невидимого Города, и им казалось немыслимым провести еще одну ночь в бесплодном ожидании.

Первым хотел спуститься Карстен, но Радка не смогла бы удержать его, а главное, не смогла бы вытянуть назад, если что-то пойдет не так. Последовал еще один короткий, но ожесточенный спор, и вот уже Радка обвязала себя веревкой и взяла в руки факел. Карстен нашел во дворе старую колоду, из которой когда-то поили лошадей, подкатил к самому провалу и обмотал ее веревкой.

Радка села на край кладки, свесила ноги в темноту, потом, набравшись духу, скользнула вниз, а Карстен, упираясь ногой в колоду, осторожно потравливал веревку, чтобы девушка не ударилась в темноте о стенки или дно. Он даже немного переусердствовал со своей осторожностью, и Радке пришлось повисеть в двух ладонях от пола, отчаянно дергая за веревку, пока Карстен наконец не разобрался, в чем дело, и не опустил девушку на землю.

Первое, что она увидела у себя под ногами (смотреть по сторонам пока было страшновато), – небольшие серые каменные плитки. Пол замощен гладко-гладко. Наконец Радка решилась поднять глаза, освещая стены факелом, и в ужасе ойкнула, зажимая рот свободной рукой. Стены купола изнутри покрыты росписями: на одной стороне стояла, ощерившись, огромная дикая кошка, на другой била хвостом диковинная рыба. Но не рисунки испугали Радку: в стену, там, где находились нарисованные рыбья и кошачья голова, вмурованы настоящие человеческие черепа, сплошь покрытые красной краской. Внизу, под рисунками, и того страшнее – отпечатки ладоней и на каждой по одному отрубленному пальцу. Радка хотела уже дернуть за веревку, чтобы Карстен тащил ее наверх, но тут он сам крикнул: «Отвяжись, я сейчас спущусь!» – и бояться стало нельзя.

Потом оба молча стояли, разглядывая рисунки в дрожащем свете факела. Не было сомнений, что они нашли нечто чужое, не имеющее ничего общего с привычной жизнью наверху. Но что это и что с этим делать, они не знали.

Наконец Карстен сказал:

– Ну что, пойдем, что ли?

– Куда?

– Вперед.

– Давай попробуем, – согласилась Радка.

В следующем куполе они увидели новые рисунки – росомаху и медведя, и снова на месте голов были человеческие черепа и снова внизу – отпечатки рук, на которых не хватало фаланг. То же ожидало их в соседнем куполе, и в следующем за ним, а потом они просто потеряли счет. Не потому, что куполов оказалось бесконечно много, а просто потому, что оба – и Радка, и Карстен – были слишком удивлены и растеряны, чтобы считать залы. К счастью, купола выстроились один за другим с короткими перемычками и без всяких ответвлений, иначе молодые люди наверняка скоро заблудились бы. В подземелье было промозгло, пахло сыростью и пылью, но им ни разу не попались обвалившиеся камни или кучки земли на полу – постройку складывали на века, купола сохраняли совершенную форму, пол – совершенную гладкость.

Наконец они уперлись в тупик: очередной переход между куполами неожиданно оказался прегражден гладким, абсолютно черным камнем. Поднеся к нему факел, Радка увидела, что поверхность камня затаенно поблескивает, будто слюда, отслаивается тонкими чешуйками.

– Дай свой меч, – велел Карстен.

Радка протянула ему меч и отступила в сторону. Юноша тоже отошел на шаг, замер, примериваясь для удара, и, размахнувшись, рубанул скалу мечом.

Ничего не произошло. Бронза стукнулась о камень, но ни меч, ни стена от этого ничуть не пострадали – ни трещинки, ни искорки, не говоря уж о потайных дверях, таинственных письменах или иных чудесах. Ничего. Просто ничего.

Карстен и Радка долго и безрезультатно искали глазами и на ощупь хоть малейшую щербинку на каменной стене, в которой можно было бы угадать замочную скважину или что-то вроде этого. Они наудачу прикладывали меч к стене и одной стороной, и другой, и высоко, как только доставали руки, и низко у самого пола – и снова ничего не добились.

Наконец они тронулись в обратный путь, по дороге осматривая стены куполов в надежде найти хоть какой-то намек на пропущенный ход, но так ничего и не нашли. Вскоре они увидели над головой знакомый проем и мирно свисавшую до пола веревку. Радка заметила, что веревка висит неподвижно, да и пламя факела, когда они останавливались под куполами, ни разу не заплясало. В подземном коридоре не чувствовалось сквозняков, вероятно, он был перекрыт с обоих концов.

– Попробуем пройти в другую сторону? – предложил Карстен.

Радка только кивнула, не желая раньше времени говорить о своих подозрениях.

Впрочем, она оказалась права, и в этом они убедились очень скоро. Пройдя всего два купола (в первом изображены медведь и птица, клюющая рыбу, во втором – коронованные лиса и барсук), они натолкнулись на завал. Здесь кладка действительно обрушилась вместе с землей и погребла под собой оставшуюся часть коридора, куда бы он ни вел. Причем произошло это в давние времена – Карстен и Радка ясно помнили, что во дворе не осталось никаких следов.

Больше они ничего не смогли придумать и снова вернулись к вскрытому куполу. Карстен поднялся по веревке наверх и вытянул Радку.

На улице уже совсем стемнело, звезды разгорелись в полную силу. Ночь была по-летнему теплой, от ближайшего пруда долетали лягушачьи трели, пахло раскрывающимися почками.

Карстен с Радкой сидели на куполе, свесив ноги в провал, будто не решались уйти, хотя делать здесь уже нечего. Девушка растерянно крутила в руках оказавшийся бесполезным меч. Карстен покусывал мозоль, натертую лопатой.

Уже не в первый раз за время их поисков они оказывались в тупике, но на этот раз, пожалуй, поражение оказалось особенно сокрушительным. Невидимый Город надежно хранил свои тайны. В их распоряжении был только этот странный подземный коридор с рисунками и черепами. Пустой, безжизненный, брошенный, казалось, много столетий назад. Да и вообще ходили по нему когда-нибудь люди? Или неведомые мастера закончили работу, поднялись на поверхность и заделали купола наглухо, оставив зверей и черепа веками любоваться друг на друга? Или прежде эта галерея куполов в самом деле стояла на поверхности, а потом ушла под землю? Загадок много, но нужно ли знать разгадки? – спрашивала себя Радка. Или это нужно только ей, чтобы быть поближе к Карстену? И когда девушка поняла, что это правда, ее моментально обдало горячей волной, исходящей из самого лона, она согнулась, словно от боли в животе, поспешно спрятала заполыхавшее от стыда лицо. Она заманивала его в ловушку, втравливала в глупую игру с поисками Зеркала Превращений просто потому, что это казалось единственным способом добиться того, чтобы он не сторонился ее, видел ее, говорил с ней. И добилась своего: заставила его бросить в самое трудное время и брата, и замок, и своих воинов – а все ради чего? И так понятно, что ничего не выйдет. Берга не потерпит рядом с собой наложницы, а Карстен не станет обижать супругу без нужды, даже если и не полюбит ее. Так что если бы что-то и сладилось, времени у них оставалось совсем немного, и Карстен – это Радка понимала ясно – должен потратить это время на войну, а не на любовь, чтобы ему потом не было стыдно, как ей сейчас. А она обманщица, жалкая глупая обманщица – и ничего больше! Будь здесь Десси, она бы, верно, отхлестала сестрицу по щекам. И за дело…

– Может, это Страж Года, – сказал Карстен.

– Что? – Радка все еще не решалась поднять голову и взглянуть на него.

– Это может быть Страж Года, – повторил юноша. – Этот камень, что мы нашли в конце тоннеля. О них говорят в песнях: «темный и сияющий». Я думаю, если здесь и правда есть Зеркало Превращений или еще что-то волшебное, его должны были хорошо охранять. Эти коридоры сами по себе – защита, но если нужен особый запор… Понимаешь, Страж Года открыт только для волшебства и только одну ночь в году. Лучшую защиту для Зеркала трудно придумать.

– Но тогда что мы можем сделать? – спросила Радка.

– Тогда нам нужно будет вернуться сюда в Колдовскую Ночь и посмотреть, что тут изменится и что мы сможем сделать.

– Хорошо, – согласилась девушка. – А сейчас давай вернемся в Клык, я так устала путешествовать.

Глава 60

Рейнхард все еще не мог поверить, что выбрался живым из заварушки. Сразу после последнего выстрела их троица, опасаясь новой атаки вражеской конницы, бросилась врассыпную, и вскоре они потеряли друг друга. Рейнхард сначала отсиживался в болоте, потом осторожно пошел на голоса. Вышел далеко не сразу, но все же понял, что Кельдинги победили, и потом весь вечер шатался по полю, среди мертвых и раненых, поминутно рискуя встретиться с каким-нибудь недобитым мстителем из разгромленной армии Луса. Сначала он направился к воротам города, но там тела, обломки колесниц и лошадиные трупы оказались навалены так тесно, что пройти не было никакой возможности. Эта масса колебалась, двигалась и стонала, Рейнхарду стало тошно и страшно, и он повернул назад, к холмам. Так он бродил без цели и уже, кажется, без единой мысли в голове, пока не набрел на небольшой отряд королевской пехоты, укрепившийся на вершине одного из холмов. Здесь дул свежий ветер, здесь Рейнхард смог напиться, а после заползти под телегу и уснуть, для того чтобы проснуться через пару часов и встать на вахту. И снова перед ним расстилалось мертвое поле, скрытое милосердной тьмой, но по-прежнему воющее и стонущее.

Рейнхард не попал в город и на следующий день. К утру он оправился настолько, что смог вместе со своими новыми товарищами, повинуясь приказам прискакавшего из города офицера, спуститься на равнину и начать подбирать раненых и оттаскивать к болотам убитых.

Под вечер пришел новый приказ: трупы лошадей и тела солдат из Сюдмарка было велено сбрасывать в болото. Для защитников Галсвинты у холмов копали две братские могилы: одну для простых горожан, другую для знати.

Большинство тел уже ограбили предыдущей ночью, многие раздеты почти догола, так что не всегда можно было отличить солдата Сюдмарка от солдата Королевства. Однако и на долю похоронных команд кое-что осталось: между делом Рейнхард сумел разжиться хорошим сюдмаркианским панцирем, принадлежавшим знатному офицеру его лет и комплекции, а также легкой секирой чужанской работы.

Лишь на третий день Рейнхард тайком ушел из отряда и отправился в город. Вскоре он нагнал очередную колонну носилок и подменил одного из легкораненых, который уже выбился из сил и не мог больше тащить своего товарища. Они медленно двигались по узкому проходу, пробитому среди обломков и лошадиных трупов. Идти было тяжело из-за жары и вони, а когда они достигли предместий, ударивший в ноздри запах цветущих садов показался невыносимо тошнотворным.

* * *

Город, которому так и не довелось принять участие в сражении, казалось, жил как ни в чем не бывало. В лавках и на площадях бойко шла торговля, улицы заполнены прохожими и проезжими. Завидев носилки, всадники и возчики послушно освобождали дорогу, отступая в переулки, иногда даже перебрасывались парой слов с носильщиками: «Трудно пришлось? Да-да… Ну, все же мы им показали, больше не сунутся…» Потом толпа снова смыкалась за их спинами и забывала о них. Только голубые траурные платки на многих окнах говорили о том, что война все же коснулась города.

Рейнхард добрался с носилками до лазарета и поспешил оттуда сбежать: он чувствовал, что с него пока достаточно военных будней. К счастью, он уже выяснил, в какой гостинице жили Сайнем и Десси, поэтому нашел их без особого труда.

Оба были дома. Сайнем немедленно отправил служанку греть ужин и воду для мытья. Десси сидела на подоконнике и вязала. Рейнхарда она узнала и даже ему улыбнулась, но отрываться от своего рукоделия не пожелала. Впрочем, Рейнхард к тому времени уже так устал, что ему ни о чем не хотелось думать. Поэтому он поскорей навалился на еду (что-то горячее и вкусное, но что именно – разбираться тоже не хотелось) и между делом пересказал Сайнему свой последний разговор с братцем Карлом.

Сайнем глянул на Десси, та кивнула:

– Это ничего, недолго ждать осталось, придет Колдовская Ночь, все ясно будет.

– Ну и хорошо, – согласился Рейнхард. – Я сейчас мыться и спать, ладно? А потом поговорим.

* * *

Утром он узнал от Сайнема последние новости. Победа в самом деле была полная: две трети вражеской армии остались на поле боя, в город уже привели около тысячи пленных. Если кому из нападавших и удалось уйти, то шансов добраться до Сюдмарка живыми у них почти не осталось.

– Впрочем, я слышал, в Сюдмарке не жалуют тех, кто возвращается, бросив командира и знамя, – добавил Сайнем. – Так что пошатаются по лесам и либо сгинут, либо придут в плен проситься, либо в деревнях осядут.

