Джеппсен Трэвис

Добро пожаловать в Пхеньян!

Ким Чен Ын и новая жизнь самой закрытой страны мира

Права на издание получены по соглашению с Hachette Books, New York, New York, USA. Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Серия «Публицистический роман»

© 2018 by Travis Jeppesen

© Перевод на русский язык ООО Издательство «Питер», 2019

© Издание на русском языке, оформление ООО Издательство «Питер», 2019

© Серия «Публицистический роман», 2019

* * *

Благодарности

В самых первых путевых заметках, написанных по следам моих путешествий в КНДР, я сделал упор на зрительные впечатления от страны и на ее культуру. В данной книге эти материалы нашли свое дальнейшее развитие. Мне хотелось бы выразить свою признательность Дэвиду Веласко (David Velasco) из журнала «Artforum» и Линдси Поллок (Lindsay Pollock), Ричарду Вайну (Richard Vine) и Кэти Лебовиц (Cathy Lebowitz) из журнала «Art in America» за публикацию и редактирование этих моих ранних материалов.

После моей учебной поездки в Пхеньян в 2016 году некоммерческая организация «Spring Workshop» предоставила мне в Гонконге просто-таки роскошное место, чтобы в течение нескольких месяцев я мог привести в порядок сотни страниц дневников и заметок, написанных мной в поездках. Это действительно было исключительно важно, для того чтобы начать работу над книгой. Я в долгу перед Дефни Айас (Defne Ayas), которая порекомендовала мне съемную квартиру на время работы, а также перед всеми сотрудниками «Spring Workshop», из которых мне особо хочется выделить Мими Браун (Mimi Brown) и Кристину Ли (Christina Li).

Из этого огромного мегаполиса я отправился через полмира в лесистые окрестности Вильнюса, где воспользовался гостеприимством центра искусств «Rupert». Во время пребывания в этом центре передо мной стояла двоякая цель: начать писать эту книгу и одновременно подготовиться к выставке. Это были воодушевляющие и очень продуктивные несколько недель самой благодарной на свете работы. Я признателен Юсти Йонутите (Juste Jonutyte) и всему персоналу центра «Rupert», благодаря которым всё это стало возможным.

В 2017 году я стал стипендиатом международной программы под эгидой Национального музея современного искусства в Сеуле, где и была написана бо́льшая часть черновика данной книги. Жизненный опыт, который я получил, работая в этом замечательном городе, обогатил и расширил мое понимание корейского народа – с исторической, культурной и лингвистической точек зрения. Я встречался со многими бывшими гражданами Северной Кореи, большинства имен которых я, к сожалению, не запомнил. После общения с ними мое представление о жизни, существующей на севере от 38-й параллели, неизбежно менялось, а все эти встречи, вместе взятые, заставили меня осознать, насколько жизнь «там» многогранна, как неправильно мы ее понимаем и сколь мало знаем о ней. Вклад этих людей в мой проект невозможно переоценить, и я должен особо поблагодарить Сын Му, Чан Чинсона, Ким Кёнмука, Ким Бомхи, Дирка Флейшманна, Бартомю Мари, Мису Син, Барбару Куэто, Эмили Байтс, Сон Кванчжу, Пак Хичжуна, Цой Сын, Ё Кёнхвана, Ючжин Квон, Эмму Коралл.

Затем я отправился в норвежский Берген и был тепло встречен сотрудниками художественного центра «Hordaland Kunstsenter», который предоставил мне место для жизни и работы над окончательной версией этой книги. Мои самые сердечные благодарности Скотту Эллиоту и Антее Байз за приглашение и поддержку.

Спасибо Алеку Сигли и агентству «Tongil Tours», благодаря которым и стала возможна моя учебная поездка. Я признателен также Саймону Кокреллу и компании «Koryo Tours», организовавшим мое первое путешествие в Северную Корею. Во время одной из поездок со мной была Пернилла Скар Нордбю – из основных положений ее магистерской диссертации по архитектуре Северной Кореи я почерпнул для себя очень многое. Большое спасибо Джону Монтейту, который был со мной в первой поездке. Особую благодарность хочу выразить Тому Мастерсу, который пробудил во мне интерес к Северной Корее, что и положило начало этому проекту.

Майек Коччиа был не просто моим агентом. На нем я «обкатывал» все фрагменты этой книги, он был моим врачевателем и просто другом. Без сомнения, эта книга никогда не увидела бы свет, если бы он не был рядом со мной на каждом шаге этого проекта.

Моя признательность Полу Уитлэчу за его интерес к проекту и выказанный энтузиазм, за его редакторские находки, которые оказались жизненно важными для окончательной версии книги. Большое спасибо всей команде издательства «Hachette», особенно Лорен Хюммель, Каролине Курек, Джоанне Пинскер и Одетте Флеминг.

Отдельная благодарность моему большому другу и учителю Брюсу Бендерсону, который знал существенно больше меня о том, что, заблудившись, можно найти огромное богатство. Также спасибо Берти Маршаллу, приютившему меня в Лондоне, и моему уже ушедшему от нас другу Брайану Тенесси Клафлину, который вдохновлял и поддерживал меня. Он верил, что рано или поздно я напишу эту книгу. Спасибо моим друзьям в Берлине и вообще во всем мире, которые все прошедшие годы стойко выдерживали мою многочасовую болтовню о Северной Корее. Спасибо моим родителям – Деби и Джону Джеппесенам, моей бабушке – Элизабет Блэкбёрн, которые мужественно перенесли всё это. Спасибо Ван Пин-Сяну – там, где он, чувствуешь себя как дома.

Большое спасибо друзьям из Пхеньяна – всех их невозможно перечислить. Увидимся с вами как-нибудь еще!

Предисловие автора

Написание книги – это деятельность, которая поглощает вас полностью. Вы гонитесь за какими-то аморфными идеалами, которые часто не в состоянии внятно высказать, чтобы понять, где же правда. Именно поэтому вам необходимо это всё ЗАПИСАТЬ. А если речь идет о человеческих жизнях, то процесс написания книги таит в себе потенциальную опасность. Любой, кто решится ступить на территорию Северной Кореи, должен отчетливо это осознавать. Северная Корея ставит под вопрос базовые принципы реального мира. Это снова и снова напоминает мне о путях, которыми «правда» постоянно переопределяется окружающим ее контекстом.

Северная Корея ставит перед иностранными исследователями многочисленные проблемы. Когда я работал над данной книгой, одна проблема всегда была в центре моего внимания – безопасность, причем в меньшей степени моя собственная, а в большей – тех, с кем я пересекался на своем пути. Был необходим некий компромисс для защиты источников информации. Всё изложенное в этой книге – правда в той части, что касается происходившего со мной или с теми, кого я хорошо знаю. Многие другие упомянутые истории на самом деле являются результатом моей авторской «компиляции» событий из жизни двух или более реальных людей. Большинство имен было изменено. Например, товарищ Ким Намрён (Kim Nam Ryong) – это собирательный образ, созданный на основе биографий многих людей, с которыми я встречался, даже дружил или о которых я так или иначе узнавал. Некоторые из них являются жителями Пхеньяна, другие были ими в прошлом. «Корейская государственная туристическая компания», в которой работает этот собирательный персонаж, – вымышленная фирма, ее деятельность описана на основе знаний, почерпнутых мной из наблюдений за несколькими принадлежащими государству туристическими бюро.

