Эльке Хайденрайх

Все не случайно

Книга воспоминаний

В одиночестве

Бывать совсем одному в незнакомых местах интересно. Ты исследуешь новое, готов к сюрпризам, открыт неожиданностям.

Бывать в полном одиночестве в тех местах, где когда-то был счастлив, тяжело. Вон сидит тот с собакой, мне случалось раньше видеть его здесь с другой собакой, ее больше нет. Только сейчас не заплачь, тут, одна за столиком. Кто захочет понять твои слезы и чем их объяснить? В тех местах, где ты был счастлив, несчастным лучше не бывать. «Они нас слишком ко многому обязывают, все эти сплетения несовпадающих обстоятельств», — так говорит о переполняющих нас воспоминаниях Дон Делило.

Они нас слишком ко многому обязывают. Ушедшего счастья не воскресить. Его сестру-близнеца зовут печалью.

Я знаю одного человека, он поехал со своей новой подругой в то место, где бывал до того с первой женой, которую любил и которая от него ушла. Он удивлялся: почему там стало теперь не так красиво? Лучше бы ему поехать одному и подумать, почему она от него ушла. Хотя он и не был бы счастлив, но, может быть, это был бы шаг вперед?

Плач о биржевых потерях

Тот мужчина в белом костюме так и не узнал, как глубоко я им восхищалась и как мне хотелось, чтоб такой человек был рядом со мной. Его сын, очень на него похожий, одно время вел по телевидению программу биржевых новостей. В ней я как-то увидела, услыхала, что фондовый индекс Германии падает, и начала плакать.

А мой друг, ошеломленно глядя на это, заподозрил меня в не известных ему тайных биржевых потерях. Но то, чего он не знал, было намного хуже.

Буддист

Мой друг работает управляющим, и всегда в отелях высокого класса. Однажды он получил большой увесистый пакет от одного из многолетних постоянных клиентов отеля. В пакете оказался набор столового серебра на двенадцать персон, с половником, лопаточкой для торта и всем, что причитается.

И письмо, написанное рукой этого постоянного клиента.

«Дорогой господин Б., — писал он, — это все, что в течение лет я наворовал в вашем отеле. В данный момент я стою на пороге новой жизни, я становлюсь буддистом. Это означает, что я никак не должен быть привязан к вещам, а также к долгам. А потому отсылаю Вам Ваши приборы обратно, чтобы освободить мою душу и мысли».

Мой друг говорит, что с тех пор стал намного спокойнее относиться к приступам клептомании у постояльцев отеля. «Может быть, в один прекрасный день они станут буддистами, — думает он, — и тогда солонки, халаты и полотенца вернутся обратно в целости и сохранности».

Чакра

«Чакра сегодня плохая, — сообщает моя парикмахерша, нахмурившись, когда я вхожу, — и аура что-то у тебя не та».

И когда провожает меня: «Я знаю, ты будешь смеяться, но по четвергам лучше тебе ходить только по левой стороне улицы и никогда нельзя сидеть в зеленом плетеном кресле, а по понедельникам не ешь фруктов с косточкой, у которых в названии буква К».

«Почему?» — спрашиваю я, а она отвечает многозначительно: «Мне так видится».

В следующем месяце она, к сожалению, не сможет меня постричь. Будет в Норвегии, заниматься яснослышаньем. Не то чтобы смотреть на эльфов и троллей, а послушать их ночью в лесу.

Или они ей там нашепчут, чтобы не есть мне по утрам вареной картошки с буквой Р?

Я люблю мою парикмахершу. Она открывает для меня столько разных доступных способов сделать жизнь сносной.

Карлеоне

От Палермо до Карлеоне чуть меньше пятидесяти километров. Леолука Орландо, родом из Карлеоне, долгие годы был бургомистром Палермо. И за эти годы он ухитрился отправить за решётку всех главарей карлеонской мафии, положив на это жизнь и здоровье. Годами он не спал две ночи подряд в одном месте, жил под усиленной охраной за пуленепробиваемыми стеклами, чтобы его не пристрелили, как Рикардо Флаконе, его соратника Борселлино и еще многих других. А сейчас он с гордостью хочет показать мне Карлеоне, теперь там стало красиво и безопасно. Он прислал к моему отелю взятый напрокат автомобиль, потому как у него в машине никто, кроме телохранителей, ездить не решается. Он велел мне не останавливаться, что бы ни происходило, и все время ехать за ним с той же скоростью, не обращая внимания на светофоры, — и понеслось.

Да так стремительно, что скоро я отстала от его широкого автомобиля с тонированными стеклами. Он заметил, сбавил скорость, и мы помчались через чудесные места, поля и горы, нигде не задерживаясь ни на секунду, все пропускали нас, все узнавали этот лимузин, а я болталась у него на хвосте.