Правда, защитники города также понесли немалые потери: из городского ополчения погиб каждый третий, из дивов, участвовавших в последней отчаянной схватке с кавалерией, уцелели лишь двое, да и те были едва живы. Среди погибших оказался и предводитель дивов Армед.

– Останешься его хоронить? – спросил Рейнхард.

Сайнем кивнул.

– Да. И это тоже. И вообще пока останусь. Десс говорит, что в Колдовскую Ночь мы должны быть здесь, в Галсвинте.

– Она заколдована? – осторожно спросил Рейнхард.

– Кто? Десс? Она сама себя заколдовала. Говорит, это нужно, чтобы эту Колдовскую Ночь пережить. Говорит, если все получится, то дальше все будет хорошо.

– С ней?

– Да нет. – Сайнем улыбнулся. – С Королевством. Про себя она ничего не говорит.

* * *

Лошадка Сайнема была жива-здорова и мирно отъедалась в гостиничной конюшне. На этой лошадке Рейнхард в тот же день и уехал из столицы. С собой он взял немного еды, денег и оружие. Правда, панцирь надеть не решился, побоялся, что в дороге его могут принять за солдата Сюдмарка и хлопот не оберешься. Пришлось грузить панцирь в мешок.

Сайнем проводил Рейна до ворот и дорогой все наказывал, как тому надлежит беречь себя на опасном пути. Потом махнул рукой и сказал:

– А впрочем, что это я все болтаю, ты вроде уже не маленький.

– Вроде да, – согласился Рейнхард и, подумав, добавил: – А ульи для метательных машин ты здорово приспособил. Без них мы не справились бы.

Десс за все время, пока Рейнхард был в гостинице, кажется, так и не слезла с подоконника, ни разу не оторвалась от вязания. Уезжая из города, юноша решил, что, пожалуй, не будет рассказывать об этом дома. «Совру что-нибудь. Скажу, что искал их в городе, но не нашел. Интересно, меня Карс вздует за отлучку или тоже решит, что я уже не маленький? Ага, конечно, решит, держи карман шире!»

Глава 61

Эгери жила в королевском дворце, вместе с проклятым Кельдингом и его родней. Официально она числилась пленницей Рагнахара, но на самом деле всем сейчас оказалось не до нее. Молодой король с утра до ночи занимался обустройством своей и чужой армии, старший брат помогал ему, чем мог, но пока что толку от него было немного: во время битвы он повредил колено и сильно хромал. Чужанка Аин не отходила от мужа – после того как Армед сгорел на погребальном костре, она искала себе опору в единственном мужчине, который у нее остался.

В результате для того, чтобы составить компанию Эгери, оставалась лишь молодая королева Хелейвис выглядевшая ничуть не менее напуганной и смятенной, чем пленница. И немудрено: именно на плечи этой девочки свалились все хлопоты по организации почетных похорон, почетных награждений, все вдовы, все сироты, все несправедливо обиженные и обойденные наградами достались на ее долю, хотя Хелейвис впору еще в куклы играть. Посему вскоре получилось так, что не королева из милосердия покровительствовала Эгери, а Эгери как могла опекала королеву.

В иное время они, может быть, и сдружились бы, но сейчас Эгери была слишком растеряна, слишком погружена в собственные беспокойные мысли, чтобы дружиться с этой хоть и старательной и по-своему храброй, но все же глупой и изнеженной девицей. Утирать ей слезы и гладить по головке – это одно, но, вздумай сама Эгери поплакаться на судьбу, вздумай рассказать, как казнит себя за то, что сама привела армию Сюдмарка на свою землю, и как по-прежнему ненавидит Рагнахара и прочих Кельдингов, она наверняка напугала бы Хелли до полусмерти.

Спросив дозволения у короля, Эгери навестила пленных, убедилась, что с ними обращаются более-менее сносно, и – главное! – сумела отыскать в их толпе живого и здорового Арлибия. Обращаться второй раз к Рагнахару она не решилась, использовала свое влияние на Хелли, но, к ее удивлению, король легко согласился и позволил своей пленнице забрать историка во дворец. Арлибий рассказал ей (правда, тоже с чужих слов) о том, как погиб Асий. Когда стало ясно, что поражение неминуемо, он велел своим офицерам и верстовым спасаться, а сам сел на камень, накинул на голову край плаща и так сидел неподвижно, глядя, как гибнет его армия. Тут мимо него проскакал один из молодых офицеров и, узнав полководца, соскочил с коня и крикнул: «Ты менее всех виновен в сегодняшнем несчастье! Возьми моего коня и беги!» Но Асий ответил, что ни живым, ни мертвым не покинет своих воинов, что не хочет быть осужденным народом Луса, не хочет и оправдываться, сваливая вину на других. Он просил передать жителям Луса, чтобы они воздержались от мести и не присылали в Королевство новые отряды, а также просил передать его матери, чтобы та не горевала о нем. И тут один из всадников Королевства снес голову полководца своим мечом.

Эгери не знала, можно ли верить Арлибию – история получилась слишком уж красивой, – но она понимала, что Асия действительно, скорее всего, нет в живых, и от этого ей было очень грустно.

* * *

Как ни странно, Арлибий пришелся ко двору. Поначалу Хелли попросила допустить его к обеденному столу – ей надоело сумрачное молчание, обычно царившее за обедами, и она хотела порасспросить историка о дальних землях и чужих обычаях, а иного времени у нее не нашлось бы. Ужины королевской семьи были столь многолюдны, и торжественны, и продолжительны, а завтраки столь поспешны, что только за обедом они могли поговорить в узком кругу. Эгери, сама того не желая, неожиданно оказалась вовлечена в этот круг и тут же потянула за собой Арлибия, чтобы спрятаться за ним. Что бы там ни думал про себя король Рагнахар и его ближние, Эгери считала себя пленницей и рассматривала вежливость и радушие Кельдингов как часть наказания.

Арлибий быстро оправился от смущения и, коль скоро речь шла о его любимом Лусе, распелся соловьем. Правда, говорить ему приходилось не на благородном лусском языке, а на наречии своей матери – языке дивов, который хорошо понимали не только Аин и Эгери, но Хильдебранд и даже Рагнахар. Для Хелли истории Арлибия переводила Эгери.

Хелли слушала с большим интересом, особенно о том, каким почетом и уважением окружены в Лусе женщины. Хильдебранд расспрашивал об армии Сюдмарка, хмыкал недоверчиво, но, похоже, что-то мотал на ус.

– Почему ваши пленные не хотят посылать домой письма с просьбой о выкупе? – спросил он однажды Арлибия. – Не все, конечно, но, как ни странно, как раз те, что побогаче, и жмутся.

– Это не жадность, это гордость, – сурово ответил Арлибий. – Они хотят в одиночестве нести позор своего пленения, не возлагая его на плечи родичей.

– Они знают, что родичи все равно не заплатят, – вмешалась Эгери. – Такой выкуп обойдется слишком дорого. Ни одна знатная семья Луса не решится открыто признать, что один из них попал в плен во время войны. Их политические противники ни за что не упустят такого шанса и будут кричать о трусости того бедолаги на всех перекрестках. А поскольку все должности у них выборные, то ни одного мужчину из этой семьи не выберут ни на одну из должностей в течение ближайших двадцати – тридцати лет. Так что это действительно гордость… в своем роде.

– Сюдмарк будет мстить за свое войско? – с просил Хильдебранд.

– Да, – в один голос ответили Арлибий и Эгери.

Подумав, принцесса добавила:

– Скорее всего, не сразу. Они и это войско собрали с большим трудом. А после такого поражения мало кто решится отправиться снова в дальние края. Да и война в Аргилее никуда не денется. Мне кажется, войско Сюдмарка появится здесь не раньше следующего лета.

– Хорошие новости, – кивнул Хильдебранд.

– Может быть, нам удастся закончить дело миром, – робко сказала Хелли, выслушав перевод Эгери. – В Галсвинте найдется немало благородных девушек, которые могли бы…

– Это ничего не даст, – возразил Арлибий. – Во-первых, в Сюдмарке не принято жениться на чужеземках, сколь бы высокородны они ни были. Во-вторых, мужчины в Сюдмарке больше пекутся о благе государства, чем об исполнении прихотей своих жен.

Аин демонстративно хихикнула в кулачок. Хильдебранд улыбнулся в усы и сказал негромко, будто про себя:

– Они много теряют.

Арлибий вскинул голову и продолжал, подчеркнуто обращаясь к Хильдебранду:

– В-третьих, поскольку власть в Сюдмарке принадлежит народу, воля одной женщины или одного мужчины ничего не значат. Едва ли Совет Старцев оставит такую обиду неотомщенной. Войска придут сюда так быстро, как это возможно.

– То есть следующим летом? – уточнил Хильдебранд.

– Скорее всего, – согласился Арлибий.

Эгери, покраснев, уставилась в тарелку. Если бы не ее амбиции, войска Сюдмарка не появились бы здесь никогда. Она сознавала, что втянула Королевство в затяжную и тяжелую войну, и даже не могла сказать, что не хотела этого. Еще как хотела!

– Сюдмарк очень силен, – сказала она неожиданно для себя самой. – Он едва ли захочет мириться с Королевством, а если бы и захотел, для Королевства это было бы еще хуже. Война – испытание доблести и удачи, она разоряет одних и обогащает других, но мир с государством, которое будет считать себя победителем, разорит всех нас. Они не остановятся, пока не оберут нас до нитки.

– Но если вы будете воевать с Сюдмарком, вы проиграете, – быстро возразил Арлибий.

Это «вы» несказанно порадовало Эгери.

– Здесь мне трудно судить, – созналась она. – Я просто женщина, хоть и из рода Хардингов. Но раз уж об этом зашла речь… Сюдмарк силен на суше, но слаб на море. Наши корабли гораздо быстрее и маневреннее. Затем, наша конница – она способна одолеть войско Сюдмарка даже в открытом бою, мы все это видели.

– Асий тоже сумел посадить воинов в латах на коней, – быстро возразил Арлибий.

– Ерунда, – отмахнулся Хильдебранд. – Я тоже мог бы поставить своих конников на колесницы, но от этого они не стали бы колесничими. Я мог бы дать вам всем луки, но от этого вы не стали бы лучниками. Сила конницы Асия в том, что они атаковали сомкнутым строем, словно живой таран. Но стоит одному из всадников упасть, и этот таран подомнет сам себя. Всадники Королевства учатся искусству верхового боя всю жизнь. Так что девушка права, наш конный отряд сможет без труда опрокинуть любой отряд Сюдмарка, конный или пеший, если, конечно, удача и милость богов будут с нами. Нам нужно только как следует контролировать перевалы и порты, и тогда мы сможем не только защитить Королевство от вторжения, но и делать вылазки на территорию Сюдмарка.

– Это глупо! – возмутился Арлибий, совсем потеряв страх. – Вы можете не бояться Сюдмарка, но зачем нападать на него? Зачем его дразнить?

– По-моему, не так уж глупо, – вновь заговорила Эгери. – Сюдмарк силен, это так. Силен и упорен. Но его нельзя назвать неуязвимым. Он намертво завяз в войне с аргилами, а Королевству нетрудно будет заключить с ними союз. Но и это не главное. Сюдмарк непрочен изнутри.

– Это неправда! – возмутился Арлибий. – В Лусе издревле говорили, что город силен не стенами, а своим народом. И эти же законы Лус распространил на весь Сюдмарк, так что все государство стало единым городом. Люди, живущие в Сюдмарке, – не просто его обитатели, они граждане и едины в своей заботе о благе своего государства.

– Да? – Эгери удивленно вскинула брови. – Похоже, мы с тобой жили в разных Лусах. Мой выглядел вот так: могучие стены, а внутри много-много бедных полуразвалившихся домов, забитых провинциалами, которые ненавидят местных уроженцев, и местными уроженцами, которые ненавидят провинциалов. Потом несколько роскошных вилл на холмах, где живут богачи, ненавидящие бедняков, и куда приходят по утрам с хвалебными песнями бедняки, ненавидящие богачей. А в самом центре – общественная площадь, куда лучшие граждане Луса собираются, чтобы поливать друг друга грязью в борьбе за общественные должности и доход, который они потом соберут с провинций. Ты прав в одном: весь Сюдмарк – это множество уменьшенных копий Луса, а потому, я думаю, рано или поздно мы выиграем войну.

– Вы?

– Может быть, не мы, – согласилась Эгери. – Скорее всего, не мы, а наши дети или внуки. Но если мы начнем сейчас, то через несколько поколений наши потомки разрушат Лус и разведут на месте общественных площадей виноградники.

Тут она поняла, что, как и Арлибий, чересчур увлеклась собственным красноречием и зашла слишком далеко. Пробормотав извинения, она снова опустилась на скамью и, не зная, куда деть руки, принялась крошить на тарелку кусок хлеба. Спасла ее Хелли, тихонько спросив, о чем сейчас шла речь.