Среди беженцев, с которыми я общался на Юге или в других странах, я пытался найти тех, кто намеренно избегал общения с прессой. Некоторые из них требовали плату за свои интервью – от общения с такими людьми я старательно уклонялся. Стремясь не подвергать общавшихся со мной опасности, но при этом не предлагая им денег, я пытался выработать такой сценарий разговоров с ними, при котором у них не было бы никаких внутренних мотивов давать мне какую-либо ложную информацию о том, что они пережили в прошлом и чего они ожидают от будущего.

В дополнение к этому «камуфляжу» я использовал и другие приемы из арсенала писателя-публициста для достижения краткости и ясности. В частности, я изменил временной порядок нескольких событий, слил воедино ряд интервью, чтобы изложение материала выглядело более логично. Моей целью было дать читателю не дневник с точным описанием происходивших со мною в Северной Корее событий, а скорее представление о том, что я чувствовал и переживал там во время нескольких своих поездок. Хотя события в книге разворачиваются в основном вокруг моей учебной программы 2016 года, иногда я дополнял повествование примерами из более ранних поездок, а также тем, что видел уже позднее – в 2017 году.

Мне также пришлось решать проблемы достоверности источников информации и возможности проверки фактов. Как подтвердит любой, кто занимался изучением Северной Кореи, стандартные журналистские и научные подходы к проведению исследований очень часто невозможно использовать в данном контексте. Приходится отделять факты от слухов и домыслов. (Ирония состоит в том, что это в действительности отражает реальность, в которой живет среднестатистический северокореец, получающий «из уст в уста» наиболее ценную для себя информацию.) Это противоречие постоянно возникало в процессе моей работы над книгой. Поэтому я пришел к выводу, что наиболее честным будет каждый раз упоминать об этих философских затруднениях по мере их появления. Несколько таких моментов переданы в книге в виде диалогов между мной и моими попутчиками.

Были и проблемы лингвистического характера. К вящему удивлению, существуют две системы транслитерации слов корейского языка при написании их латинскими буквами. Так называемая система Маккьюна – Райшауэра (Mc Cune – Reischauer romanization), которая считается устаревшей, до сих пор в ходу в Северной Корее. В Южной же Корее с 2000 года официально используется Новая система романизации (Revised Romanization system). Еще больше запутывает ситуацию и то, что большинство самых употребительных имен собственных подчиняются старой системе Маккьюна – Райшауэра в обеих Кореях (например, транслитерация самой распространенной корейской фамилии «Ким» остается «Kim», а не «Gim», как этого, казалось бы, требует новая система; латинское написание названия столицы КНДР также сохраняет написание «Pyongyang», а не «Pyeongyang», что соответствовало бы новой системе). Принимая во внимание преобладание старой системы транслитерации в англоязычной литературе, а также то, что я начал изучать корейский язык именно в Северной Корее, в данной книге я придерживаюсь транслитерации корейских слов по системе Маккьюна – Райшауэра. При этом я не буду ставить дефис в написании корейских имен, которые всегда идут за фамилиями (например, на Юге будет «Jong-un», в то время как на Севере это «Jong Un»)[1].

За исключением только что описанных сложных случаев я постарался сделать так, чтобы в книге говорилось то, в чем я уверен на сто процентов. Любые возможные ошибки, если они вдруг встретятся, остаются на моей и только на моей совести.

Пролог

Удивительным образом навязчивые идеи влияют на жизнь человека. Десятилетним мальчишкой я смотрел репортаж о падении Берлинской стены, находясь в своей комнате нашего пригородного дома на юге США, и не мог полностью прочувствовать всю значимость происходившего. Конечно, меня учили, что коммунизм – это что-то плохое, абсолютно противоположное чистейшей демократии, в обстановке которой я воспитывался и которую должен был холить и лелеять в будущем. Тогда я уже мог понимать, что это – зло и что оно подходит к своему концу. Всё вокруг было или черным, или белым; только хорошим или только плохим; только грубым или только гладким. Когда десятилетний подросток начинает сознательную жизнь в таких тепличных условиях, у него нет ни малейшего представления о реальной сути вещей и о тех формах жизни, которые сильно отличаются от его собственной. Чуть менее чем через десять лет после этого я гулял по улицам тех самых серых городов Центральной Европы, которые ребенком видел в вечерних новостях.

Я жил в двух из них – Праге и Берлине – в течение долгого периода моей молодости. Каждый раз, когда меня спрашивают, что заставило меня переехать в эти города, видевшие самые мрачные и наиболее знаменательные события прошлого века, я не могу дать четкий ответ. Вероятно, было что-то такое в моих детстве и юности, что побудило меня к изменению той стандартной траектории жизни, которая естественным образом должна была вытекать из воспитания в благополучных пригородах юга Соединенных Штатов. Растущее любопытство и даже очарование другим укладом жизни привели меня сначала в Нью-Йорк, где я изучал искусство, литературу и философию в университете, в котором господствовали левые взгляды, а всё происходящее рассматривалось через призму марксистской интерпретации исторического процесса. Поначалу я увлекся системами верований с богатой обрядовой практикой и идеологическими «вывертами», мне хотелось пересмотреть те ограниченные способы восприятия окружающей действительности, которыми я располагал. Я обнаружил, что лучший способ добиться всего этого – постоянно перемещаться, никогда и нигде подолгу не задерживаясь. Я стремился уклониться от любых обстоятельств, которые могли бы привести меня к тому, что походило на пугающую «зону комфорта». Наверняка мои друзья из Берлина – города, где я живу в последнее время, – скажут вам, что я трачу уйму времени, путешествуя. Понятие «дом» как одно постоянное место жизни становится для меня всё более и более туманным.

Одним словом, я стал писателем. Образцом для подражания были бодлеровский «фланёр»[2], «шпациргенгер»[3] Роберта Вальзера, странник-скиталец, не испытывающий никаких привязанностей к какой-либо стране, нации, коллективу или идеологии, а только лишь к ГОРОДУ в самом общем и широком понимании – к хаотичному и беспорядочному мегаполису, к сумасшедшей религии, воспевающей постоянное движение, в котором рождается поэзия. В отличие от привязанного к Парижу Бодлера (возможности путешествий в XIX веке соответствовали своему времени), мне повезло жить в эпоху, когда путешествия стали доступнее и проще, чем когда-либо ранее. Мегаполисы всего мира с их разнообразием и богатством стали благодатной почвой для моего творческого роста.

Так как одержимость переменой мест является тем, что в первую очередь и питает мое писательское вдохновение, главная цель моих путешествий – это потеряться, ощутить себя чужаком в новом окружении, каждый раз восхищаясь процессом превращения чего-то чуждого в нечто очень знакомое и близкое. Я готов преодолевать огромные расстояния, чтобы затеряться в какой-нибудь новой, незнакомой для меня среде.