В Карлеоне, давнишнем оплоте мафии, идиллической горной деревушке с десятком тысяч жителей, на рыночную площадь сначала вышли двое тяжело вооруженных ребят, пристально, мрачно огляделись. Потом Леолука, улыбающийся, в рубашке, без страха, народ с ним здоровается. Он говорит: «Нигде я не чувствую себя в такой безопасности, как здесь. Тут теперь только женщины и дети».

У меня было некоторое сомнение. Среди этих детей сыновья отцов, которые сидят в тюрьме. Весь день мы разгуливали по местечку свободно и непринужденно, но у меня все время было чувство, что кто-то держит нас на мушке.

Обратно я ехала не спеша и другой, чем он, дорогой.

Наркотики

Безумный Вальтер по старой памяти всю ночь зажигал по клубам Кёльна — экстази, ритм, техно, диско — и очнулся невесть где, а когда утром в семь часов оказался на улице, вдруг услыхал оглушительный грохот и увидел, как два высоких здания прямо перед ним рассыпаются в прах.

Глубоко потрясенный, он скорчился на земле, плача от ужаса перед собственной галлюцинацией, и поклялся никогда больше не принимать наркотиков. Потом взял такси, добрался до дому и уснул, а позже прочитал в газетах, что концерном «Герлинг» были взорваны два здания.

Наркотиков он больше не употреблял.

Так однажды концерну «Герлинг» удалось сделать что-то хорошее.

Английский

Когда моей маме исполнилось восемьдесят, у нее возникло активное желание научиться чему-нибудь новому, и она поступила в народный университет на курсы английского языка. Пришла ко мне с учебником, я должна ее послушать.

Она начинает очень медленно и неуверенно: «Оооооу, Элизабет… — поднимает глаза. — Это нужно прошепелявить. Англичане шепелявят „с“. Не знаю, почему, но шепелявят».

— Да, — отвечаю я осторожно, — но шепелявят только на «th», а не на «z» в Elizabeth.

— Да? А почему?

— Просто так.

Она читает дальше: «Oh, Elizabeth, what are you doing?» Doing она произносит с «о».

— Это звучит «ду-инг», — говорю я.

— Но тут стоит «о».

— Да, — начинаю объяснять я какую-то чушь, — это от «to do», — «делать», произносится «ду-инг».

Она, похоже, не очень-то мне доверяет, но вздохнув, в следующий раз прочитывает фразу правильно: «Oh, Elizabeth. What are you doing?»

— Отлично! — говорю я.

Она отваживается на следующую фразу:

— Ooooooh, Henry, where are you… — длительное замешательство, я подозреваю худшее, и звучит победное — гу-инг!

— Здесь произносится «го-инг», с «о».

Она сердито захлопывает книгу.

— То это у тебя «у», то «о», ты и сама толком не знаешь. Что у тебя ни спроси!

Вопрос

Два молодых человека на улице и следующий диалог:

— Ты еще с той тощей француженкой?

— Не. Она задавала не те вопросы.

— Какие?

— Что ты думаешь.

Вот, ведь вышло ж

В Дрездене я жила в стороне от роскошного старого города в новом отеле в районе Платтенбау. Вечером, после встречи с читателями и выпитого пива, мне захотелось немного пройтись, и, проскочив нужную улицу, я бреду по бесконечному царству Платтенбау. Кругом безлюдно, время после полуночи, а я еще тащу с собой этот дурацкий огромный календарь с кошками, который мне подарила книготорговец. С тех пор как я написала «Неро Карлеоне», постоянно получаю в подарок эти кошачьи календари. Куда бы незаметно скинуть этого монстра?

Появляется человек в спортивном костюме с неприветливого вида собакой, я отважно спрашиваю у него дорогу к своему отелю. Вокруг больше ни души. Заметив меня, он говорит на прекраснейшем саксонском диалекте:

— Идемте со мной, мы тут с псом задворками, ему там хоть есть где побегать, да так оно и ближе. Да вы небось подумаете, что я там на вас нападу, оберу или изнасилую, тогда смысла нет. А если вы так не думаете — пойдемте.

Я так не думаю, и мы идем с ним по темным дворам, напрямик, через парковки, и вдруг оказываемся прямо перед моим отелем.

Он говорит:

— Вот, ведь вышло ж.

А я, в качестве благодарности, дарю ему свой кошачий календарь и могу только понадеяться, что у него есть какая-нибудь стенка, на которой этот календарь будет смотреться хорошо.

И сразу две проблемы оказываются чудесным образом решены — вот, ведь вышло ж!