– О том, как нам выиграть войну, – так же тихо ответила Эгери.

– О, вам не нужно об этом беспокоиться! – с ласковой улыбкой сказала юная королева. – Рагнахар наверняка что-нибудь придумает. У него есть бог-покровитель, и нам нечего бояться. Вы знаете, Рагнахар в одиночку выехал навстречу целой армии мятежников, и они все пали перед ним на колени, потому что его осеняла божественная сила.

– Тогда нам действительно нечего бояться, – согласилась Эгери.

Но про себя подумала, что Хардинги тоже владели магической силой, но это их не спасло.

Потом она сообразила, что молодой король, хоть и сидел весь обед во главе стола и наблюдал за происходящим, не произнес ни слова. Интересно, что у него на уме?

Глава 62

Весть о блистательной победе над армией Сюдмарка добралась до замка Сломанный Клык вместе с Рейнхардом, которого, едва новости распространились во всей округе, сразу же прозвали Огненной Рукой.

Когда все защитники замка наконец-то снова собрались под одной крышей, решено было отправить гонцов в Дождевой Камень и устроить грандиозный праздник. Вальдибер и его достойная супруга к тому времени тоже воссоединились и поспешили увидеться с дочерьми и соседями.

Так что Радка несколько дней не только не видела Карстена, а просто не вылезала из кухни, натирая приправами бесконечные свиные туши, кроша овощи в похлебку, вылавливая из бочонков соленые огурцы и капусту, выцеживая неподъемные кувшины лучших вин.

Молодые господа, как и прежде, проводили целые дни с дамами: разъезжали верхом, танцевали, играли в волан так, словно никакой войны и не было. В самом деле, прекрасная весна вступила в свои права, настало время вить венки и любовные гнездышки, и все связи и союзы, заключенные или разорванные в военное время, теперь забылись.

Так что когда однажды вечером Мильда крикнула Радку и сказала, что Карстен велел прийти к нему, то Радка не сомневалась, что речь идет о том, чтобы взбить перину или выколотить ковер, а может, приготовить какое-нибудь особенное блюдо из куропатки, пойманной соколом Берги.

Однако Карстен поджидал ее не в общем зале и даже не в своей комнате, а на боевом ходе у восточной стены замка. К тому времени уже совсем стемнело, и Радка не сразу заметила своего хозяина: он стоял, облокотившись на «ласточкин хвост» одной из бойниц, и вглядывался в небо, где уже загорелись первые звезды.

– Я пришла, господин Карстен. – Радка поклонилась, хотя и видела теперь, что он стоит к ней спиной.

Так и не оглянувшись, Карстен поманил ее пальцем:

– Иди-ка сюда. Смотри!

Радка подошла и остановилась на шаг сзади, не понимая, куда ей нужно смотреть и что она должна увидеть.

И тут Карстен неожиданно обхватил ее за плечи и притянул к себе, так что кончик ее уха оказался прижат к его щеке, а вся она – в его объятьях.

Сердце Радки подскочило к самому горлу и забилось часто-часто, но увы: Карстен просто ткнул пальцем в неяркое молочно-белое пятнышко над кромкой леса и сказал:

– Гляди, вон то созвездие называется Корзинка.

– Созвездие? – изумилась Радка. – Я ни одной звезды не вижу. Будто облачко какое.

– Ну да, правильно, его так на всех картах облачком и рисуют. А теперь глянь-ка вот сюда. – И он сунул ей в руки деревянную пирамидку, которую продал им в Купели антиквар.

– Смотреть?

– Ну да, дуреха. Это маленькое стекло к глазу приложи, а большим наведись на Корзинку.

– Ничего не вижу.

– Да не так! Внутрь трубки не заглядывай, просто приложи стекло к глазу, теперь второй конец приподними и смотри через оба стекла на небо. Ну дай-ка попробую навести. Вот так, вроде точно. Смотри.

Радка глянула и даже на секунду забыла, кто рядом с ней, – настолько невероятное зрелище предстало ее глазам. Корзинка оказалась полна огромных сияющих звезд, окруженных россыпью мельчайших искорок – словно рассыпали жемчужное зерно. Радка шепотом начала считать самые большие и красивые жемчужины и тут же сбилась со счета.

– Ну что, здорово? – спросил Карстен как-то удивительно по-доброму, так что у нее сразу защипало в носу и захотелось убежать прочь с боевого хода.

Но тут же он добавил:

– А теперь осторожно поведи другим концом трубки вниз и чуть направо. Постой, дай мне, сначала я поищу. Вот, над самым лесом – словно яркая черточка. Присмотрись, ее не так легко заметить.

Радка увидела: действительно яркая черточка, будто короткое и узкое лезвие сверкающего кинжала, рукоять которого тонула в тени.

– Это что? – спросила она.

– Я за нею уже третий день наблюдаю, – негромко сказал Карстен. – Сначала она была совсем тусклой, а теперь становится все ярче и ярче. Думаю, скоро ее можно будет увидеть без увеличительной трубки. И еще, я думаю, это та звезда, которую мы ждем.

– Олень-Звезда? – так же тихо спросила Радка.

Он молча кивнул, и она щекой почувствовала его кивок.

– Значит, нам еще раз нужно съездить в Купель?

– Думаю, да. Ты поедешь со мной?

Теперь она не сказала ни слова и только кивнула, так что он ощутил, как ее волосы щекочут ему щеку.

Они в самом деле были первыми людьми в Пришеламье, которые в тот год увидели Олень-Звезду.

* * *

Высокий темноволосый человек в черном камзоле задул свечу, распахнул ставни, сел на край полукруглого окна и принялся разглядывать быстро темнеющее летнее небо.

Женщина, сидевшая у холодного камина, откинула назад, на спинку кресла черные волосы и нетерпеливо спросила:

– Ну что, есть?

– Есть, – подтвердил мужчина. – Сейчас едва мерцает над самым горизонтом, но к полуночи поднимется выше и разгорится.

– И что?

– И все будет в порядке.

– Ну да, конечно! В порядке! С какой радости? Может быть, ты сумел уломать ту рыжую стерву? Или хотя бы нашел Дея?

– Ну, положим, не сумел, – спокойно ответил мужчина.

– И не нашел. А я нашла. И знаю, что в Колдовскую Ночь он попытается совершить превращение над королем-оборотнем. Так что времени у нас нет. Либо Кольскег станет сегодня богом, либо твоя Десси. А ты, видишь ли, не сумел ее уломать. Рассказать тебе, что Кольскег сделает с твоими любимыми Кельдингами, едва превратится? Или у тебя у самого хватит воображения? А ведь тут даже я едва ли смогу помочь. Силой мы будем равны, но я всего лишь женщина из Луса. Под его колыбелью лежал меч, а под моей – веретено.

– Десси уже стала тем, кем хотела. Второй раз она превратиться не сможет, – ответил мужчина, не обращая внимания на последние слова женщины.

– И что? Что мы будем делать?

– Мила, дорогая, успокойся. Ты сделала свою работу – помогла Кельдингам выиграть битву. Теперь дай мне сделать свою. Я сказал тебе, что все улажу. Обещаю, к утру нынешней ночи нас будет четверо, а Кольскег убежит с поджатым хвостом.

– Я не Мила, мое имя Аэта! – Теперь уже женщина не пожелала дослушивать своего собеседника. – И я тебе не верю.

– Меня это по-настоящему печалит, – со вздохом отозвался бог Судья. – Впрочем, тебе и не нужно мне верить. Подожди немного. Пусть Олень-Звезда поднимется над горизонтом еще хотя бы на ладонь, и ты сама все увидишь.

* * *

Женщина замолчала и словно застыла в своем кресле, ни единым движением не выдавая нетерпения или недовольства. Мужчина тоже не шевелился, и лишь хвостатая Олень-Звезда медленно совершала восхождение к Мечу Шелама, возвещая наступление Колдовской Ночи.

Вдруг женщина вскинула голову, приложила руки к вискам и закрыла глаза.

– Бежит твоя… дура в передничке, – проворчала она. – Избавься от нее поскорее, ладно?

– Я ж говорю, не беспокойся, – улыбнулся мужчина. – Избавлюсь.

Внизу хлопнула дверь, застучали стремительно по лестнице каблучки, и на пороге чердака появилась Дари, прекрасная, стремительная и испуганная, как падающая звезда. Щеки ее раскраснелись, волосы разметались от быстрого бега, полные слез глаза стали просто огромными. Взгляни на нее сейчас Рейнхард, Аэллис, Тамиас Мазила или любой другой человек, одаренный воображением, они не усомнились бы, что перед ними влюбленная королева или даже богиня, переодетая служанкой.

– Господин Айд, я нашла его! – воскликнула Дари. – Я нашла его, пойдемте со мной! Вы можете ему помочь?

– Конечно, могу, вот только кому? – отозвался бог-судья. – Кого ты нашла?

– Арнвера! Он… он… когда войско под стены подошло, он умолил тюремщиков, чтобы те его отпустили сражаться за столицу. Я же говорила всегда, он храбрый и добрый, просто ему в жизни досталось. Ну а теперь он опять в тюрьме. В госпитале тюремном. Он… его ранили, говорят, тяжело. Ты… ты сможешь исцелить его.

– Я – нет, – покачал головой Айд. – Это не моя работа.

Дари в ужасе закрыла лицо руками.

– Но ты сможешь, – спокойно продолжал Айд.

– Я?

– Да, ты сама, если решишься.

– Господин Айд, да я же на все… да вы же знаете! Только скажите мне как, а уж я… Я для вас что угодно… Вы же знаете… Я все смогу.

– Не сомневаюсь, – улыбнулся Айд. – На самом деле все просто. Есть в здешних землях такое чудо, называется Зеркало Превращений. И попасть к нему можно лишь раз в году, в Колдовскую Ночь – такую, как нынче. Если этой ночью заглянуть в Зеркало, обретешь волшебную силу, как у меня или у Аэты. Только все сразу взять нельзя, нужно что-то выбрать. Я вот выбрал себе справедливость. Аэта – воинскую удачу. А ты, если пожелаешь, можешь выбрать целительство.

– Конечно, конечно пожелаю! Где оно, это Зеркало?

– В Купели. Там прежде была столица древнего государства…

Но Дари его не дослушала – видно, сегодня день выдался такой.

– Постойте, господин Айд! – закричала она в ужасе. – Купель… это же так далеко. До нее же две декады пути, если не три! А вы говорите, нужно нынешней ночью!

– Не бойся, девочка. – Айд ласково обнял ее за плечи. – Не бойся, это уже моя забота. Мы будем там нынче же ночью. Ты только позволь, я над тобой немножко поколдую.

– Конечно, конечно, господин Айд, делайте что хотите, только скорее, скорее, пожалуйста.

– Сейчас все сделаю. А ты пока вытри слезы, а то сослепу в Зеркало врежешься.

Дари шмыгнула носом и против воли улыбнулась. Айд тоже с улыбкой коснулся ладонью ее макушки, шепнул одно-единственное слово, и девушка исчезла, а на пол упала цветущая ветка яблони.

Айд вскинул руки, тут же превратившиеся в мягкие черные крылья.

– Ну, поняла теперь? – сказал он, все с той же ласковой усмешкой обращаясь к Аэте. – Веришь мне?

Богиня только восхищенно покачала головой.

– Хитер ты, Анко! И всегда был хитрецом, кем бы ни прикидывался. Ты думаешь, она справится?

– Уверен. Ты же видишь, она к Зеркалу и по остриям ножей побежит, и по раскаленной лаве, если придется. Но я так думаю, что не придется.

– Да и договориться с ней будет проще, чем с той рыжей стервой, – задумчиво сказала Аэта. – Исцелить она своего красавчика, конечно, исцелит. Но как почует новую силу, так и поймет, что не он ей нужен. Возьмешь меня с собой?

– Не надо, я же сказал, это моя работа. Ложись спать, к утру все будет в порядке. Да, кстати, вот тебе еще одна новость на сон грядущий: наш король Рагнахар хочет идти войной на Сюдмарк. Это не ты ему нашептала?

– Вообще-то нет, – сказала Аэта задумчиво. – Но идея мне нравится.

– Вот и подумай, – усмехнулся Айд. – А нам пора.

Он трижды взмахнул крыльями, с каждым взмахом обрастая новыми перьями и уменьшаясь, пока не достиг обычных вороньих размеров. Прошелся по дощатому полу, постукивая когтями и поводя головой, затем подхватил в клюв веточку и вылетел в окно навстречу набирающей яркость Олень-Звезде.

Глава 63

Ее разбудил голос:

– Дарин, проснись! Поднимайся, пожалуйста!

Все еще не понимая, где она и что с ней, Дарин ухватилась за протянутую ей руку, мигом вскочила с холодной земли и огляделась. В серой тьме вырисовывались какие-то руины, разбросанные в беспорядке камни, уткнувшаяся в небо закопченная печная труба, полуобвалившиеся стены. «Арнвер», – сказала себе Дарин и сразу все вспомнила.