Поэтому весьма странно, что такой персонаж, как я сам, вдруг может оказаться привязанным к одному конкретному городу на планете, в котором кому-либо просто запрещено потеряться, городу со странными обычаями, который управляется в соответствии с еще более странной идеологической системой. К столице странного государства, во главе которого стоит странный лидер, к столице страны, которая повсеместно и демонизируется, и высмеивается, которую боятся и вообще не понимают. Это такое место, от которого странник вроде меня, находящийся в постоянном поиске свободы ото всех условностей «обычного» существования путем писательского труда и постоянных перемещений, казалось бы, должен сторониться. Никакое «фланирование» не разрешено в Пхеньяне! Вы не сможете даже просто прогуляться в одиночестве без сопровождения местного официально лицензированного гида, который обязан следить за тем, чтобы вы перемещались по строго заданному маршруту. Что такое место может дать кому-то вроде меня? Оказалось, очень многое. Поскольку в основе моей страсти к путешествиям лежало стремление к постоянному ощущению интриги, к познанию и «расшифровке» того, что выглядит непонятным или даже непостижимым. К нахождению смысла в том, что кажется диковинным и чуждым. Неслучайно первая повесть, которую я написал в 23 года, частично была о религиозном поклонении НЛО.

Издалека кажется, что Северная Корея – результат такого же, только доведенного до абсурда, коммунистического эксперимента, что и два европейских города, в которых я жил и поэтому ежедневно сталкивался с его отголосками. В самой же Северной Корее происходящее воспринимается как поистине ДРУГОЙ жизненный уклад. Как и многие другие, я и не подозревал, что попасть туда в принципе возможно. Однако в одном из разговоров с моим другом Томом Мастерсом, автором многочисленных путеводителей, я узнал, что он не только уже ездил в Северную Корею несколько раз, но вскоре собирается туда снова. Это необходимо было для переработки главы о Северной Корее в очередном путеводителе, над которым он в то время трудился. Было бы мне интересно поехать с ним?

Мы приземлились в Пхеньяне весной 2012 года, через несколько месяцев после кончины Ким Чен Ира. Страна внезапно оказалась в руках его сына, о котором ни народ Северной Кореи, ни весь остальной мир практически ничего не знали. Дух неопределенности парил над улицами Пхеньяна, где распространяемые шепотом сплетни и слухи были главными источниками информации о происходящих в стране событиях. Конечно, в воздухе витали и другие настроения – ощущение всепроникающих паранойи и подозрительности. Как, впрочем, и весьма заметная надежда на возможные изменения, которые молодой лидер может с собой принести – многие были настроены оптимистически.

Я не ожидал оказаться в столь красочном месте. И не рассчитывал, что меня будут принимать с такой теплотой. Несмотря на то что всю свою взрослую жизнь я прожил как экспат[4], у меня по-прежнему американский паспорт, поэтому в глазах северокорейских властей и граждан я – американец со всем вытекающим из этого. (В стране с господствующей ультранационалистической идеологией, в которой зарубежные поездки запрещены практически всем, кроме горстки избранных, понятие «экспатриация» вводило в ступор большинство северокорейцев, которые просто не могли себе представить, как подобное возможно в принципе.) Я – гражданин враждебного государства. Однако стандартная враждебность по отношению к США, выражаемая государственными средствами массовой информации Корейской Народно-Демократической Республики (официальное название страны, сокращенно КНДР), практически никогда не ощущалась со стороны тех северокорейцев, с которыми я сталкивался в своей поездке, как направленная лично на меня. В составе нашей группы путешествующих я был единственным американцем, но ко мне относились так же вежливо, как и ко всем остальным. Как и во всех странах Восточной Азии, иностранцы тут – дорогие гости, и обхаживают их с чувством благодарности; гостеприимство является частью культуры. В очень музыкальной Северной Корее даже есть такая песенка «Пан-гап-сым-ни-да» («Приятно познакомиться!»), которую корейцы обожают петь всем зарубежным гостям. Но северокорейцы стремятся не просто показать, что вам тут рады, больше всего они хотят, чтобы страна, которой они бесконечно гордятся, по-настоящему впечатлила вас.

Я знал достаточно много, чтобы просто «купиться» на всё это, но все-таки не мог в некоторой степени не поддаться этому очарованию. Я знал о ядерном оружии, о концентрационных лагерях, о царившем в стране беззаконии. Но ограничивается ли всё только этим? Отправляясь в страну, я осознавал, что лишь частично смогу получить ответы на свои вопросы. Это может показаться достаточно странным, но я не только смог в значительной степени смириться со специфическим характером северокорейского туризма, организованного по примеру Советского Союза, но и быстро понял причины этого. В самом деле, в стране, где практически за каждым следят постоянно, почему я – иностранный турист, гражданин враждебной страны – должен оказаться исключением из правила?

После той, самой первой поездки в 2012 году я возвращался в Северную Корею еще несколько раз. Первый из них – буквально через месяц – на фестиваль «Ариран»[5], о котором я писал для журнала «Artforum». Следующий раз я побывал в Пхеньяне в 2014 году в рамках тура, посвященного особенностям местной архитектуры. Благодаря этому я увидел, насколько изменился город всего за два года. Именно эта поездка заставила меня гораздо глубже понять приоритеты руководства страны, которые зачастую скрываются за заголовками в СМИ, и те пути, какими развивается и меняется столица – в соответствии с данными приоритетами.

За эти годы я жадно поглотил все книги о Северной Корее, которые только попадались мне в руки: от воспоминаний беженцев до академических трактатов, посвященных искусству, кинематографу, социологии и экономике. Одним словом, всё, что могло дать мне понимание реальной повседневной жизни, скрывающейся за многочисленными слоями пропаганды и мифотворчества. Затем, в начале 2016 года, я наткнулся на статью на одном из новостных сайтов, посвященных Северной Корее. Она была о новой компании «Tongil Tours». В отличие от других туристических бюро, предлагающих стандартные трех-или восьмидневные туры с практически одинаковыми маршрутами, «Tongil Tours» была задумана для реализации программ образовательного обмена. Замысел Алека Сигли (Alek Sigley) – молодого австралийского студента, специализирующегося на восточноазиатских исследованиях, – состоял в организации летом того года первой месячной программы интенсивного изучения корейского языка для иностранцев на базе ведущего образовательного учреждения Пхеньяна – Педагогического института имени Ким Хёнчжика. Я немедленно зашел на сайт «Tongil Tours» и зарегистрировался для участия в программе.