Лица

У меня был знакомый, на мой взгляд, просто красавец. Чувственные пухлые губы, темные волосы, узкие светлые глаза, он был хорошего роста, элегантно двигался и мог бы казаться мужчиной мечты, но только мы были довольно близко знакомы, и я прекрасно представляла его характер. Он был нечестен, изменял жене с ее подругами, а потом и им с другими женщинами. Он был тщеславен, завистлив и циничен. Он просто был красив, а вот держаться от него лучше было подальше.

И другой мой знакомый был совсем некрасивым, но добрым и любящим. Слишком маленького роста, полноватый, у него были неправильные черты лица, но оно озарялось светом, когда на него смотришь, и вам становилось хорошо в его присутствии.

На него можно было положиться.

И снова я встретила обоих, уже состарившимися, спустя годы. Красавец огрубел, был холоден и пуст, у второго было старое доброе лицо с мягкими чертами, сердечное и открытое.

Все мы читали о Дориане Грее, о том, что характер делает с лицом. Это притча. А когда истина подтверждается самой жизнью — это страшноватый урок.

Бог

Идет настоящий ливень, снег превращается в грязь. В сапогах, с которых отчаянно течет, я вхожу в венскую кирху, а в ней старик моет пол. Я застываю при входе, замявшись в напрасных поисках коврика. Старик мне улыбается.

— Да входите же! Боженька ведь глядит не на ноги, а в сердце.

Это настолько трогательно, что даже такой сентиментальной даме, как я, не выдумать. Я тут же расплакалась — вот бы кто-нибудь заглянул в мое сердце!

Дом

Дети выросли, муж умер, жена хочет переехать в квартиру поменьше, родительский дом в идиллическом пригородном местечке нужно продать. Дочь помогает матери, приехали первые заинтересовавшиеся. «Ах, хорошо бы сюда въехали такие симпатичные люди, как вы, — весело говорит мать, — тогда по соседству, наконец, опять будут жить милые люди, а то кругом одни идиоты».

Дочь шикает на нее, само по себе такое замечание не очень-то способствует. Мать старается исправить дело: «А аэропорт тут бывает слышно совсем редко». У дочери делаются круглые глаза. Выходят в сад. Мать показывает на крышу. «Там появляются куницы, бывает, сильно шумят, что-то там грызут, правда сейчас их, похоже, нет». Идут к маленькому пруду в конце сада. «В паводок, — говорит мать, — мускусные крысы подходят к самому дому. Но паводок нечасто. А потом они такие очаровательные».

Семейство, подавленное, уходит. Позже приезжают другие, дочь быстро отводит мать в сторонку: «Болтай поменьше! И чтобы ничего негативного!».

Эта следующая семья заинтересована очень сильно. Мать уверяет: «Тут всюду непробиваемое стекло. А то бы давно уже где-нибудь взломали!»

Дочь возводит глаза к небесам. «Молчи!» — шипит она. Мать обиженно уверяет покупателей: «Да нет же, это прекрасный дом! Нам всегда было здесь хорошо. Вот только надо вложиться разок как следует в теплоизоляцию. Тут везде дует».

Пока мы не знаем, удалось ли им продать дом, но тут недавно появлялась еще одна очень милая семья, и на прощанье мать им сказала: «Хорошо бы вы купили его, а то его уже столько раз смотрели!»

Надежда

Особенно серый день. Все идет особенно криво. Это только мелочи, но ведь ломают нас не большие катастрофы, а мелочи. Из больших катастроф мы черпаем силу, мы держимся и становимся мужественными, какими учились быть всегда. Но эти подлые серые дни полны унизительных мелких неудач и разочарований, они подрывают силы, и мы, беспомощные, не знаем, что можем им противопоставить; чувство потери, бессилие и тоска.

«Смотрите при случае на воду», — говорит Готфрид Бенн.

Рейн у нас тут недалеко. Прогулка по его берегам, как правило, помогает, Рейн течет и уносит печали с собой в серое Северное море. Только именно сегодня дорога к Рейну особенно трудна для меня, ведь она пролегает мимо почтового ящика, с которым меня связывает слишком долгая история, тут, около него, я выстаивала часами, чтобы получить обратно свое же собственное письмо, письмо, которое могло вызвать катастрофу. Я надеялась на доверие почтальона, в шесть часов утра, при себе имея чернила, образец почерка и собственный паспорт, — почтальон все сомневался: возвращать ли мне то письмо.

Вы спасли два брака, говорила я ему, рыдая. Этот почтовый ящик стал мне ежедневным предостережением.

Вот ступеньки вниз, на набережную, сегодня их с трудом получается преодолеть. Слезы. Задыхаясь от отчаяния, молюсь — мольба из детства, к кому бы она ни была обращена: «Знак, дай хоть какой-нибудь знак, чтобы мне понять!»