– Мы уже в Купели? – нетерпеливо спросила она у Айда. – Мы в давних временах, когда разрушили древний город?

Он усмехнулся:

– Да нет, этот дом сгорел во время беспорядков, когда к городу подступала армия Сюдмарка. Но мы действительно в Купели. И тут кто-то любезно открыл нам проход в подземелье.

– Тогда что же мы стоим?! – Дарин ухватила бога справедливости за руку и подтолкнула как заупрямившуюся корову. – Пойдем скорее, сам говоришь, времени совсем нет!

– Не надо никуда идти, – все также с усмешкой ответил он. – Вот проход, прыгай – и ты на месте.

И указал на темневшую у его ног яму, окруженную ровиком темной свежевыкопанной земли.

Дарин прыгнула прежде, чем он успел ее остановить. Скользнула по узкому проходу, обдирая бока о камни, довольно ощутимо ударилась о дно, оказалась во тьме кромешной, однако это не заставило ее помедлить.

– Я внизу, куда идти дальше?! – крикнула она, поднимаясь на ноги.

– Отойди в сторону, сейчас я спущусь, – ответил Айд.

Он спрыгнул на каменный пол, взял девушку за руку и повел за собой. Факелов у них не было, но Айду, кажется, свет вовсе не нужен.

Впрочем, вскоре Дарин заметила, что свет появился: слабое молочно-белое мерцание разгоралось впереди, и, пройдя еще немного, девушка увидела, что свет исходит из огромного камня, закрывавшего проход. Сейчас этот камень казался живым: он искрился, переливался, будто под его угольно-черной шкурой бегали взапуски золотые и серебряные змейки.

– Это и есть твое Зеркало? – спросила Дарин.

Айд покачал головой:

– Нет, это еще не Зеркало, это только страж. Страж Года и в придачу Страж Зеркала. Узнаю повадку братца Дея. Очень умно: под защитой таких стражей Зеркало почти недоступно. Но сама видишь, нынче ночью, когда Стражи оживают, мы можем пройти.

– Так идем же! – не дожидаясь дальнейших объяснений, Дари прыгнула вперед и вошла в камень, словно нож в масло.

Сноп искр, всполох радуг, и вот она уже на другой стороне – в круглой комнате, до самого потолка заполненной молочно-сверкающим туманом.

Посреди комнаты стоял какой-то большой темный предмет. Прищурив глаза, Дарин сумела понять, что это стол, накрытый тяжелой темной скатертью. В центре столешницы скатерть лежала немного неровно, будто под ее складками было спрятано что-то небольшое и плоское.

Дарин уже хотела подбежать к столу и сдернуть скатерть, но вдруг услышала, как кто-то совсем рядом нетерпеливо спросил:

– И что там лежит? Зеркало?

Туман был настолько густой, что Дарин не сумела разглядеть говорящего – лишь темный смутный силуэт. Он и вовсе ее не заметил – наверное, смотрел в другую сторону. И все же на всякий случай она отступила назад и спряталась обратно в камень, через который только что прошла, за завесу из золотых змей. При этом она едва не сбила с ног Айда. Он схватил ее за плечи, чтобы удержаться на ногах, и прошептал в самое ухо:

– Ну что, поняла, наконец, что торопиться глупо? Не мы одни тут такие умные.

– А что делать? – тоже шепотом спросила Дари, хотя золотые змеи, пронзая камень, трещали так громко, что без труда могли заглушить человеческие голоса.

– Подождем, там будет видно, – ответил Айд.

Дарин сердито хмыкнула: сейчас, когда важнее всего помочь Арнверу, любая задержка выводила ее из себя.

Но Айд был прав: соваться сейчас наобум, не разбирая дороги, очень глупо.

– Так где твое Зеркало? Там? – громко и сердито пере спросил человек, оставшийся в комнате. Судя по голосу, он еще очень молод и, как и Дарин, сгорал от нетерпения.

– Я не знаю, – со вздохом ответил второй.

Дарин его совсем не видела – какая-то темная куча на полу, словно тряпье, приготовленное для стирки. Можно лишь различить, что он невысок ростом – по грудь своему собеседнику, который тоже не был великаном.

– Не знаешь?! – возмутился первый. – Что, опять шутки? Ну-ка хватит вилять! Зачем ты привел меня сюда, если ничего не знаешь? И где тогда Зеркало?

– Да успокойся, там оно, Зеркало твое, там, – так же печально отвечал коротышка. – Просто я хотел предупредить, что не знаю, как оно будет выглядеть. Может быть, и правда как обычное женское зеркало, а может быть, и нет. Это ведь только символ, понимаешь, знак, чтобы стала видимой граница, грань, а знак может быть любым: зеркало, меч, пояс, перекрестье, чаша с водой, кристалл, если уж мы заговорили о гранях, порог, ручей…

– Ручей на столе – это вряд ли, – усмехнулся первый. – Хотя кто вас разберет, колдунов? Ладно, это неважно. Что нужно делать? Говори скорее, у нас еще много дел.

– Точно я не знаю, – протянул второй, но первый сердито топнул ногой и несильно двинул второго кулаком под ребра.

С новым печальным вздохом второй продолжал:

– Я ведь ни разу не присутствовал на обряде. Никийя ушла под землю задолго до того, как я появился здесь. Но исходя из того, что я видел, слышал и знаю, я думаю так: надо заглянуть в Зеркало, каким бы оно ни было, и увидеть там своего двойника. А потом вернуться в купольную галерею, найти его изображение, приложить ладони к отпечаткам на стене и отсечь себе фалангу пальца. Тогда через кровь совершится ваше воссоединение. Ведь камень – это тоже граница между двумя…

– Отлично! – перебил первый. – Наконец-то ты сподобился сказать что-то путное. Теперь отправляйся обратно в лес за моими воинами, а я посторожу это место. Да смотри, помни о клятве и не фокусничай. И поторопись – к полуночи мы должны быть в Галсвинте.

– Не получится, Кольскег, – сказал Айд, ступив в зал. – Не получится, бывший король. Ты никогда не вернешься в Галсвинту.

– Ты еще кто? – рявкнул король-оборотень, отскакивая к стене.

– Я Айд, Вершитель Справедливости, и я пришел сказать тебе, что твоя месть незаконна и ты никогда не свершишь ее.

– Справедливости? Давно не слышал этого слова. Где ж ты был прежде, когда я звал тебя?

– Ты никогда не звал меня. Ты не искал справедливости. Ты хотел лишь вернуть трон и сторицей воздать своим врагам.

Кольскег отступил еще на шаг, напружиниваясь для прыжка, но вдруг остановился и, хлопнув себя по коленям, расхохотался.

– Ба, да я тебя узнал! Узнал твой голос! Ты тот дурак-подпасок! Когда мы охотились в ваших краях, хозяева всегда приказывали приводить тебя, чтобы ты смешил гостей. Дылда с пустой головой! Ты судил свинью за то, что она сожрала твои штаны, и собаку за то, что она задрала лапу на тебя! Вершитель Справедливости! Ну уж раз Зеркало сотворило с тобой такое, я теперь верю в его силу. Уходи, дурак, не загораживай дорогу.

– Ты никогда не увидишь Зеркала, Кольскег, – спокойно ответил Айд.

Они преобразились, и в следующее мгновение в молочно-белом тумане во все стороны полетели черные перья и клочья серой шерсти: молодой волк и огромный ворон вступили в схватку.

В тот же миг Дарин выскочила из-под защиты Стража Года и бросилась к столу.

* * *

Еще в сумерках, когда камни только начали светиться, Радка и Карстен пробрались в комнату Зеркала, затаились в темном углу и стали ждать, что будет дальше.

Едва в комнате появились Кольскег и Дудочник, Карстен взялся за рукоять меча, но, как и Айд, решил не спешить, выждать, когда представится удобный случай. Правда, что делать, когда этот самый удобный случай подвернется, он толком не знал. Убивать бывшего короля – как-то не с руки, да и к тому же их просили не убить последнего Хардинга, а только разбить Зеркало. А как его можно разбить, тоже непонятно: хоть они и прихватили бронзовый меч с собой, но в глубине души уже не верили, что он сможет им помочь, а других магических предметов у них не было. Оставалось лишь верить, что главное – оказаться в нужном месте в нужное время. А дальше все сложится само собой.

Когда волк и ворон сцепились между собой, Карстен прошептал на ухо Радке:

– Раз Дудочник здесь, я проберусь к нему и спрошу, что делать. Не все же ему нашим врагам советы давать.

Радка кивнула и тут заметила какую-то незнакомую девицу, которая под шумок уже добралась до стола и ухватилась за край скатерти. Не раздумывая, Радка метнулась ей наперерез, пригнулась на бегу и с разбегу стукнула девицу головой в живот. Та отлетела на пол и не успела опомниться, как Радка насела сверху.

– Ты куда это собралась, – спросила она сурово, хватая девицу за запястья и прижимая ее к полу. – Тоже в богини полезла? Не выйдет!

– Пусти! – Девица, извернувшись изо всех сил, лягнула Радку. – Пусти, слышишь, не смей! Там Арнвер, его спасти нужно! Пусти!

– Вот еще! – прохрипела Радка.

За ее спиной был Карстен, и она не собиралась позволять всяким шустрым девицам ему мешать.

– Пусти, а не то!.. – Дарин не договорила, потому что сумела дотянуться до Радкиной руки и впилась в нее зубами.

Радка вскрикнула, ослабила хватку, но противницу не отпустила, и они обе покатились по полу.

* * *

– Ну что, мы с тобой тоже драться будем?! – поинтересовался Карстен у Дудочника.

И, не дожидаясь ответа, быстро задал настоящий вопрос:

– Как разбить Зеркало?

– Не могу сказать, – прошептал Дудочник, чуть не плача.

– Что? Ты что, очумел? Опять клятва? Ты же такой хитрый, придумай, как ее обойти.

Дудочник затряс головой.

– Нет, дело не в клятве, я просто не могу. Не знаю. Тут самому надо. Я ведь только рассказываю, а не делаю чудеса.

– Так расскажи мне, и я сделаю.

– Не могу… Я… я правда не знаю. Думаешь, для чего это все придумано: сказки, легенды, обряды, как в Никийе, боги, магия? Именно потому, что всем кажется, что нужно знать правила, и тогда все получится. А на самом деле ты просто делаешь то, что считаешь нужным, и все. Как Десс. Когда она поняла, что должна сделать, чтобы защитить королевство, ей никакие зеркала не понадобились, вообще ничего. Для этого не надо ни богом быть, ни магом. Просто человеком. Человеку всегда достаточно сил, чтобы справиться со всем, что он на себя берет. Просто нужно смотреть, слушать и делать. Потому и необходимо Зеркало уничтожить, что оно для тех, кто не может сам с собой совладать, для тех, кому нужны маски и волшебные имена. А если не может, тогда и не надо, понимаешь?

– Да все я понимаю, – отмахнулся Карстен. – Ты скажи, что делать. Вот погляди вокруг, тут полно тех, кто «не может сам», но рвется к Зеркалу. И что делать? Просто бросить его на пол? Этого хватит?

– Не знаю! – Дудочник затряс головой в полнейшем отчаянии. – Не знаю. Попробуй…

– А не слишком просто? – Карстен шагнул к столу, взялся за скатерть и остановился. – Нет, – сказал он тихо сам себе. – Не могу открыть. Боюсь. Оно волшебное, а я просто человек. Вдруг я не справлюсь…

Дудочник сидел на полу, обняв колени руками, и смотрел, как дерут друг друга волк и ворон, как сражаются Радка с Дарин, каждая за свою любовь, как застыл у стола в испуге Карстен. Смотрел и понимал, что ничего не может сделать: это чужой мир, чужие жизни, им решать самим, а он способен только рассказывать истории, и эти истории всегда оборачиваются обманом.

– Опять всех обманул, – шептал он. – Опять всех… и себя. Когда же это кончится?

– Радка! – крикнул вдруг Карстен. – Радка, что тебе сказала Десси там, на мосту у Сломанного Клыка, когда колдовство не получалось? Что она сказала?

Радка с силой оторвала от себя Дарин, чуявшую, что сейчас решается, жить или нет ее Арнверу, а потому сражавшуюся как тигрица. Вывернувшись, Радка пнула противницу ногой в живот и крикнула:

– Сначала себя! Она сказала: сначала себя!

Карстен улыбнулся.

– А, тогда понятно. Так бы сразу!

И достал из-за пояса меч. Не бронзовый, а обычный железный.

То ли в его голосе было что-то особенное, то ли от его движения туман в комнате как-то по-особому всколыхнулся, но волк и ворон вдруг разом прекратили битву и обернулись к столу.

– Парень, стой! Не смей! – крикнул ворон голосом Айда.

Волк свирепо зарычал.

Но Карстен теперь действительно знал, что нужно делать. Не медля ни секунды, он рубанул мечом по своему запястью и быстро, прежде чем почувствовал боль, ткнул обрубком прямо в скатерть, под которой лежало волшебное Зеркало.