Я не колебался ни секунды. Я только что закончил кандидатскую диссертацию, поставив точку в этой главе своей биографии после пяти лет работы, и мне было необходимо что-то новое, в чем я бы смог «потеряться». И это новое вдруг оказалось прямо передо мною, само шло мне в руки. В него можно было нырнуть с головой, принять участие – пусть и в роли практически стороннего наблюдателя – в «истории настоящего». Кроме того, я люблю изучать иностранные языки. Эту любовь мне привил наш преподаватель сравнительного литературоведения в колледже, он утверждал, что невозможно по-настоящему понять какую-либо страну, пока не изучишь ее язык. Поэтому я тотчас же решил, что это именно та возможность, о которой я долго мечтал. Однако я никак не мог предположить, что она когда-нибудь станет реальностью: попытаться понять КНДР изнутри, на ее собственном языке, с помощью погружения в ее повседневную жизнь в течение пусть и ограниченного, но всё же достаточно большого периода времени. Шанс провести там целый месяц, по сравнению со стандартными несколькими днями обычного туриста, – это возможность постичь те нюансы, которые просто недоступны большинству иностранцев.

Некоторые из моих родственников и друзей опасались, что я могу там «потеряться» уже в буквальном смысле. Всего за месяц до этого студент из Университета Вирджинии Отто Уормбиер (Otto Warmbier) был арестован в Пхеньяне за попытку украсть пропагандистский плакат. Многие американские СМИ утверждали, что арест носил политический характер и имел недвусмысленное символическое значение: никто из американцев не будет в безопасности на территории Северной Кореи. Однако я бывал в Пхеньяне до этого, и тогда в северокорейских тюрьмах уже сидело несколько американцев. Медийная истерия меня не очень трогала. Я был прекрасно осведомлен о правилах, которых следует придерживаться, путешествуя по КНДР, а также сопоставлял риски с возможными выигрышами.

Я также задумывался об этических вопросах, связанных с поездками в Северную Корею. Очень многие принципиально против них, они считают, что путешествия «в гости к диктаторам» – это дешевая практика «мрачного туризма». Это когда кажется, что все граждане «несчастной страны» являются по сути не более чем узниками режима или живыми пропагандистскими плакатами. И наконец, привозя свои деньги в Северную Корею, турист способствует разработке там ядерного оружия.

Никто ни разу не предъявил доказательств, что доходы от туризма направляются на поддержку военных программ КНДР. А поскольку эта страна отказывается публиковать данные о своем бюджете и его расходных статьях, то правду об этом мы, скорее всего, никогда не узнаем. Но это не останавливает многочисленные западные СМИ, которые предположение о том, что доходы от иностранного туризма направляются на программы разработки ядерного оружия, представляют точно установленным фактом. Я ни в коем случае не оправдываю правительство Северной Кореи и не отрицаю того, что там совершаются ужасные вещи, но ведь средства вкладываются и в строительство домов, школ и больниц. Если у вас будут неопровержимые доказательства того, что деньги, которые вы потратили в поездке, пошли на строительство детского дома, станет ли это решающим фактором для вас при ответе на вопрос «ехать или нет?» Разве не существует таких аспектов в жизни разных стран – включая вашу собственную, – которые могут многим не нравиться? Если мы начнем бойкотировать поездки в некоторые страны, исходя из подобного рода этических соображений, мы очень скоро придем к тому, что «этично» вообще никуда не ездить.

Такие этические аргументы не слишком приемлемы, потому что реально всё дело сводится к отношению и намерениям каждого конкретного путешественника, которые невозможно проконтролировать.

Северная Корея – это обнищавшая страна, народ которой живет в обстановке постоянно меняющихся капризов репрессивного полицейского государства. И в принципе, почти каждый, за исключением обладателей паспортов Южной Кореи, имеет право легально въехать в страну. Из этого следует, что любой, кто захочет, может просто отправиться туда «поглазеть». Однако предполагать, что этот мотив движет КАЖДЫМ, кто решается посетить КНДР, – смешно и беспочвенно. В своих предыдущих поездках в эту страну я сталкивался с иностранцами совершенно разных социальных групп: от докторов до историков архитектуры и стюардесс, цели которых были совершенно разными. Нелогично предполагать, что единицы вдохновленных путешественников, рискнувших пойти на такую авантюру, несмотря на очевидные трудности и расходы, исходят исключительно из циничных соображений.

Немногочисленные туристические компании, занимающиеся организацией поездок в Северную Корею, как несомненное достоинство своего продукта обычно подчеркивают, что прямое общение иностранца с местными может помочь «открыть глаза» на многое и «изменить восприятие» принятых в северокорейском обществе норм. Вообще-то я скептически отношусь к любой рекламе, но в данном случае я видел своими глазами, что подобное человеческое взаимодействие действительно весьма эффективно. Я наблюдал, как ведут себя северокорейцы во время первых в их жизни разговоров с чужаками из другого, «внешнего» мира и как в результате им волей-неволей приходится пересматривать прописные истины, которые вбивали им в головы всю предыдущую жизнь. Что еще более удивительно – это работает и в обратную сторону: так, от северокорейцев я узнал о своем мире такие вещи, о которых в противном случае никогда бы так и не задумался. Я узнал, что очень многое, что я до этого слышал о Северной Корее и во что меня учили верить, является ложным, преувеличенным или искаженным.

У меня всегда было смутное предположение, что все СМИ являются идеологически предвзятыми, независимо от провозглашаемой ими степени своей объективности. Но тут я пришел к четкому пониманию, что в западных СМИ большинство репортажей о Северной Корее, которые и формируют наше отношение к этой стране, являются идеологизированными. Все происходящее в Северной Корее очень часто преподносится как нечто совершенно иррациональное. Мой собственный опыт заставляет усомниться в такой интерпретации и подозревать, что эта предлагаемая «иррациональность» – всего лишь некий штамп, ярлык, который используют те, кто просто не желает понять точку зрения оппонентов.

Я убежден, что именно человечность, пусть и не совершенная, как раз и единит людей из Северной Кореи с теми, кого я встречал где бы то ни было в мире, но именно это игнорируется в погоне за сиюминутными политическими выгодами. Я видел, как некоторые организации продолжают бороться и работать, даже процветать, в условиях оказываемого сверху давления. Мое общение с северокорейцами по большей части происходило в заранее согласованных местах, в которых за ними постоянно наблюдали. Но даже в таких условиях были моменты, которые в принципе не поддавались контролю – например, возникновение новых идей. В этом смысле поездки в Северную Корею носят глубоко подрывной характер, так как они приносят пользу обеим сторонам. Они являются плодотворной альтернативой или даже заменой более последовательных форм дипломатии, которые должны были бы иметь место, но которых не было на момент написания этой книги.

Месяц, проведенный в Пхеньяне, привел меня к пониманию следующего. Моя отчужденность, пропитавшаяся чувством американской исключительности, от которого очень трудно избавиться, всегда вынуждала меня держать некоторую дистанцию по отношению к исследуемым странам и городам, и этого не изменили даже мои постоянные странствия в самые разные уголки планеты. К тому же как писатель я всегда оказывался как бы вне того, что я наблюдал, вне самой истории. Написание текста помогало мне незримо присутствовать, быть неким невидимым посредником, который не принимает прямого участия в происходящем. И вот такая дистанция, как я сейчас понимаю, не позволяет достичь истинного понимания. Отправиться в Северную Корею оказалось несложно. А для того чтобы ДЕЙСТВИТЕЛЬНО начать понимать эту кажущуюся непостижимой страну, мне пришлось приложить усилия и избавиться от этой искусственно созданной дистанции, той невидимой перегородки, которая отделяет «нас» от «них». Я проделал долгий путь, который в итоге оказался неконтролируемым, хотя внешне он таким и не выглядит.