Мимо проплывает корабль, большой контейнеровоз, он идет из Голландии и держит курс на Базель. Называется «Эсперанца». «Надежда».

Знак.

Отель

Инструкция-памятка из номера одного нью-йоркского отеля:

«Если вам у нас плохо спится, не спешите винить в этом наши удобные кровати, проверьте для начала собственную совесть».

Собака

Мы возвращаемся из долгой поездки за покупками, а нашей старой, толстой, усталой собаки нет во дворе. Уезжая, мы ее выпустили из дому — и потому что погода была хорошая, и чтобы она могла пописать. Ворота во двор заперты. Видимо она их перескочила, несмотря на свой вес и возраст. В страшной тревоге мы заметались, звали, искали, спрашивали.

Маши нигде не было.

Тогда начали обзванивать приюты. В третьем повезло, как раз в том, куда мы звонить и не хотели, в самом дальнем от нас. Да, доставлена коричневая толстая собака, ее нашли на конечной остановке шестнадцатой линии и оттуда привели в приют. Шестнадцатый и правда проходит недалеко от нас, но как собака оказалась в нем? И конечная у него на другом конце города?

Я выехала сразу же. Это была наша Маша. Устало лежала она там, измотанная. Тем временем я восстановила цепь событий. Незадолго перед этим прошла гроза, а Маша боится грозы, похоже она перескочила через забор и долго бежала, пока не оказалась в замкнутом пространстве: как раз линия 16-го, и там, видимо, нашел ее водитель 16-го и доставил в приют.

— Собака вас не знает, — сказала женщина в приюте.

Я завыла:

— Но это же наша Маша, — доказывала я.

— Есть ли у меня документы?

— Впопыхах не взяла.

— Тогда мы не сможем отдать вам собаку. Так каждый может прийти. Она вас не узнает.

— Она измотана — задохнулась я, — ну пожалуйста!

Служитель наклонился к заведующей приютом.

— Отдайте ей собаку, — заговорил он тихонько, — ну кто по собственной воле станет реветь из-за такой старой, противной, жирной псины? Собака, должно быть, ее.

Маша ушла со мной. Я сделала щедрое пожертвование приюту, когда брала у них следующего нашего пса. Это чтобы вы его узнали, когда он слиняет, объяснила я.

Коммунизм

Мать моей подруги, Марта, с юности была пламенной коммунисткой. Вернувшись после большого съезда КПГ в Дуйсбурге, она рассказывала, как оркестр дудочников, составленный из рабочих, исполнял «Венсеремос!», и что там была палатка баварских коммунистов с лозунгом «Мировая кружка лучше мировой войны», и что можно было купить за две марки эдельвейс, чтобы поддержать борьбу баварских коммунистов за свободу Никарагуа. Я изумилась тому, что есть баварские коммунисты. У нас в Баден-Бадене тоже когда-то была парочка коммунистов.

Когда берлинская стена пала, и Эрик Хонекер с его замшелой Марго удрали в Чили, Марта поехала туда его навещать. У нее был с собой грушевый шнапс из Вибельскирхе. Внутрь ее не пустили, но она встала под стеной усадьбы, где Хонекер жил, и выкрикивала: «Эрик, шнапс из Вибельскирхе!»

В конце концов, выпила его с сочувствующим чилийским товарищем сама.

Когда у меня нашли рак, Марта, бывшая в тот момент в отъезде, писала мне: «Милая Эльке, я тебе так сочувствую, но все могло бы быть лучше, если бы миллионы делили по справедливости».

То есть таким образом мой рак тоже подлежал марксистско-коммунистическому обобществлению. Это меня каким-то образом утешило. Да, мир несправедлив.

Так выпьем же грушевого шнапса!

А Эрик Хонекер — великий сын Вибельскирхе.

Концерт

На концерте в антракте мы стоим в фойе, наблюдая за отвратительной парочкой, и сплетничаем о том, как нелепо они одеты, как нескладно выглядит она, как несимпатичен он. Что делают эти люди на концерте?

И тут оба оборачиваются, их взгляды падают на нас, и мы с ужасом понимаем, что они подумали: что за мерзкая парочка, вон тот толстяк и ворчунья? что делают эти люди на концерте?

Поцелуи

Годы назад два друга, музыкант и живописец, устраивали в Кёльне на Домской площади перфоменс, творческую акцию под названием «Поцелуи и побои».

Минуты две они беспрерывно целовались, потом начали друг друга избивать. Целовались, пока не закровоточат губы, и дрались, пока не пошла кровь. Вначале публика завороженно наблюдала за происходящим, потом раздался первый протестующий крик «Гомики!», «Гнилые пидоры!», «Надо это запретить!».

В результате в ход пошли кулаки.

Всё только из-за поцелуев, не из-за битья.