Ослепительная вспышка, стол разом оплавился, как брошенная в огонь свеча, и беззвучный взрыв раскидал всех по углам подземелья.

Глава 64

Сайнем думал, что ни за что не уснет Колдовской Ночью. Слишком многое решалось в эти часы, чтобы отдавать их сну. Айд и Аэта, однажды напавшие на Десси в Купели, могли и в эту ночь что-нибудь натворить. Да и его собственный заклятый враг – Верховный Маг Хугин – в последние дни вел себя подозрительно тихо, а значит, нельзя было терять бдительности.

Итак, он не собирался спать и, чтобы отогнать дремоту, взял нож, кусок дерева и принялся вырезать черепашку наподобие той, что недавно купил для Десс.

А вот Десс, которая в последнее время дневала и ночевала на подоконнике, наоборот, ни с того ни с сего после полудня покинула свой наблюдательный пост и уютно устроилась под одеялом. Повертелась, покрутилась и как ни в чем не бывало позвала:

– Что ты там маешься? Иди отдохни, сам ведь носом клюешь.

– Не время сейчас спать, – сурово ответил Сайнем, который и в самом деле изрядно измучился за последние дни и чувствовал, что засыпает на ходу.

– Как раз самое время, – настаивала Десс. – Отдохнешь сейчас, встанешь здоровым и бодрым, а нам того и надо. Ночка будет та еще. Иди сюда, не хорохорься.

Сайнем сдался, и они мирно уснули рядышком, под одним одеялом, совсем как в добрые старые времена. Во сне Сайнему казалось, что все уже позади, все как-то решилось, они вернулись домой (даже не в Сломанный Клык, а просто в какое-то тихое и спокойное место, которое он во сне считал своим домом) и живут там без всяких забот и тревог. Никаких подробностей той счастливой жизни Сайнем различить не смог, все тонуло в золотисто-зеленой дымке, пахло яблоками, осенними листьями, парным молоком, и Сайнем знал, что все у них ладно, хорошо и здорово.

«Ну вот, – говорил он себе во сне, – вот, я же всегда знал, что это только сон, эти Хардинги, Кельдинги, дурацкая война за трон, все это колдовство, я же знал, что это не может быть правдой. Это же все не нужно совершенно, а нужно вот это, вот так. Теперь я наконец проснулся, и все правильно».

Тут он во сне повернулся и обнаружил, что рядом с ним спит не Десси, а какая-то незнакомая темноволосая красотка, чем-то похожая на Аин. И вся радость тут же испарилась, а вместо этого душу затопила обида. «Ну вот, я так и знал, что что-то будет не так, – подумал он. – Не бывает так, чтобы все хорошо. Если все хорошо, тогда не для всех. Придется опять засыпать, то есть, тьфу, просыпаться».

* * *

На самом деле его разбудил мягкий, но ощутимый толчок. Будто кровать, на которой они лежали, а вместе с нею и вся гостиница, и весь город приподнялись на локоть вверх, чуть сдвинулись в сторону и плавно опустились. Будто великан, от века державший их на плечах, немного поерзал, перенося тяжесть с ноги на ногу, – очень осторожно, деликатно, даже дружелюбно, и все же по-великаньему значительно.

Сайнем и Десси разом сели на кровати и замерли, прислушиваясь. Но толчки не повторялись, дом не трещал, даже посуда не звякала.

– Это Карстен уничтожил Зеркало Превращений, – тихо сказала Десси. – Ему очень больно, но он молодец. Теперь наша очередь. Надо торопиться.

Они одевались поспешно и молча в прозрачной, обманчивой темноте летней ночи. Сайнем не знал, что им предстоит сейчас, но не задавал вопросов: он видел, что Десси знает.

Они прикрыли за собой дверь, спустились по лестнице, и Сайнем вдруг понял, что проснулась вся гостиница. Однако не было никакой паники, наоборот, из комнат раздавался негромкий спокойный шум, как будто люди обычным порядком проснулись рано утром и готовятся разойтись по своим делам.

Слуги зажгли масляные лампы в общем зале и у дверей. Сайнем увидел, как по лестнице спускаются хозяин и постояльцы. Увидел и подумал, что сон продолжается.

У Тамиаса Младшего были круглые глаза ястреба, вместо носа ястребиный клюв, а из рукавов рубахи выглядывали какие-то мягкие, покрытые длинным мехом культи. Сайнем долго не мог понять, что это, но потом догадался – просто кисти, огромные кисточки. У Тамиаса Самого Младшего из-под капюшона выглядывали острые лисьи уши. Юбку Карин вскидывал вверх пушистый и задорный беличий хвост. Ее муж, как показалось сначала Сайнему, не изменился, но потом волшебник заметил, что ноги крестьянского парня как-то странно изгибаются и звонко цокают при ходьбе, и угадал, что там, под штанинами, – лошадиные копыта. У Сивела – круглые уши и толстые щеки суслика. Колдовская Ночь изменила всех.

Но самое удивительное то, что люди вовсе не были испуганы произошедшей с ними переменой. При этом они не казались сонными или заторможенными. Наоборот, все улыбались друг другу, обменивались приветствиями, беззлобно друг над другом подтрунивали. Словно вся компания надела с любовью изготовленные маски и собиралась всласть повеселиться на карнавале.

Сайнем с опаской осмотрел свои руки, ощупал лицо и убедился, что сам он не изменился. Не изменилась и Десси.

И тут он кое-что сообразил.

– Это все ты сделала, да? – спросил он у жены. – Связала каждого нитью с его двойником по ту сторону Меча?

Она кивнула:

– Да. Почти весь город. Еле успела.

– Зачем?

– Затем, что сегодня здесь будет Кольскег. Мы должны быть готовы.

Тамиас Мазила приветственно хлопнул Сайнема по плечу. Тамиас Самый Младший дернул волшебника за плащ и усмехнулся, показав маленькие острые зубы.

– Пусть знают волчары, что мы тоже не лыком шиты, да?

– Попробуем, наверное, – пожал плечами Сайнем.

Он все еще не понимал, что задумала Десс, но просто следовал за нею, как и все обитатели гостиницы.

На улицах было людно. Все горожане тоже преобразились: у кого отросли звериные уши, у кого – лапы, у кого – хвост. Некоторые остались людьми, но рука об руку с ними шли двойники, будто свитые из алых и голубых молний.

Не сговариваясь, все двинулись к городским воротам, которые поспешно распахивали стражники с черными вороньими крыльями за плечами. В небе ясно и щедро светил Меч Шелама, над горизонтом восходила Олень-Звезда.

С шутками, смехом и негромким пением люди вышли на поле, все еще пахнущее мертвечиной, свернули на север, прошли узким каньоном вдоль русла темной лесной речки и вышли к старой дубовой роще. В свете Меча Шелама было ясно видно, что молодая листва на дубах в эту ночь окрасилась в темно-карминовый цвет. В глубине рощи полускрытый высокой травой темнел Страж Года. В траве мерцали золотые искорки: то ли светлячки, то ли угольки от разбросанного костра, то ли нечто иное.

Переговариваясь вполголоса, люди расселись в кружки между деревьями, будто знали, что сейчас нужно терпеливо ждать, и знали, чего они ждут.

Текли минуты, складывались в часы, теплый ночной ветер шевелил одежду и волосы людей, птицы то умолкали, то вновь начинали перекликаться в ветвях.

Вдруг Сайнем увидел, как Десси вскочила и вытянулась в струнку, прислушиваясь, и в следующее мгновение сам различил звонкий и какой-то невесомый цокот копыт и эхом отражающийся от стен каньона волчий вой.

Сайнем поднялся на ноги, следом встали и остальные горожане и отступили на шаг, приветствуя Дикую Охоту: белого оленя, хранителя урожая, и семерых черных волков – чужан-оборотней, которые вели белое шеламское чудо к Стражу Года – черному с золотой искрой камню, спрятанному в тени стен Галсвинты. Вели, чтобы дать земле Королевства силу и плодородие, а его жителям – здоровье и благополучие. Так бывало и прежде, из года в год, но впервые за всю историю Королевства загонщиками были не серые Хардинги, а черные чужане, разделившие кров и судьбу с людьми Королевства и с новым королевским родом Кельдингов.

Но едва олень и волки вступили под сень дубравы, как из камня им навстречу вышло новое воинство: двенадцать всадников в охотничьей одежде, вооруженные копьями, и тринадцатый – мальчик-подросток в драных штанах и с длинными косматыми волосами, падающими ему на плечи. В правой руке он также сжимал копье, а левой указывал на оленя.

– Убейте его! – велел он своим спутникам. – Покажите его кровь звезде! Убейте его, а после – всех этих чернохвостых тварей! Пусть никто не уйдет отсюда.

Всадники подняли копья и замерли. Перед ними встало неожиданное препятствие: горожане живой стеной закрыли оленя от охотников. Сайнем стоял в первом ряду: в одной руке ладонь Десси, в другой – чей-то холодный хвост. Остро отточенный наконечник копья всадника плавал перед его грудью, а спиной волшебник чувствовал, как дышит, колеблется и гудит людская толпа.

Вдруг сзади раздались возгласы:

– Экберт!

– Кальстан!

– Арвед, это ты?

Люди узнавали в ночных всадниках давно потерянных родичей и друзей.

И копья опустились. Всадники не произнесли ни слова, не приблизились ни на шаг к своим близким: они уже принадлежали Шеламу и не роптали на свой удел. Они лишь опустили копья, развернули коней и медленно, один за другим, нырнули в черный камень. В роще стало совсем тихо, слышны были лишь тяжелое дыхание волков да шорох прошлогодних листьев и сухой травы под ногами людей.

* * *

И тогда закричал король-оборотень:

– Предатели! Предательский род! Вы пожалеете о том, что забыли клятву! Предатели, тупое стадо! Неужели не найду я сегодня помощника в правом деле?!

И словно в ответ на его слова сверху, из крон старых дубов, вылетели два золотых змея и, полыхая огнем, обрушились на толпу.

Люди в ужасе кинулись врассыпную, а Кольскег вскинул копье и, приветствуя нежданных союзников, закричал:

– Хугин, старая кадильница! Так ты теперь за меня?! Сожги этот скот! Сожги его!

Сайнем не двинулся с места. Не потому, что не боялся, а потому что оцепенел, был заворожен тем, что свершалось на его глазах. Когда-то, три года назад, в Пантеоне Кольскега околдовали во время коронации и он не смог взять в руки меч Харда Юного. Тогда на него наложил чары Хугин – предводитель Солнечных Магов. Теперь же Кольскег и Хугин объединились против Кельдингов – против рода королей-людей, сумевших отстранить от власти и оборотней, и колдунов. Словно огромное колесо завершило свой оборот. И вместе с ним прикатилось к началу маленькое колесо одной человеческой судьбы. Когда-то Хугин и юный Сайнем уже сражались в темноте женской спальни, тогда Сайнем проиграл, проиграл всю свою прежнюю жизнь аристократа, променял ее на жизнь беглого волшебника, мужа лесной ведьмы, советника маркграфа из приграничья. Нельзя сказать, чтобы он не был этим доволен, нельзя сказать, что он пылал жаждой мести, но долги нужно платить…

Сайнем почувствовал, как ладонь Десси выскальзывает из его руки, а сама шеламка отступает на шаг назад. Она знала, что он сейчас будет делать, и не хотела ему мешать. И на сей раз Сайнем тоже знал, что он будет делать.

Он протянул к огненным змеям руки, будто призывая их прийти в его объятия, и они в самом деле потянулись к нему, потому что в его ладонях пульсировал бурый шеламский огонь и у волшебных существ не было силы, чтобы противиться ему. Змеи скользнули с вышины к Сайнему, и он схватил их за шеи. Несколько мгновений их тугие сильные тела обнимали его в тщетных попытках вырваться, потом бурый огонь разрушил чары, и на траву перед Сайнемом упали два человеческих тела: старик и старуха, вечные любовники, Хугин Видящий Мыслью и Исгерд Прекрасная – мать Сайнема.

Волшебник склонился над ними: они дышали, но не открывали глаз и не размыкали рук, словно боялись осознать себя в новом теле, поверить, что магия и вечная молодость отныне и навсегда оставили их.

И пока Сайнем стоял на коленях, не решаясь коснуться руки своей матери, мимо них пронеслись, едва касаясь земли, легкие тени – белая и семь черных. На глазах у всех жителей Галсвинты олень вскочил на Стража Года, но не ушел в камень, как бывало прежде, а оттолкнулся от черной искристой тверди копытами и взлетел на небо. Следом за ним огромными прыжками понеслись по небесным полям семеро волков, превращаясь на бегу в звезды.

И вслед им из дубовой рощи полетел тоскливый волчий вой: это король-оборотень оплакивал свое поражение.