Спустя пять лет я пришел куда-то, где всё совершенно не так, как в начале моего пути. Это и есть наилучший способ «потеряться» – когда в сухом остатке у вас гораздо большее, чем просто ваш путь.

Часть первая

Мечты забытого города

Первая глава

По утрам весь город накрывает дымка. Твое пробуждение вовсе не означает, что ты проснулся. Наоборот, ты как будто бы переходишь из одного состояния сна в другое. В какой-то иной чарующий мир. Эта дымка не скрывает все вертикальные здания, образующие панораму города. Она скорее окутывает их, и поэтому разноцветные дома предстают артистами на сцене за практически прозрачным занавесом.

Вглядываясь в пространство сквозь этот занавес, твой глаз различает вишнево-красное пламя, венчающее Монумент идеям чучхе и даже самую верхушку гостиницы «Рюгён». Эта дымка причудливо клубится над водами реки Тэдонган, которая неторопливо змеится сквозь центр города, а пара судов, ведущих работы по углублению дна, подчеркивают ее плавное течение. Всё вокруг тихое и спокойное, как воды этой реки. В эти моменты ощущаешь себя в богом забытом месте, бесконечно далеко от плотной мозаики перемешанных друг с другом людей и автомобилей, от постоянного шума и неоновой вакханалии какой-либо мировой столицы XXI века.

И вдруг всю эту мечтательно-благолепную тишину пронзает некий звук, настолько бесплотно-легкий, что возникает мгновенная мысль о том, что его несет ветер. Потом начинаешь думать, что его источником является какой-то старый синтезатор-терменвокс[6]. Ты открываешь окно, силясь понять, что происходит. Кажется, звук исходит откуда-то из района главного вокзала, расположенного на другом конце улицы. Может ли это быть сиреной воздушной тревоги? Нет… Затем следует второй звук: слышится жутковатая мелодия, похожая на саундтрек какого-то мрачного фильма.

Это – песня. Это – жалобный крик. Это – мягкая команда. Вы понимаете, что это некий огромный будильник для людей, живущих в центре Пхеньяна, часть их утреннего ритуала. Повсеместно, во всех этих домах пастельных цветов, люди поднимаются со своих кроватей, умываются, облачаются в униформу с обязательными красными значками слева на груди – прямо у сердца. На вопрос, содержащийся в названии песни («Где же Вы, Дорогой Полководец»[7]), дается ответ ее всепроникающим и нарастающим торжественным звучанием. Оно напоминает всем тем, пробудившимся из мира грез, тем, кто отлично знает наизусть не звучащие сейчас слова, где они находятся в реальном мире.

* * *

Наиболее амбициозные обитатели города встают даже раньше, чем раздастся рев этого утреннего гимна. Там, где-то в восточном Пхеньяне, в районах, которые в прошлом находились в запустении, а в последние годы стали бастионом местных «нуворишей», изобилующим новыми магазинами, ресторанами, центрами отдыха и жилыми комплексами со всем их соблазнительным блеском, товарищ Ким Намрён просыпается в четыре утра под мелодию из «Титаника», звучащую из его смартфона «Ариран». Пока его жена и восьмилетняя дочка еще спят, товарищ Ким в гостиной делает утреннюю зарядку, а затем за чашкой чая на кухне просматривает утренние газеты. Это «Нодон Синмун», или «Рабочая газета», – главный печатный орган страны, а также множество других изданий, предназначенных только для глаз новой деловой элиты. Еще ему, как директору одной из государственных компаний, занимающихся иностранным туризмом, доступен целый ряд документов Трудовой партии Кореи. В этих документах сформулированы директивы политического и административного характера, которые он обязан выполнять или, по крайней мере, к которым должен выказывать свою приверженность. Возвращаясь к «Нодон Синмун», он внимательно читает передовицу, чтобы почувствовать «тональность», которую задает высшее руководство наступающему дню. Как и другие наиболее продвинутые жители столицы, он научился читать между строк; часто то, что в явном виде отсутствует в этих текстах, является наиболее важным и показательным.

В половине шестого пора будить жену и дочку. Вместе они завтракают кукурузной кашей и яйцами вкрутую, запивают это кислым йогуртом китайского производства, который дочка предпочитает заменить молоком, восстановленным из порошка.

Вскоре после того, как товарищ Ким уезжает в 7 утра на работу, раздается громкий стук в дверь. «Просыпайтесь!» Громкий и знакомый голос говорит: «Время уборки!»

В дверях – товарищ Ли, староста инминбана – «народной группы», в которую входит определенное число местных жителей. Каждый северокореец принадлежит какому-нибудь инминбану, который обычно состоит из 20–40 семей. В доме, в котором живет товарищ Ким, все квартиры выходят на одну общую лестницу и образуют один инминбан. Инминбанчжан, староста народной группы, – это обычно женщина среднего или пожилого возраста. Ее главная задача, согласно одному из пропагандистских плакатов, – «не терять революционную бдительность». Пристально следить за всеми, кто входит на вверенную ей территорию и выходит с нее, отмечать все мельчайшие детали. Товарищ Ли хорошо усвоила из тех курсов, которые она проходила прежде, чем стать старостой, что хороший инминбанчжан должен точно знать, сколько ложек и палочек хранится на каждой кухне, и иметь возможность отправить эту информацию куда надо по первому сигналу.

Инминбанчжан – это вообще-то надоедливый сосед, получивший официальный статус. Это местный смотрящий, который должен пристально следить за наиболее сокровенными сторонами частной жизни тех, за кого он отвечает. Вплоть до 1995 года инминбанчжаны должны были даже составлять отчеты о том, как и на что граждане тратят свои деньги – в особенности, если дело доходило до крупных покупок, в частности, предметов роскоши, стоимость которых подозрительно превосходила средние доходы семьи.

Все претенденты на позиции инминбанчжана проходят отбор, впрочем, как и на любые другие рабочие места в КНДР. Такие женщины, как товарищ Ли, могут жить достаточно хорошо по местным стандартам. В теории, они должны осматривать каждую подведомственную квартиру как минимум раз в неделю. Но во многих инминбанах, включая тот, к которому принадлежит товарищ Ким, это правило постепенно было забыто, что отражает всё расширяющуюся брешь между теорией и практикой, появившуюся с того момента, когда новый молодой лидер пришел к власти. Тем не менее инминбанчжан может сделать жизнь другого человека невыносимой. Каждая смышленая и предприимчивая хозяйка после переезда на новую квартиру должна подружиться со своей инминбанчжан, одаривая последнюю и словесными комплиментами, и, что важнее, материальными подарками. В ответ на это инминбанчжан будет закрывать глаза на незначительные отступления от правил.