Чтение

Я сажусь в такси, водитель читает книгу. Я говорю ему, куда мне надо ехать, он вздыхает, заводит мотор, открытая книга у него на коленях. На светофоре загорается красный, он продолжает читать. Зажигается зелёный, он читает, пока сзади не начинают сигналить, тогда он, сохраняя спокойствие, трогается. Так повторяется на каждом светофоре.

Мне это кажется забавным, но по-своему и прекрасным, и, выйдя из машины, я сердита на себя за то, что так и не спросила, что же он там читал.

Подъемник

Я навещала родителей одной моей подруги, они много для меня значат, потому что были добры ко мне еще тогда, когда я была молодой и несчастной. Они живут в красивом доме, там большой концертный рояль, но играть на нем из-за артрита жена уже не может. Я им побренчала немного Баха, Моцарта, Шуберта.

Мы пили чай и разговаривали, оба они мыслящие, живые, у них разносторонние интересы, при этом не нужно забывать: ему сто четыре года, а ей девяносто восемь. Увидев на лестнице на верхний этаж лестничный подъемник, я сказала мужу: «Хорошо, что вам больше не нужно взбираться по ступенькам». — «Мне? — возмущается он. — Что ж я, старый хрыч, не поднимаюсь по лестнице? В нем, к несчастью, нуждается жена, из-за ее артрита».

Мы с ним решаем чуть-чуть пройтись. «Возьми с собой трость», — говорит она. «Нет, — протестует он, повисая у меня на руке, — чтобы люди подумали, что я уже и без палки не могу?»

Мы идем, беседуя о Гёте, я знаю немного, он этим возмущен. Издевается: «Вам так лень было изучать германистику?»

Я обращаюсь к самым тяжелым своим воспоминаниям, а он не позволяет мне в них погрузиться. «К этому нужно быть готовым. Уж теперь-то я знаю».

Потом мы сидим и пьем вино, глядя на великолепный сад, и она признается: «С этого лета у нас садовник, одни уже не справляемся».

Я еду к себе домой, и, хотя мне семьдесят один, я вдруг оказываюсь совсем молодой, и у меня впереди большое будущее.

Лупаретта

Мне рассказывал Леолука, мой друг с Сицилии, что у каждого сицилийского мужчины есть в шкафу дробовик, «Лупара».

Отец подарил своему двенадцатилетнему сыну уменьшенный вариант, «Лупаретту». Сын поменял ее в школе на красивые наручные часы. Отец вышел из себя и орал: «А если завтра кто-нибудь придет и назовет твою сестру шлюхой, что ты ему ответишь? Сколько времени?»

Мужчины

Мужчины заставляют квартиру компьютерами, они курят сигары, которые хранят в специальном ящичке, всюду валяются инструменты, а на лестнице в подвал стоят ботинки сорок восьмого размера. В ванной пахнет одеколоном после бритья, а во дворе гавкает огромная собака.

Мне хочется квартиру без современных осветительных приборов, с маленькими розовыми лампами, в которой пахнет цветами и алое бархатное покрывало на софе, а на нем кошечка, и лаковые туфли тридцать восьмого размера на лестнице в подвал, и чтобы хорошего цвета. Вместо AC/DC в CD-плеере К. Д. Лонг или Эмми Вайнхауз, и запах гвоздик в ванной.

И однажды, когда он уйдет, у меня все будет именно так. Но мне будет не хватать больших ботинок на лестнице, да и собаку он тоже заберет с собой.

Причуды

Мне нравится, когда у кого-то есть причуды. Моя подруга Фрида, например, уезжая из дому, не терпит, чтобы квартира оставалась неприбранной. Как-то раз, уехав отдыхать, она повернула обратно, только чтобы убедиться, что халат повешен на крючок. На случай катастрофы, а вдруг она погибнет, и как тогда будет выглядеть халат, просто так, на кровати? Или Вальтер, умнейший из всех людей, которых я знаю, рассеянный неряха, блуждающий в глубинах философии. Недавно звонил: в первый раз в жизни он почистил себе апельсин и прямо так, свежим, только что из шкурки, съел. Это было чудесно. Да и, говорят, еще ведь так полезно.

Маркус, взрослый человек, никогда не выходит из дому без маленького плюшевого крота в сумке по имени Беппо. «Потому что когда-то я был слепым под землей, как Беппо, — объяснял он, — а теперь я вижу». Беппо напоминает ему о тьме, и он носит его с собой, чтоб от нее уберечься.

А Альма, профессор социологии, не путешествует без Заи, вязанного зайчика в красной куртке. Мария не ездит на трамвае, потому что ей приснилось, что в трамвае она умрет, а я знаю: если надену голубые туфли, случится Прекрасное.