Глава 65

Волчий вой разбудил бы Эгери, если бы она сумела заснуть той ночью. Но волчьей принцессе, даже если она не собирается превращаться и вообще не хочет выходить из дома, заснуть в Колдовскую Ночь все равно невозможно. Поэтому Эгери лежала, сжавшись в комок под душным меховым одеялом, вдыхала исходящий от него запах мятой оленьей шкуры и слушала, слушала, слушала, как где-то там, в глухой ночи, звенят оленьи копыта и глухо подвывает Дикая Охота. Она уже знала, что на сей раз оленя гонят воины-оборотни из войска Армеда, и сумела смириться с этой мыслью. Ее Колдовские Ночи закончились. Что ж, пусть будет так. От удовольствия бежать по весенней земле под звездами можно и отказаться – жизнь на этом не заканчивается.

Звон копыт и вой волков затихли, Эгери наконец вытянулась под одеялом, перевернулась на бок и решила попробовать уснуть. Однако уснуть ей не удавалось: она думала, сумеет ли когда-нибудь убедить Рагнахара в том, что она больше не представляет опасности для семьи Кельдингов, получит свободу и отправится разыскивать Лариса. Она раздумывала, откуда начать поиски и как подать о себе весть, чтобы брат не испугался, чтобы он сразу ей поверил, но тут ее мысли прервал волчий вой.

Эгери замерла, прислушиваясь. На этот раз волк выл совсем близко, прямо под стенами дворца. Эгери вскочила на ноги. Она сама была оборотнем, нынче – Колдовская Ночь, и Эгери знала доподлинно, чей этот голос. Это – Кольскег Хардинг, ее брат, незнакомый, но родной ей по крови, ее родич, который осмелился явиться в самое сердце королевства Кельдингов, где ему угрожала смертельная опасность. И она побежала на его зов, не раздумывая.

* * *

А подумать все-таки следовало. Поскольку дворец был велик, и Эгери еще не успела запомнить большую часть его залов и коридоров, она быстро заблудилась. Конечно, превратись она сейчас в волчицу, ей не составило бы труда выйти из дворца, ориентируясь по запахам. Но на пре вращение она не могла решиться, опасаясь случайной встречи. И, как вскоре выяснилось, не зря.

Плутая по закоулкам дворца, Эгери вышла в длинную галерею, увешанную доспехами, и, глянув вниз из окошка, поняла, что находится поблизости от выхода: нужно только пройти галерею, до башни, темный шпиль которой накрест пересекал Меч Шелама, и спуститься на первый этаж. В башне должна быть лестница, а внизу наверняка есть дверь.

В конце галереи и в самом деле обнаружилась башня, в башне – незапертая дверь, а за ней – узкая каменная лестница. Едва Эгери открыла дверь, в лицо ей пахнуло свежим ночным воздухом. Ступив на первую ступеньку, Эгери вдруг поняла, что стоит у стены над внутренним двором, где кто-то разбил маленький сад. На узкой и достаточно крутой лестнице она несколько раз споткнулась, но удержала равновесие и благополучно спустилась на землю. Впрочем, она тут же разглядела, что на самом деле стоит на плоской крыше небольшой пристройки. Деревья, посаженные в этом воздушном саду, так и не выросли до нормальных размеров, но сейчас они цвели, как и все обычные земные деревья, и воздух был наполнен сладкими запахами и пыльцой.

Пыльца серым покрывалом лежала на плечах стоящей в саду бронзовой девушки, на спине и морде Звездного Оленя, лежащего у ее ног. Эгери быстро преклонила перед статуей колено, приветствуя Лесную Деву и прося у нее благословения на эту ночь.

Потом она пошла в дальний конец сада, надеясь, что там обнаружится еще одна лестница. Но там была лишь широкая мраморная скамья, а на скамье сидел Рагнахар Кельдинг.

– Простите, ваше величество, – поспешно сказала Эгери, отступая назад. – Я… мне не спалось, и я…

К счастью, из-за дворцовой стены вновь долетел протяжный и гневный волчий вой, и принцесса замолчала.

– Он зовет меня, – спокойно сказал Рагнахар. – Это Кольскег Хардинг, и он пришел за мной.

«Неправда, за мной», – подумала Эгери, но тут же сама усомнилась в собственных словах. Откуда Кольскегу знать, что она здесь? Зачем она могла ему понадобиться? Да и в голосе волка было слишком много ненависти и ярости.

– Мне надо бы выйти ему навстречу, как это сделал мой отец, – продолжал Кельдинг. – Выйти и принять бой. Или кликнуть лучников, чтобы те застрелили зверя. Но я не могу решиться ни на то, ни на другое. Если я буду биться с ним и погибну, пропадет все, что я затеял. Если прикажу его убить – это будет не по-королевски. Да и пролить кровь Хардинга – значит обречь землю на проклятье. Поэтому я просто сижу здесь и думаю. Что ты мне посоветуешь?

Эгери пожала плечами:

– Ну, во-первых, тебе не следует опасаться проклятья Харда. Раз Кольскег сам вызвал тебя на бой, значит, он готов добровольно пролить свою кровь. А во-вторых, отчего же не по-королевски? Разве короли никогда не убивали чужими руками своих соперников? И разве Кельдинги никогда не делали этого?

– Я – никогда, – возразил Рагнахар.

– Значит, твое время еще не пришло, – усмехнулась Эгери. – Хорошо, представь себе, что Кольскег сам ушел обратно в леса, и тебе не пришлось ни сражаться с ним, ни убивать его. Думаешь, это все? Думаешь, тебе больше никогда не придется выбирать между честным боем и убийством? Думаешь, тебе не придется злоумышлять против родичей?

– О чем ты? – спросил Рагнахар.

– О твоем дяде и о его молодой жене. Я думаю, это была большая глупость. Вы очень поторопились со свадьбой. Что, если твоя невестка первой родит сына? Он будет твоим двоюродным братом и дядей твоему наследнику. Кроме того, он будет князем дивов. Это – серьезная претензия на трон. Тебе придется либо самому устранять эту угрозу, либо оставить ее в наследство твоим детям. Что ты выберешь?

Рагнахар покачал головой.

– Только не Хильдебранд, – с казал он. – Хильдебранд – воплощенная верность. Он всегда поддерживал моего отца и меня в трудную минуту.

Эгери от души рассмеялась. Наконец-то она почувствовала себя принцессой. Похоже, старый Стакад намеренно держал своего сына вдали от придворной жизни, и теперь она, девушка из рода Хардингов, рожденная для того, чтобы стать мелкой разменной монеткой в руках отца и его могущественных родичей, может многому научить этого мальчика, влюбленного в закон и справедливость.

– Знаешь, почему Хильдебранд был так предан Стакаду? – спросила она, остановившись перед королем. – И кстати, знаешь, почему тебя назвали Рагнахаром? На эти вопросы один ответ.

– Не знаю, – вновь покачал головой Рагнахар.

– Ну так слушай. Рагнахаром звали старшего брата Стакада и Хильдебранда. Никогда не слышал о таком? Впрочем, зачем тебе? Он был сыном твоего деда от побочной жены, княжны из племени бвардов – дивов-земледельцев, обитающих на равнине вблизи Ставерского перевала. О бвардах-то ты слышал?

– Слышал, но никогда…

– Ну так слушай. Твой дед сам объявил бвардку побочной женой и отправил ее назад к ее отцу и народу, когда решил жениться на твоей матери. Сына он, впрочем, оставил при себе и завещал ему треть своих земель. Меж тем среднему сыну Стакаду, который подвизался при дворе старого Коля Хардинга, постоянно нужны были деньги. С Хильдебрандом они заключили братское соглашение о совместном держании земли. Но Рагнахар не пожелал объединяться с братьями. Он женился на бвардке, своей двоюродной сестре, и уехал в Ставер. Стакад тут же подмазал Верховного Мага Хугина, и тот объявил брак Рагнахара распутством и беззаконием и повелел Рагнахару оставить жену и припасть с покаянием к королевским стопам. Рагнахар ответил послам грубо… очень грубо. Началась многолетняя война, и земли бвардов почти совсем обезлюдели, Ставер был сожжен, а Рагнахар и его жена погибли в огне.

– Про войну я знаю, – хмуро возразил Рагнахар. – Но то, что ты говоришь о моем отце… Откуда тебе это известно? Почему ты знаешь об этом, если не знаю я?

– Потому что за год до своей смерти Рагнахар послал в наш замок своего сына Рагнарда. Послал… мне в женихи. Он хотел породниться с Хардингами и выбить Стакада из Галсвинты. Узнав об этом, Стакад немедленно послал в Ставер войска. А уже после победы король, вероятно, по наущению того же Стакада, велел моему отцу отправить Рагнарда в Галсвинту. Мой отец… подчинился. Он… никогда не был особенно тверд в своих правилах и никогда не осмелился бы спорить с королем. Разумеется, Рагнард до столицы так и не добрался. Так Стакад собрал в своих руках все отцовское наследство и потом сделал… то, что он сделал. Не веришь мне, спроси своего дядю. Думаю, сейчас ему незачем скрывать все, что было, все равно это уже давно в прошлом.

– Вот как… – протянул Рагнахар. – Тогда понятно, почему… Ты его любила?

– Рагнарда? Да нет, я его почти не знала. У нас в замке мужчины редко встречались с женщинами в дневные часы. Мой отец хорошо знал его и, кажется, рад был породниться, что, однако, не помешало ему… Впрочем, это неважно. Я просто хочу сказать тебе, что усобицы и вероломство – удел любого королевского рода. Так что мой тебе совет: поскорее сделай своей жене сына и назови его Хардом. Может, такое имя поможет ему в борьбе с дядюшками и тетушками. Наверное, это все, что я могу для тебя сделать.

– Спасибо. А я что-то могу сделать для тебя? – как ни в чем не бывало спросил Рагнахар.

– Пожалуй, да. Помоги мне найти выход из дворца. Я хочу поговорить со своим братом.

* * *

В ответ на просьбу Эгери Рагнахар не выказал ни малейшего удивления. Он поднялся со скамьи и повел принцессу вверх по лестнице, а затем в иное крыло дворца, вплотную примыкавшее к внешней стене. Сняв с пояса ключи, он отворил маленькую дверцу и, все еще удерживая ее за кольцо, спросил, повернувшись к Эгери:

– Ты вернешься?

– Не знаю. – Та покачала головой. – Я хочу сказать ему, чтобы он уходил, что ему нечего здесь искать, незачем сражаться за корону и незачем мстить. Но я не уверена, что он станет меня слушать.

– Может, ты останешься здесь, и мы кликнем лучников? – спокойно предложил Рагнахар.

– Нет. – Эгери покачала головой. – Мы из одного рода, и я должна попытаться.

– Тогда удачи тебе, – сказал король, открывая дверь.

* * *

Эгери действительно всю дорогу искала слова, которыми смогла бы убедить Кольскега в том, что все бессмысленно. Что Рагнахар будет не худшим королем, чем любой из Хардингов, а любой из Хардингов ничем не будет лучше. Однако она прекрасно понимала, что шансов у нее нет. В роду Хардингов мужчины редко слушали женщин, будь то днем или ночью. Поэтому она сделала то, что сделала.

Шагнув за порог и увидев в двух шагах от себя ощерившегося молодого волка (видимо, он следил за их передвижением внутри дворца и заблаговременно вышел навстречу), Эгери мгновенно преобразилась, встала так, чтобы закрыть своим телом проход к двери, поставила шерсть на загривке дыбом, оскалилась и глухо зарычала.

Будь она и Кольскег обычными волками, он ни за что не тронул бы ее и любой ценой уклонился бы от драки: суки дерутся между собой, кобелям до этого не должно быть дела. Но он – Хардинг, он пылал вполне человеческим гневом и жаждой мести, а она стояла у него на пути.

Поэтому он атаковал в ту же секунду, как заметил ее, просто налетел со всего маху, сбил с ног (он был раза в два тяжелее ее) и вцепился в загривок, раздирая шкуру в кровь и подбираясь к шейным позвонкам. Эгери задыхалась под его тяжестью, у нее не хватало сил не то чтобы сопротивляться, а даже осознать, что это конец. Потом ей начало казаться, что она снова в сундуке госпожи Олии, снова колотится в крышку в поисках выхода, а крышка придавлена тяжелым ковром, и ей никогда не выбраться.

Потом внезапно в легкие хлынул воздух. В ушах звенело, глаза застилала серая дымка, но сквозь нее Эгери смогла разглядеть Рагнахара с окровавленным копьем в руках. Он ударил еще раз, насадил Кольскега на копье, как рыбу на острогу, и отбросил в сторону – подыхать. Потом упал на колени и наклонился над Эгери.

– Пожалуйста, превратись, – попросил он. – Превратись обратно, и я смогу тебе помочь. Слышишь меня? Пожалуйста, пожалуйста, превратись!

– Я отдаю кровь добровольно, – прошептала Эгери и не услышала своего голоса.

Глава 66

В рассветных сумерках Сайнем издалека заметил две фигуры, стоящие как на часах у входа в гостиницу и тут же отступил в тень, увлекая за собой Десси.