Однако некоторых обязанностей не избежать. Как профессиональный соглядатай инминбанчжан ответственна за встречу и регистрацию абсолютно каждого гостя, приходящего к членам инминбана. Поэтому ни продавцы всякой всячины, ни грабители, ни иностранцы, ни контрреволюционные элементы не смогут проникнуть на объект. Когда появляется какой-то гость из другого населенного пункта (даже если это чей-то родственник), инминбанчжан обязана проверить у него разрешение на поездку. В частности, для того чтобы точно знать, сколько дней путешествующий имеет право оставаться в Пхеньяне. Разрешение на приезд в столицу, как правило, очень трудно получить, хотя с помощью взятки этот процесс можно заметно ускорить.

Существуют и внеплановые ночные проверки, о которых никого не предупреждают и которые инминбанчжан должна проводить совместно с полицией по несколько раз в месяц. Семью будят, квартиру обыскивают на предмет наличия запрещенной литературы и других носителей информации. Основная цель такой проверки – убедиться, что никто не ночует в квартире без официального разрешения. Каждого, кто нарушил это правило, даже если это житель Пхеньяна, который просто не удосужился оформить нужную бумагу у инминбанчжана, будут допрашивать, оштрафуют, а данные о правонарушении занесут в личное дело его собственной народной группы и по месту работы. Подобные проступки могут приводить к многочасовым разборкам в полиции. Часто таким образом ловят любовников, которые, конечно, не хотят огласки и всеми силами стремятся ее избежать. К счастью для семьи товарища Кима и его соседей, товарищ Ли относится к своим подопечным по-матерински. Она предупреждает их, когда подобных ночных проверок не избежать, что особенно важно для пожилой вдовы из соседней с Кимом квартиры: всем известно, что она сдает свою вторую комнату на почасовой основе тем, кто хочет уединиться. Подобная практика дает этой женщине некоторый дополнительный доход.

Товарищ Ли, однако, проявляет жесткость в том, что касается дисциплины по утрам. В дополнение к тому, что она де-факто является частью аппарата госбезопасности, инминбанчжан отвечает за ежедневную уборку мест общего пользования. Такая уборка является обязанностью одного из взрослых членов каждой семьи из каждой квартиры. Обычно этот труд берут на себя жены, так как замужние женщины в КНДР, в отличие от мужчин, не обязаны работать. Как правило, на уборку выделяется один час по утрам, в течение которого необходимо помыть полы, постичь кусты, подмести тротуары и прополоть от сорняков лужайки вокруг здания.

В результате город сохраняет первозданную чистоту. В этом немедленно убеждается любой приехавший в Пхеньян турист.

* * *

Пхеньян проснулся. В то время как товарищ Ким едет на работу, на улицах царит настоящая суматоха. Безупречно одетые «белые воротнички» целеустремленно идут в свои тускло освещенные офисы. Юные пионеры в красных галстуках, члены общеобязательного Детского союза Кореи, пробираются мимо многоэтажек к своим школам. Однообразная серо-зеленая униформа, в которую одеты и гражданские служащие, и правительственные чиновники, и полицейские, и военные, даже подчеркивает пестрое разнообразие всего этого крайне функционального в своей сути броуновского движения, струйки которого прокладывают себе путь по широким проспектам и по переулкам между зданиями. В свое время практически каждый – по крайней мере, каждый мужчина – носил униформу. Сейчас подобные правила смягчились, одежда стала более разнообразной, но ее стиль все равно остается весьма консервативным: одежда безупречного кроя должна быть идеально отглажена, внешний вид строгий и аккуратный. Однако разнообразие пробивает себе путь. На дворе середина лета, а значит, мужчины надевают рубашки с короткими рукавами всех цветов и фасонов, дополняя их обязательными воротниками. Для тех, кто принадлежит к набирающему силу среднему классу или, скорее, к его верхним слоям, наручные часы – неотъемлемый атрибут, наличие которого требуется негласным этикетом. Причем дорогие европейские бренды, наподобие Rolex, котируются в рамках этого этикета выше всего – хотя, при более пристальном взгляде, подавляющее большинство таких часов оказывается китайскими подделками. Женщины одеты более разнообразно и пестро. Только в последние годы, к концу жизни Ким Чен Ира, им разрешили появляться в общественных местах в брюках. Юбки по-прежнему преобладают и во многих случаях являются элементом дресс-кода – они должны быть достаточно длинными, чтобы скрывать колени, но на представительницах молодежи и верхних слоев общества, которые имеют возможность выказывать некое бунтарство, можно видеть брюки и даже брючные костюмы. Если для мужчин шиком считаются наручные часы, то женщины предпочитают выделяться за счет обуви. Высокие каблуки в сочетании с носками считаются последним писком местной моды.

В утренний час пик вы видите длинные очереди на автобусных остановках, толпы в поездах метро, подаренных корейцам Германией, и в красных трамваях, внешний вид которых должен быть хорошо знаком тем, кто хоть раз бывал в Праге. Эти трамваи в начале 1990-х годов были закуплены в Чехословакии. Интенсивные транспортные потоки в центре города управляются одетыми в бирюзовую униформу девушками-регулировщицами, которые своими движениями напоминают танцующих роботов. Все транспортные средства официально принадлежат или государству, или армии. Однако в последнее время появились послабления на этот счет – автомобили часто используются и частными лицами, которых можно считать деловыми людьми и у которых имеется достаточно связей, хотя их вряд ли где-то в мире отнесли бы к категории официальных лиц. Повсюду сотни автомобилей такси, принадлежащих пяти-шести компаниям, которые считаются конкурирующими.

Товарищ Ким наконец добирается до офиса Корейской государственной туристической компании, который блестит чистотой, так как обязанность его подчиненных – явиться в офис за час до начала рабочего дня и хорошенько прибраться. Рабочий день начинается с совещания. Сотрудник товарища Кима вслух читает отрывки из передовицы «Нодон Синмун», содержание статьи кратко обсуждается, даются директивы относительно того, чему должен быть посвящен начинающийся рабочий день. Несмотря на то что это учреждение называется «Корейская государственная туристическая компания», собственно туризм – это только один из видов деятельности, которой каждый день занимается товарищ Ким как ее генеральный директор.

С 2012 года, примерно с момента прихода к власти Ким Чен Ына после кончины его отца, границы, разделяющие частный и неофициальный бизнес от государственного, становятся всё менее четкими. Причина этой размытости коренится в непубличных формах капитализма, который возник на фоне голода 1990-х годов. В Пхеньяне чиновники высшего уровня с хорошими связями в политических кругах и с возможностью выезжать за границу фактически могут делать почти всё, что захотят. Товарищ Ким весьма амбициозен и предприимчив. Он курирует ряд импортно-экспортных предприятий – в области продовольствия, медицины, бытовой электроники, дорогой косметики. Он приобрел много связей за границей во время своей работы в двух посольствах КНДР. Эта работа позволяла ему совершать поездки в пару десятков стран. Товарищ Ким – яркий и типичный представитель того общественного слоя, который местные называют тончжу – что значит «капитаны бизнеса», «новые корейцы» (дословно «хозяева денег»). В отличие от политической элиты, представители которой имеют привилегированное положение благодаря наличию родственных связей с правящей семьей Кимов и доказанной в течение многих лет преданности ей, тончжу образуют как бы второй уровень элиты: они приобрели влияние и материальное благосостояние в результате во многом случайного вторжения капитализма.