Я ношу их, только когда это по-настоящему необходимо, не следует злоупотреблять.

Мартин

Мама перенесла свой первый инсульт в девяносто лет довольно хорошо. Но ей пришлось заново учиться писать, владеть руками, ясно мыслить.

«Как меня зовут?» — спрашиваю я. Она улыбается. «Эльке». — «Напиши!» Она пишет: «Эльке».

«Как зовут собаку?» — «Маша». Сосредоточено и криво она выводит крупными буквами: «Маша».

«Кто это?» Подругу зовут Леони, она царапает: Лени. Одна ошибка. Мы не обращаем на нее внимания.

Я показываю на своего мужа, маминого зятя. «А это?..»

Мама пишет: «Мартин». Зятя зовут Бернд. Мама и Бернд друг друга всегда хорошо понимали, лучше, чем мать и дочь.

«Нет — говорю я, — это же твой Бернд, напиши „Бернд“». Мама лучезарно смотрит на него, лукаво улыбается и пишет: «Мартин».

«Но, мам, — говорит Бернд, — что ж ты, не помнишь, кто я?» Она кивает: «Помню». И пишет: «Мартин».

И все последующие дни пишет «Мартин».

Но его действительно зовут Бернд. И во всей семье у нас нет ни одного Мартина, даже среди друзей никого.

И тут я вспоминаю, мама когда-то рассказывала, что у нее была большая любовь, еще до того, как они с папой поженились. Но его очень быстро забрали нацисты, за политику. Она никогда не упоминала его имени, а тут я сразу догадались, как его звали.

Что делает с нами наше подсознание, наша память, наша душа, наша любовь?

Москва

В Москве я еще успела взять билет в Большой театр незадолго до того, как его закрыли на ремонт на долгие годы. Давали оперу Мусоргского «Хованщина», и на старых разваливающихся подмостках все не ладилось: кулисы качались, картонные деревья заваливались и, пока коварный Шакловитый плел свои темные интриги, снег шел только по одну сторону сцены, другая была пуста, потому что снежная машина не справлялась. И однако все вместе глубоко волновало меня, потому что у меня многое связанно с Москвой: книги, музыка, знакомые, чувства, и, когда свет огромной люстры погас, я не смогла удержаться от слез. Около меня сидела пожилая женщина, она была изящна, выглядела утомленной, попахивала нафталином и держала на коленях маленькую сумочку. Увидев, как я шмыгаю носом, она нашла мою руку и энергично сжала в своих шершавых ладонях. И крепко держала до самого антракта. Потом мы друг другу улыбнулись, она вышла, поговорить мы, к сожалению, не могли. Я бы с удовольствием пригласила ее на стаканчик, но в толкучке ее нигде не было видно.

После антракта она снова села рядом, не глядя на меня, и стала изучать свою программку, но как только выключили свет, снова схватила меня за руку. Международная солидарность? Доверие? Сопереживание? Не знаю, но это было здорово.

Разговор с навигатором

Мы сидим в машине. Он спрашивает: «Как твой разговор с фрау Шнайдер?»

Я отвечаю: «Как и ожидалось».

Женский голос в навигаторе говорит: «Через сто метров, пожалуйста, поверните налево».

Он спрашивает: «Что?»

Я говорю: «Как и ожидалось».

Он спрашивает: «Через сколько метров?»

Женский голос говорит: «Через семьдесят метров, поверните, пожалуйста, налево».

Я говорю: «У нее плохое настроение».

Он говорит: «Это автомат, у нее голос всегда одинаковый».

Я говорю: «Нет, у фрау Шнайдер».

Женский голос: «Пожалуйста, сейчас поверните».

Он спрашивает: «Почему у нее плохое настроение?»

Я говорю: «Потому, что сроки не соблюдаются. Я не могу написать ей рецензию, пока у меня нет книги. Я не стану читать семьсот страниц на компьютере».

Женский голос говорит: «Через восемьсот метров поверните на третий съезд с кольца».

Он спрашивает: «Восемьсот?»

Я говорю: «Семьсот».

Женский голос: «Через шестьсот метров поверните на третий съезд с кольца».

Он говорит: «А теперь что?»

Я говорю: «Семьсот страниц, и книга еще не напечатана, мне придется читать ее на компьютере».

Женский голос: «Через сто метров поверните на третий съезд с кольца».

Он спрашивает: «Так к какому она теперь должна быть готова?»

Я говорю: «К четвертому».

Женский голос произносит: «Сейчас поверните на третий съезд».

Он спрашивает: «А мы сейчас к какому? К третьему или четвертому?»

Я говорю: «К четвертому».

Он спрашивает: «Который съезд?»

Женский голос говорит: «Пожалуйста, сейчас поверните».

Я сдаюсь. Тут третий лишний.