– Похоже, к нам незваные гости, – сказал он тихо. – Я нынче никого не жду, а ты?

Десси покачала головой:

– Я тоже, но… Иногда приходится принимать незваных гостей.

Она решительно освободила руку и шагнула навстречу незнакомцам.

Их оказалось двое: мужчина и женщина. Женщину Сайнем узнал сразу – Дарин. Мужчина был ему незнаком, но Десси обратилась именно к нему, как к старому приятелю:

– А, это ты, привет! Ну что, ты уже знаешь новости?

– Больше новостей, чем мне хотелось бы слышать, – ответил тот сердито. – Ты знаешь, что Зеркало Превращений разрушено? Это сделал твой человек? Я учуял твой запах там.

– Он свой собственный человек, – возразила Десси. – А запах, что ты учуял, – запах Шелама. Это Шелам хотел, чтобы Зеркало было наконец разбито. Впрочем, я тоже рада, что так случилось.

– Надеюсь, твоя радость не помешает тебе сдержать обещание? Ты обещала, что уйдешь со мной после Колдовской Ночи.

– А тебе это нужно?

– Это нужно мне, – внезапно вмешалась в их разговор Дарин. – Госпожа Десси, я должна исцелить Арнвера. Господин Айд говорил мне, что я смогу, если загляну в Зеркало, но теперь Зеркало разбито, и мне осталось только умолять вас. Пожалуйста, вы должны спасти его, ведь это вы его заворожили, заставили полюбить меня, теперь вы должны помочь нам, слышите!

– Слышу, слышу, – вздохнула Десси. – Хорошо бы только, чтобы ты сама себя слышала. Потому что только ты сама можешь исцелить его.

– Что? Госпожа Десси, не шутите надо мной так жестоко! Мое сердце разбито!

– Дурочка, и его сердце тоже. Именно это и мешает ему исцелиться, все его силы забирает та колдовская любовь, что мы ему внушили. Хочешь, чтобы он вылечился, вылечи его сначала от любви. Забери ее.

– Как?

– Просто положи ладонь на грудь и забери. Ты готова?

– Да… но… если вы пойдете со мной. Мне так страшно.

Десси повернулась к Сайнему:

– Видишь, я правда должна идти. Я обещала. Ты не будешь сердиться?

– Ну что ты, конечно нет. – Он устало вздохнул. – Конечно, иди.

«Только возвращайся…» – Он подумал это, но промолчал: ему не хотелось связывать Десси новыми обещаниями.

* * *

Рассвет колдовской ночи застал Десси и Айда у дверей военного госпиталя. Вернее, у широкой мраморной лестницы, ведущей к дверям. Прежде это был особняк одного из городских аристократов, но хозяин дома погиб на войне, родни у него не нашлось, и король Рагнахар распорядился отдать дом под госпиталь.

Десси сумела убедить Дарин, что ей лучше подняться наверх одной. Теперь лесная колдунья и бог справедливости стояли, словно юнцы у деревенской ограды, не решаясь ни глянуть друг на друга, ни заговорить друг с другом.

– Ты сильно сердишься на меня? – с просила наконец Десси.

– Я? За что? За Зеркало Превращений? Да нет, что ты! На тебя я не могу сердиться. Вот моя сестра… она да, она будет в гневе. Но когда я ей объясню, что теперь мы защищены от всяких неприятных неожиданностей и останемся единственными богами в этом мире, она сменит гнев на милость. Гляди, еще благодарить тебя придет.

– Вот этого не хотелось бы. Да и кроме того ты же сам знаешь, есть множество способов стать больше, чем ты есть, но при этом все равно невозможно стать не собой, а кем-то другим. Так что Зеркало Зеркалом, а по большому счету ничего не изменилось.

– Ну и ладно! – Он помолчал, а потом сказал решительно: – Насчет того, чтобы стать больше… Ты говорила, что, когда пройдет Колдовская Ночь, ты… возможно, уйдешь со мной. Ты решила?

– Да, решила. – Десси развела руками. – Прости, я не пойду.

– Не можешь?

– Не хочу.

– Любишь того человека, что был с тобой?

– Да. Нет. Не знаю… Знаешь, рядом с Дарин как-то не хочется говорить о любви. Просто… он выбрал меня, а я его. Мы живем вместе. Этого достаточно. Да и кроме того уйти с тобой и стать такой, как ты, – это… это очень много суеты. Я к такой жизни не привыкла и привыкать что-то не хочу. Ты…

Договорить она не успела: хлопнула дверь, и на верхней ступени лестницы показалась Дарин. Она пошатывалась от рыданий, а по ее блузке и юбке текла кровь.

– Дари, девочка, что случилось? – осторожно окликнула ее Десси.

Дарин услышав ее голос, отшатнулась и, сбежав со ступенек, бросилась к Айду:

– Скажи ей, пусть она уйдет! Пусть она уйдет сейчас же! Иначе… Иначе… Это она… это все она.

– Что? Что случилось, Дарин? Скажи, пожалуйста, что случилось? – Айд обнял ее за плечи. – Мы не сможем тебе помочь, если ты не скажешь.

– Все… все случилось… все кончено… это она… она виновата… я все сделала, как… как она сказала. Сначала дала ему есть той ложкой… как она сказала… и он влюбился… а потом возненавидел меня за это…

– Да, конечно, мы это уже знаем, а что случилось сегодня? Он опять ударил тебя?

– Он?! – Дарин опять безутешно разрыдалась. – Да разве ж он мог? Он бы и мухи не обидел теперь. Он спал… а я… я подошла и положила руку… как она сказала… тут он открыл глаза и улыбнулся мне… а я… я… я хотела взять любовь… как она сказала, и… и вот…

Не в силах больше говорить, она протянула им руки, и Десси с Айдом увидели у нее на ладонях окровавленное человеческое сердце.

– Это Колдовская Ночь, Дари, – сказала Десси как можно мягче. – Сегодня все всерьез. Ты делаешь то, что говоришь… или то, что думаешь. Ты могла бы также вырвать свое сердце и отдать ему.

– Замолчи! – взвизгнула Дарин и снова обернулась к Айду. – Скажи ей, пусть замолчит! Она… она обманула меня, она погубила нас! Пусть уйдет! Иначе… иначе…

– Тише, бедная моя. – Айд бережно укрыл Дарин своим плащом. – Тише… Поплачь, но тише. Поплачь и послушай, что я тебе скажу. Твоему горю не поможешь теперь, но ты сама теперь можешь помочь чужому горю. Если ты научилась убивать силой своего желания, значит, научишься исцелять. Послушай, сейчас твоя помощь очень нужна одному человеку. Он просит о помощи, а я ничего не могу сделать. Ты сможешь. Пойдем со мной… пойдем со мной, Дари. Ты научишься исцелять. Это не поможет твоему горю, но поможет тебе жить с ним. Пойдешь?

Дарин не произнесла больше ни слова, лишь один раз коротко кивнула. Все еще обнимая и успокаивая девушку, Айд повел ее по улице. Пройдя немного, он обернулся и сказал Десси:

– Ну, значит, быть по сему. Прощай, лесная ведьма!

Эпилог

Лето. О свершении времен

У певцов и сказителей этим летом было много работы: не успели они сочинить песни, прославлявшие великую победу короля Рагнахара и его брата Хильдебранда над иноземным войском, как по городу из уст в уста стала распространяться новая невероятная история. Будто король Рагнахар прослышал, что в злом городе Лусе в глубокой подземной тюрьме за семью дверями, за семью замками томится прекрасная принцесса Эгери, последняя из рода Хардингов, и тут же отправился ее освобождать. В пути он совершил немало подвигов и спас нежную пленницу от неминуемой смерти, но, когда они возвращались домой, в глухом дремучем лесу на них напал огромный волк и едва не загрыз принцессу. Волк был заколдован злыми волшебниками, и меч короля отскакивал от его шкуры, как от кольчуги. И тогда по молитве юного короля на помощь царственной чете пришли боги: могучий Айд поразил своим мечом волка, а милосердная богиня Дарисса явилась, держа на ладони свое сердце, от сострадания точившее по капле кровь, и этими кровавыми каплями исцелила принцессу.

Для Пантеона, храма всех богов в Галсвинте, срочно были изготовлены статуи Священной Четы: Айда, Вершителя Справедливости с мечом в руках и крыльями на шлеме, и его супруги Дариссы Милосердной, держащей в ладонях кровавое сердце. Королевская семья не поскупилась на золото для украшения этих статуй, не поскупилась она и на организацию торжественного шествия, в сопровождении которого статуи отправились из мастерских при королевском дворце в Пантеон. Здесь же, в Пантеоне, у ног новых богов Рагнахар женился на спасенной им принцессе и объединил таким образом два рода Хардингов и Кельдингов, королей прошлого и грядущего. Золотое сияние, исходившее от новых богов, было ослепительным, а последовавший за этим праздник – богат и пышен, и горожане быстро уверились, что у Королевства появились новые могущественные покровители и всех подданных Рагнахара ждут отныне благополучие, удача, здоровье и процветание. Посему, когда объявили о новой клятве, которой король хотел связать себя и своих поданных в единое государство, это вызвало новый прилив энтузиазма. Люди валом валили к королевским чиновникам и клялись соблюдать новые мудрые законы, данные Айдом и Рагнахаром.

Некоторые, правда, помнили, что полгода назад они уже гуляли на королевской свадьбе. Однако все разъяснил Инграм – новый Верховный Маг и заодно Верховный Жрец Пантеона (Рагнахар решил, что отныне Солнечные Маги будут одним из родов жрецов). На ночном богослужении в храме Инграм объявил, что прежняя королева Хелейвис оказалась неплодной и король просил позволения отпустить ее и вступить в новый брак, чтобы даровать стране наследника. На ночном богослужении присутствовали лишь жрецы, но слух о досадном происшествии в королевской семье быстро распространился по городу, а потом и по всей стране, так что даже самые въедливые крючкотворы и правдолюбцы были удовлетворены.

Новую королеву вскоре полюбили – она оказалась так же молода, красива и добра, как и прежняя. Еще о ней рассказывали, что на каждом пиру, поднося чашу мужу, она говорит: «Выпьем за тот день, когда мы разрушим Лус!» А король в ответ молчит, но улыбается благосклонно.

Так что всем было хорошо. Плохо пришлось лишь певцам и сказителям – они натирали кровавые мозоли на пальцах и срывали голоса, воспевая все эти многочисленные удивительные события.

* * *

– Ну, в общем, мы справляемся, хотя тебя, конечно, не хватает. – Рейнхард поерзал на стуле и осторожно покосился на брата.

Карстен улыбнулся и спрятал перебинтованную руку под одеяло.

– Что у нас с деньгами? – спросил он.

– Деньги… да, деньги. Я тут… знаешь, ты уж прости. Я их решил пустить в ход. Цены все время растут, и, когда деньги лежат в сундуках, они просто горят.

– И как ты ими распорядился?

– Ну, я купил два пепелища в Купели. Очень дешево, просто за копейки.

– Пепелища? Думаешь возить золу на поля?

Рейнхард вспыхнул, потом увидел, что Карстен шутит, и тоже улыбнулся.

– Да нет. Ты же знаешь, наши дивы мастера обжигать кирпичи, вот и подумал: сначала можно быстро построить два склада и сдавать их торговцам в аренду. Я поговорил кое с кем в городе… у многих склады сгорели, и они очень удивились, что я… что мы можем построить новые так быстро.

– И что, думаешь, у тебя получится?

– Ну, если не начнется новая война, мы справимся. Собственно, один склад уже можно подводить под крышу. Дивы же… ну ты знаешь, им тяжело сидеть нахлебниками, а на нашей земле они не умеют работать. Арс намедни подошел ко мне и сказал, что, когда они закончат, их зовут в соседний поселок строить дома для поселенцев. Говорил, что половину выручки будет отдавать нам. Так что я подумал… надо их отпустить. А еще можно прикупить пару пастбищ и разводить овец, пусть женщинам тоже работа будет. Ты… ты не бойся, что я часть денег потратил. Это ведь все равно что зерно в землю посадить.

– Зачем мне бояться? – снова улыбнулся Карстен. – Ты молодец, я до такого никогда не додумался бы.

– Да нет, конечно, додумался бы! Я бы и сам никогда не сообразил, но знаешь, нужда заставила. Ты ведь слышал, Дождевой Камень во время войны пострадал. Даже не сам замок, а деревни и поля. Вальдибер теперь, считай, разорен. Так что если… когда я буду свататься к его дочери, мне нужно будет доказать, что я прокормлю и ее, и наших детей.

– И когда же ты собрался свататься?

– Ну, это тебе решать, ты у нас глава семьи. Но думаю, через год-другой, если все хорошо пойдет, уж на свадебный поезд деньги мы соберем. А может, и на два, что скажешь?