Их можно назвать «яппи»[8]. Как и другие тончжу, товарищ Ким ведет свою деятельность под надзором, или, можно сказать, под эгидой более влиятельного человека, который служит в Министерстве иностранных дел и который был его однокурсником в Училище иностранных языков. Такие связи мало чем отличаются от структуры в больших южнокорейских корпорациях, в которых одноклассники и однокурсники продолжают совместную работу или выстраивают друг с другом деловое партнерство на всю жизнь. В результате образуются замкнутые сообщества, в которые проникнуть со стороны практически невозможно. Как только товарищ Ким заключает какую-то большую сделку, он платит откат своему покровителю, который, в свою очередь, делится с тем, кто стоит над ним. И так далее – до самых верхних этажей иерархии, которые заканчиваются на уровне правящей семьи или самых приближенных к ней руководителей. Являются ли такие платежи некоей альтернативной системой налогообложения в стране, где официально нет подоходного налога, или это больше похоже на мафиозную систему вымогательства? Этот вопрос никогда и никем не обсуждается. Просто так устроена система, которая худо-бедно работает в настоящее время и благодаря которой можно наблюдать явные признаки растущего благосостояния. Это – обычная экономика, восточноазиатский стиль, пробивающиеся, несмотря ни на что, рыночные отношения. Элита работает на свое обогащение, создавая тем самым рабочие места и открывая некоторые возможности для тех, кто принадлежит классу ниже.

* * *

На другом конце города девочка Ким Кымхи начинает свой день с песни, маршируя в единой шеренге со своими одноклассниками в Пхеньянской младшей школе № 4. Такие песни, как «Защитим штаб Революции!», в которой корейцы сравниваются с «пулями и бомбами», учат эту девочку, что ее первейшая обязанность как гражданина страны – защищать Маршала Ким Чен Ына. И даже становиться живым щитом, если потребуется. Когда она узнает о главном враге своей страны, ее научат, что правильнее всего называть любого гражданина этой враждебной державы «американский ублюдок».

Внутри здания школы, за главным входом учеников встречает огромная картина, изображающая Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, стоящих на фоне горы Пэктусан, на их лицах как будто приклеенная белозубая улыбка. Вслед за одноклассниками девочка кланяется ликам вождей и затем идет в свой класс.

Каждый школьный день Кымхи проводит от двенадцати до шестнадцати часов вдали от своих родителей. В оруэлловской «Ферме животных» всех щенков забирают у собак-матерей сразу после рождения с той лишь целью, чтобы они вновь явились сюда позднее уже как воины – сторожевые псы, воспитанные прежде всего для защиты системы. Что-то похожее имеет место и тут. В философии конфуцианства семья – священная единица, способная защитить саму себя. Северокорейскому государству такое понимание института семьи не совсем подходит. Поэтому его видоизменили: государство – это и есть семья для каждого корейца. Роли отца и матери исполняют два человека – два вождя и защитника нации. А сейчас к ним присоединяется третий потомок, и перед нами предстает истинный пэктусанский род, другими словами патриархи социальной формации, в которой семья – это государство.

Огромная часть школьной программы посвящена изучению жизни вождей: чем они жертвовали, чего добились. Почему же маленькие дети, вроде Кымхи, могут быть самыми счастливыми в мире? Ее научат, что самая правильная жизнь – это жизнь в любви к вождям, в поклонении и служении им. Она привыкнет, что воспринимать всё, чему ее учат, нужно без каких-либо вопросов. Вопросы появятся позже. Но к этому времени она уже будет твердо знать, что их нельзя озвучивать. Вместо этого она научится делать свои собственные выводы.

* * *

Снова звучит мелодия, которая разрывает течение дня и дает сигнал о том, что наступило время обеда. В городе появляется всё больше ресторанов для элиты, однако большинство предпочитает в них ужинать, а не обедать. Многие корейцы возвращаются домой, чтобы обедать со своими супругами. В некоторых учреждениях, как в офисе товарища Кима, есть своя столовая.

За обеденным столом, на котором выставлены рис, острая квашеная капуста кимчхи и суп из соевой пасты, товарищ Ким беседует со своими коллегами. Он говорит, что сегодня вместе с товарищем Мин уйдет с работы пораньше. Они направятся в аэропорт. Нет, на этот раз он никуда не улетает. Ему надо встретить делегацию – трех иностранных гостей, молодых людей, которые в течение месяца будут учиться в Педагогическом институте имени Ким Хёнчжика. Это собственный проект товарища Кима, который он «пробил». Подобное было бы немыслимо еще пару лет назад. Но благодаря его связям, статусу, а также происходящим в обществе изменениям программе дали зеленый свет.

Его коллеги медленно переваривают эту информацию, двое из них закуривают.

«И вы просто не поверите, – улыбается он, в то время как все остальные наклоняются к нему, чтобы расслышать его шепот, – один из них – американский ублюдок».

Вторая глава

В середине июля 2016 года, как, впрочем, каждый год в это время, в Пекине царит жара и воздух насыщен влагой. Температура поднимается до 35–37 градусов. Опаленные солнцем улицы кишат автомобилями и забиты пробками. Мое такси, наконец, съезжает с наводненного машинами шестиполосного автобана в направлении сверкающего торгового района Саньлитунь, где блестящие витрины магазинов западных брендов окружены морем плохоньких кафешек и баров, которые, тем не менее, рассчитаны в основном на туристов и экспатов. Я обедаю там вместе со своим другом Саймоном Кокреллом – руководителем туристического агентства «Koryo Tours», которое, в частности, организует групповые экскурсии в Северную Корею. Мои первые четыре поездки туда также организовывало это турбюро. Однако завтра мне предстоит начать путешествие совершенно иного рода. Я стал студентом месячных курсов корейского языка при Педагогическом институте имени Ким Хёнчжика. В этом институте есть факультет для иностранных граждан, предлагающий бакалаврский и магистерский курсы корейского языка. Однако в настоящее время учиться там на постоянной основе могут только китайские студенты. Институт предпринимает усилия для расширения своей деятельности, равно как и для увеличения финансирования, поэтому впервые в своей истории открывает двери для иностранцев с Запада. Вряд ли это можно считать большим прорывом для института. Я – один из трех студентов, которые записались на эту программу. Другой студент – владелец компании «Tongil Tours» (новый конкурент фирмы «Koryo»), которая как раз и уладила с северокорейцами все детали этой программы. Получается, что я – один из двух студентов, записавшихся на этот курс по-настоящему «со стороны».