Поцелуй и затрещина

За моим первым настоящим поцелуем немедленно последовала затрещина. Мой тогдашний друг, мне — шестнадцать, ему — восемнадцать, был ростом метр девяносто. Я высоко подняла ему навстречу свое шестнадцатилетнее лицо, он с высоты своего роста крепко меня поцеловал и — крак! — моя челюсть оказалась вывихнута. Не теряя присутствия духа, он немедленно нанес мне сильный удар сверху и моя челюсть тут же заскочила обратно в сустав. Любовь и боль проявились в неразрывной связи.

А он, между прочим, стал хорошим ортопедом и, спустя шестьдесят лет, все еще мой друг. И я бы рада была, чтобы меня еще разок так же крепко поцеловали. Может быть, попросить его?

Если он читает эту историю, у меня есть шанс.

Не повезло

За день до сочельника исчез Хенниг. Его жена звонила нам в полной растерянности. Он хоть и не оставил никакого письма, но привел все страховые полисы и бумаги в порядок и выложил их на кухонном столе так, что это выглядело как последнее «Прости!».

Она пока не хотела подключать полицию, может быть после Рождества?

На следующий за Рождеством день Хенниг вернулся. По его словам, он успел побывать в той гессигской деревне, где когда-то вырос. И из-за своего разваливающегося брака, депрессии, старости, страха перед болезнью хотел сброситься с водонапорной башни, с той, на которую так часто поднимался ребенком. Был бы рад свести счеты с жизнью.

Вот только под Рождество водонапорную башню превратили в огромную красную свечу — наверх было нельзя. Ну и вниз, чтобы умереть, следовательно, тоже.

Не повезло.

Косметика

Ингрид за пятьдесят и все же она еще очень хороша. Но можно только догадываться, какая уйма времени уходит у нее каждое утро, чтобы эту красоту поддерживать. Тут много косметики, волосы старательно взбиты, ресницы подведены, на Ингрид все всегда идеально сидит, никто не видел ее другой.

Никто и не должен видеть ее другой. Поэтому с утра в понедельник около девяти она звонит своему соседу Гарри.

— Гарри, — просит она, — ты не мог бы забрать мусорный бачок у меня со двора и выставить на улицу, а то сегодня ведь собирают мусор, а я вчера вечером позабыла, ну пожалуйста!

— Хорошо, — говорит Гарри, — сейчас сделаю, а ты сама-то, что, приболела?

— Нет, — говорит Ингрид, — я еще не накрашена. Меня может кто-нибудь увидеть.

Теперь мы не только догадываемся, мы знаем, сколько ей нужно времени, чтобы стать той Ингрид, которая всем нам знакома.

Но этого не смеет знать даже мусорный бачок.

Архив

У меня есть склонность все собирать и хранить, а сейчас, когда мне уже за семьдесят, я начала все разбирать, перетряхивать и выкидывать. Мне не хочется обременять тех, кого люблю, столь обстоятельным архивом моей жизни. Письма времен юности, дневники, статьи, написанные на протяжении всей моей журналистской карьеры, статьи написанные обо мне самой, я всё сберегла. Это, по большей части, отправляется в просторные синие мешки для мусора. Я всегда восхищалась Сьюзен Сонтаг и Йоко Оно, Джоном Ленноном и Крисом Кристоферсоном, хранила горы их интервью и фотографий — на вынос! Сьюзен Сонтаг и Джон Леннон умерли, Крис Кристоферсон напоминает мне об одной любви, которой больше нет, Йоко Оно ровно на десять лет старше меня и все еще пример для подражания. Она старится бестревожно и величественно, и я тоже так хочу: стариться без страданий, ясно и честно, с пониманием и с морщинами.

Я долго сижу над архивом, с более десятилетней давности номером немецкого «Rolling Stone» в руках, на обложке прекрасное лицо Йоко Оно. Я думаю о том, с какой радостью я бы писала для «Rolling Stone». Но предложения ни разу не поступало, а набиваться самой, в святая святых, у меня не хватало смелости.

Я перелистываю журнал.

И тут из него выпадает нераспечатанное письмо редактора «Rolling Stone». Видимо, когда-то я приняла его за рекламу и так и не открыла. Теперь я прочитываю: меня просят ответить, мне с удовольствием предложили бы сотрудничество. Письму больше десятка лет.

Я сижу с письмом в руках и сияю. Ну вот же: все хорошо.

Мечта

Я знаю, что этот день рождения мне ради моих друзей надо будет отпраздновать. Знаю. Но не в состоянии их видеть. Не в состоянии сказать им, как я боюсь старости. Не в состоянии праздновать. А им так хочется за меня выпить. И что делать?