– Подумаю…

– Ну ладно, только думай недолго, выходи к нам скорей. Знаешь, все тебя ждут, без тебя все-таки тяжело…

Когда Рейнхард ушел, в дверь заглянула Радка с подносом, уставленным дымящимися плошками.

– Не утомил он вас? – спросила она, выставляя кушанья на стол.

– Он? – Карстен покачал головой. – Нет, с чего бы? Дело другое, я все жду, когда ему-то надоест меня бояться.

– Бояться вас?

– Угу. Бояться. Стесняться, воображать себе Шелам знает что! Что вы все со мной носитесь как с писаной торбой? Будто я первый и последний, кто на войне руку потерял! Рана чистая, заживает хорошо, вот и славно. Что еще нужно?

– Ну… – Радка замерла, опустив голову, глядя, на свои руки, которые безжалостно мяли белоснежный передник. – Все думают… раз вы сидите у себя и не выходите… наверное… наверное, вы не хотите никого видеть.

– А, вот что! Ты тоже так думаешь?

Радка кивнула.

– Понятно. Да нет, это как раз ерунда. Просто… Кстати… не стой столбом, садись.

Радка присела на край кровати, и Карстен заговорил вполголоса:

– Ты только Рейну не проболтайся, ладно?

– Конечно!

– Я это нарочно, чтобы он раскомандовался как следует, понимаешь? Чтобы привык чувствовать себя здесь самым главным. И, похоже, он делает успехи.

– Да он-то молодец, до всего доходит. И добрый. Знаете, кому он первым дом повелел строить? Моим родителям да братику новорожденному. Сказал, нечего мне в город каждую декаду бегать, лучше родню поближе к нам перевезем. Мы уж и не знали, как благодарить его. Мать на земле лежала, ноги ему целовала, уж так рада была, что у отца теперь опять свой дом будет. Так что хозяин из него хороший будет. Только… зачем все это, если вы вот-вот вернетесь?

– Правда не понимаешь?

Радка покачала головой.

– Ну ты ведь вроде умница, должна понимать. Увечный в замке командовать не может. И примета плохая, и вообще неудобно. Лучше уж маркграф Рейнхард Огнерукий, чем Карстен Однорукий. Так что надо Рейну учиться быть за старшего. А теперь он еще и жениться собрался, так совсем хорошо получается. Аэллис – чудная девушка и к пограничной жизни привыкла. Хорошая хозяйка для Лунева Гнезда из нее получится.

– А как же вы?

– Я, говоря по чести, только рад. Мне всегда было слишком тяжело отвечать за весь замок.

– Да нет же, у вас все получалось хорошо, вам любой скажет!

– Угу, всем хорошо, а мне плохо. Нет, я правда устал. Пока выхода другого не было, тянул эту лямку, а теперь вроде как получается, что и без меня есть кому жилы рвать. Так что все хорошо. Правда, уйти из замка придется, чтобы Рейну глаза не мозолить, но, может, это и к лучшему – хоть что-нибудь еще увижу, кроме наших болот!

– Господин мой! – Радка встала. – Господин мой, простите, но я давно хотела просить у вас прощения, да все не решалась. Знаю, что моя вина велика. Ведь если бы не я… Но поверьте, если бы я знала…

– Да ну тебя! – Карстен с досадой хлопнул здоровой рукой по одеялу. – Ну-ка сядь и прекрати реветь! Ишь, извиняется, будто сама мне руку отгрызла! Будто не я сам полез очертя голову вперед, как молодой пес. И, к слову говоря, ни секунды не жалею, что полез. Если уж нацепил меч на пояс, то не жалуйся, если он тебя ненароком поцарапает. Пришлось платить, конечно, но хоть было за что платить. Интереснее дней у меня в жизни не случалось.

– И вы… вы позволите мне… последовать за вами, когда вы уйдете?

– Пока тебе не надоест.

Он обнял Радку за плечи здоровой рукой и чмокнул в нос, а потом поцеловал по-настоящему, в губы.

«Теперь-то я понимаю, что они находят в этих поцелуях», – подумала Радка.

* * *

Десси и Сайнем больше никому не были нужны, им самое время уезжать из Галсвинты в Лунево гнездо, но они не торопились, мудро полагая, что дома их наверняка ждет целая куча дел, а потому надо воспользоваться редкой возможностью и отдохнуть. Поэтому они пока что целыми днями валялись в постели, ели, спали и занимались любовью.

Но вскоре идиллия закончилась: от Аин явился гонец, призывавший Сайнема снова явиться во дворец. Сайнем повиновался, и в тот же вечер вернулся – да не один. Он привел с собой очень юную, очень красивую и очень заплаканную девушку и сказал жене со вздохом:

– Дорогая, позволь тебе представить мою сестру Хелли. Ее муж больше не желает жить с нею, а нашей матери я ее доверить не могу.

Десси тут же, ничего не спрашивая, взяла бедную королеву-разведенку под свое крыло: договорилась с Тамиасом насчет еще одной комнаты, вместе с Карин наносила воды в ванну, выкупала девушку, накормила ее ужином, напоила каким-то горьким, но чрезвычайно полезным чаем, уложила спать. Потом заперла дверь их с Сайнемом комнаты, увела мужа к окну и тихо сказала ему:

– Быстрей найди лошадей, нам скорей нужно уезжать.

– А что случилось? – испугался Сайнем. – С Хелли что-то?

Десси невесело рассмеялась.

– С Хелли как раз все хорошо. Так хорошо, что как бы не было плохо. Она… – Тут Десси еще понизила голос до шепота. – Она ребенка носит.

– Что? А как же… Вот мерзавец!

– Тихо, тихо, может, он и не знал. Она сама не знала… так бывает, знаешь, когда дитя уже во чреве, а кровь все еще идет.

– Но что же тогда… Да, тогда нам действительно нужно бежать завтра же утром. Кто-нибудь еще знает?

– Нет, я покуда даже Хелли не сказала. Вот только Карин, она пока воду носила, могла заметить, как у Хелли грудь набухла и соски. Правда, Карин не знает, что это бывшая королева, но если кто ее надоумит и если она догадается… Сам понимаешь, теперь этот ребенок не то что никому не нужен, но, напротив, всем мешает.

– Ладно, ладно, понял, а она-то как, здорова? Ехать может?

– Да конечно, что ей сделается? Устала, и сердце разбито, но это для женщин дело привычное, переживет.

* * *

Лошадей в городе все еще недоставало, и цена на них была высока, так что Сайнему удалось купить только одну. Впрочем, Десси осталась довольна: скакать галопом они все равно не собирались, чтобы не растрясти Хелли, а ей самой давно хотелось пройтись пешком, как следует пройтись, а то от долгого сидения в городе вся кровь в жилах застоялась.

– Там найдем, где дорогу срезать, – сказала она Сайнему, и тот понял, что идти им предстоит через Шелам.

Бывший Солнечный Маг обдумал эту перспективу, и она ему понравилась: оказалось, он давно уже перестал бояться заколдованного леса, и немудрено, ведь они теперь в родстве.

Они покидали Галсвинту ранним утром, и Сайнем надеялся, что вернется сюда нескоро, а может, и вовсе не вернется. На улицах было немало народа: продавцы и торговцы шли открывать свои магазины, первые нетерпеливые покупатели уже топтались у дверей (в основном, у дверей пивных и прочих забегаловок). Молочницы, булочники, мясники грузили свой товар в тележки, дровосеки отправлялись в лес за хворостом, подмастерья кузнецов раздували горны.

Сайнем украдкой поглядывал на людей: ему хотелось знать, помнят ли они о прошедшей Колдовской Ночи. И раз за разом он убеждался: помнят. Они тоже глядели друг на друга украдкой, избегали встречаться глазами, а встретившись, краснели, будто их связывала общая жгучая и постыдная тайна. Так и должно быть: о ночной жизни нельзя говорить днем, но и забывать о ней нельзя. Отныне эти люди будут знать, что у них есть другое обличье, иная тайная жизнь, что это касается не только Солнечных Магов или Жрецов Священной Четы, что и простые люди не только способны быть свидетелями или заказчиками чудес, но и сами, объединившись, могут совершить чудо.

Впрочем, как всегда бывает, некоторые решили отказаться от неудобных воспоминаний и жить как ни в чем не бывало, руководствуясь чужим разумением.

На одной из площадей на наспех сколоченном помосте Сайнем и Десси заметили Сивела, который упоенно декламировал:

В эпоху беззаконья, в челне, бросаемом волнами,

Несовершенный плыл человек,

В просторе мира, на свободе,

Не знал порядка он, упорства он не ведал,

И вот риторы основу заложили правосудья,

Властителями всех людей простых

Назначив королей и дав достоинство им, чтимое высоко.

Тот челн, где кормчим правосудье и закон явились,

По волнам изменяющейся жизни вели его,

Злодейства многие и вред искореняя;

А те, кто стал противиться монарху своему,

Законом за их мятеж и лютую измену

Пусть примут смерть, как право с разумом велят.

Хвала и слава, честь великая падет пусть

На тех поэтов, кто в челне том правил,

Чье чистое и ароматное вино

Дало порядок нашему волненью,

Чьи знаменитые деяния, пример в веках,

Нас привели к порядку, милости и власти,

Позволив честно жить без огорчений.

Но те, кто туп и груб, и сыщется их много,

Презрят деяния их, за неименьем просвещенья, не постигнут,

И тщетно будут оскорблять и поносить,

Поскольку понимание сего им недоступно.

Они крадутся там, где нет сознанья;

Тупы они настолько, что найти не могут

Достойное искусство истин постиженья[12].

Несмотря на ранний час, он смог собрать вокруг себя небольшую толпу, и Сайнем усмехнулся: похоже, дела новоявленного проповедника пошли в гору.

Однако скоро волшебник помрачнел: из соседнего двора до него донесся куплет баллады о великом бое Огненного Змеища и Витязя-Солнца, сына Айда Справедливого. Такой внезапной славы он не ожидал, и она его вовсе не обрадовала. Десси тут же почуяла недовольство мужа и тихо спросила:

– Что случилось?

– Да вроде ничего, просто холодок какой-то по спине. Получается, будто мы входим в легенду, а это не то, о чем я мечтал.

– Мы уходим из легенды, – поправила Десси. – Те, о ком будут петь, – это будем не мы. Мы будем совсем в ином месте.

– Твои бы слова Шеламу в уши!

– Конечно, – улыбнулась Десси. – Конечно, куда же еще?

Сайнем кивнул. Он до сих пор не был уверен, что женщина, которая идет рядом с ним, та самая Десси, которую он полюбил год назад в Луневом Гнезде. Что ж, оказывается, с этим тоже можно жить. Не он первый женился на одной женщине, а некоторое время спустя увидел рядом с собой совсем другую. Просто обычно на это требуется пять, а то и десять лет брака, а с ними все произошло гораздо быстрее. В тревожное время многое происходит быстрее. Он сам уже не тот человек, который приехал в Лунево Гнездо год назад, и уж совсем не тот, кем был в детстве. А сколько еще перемен и превращений впереди!

И Сайнем с удивлением понял, что это его вполне устраи вает.

Он не знал, что готовит ему будущее, но также он ничего не знал о себе, о Десси, о людях, с которыми жил рядом. И каким-то образом оба эти незнания уравновешивали друг друга. В одном он не сомневался: впереди их всех ждала работа.

Сноски

1

Иосиф Бродский. Песня. (Примеч. автора.)

2

Иосиф Бродский. Большая элегия Джону Донну. (Примеч. автора.)

3

Иосиф Бродский. Большая элегия Джону Донну. (Примеч. автора.)

4

Из песен трубадуров. (Примеч. автора.)

5

Неточная цитата из «Песни о Нибелунгах». (Примеч. автора.)

6

Цветаева Марина. Я тебя отвоюю у всех земель… (Примеч. автора.)

7

Гартман фон Ауэ. Бедный Генрих. (Примеч. автора.)

8

Скандинавская баллада. (Примеч. автора.)

9

На основе македонской народной баллады. (Примеч. автора.)

10

Из английской народной поэзии. (Примеч. автора.)

11

Стихи неизвестного римского поэта. (Примеч. автора.)

12

Хоуз Стефен (английский поэт XV в.). «Веселые забавы». (Примеч. автора.)

Content

Елена Первушина
Невидимый город

Умри, ведьма!

Пролог

Лето. Страсть

Осень. Власть

Зима. Страх

Весна. Прах

Часть первая. Белый замок. Лето

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Часть вторая. Белый рыцарь. Осень

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Часть третья. Белая дорога. Зима

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Эпилог

Перепутья. Весна

Невидимый город

Пролог

Весна. Перепутья

Часть первая. Месяц сбора валежника. <<Горшок и подкова>>

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Часть вторая. Месяц пахоты. Дождевой камень

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Часть третья. Месяц травы. <<Вали сюда!>>

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Часть четвертая. Месяц начала охоты. Невидимый город

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Часть пятая. Месяц стрижки овец. Колдовская ночь

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Эпилог

Лето. О свершении времен

Сноски