Я их приглашу. Отдраю дом. Поставлю на стол торты, положу шампанское в холодильник, в вазах будет полно цветов, поставлю прекрасную музыку, распахну двери настежь, напишу золотыми буквами письмо: «Добро пожаловать, приходите! Вспомните меня, пейте и кушайте!»

И они так и сделают. А я буду спокойно лежать на гостиничной койке, и позволю себе весь этот день рождения просто проспать.

Важно

Он встречает меня на вокзале. На нем два разных ботинка. И рубашка застегнута неправильно. Я тут же опять начинаю злиться, ну что за неряшливый парень! Я говорю: «Ты на кого похож? Рубашка! Не так застегнута!»

Он целует меня. Говорит: «Ты вернулась!» — и сияет. «Ботинки! — говорю я. — У тебя разные ботинки».

«Это важно?» — спрашивает он.

Желанный ребенок

Ни о чем на свете Нина так не мечтала, как о ребенке. И к сорока годам почти потеряла надежду. Подруга пыталась утешать ее: чего только не случается с детьми в этом мире! Они напиваются до комы, разбивают машины, принимают наркотики, беременеют в четырнадцать лет…

«Я все готова стерпеть, — говорила Нина, — никогда не пожалуюсь, все вынесу».

А потом она внезапно и совершенно неожиданно забеременела. Она была не просто счастлива — в эйфории. «Пусть она хамит, пускай закурит в четырнадцать, пусть в шестнадцать вдребезги разобьет мне машину, пусть в семнадцать принесет в подоле, пускай бросит школу и пойдет воровать, мне все равно, я так рада!»

Эмма чудная девочка, ей сейчас шесть. Недавно у Нины был день рожденья, а Эмма забыла ее поздравить. Нина пришла в бешенство. Мы пытались ее урезонить: «Ты ж готова была от нее все стерпеть». — «Да, но не такое же!» — кричала Нина.

Дикие гуси

Два раза в год над моим домом пролетают дикие гуси: поздней осенью и в начале лета. Они заявляют о себе громким гоготанием. Их сотни, они появляются отдельными стаями, может, даже тысячи, они летят ровным строем, в форме буквы V, самый сильный гусь в острие клина, или вытягиваются в цепь. Они летят на высоте тысячи метров с мест своего гнездования в Сибири к зимовьям в низовьях Рейна или дальше, на юг.

Это трогательное, прекрасное зрелище. Услышав гоготание, чаще утром или ранним вечером, я все бросаю и бегу к окну или во двор: вот они приближаются, сильные большие птицы, они знают, где их цель, совершают свое трудное путешествие, летят, зовут, открывая мне, как прекрасна жизнь. И верхом на переднем все так же сидит маленький Нильс Хольгерсон.

В годы, когда я пропускаю их полет, у меня все идет не так.

Яник

Мы были молодыми и влюбленными и жили в палатке во Франции, на берегу моря, это был семидесятый год. Маленький крестьянский паренек Яник приходил к нашей палатке каждый день. Ему нравились наши длинные волосы, наш хипповый прикид, сигареты, которые мы курили. Под нашим контролем он сделал свою первую затяжку, мы дали ему посидеть за рулем, читали ему немецкие стихи, научили плавать. Вечерами он сидел у нас, и мы вместе слушали по транзистору Роллингов — «You can’t always get what you want»[1]. Когда отец-крестьянин побил его, и он плакал, мы поговорили с отцом.

Это было чудесное беззаботное лето.

Через полтора месяца мы уехали. Некоторое время мы вспоминали маленького, чуткого Яника, а потом позабыли о нем.

Больше чем двадцать лет спустя мы поехали по тем же местам, по старым следам нашей жизни. Мы опять купались в море, посетили то же место и кабачок, навестили крестьянина. Он уже умер, но жена была жива и у нее как раз гостил Яник. Он превратился в молодого красивого мужчину, жил в Париже и работал водителем метро. Он нас обнимал и плакал, он все время нас вспоминал, сказал он. Мы тебя тоже, соврали мы. И он показал нам фото своих двоих детей. Мальчик и девочка. У них были наши имена.

Примечания

1

«Не всегда получаешь то, что хочешь» (англ.).

Content

Эльке Хайденрайх
Все не случайно
Книга воспоминаний

В одиночестве

Плач о биржевых потерях

Буддист

Чакра

Карлеоне

Наркотики

Английский

Вопрос

Вот, ведь вышло ж

Лица

Бог

Дом

Надежда

Отель

Собака

Коммунизм

Концерт

Поцелуи

Чтение

Подъемник

Лупаретта

Мужчины

Причуды

Мартин

Москва

Разговор с навигатором

Поцелуй и затрещина

Не повезло

Косметика

Архив

Мечта

Важно

Желанный ребенок

Дикие гуси

Яник

Примечания