Саймон не удивился, что наша группа столь малочисленна. «Количество наших клиентов в этом году практически не изменилось, – говорит он мне, – мы не теряем бизнес, но абсолютно очевидно, что мы и не растем».

Я спрашиваю, не является ли это следствием общей напряженности в последнее время. «Совсем нет, – отвечает он, – напряженность есть всегда».

Тут он уставился в свою тарелку с пастой, как будто соображая, не стоит ли как-то дополнить это свое высказывание. «Если что-то новое и есть, то это Уормбиер».

В новогодние дни 2016 года 21-летний студент университета Вирджинии Отто Уормбиер отправился в пятидневный тур по Северной Корее, организованный компанией «Young Pioneers», получившей название в честь красногалстучной детской организации КНДР, в которую должны вступать все дети. Компания известна организацией рискованных туров для молодежи. Ее девиз: «Мы организуем недорогие поездки в те места, куда ваши мамы вас никогда бы не отправили». По словам членов этой группы, в последнюю ночь в Пхеньяне Уормбиер зависал в баре отеля «Янгакто». Затем, посреди ночи, либо просто на слабо, либо осмелев под действием выпитого алкоголя он тайно проник в комнату, предназначенную только для обслуживающего персонала гостиницы, и попытался стащить оттуда пропагандистский плакат. Однако плакат был намертво приделан к деревянной перегородке, свернуть и засунуть его в чемодан было невозможно. Поэтому Уормбиер бросил плакат, перегородку и всё остальное на пол и вернулся в свою комнату.

«На следующее утро, когда персонал вышел на работу, первым делом все задались вопросом, что делает этот плакат на полу, – сказал Саймон. – Плакат был на корейском, поэтому Уормбиер не мог прочитать, что на нем было написано имя Ким Чен Ира. Конечно, ни один кореец не осмелился бы ТАКОЙ плакат оставить лежащим на полу! Они просмотрели видеозаписи камер наблюдения за предыдущую ночь и увидели, что на самом деле произошло. К этому времени слух о ночном происшествии уже распространился, и сотрудникам отеля пришлось доложить обо всем куда следует».

Так как группа покидала Пхеньян этим утром, Уормбиера задержали прямо на паспортном контроле и отправили в тюрьму.

Впоследствии государственные средства массовой информации КНДР представили Отто Уормбиера шпионом ЦРУ, выполнявшим в стране какое-то задание. Американские же СМИ живописали Уормбиера как невинную жертву жестокого северокорейского режима и утверждали, что заложника используют в торге с Западом и пытаются «продать» за бо́льшую «помощь», которую в действительности направят на финансирование своей ядерной программы. В Конгрессе и в СМИ зазвучали призывы запретить туризм в Северную Корею для американцев на основании того, что там любой гражданин США может быть брошен в тюрьму по малейшим подозрениям.

Эта кампания в прессе сыграла свою роль. «У нас было некоторое число отказов», – сказал Саймон.

Я вслух поинтересовался, задумывались ли когда-нибудь люди из «Young Pioneers» о проведении инструктажа о том, что можно, а чего категорически нельзя делать в Северной Корее, для туристов, которых они туда посылают. Если бы инструктаж имел место, Уормбиер был бы прекрасно осведомлен, что, независимо от того, иностранец ты или местный, кража пропагандистского плаката обязательно приведет к конфликту с властями. Любые неподобающие действия с подобного рода плакатами могут повлечь серьезнейшее наказание для гражданина Северной Кореи – вплоть до смертной казни. Почему какой-то иностранец должен избежать подобного наказания? В любом случае, когда едешь с американским паспортом в такие места, должно быть интуитивно ясно, что надо проявлять особую бдительность в том, что касается соблюдения местных законов и обычаев.

Я слышал, что Уормбиер первоначально намеревался отправиться в Пхеньян с «Koryo Tours». В переданном по телевидению признании после ареста Отто сказал, что он обсуждал поездку и с «Koryo Tours», и с «Young Pioneers», а также что его отец и брат хотели поехать вместе с ним. В конце концов, как заявил Отто в своем признании, он решил остановиться на «Young Pioneers Tours», так как там было заметно дешевле.

Я спрашиваю Саймона, правда ли это. Вместо ответа он продолжает смотреть на свою тарелку с пастой и тяжело вздыхает. Он говорит: «Я не знаю, почему с ним не поехал его отец. Я ничем не мог помочь, но если бы отец был с ним в этой поездке, осмелился бы Отто болтаться по комнатам для персонала отеля в два часа ночи в канун Нового года? Это правда, что “YoungPioneers” – более дешевая компания. И я не могу сказать, что “Koryo” лучше… Мы просто… Это просто другой тип культуры».

Тут он останавливается с характерной для него скромностью. За все годы, что мы были знакомы, я никогда не слышал от Саймона ничего такого, что даже отдаленно напоминало бы критику или какое-то пренебрежительное отношение к конкурентам «Koryo». Так что я сам должен сказать, что «Koryo» предлагает более КУЛЬТУРНЫЕ варианты туризма в Северную Корею, и именно поэтому туры этой компании несколько дороже. «Koryo» значительно дольше, чем любой конкурент, работает на этом крошечном нишевом рынке, имеет хорошие связи с коллегами из государственных туристических компаний в Пхеньяне и, как самая успешная компания с точки зрения реальных цифр, имеет возможность предлагать своим клиентам путешествия в те города и даже целые регионы КНДР, посещение которых до этого было просто запрещено для иностранных туристов. И если типовые маршруты этих двух компаний более или менее схожи, то существуют очевидные различия в маркетинговой политике и внутренней философии ведения бизнеса. У «Young Pioneers» есть специфический бар с уклоном в северокорейскую тематику в уезде Яншо на юге Китая, известном как рай для пеших туристов. В этом баре вы получите бесплатный шот, если купите тур у компании. Агентство «Ассошиэйтед Пресс» в статье 2017 года о так называемой «культуре ганг-хоу»[9], практикуемой в «Young Pioneers», пишет, что ее основатель однажды был госпитализирован в Пхеньяне, после того как сломал лодыжку, попытавшись в состоянии сильного алкогольного опьянения спрыгнуть с движущегося поезда. У «Koryo» совершенно иной подход, компания продвигает идеи взаимовыгодного культурного обмена, участвует в съемках фильмов, организации выставок и спортивных мероприятий со своими северокорейскими партнерами; собирает деньги для детских домов.

«Возможно, он бы не напился в стельку и не совершил бы эту глупость – это ты хочешь сказать?»

Саймон пожимает плечами: «Я видел ролик с камер видеонаблюдения. Было ровно два часа ночи первого января. Я не знаю, приятель… Ты думаешь, что трезвый человек – в новогоднюю ночь – совершит что-нибудь подобное?»

* * *

В фойе моего отеля на 4-м Северном Кольце я жму руку Алеку Сигли. Мы говорили друг с другом по скайпу вскоре после того, как я подал заявку на участие в этой программе, но это наша первая личная встреча. Алек – сын австралийского синолога и женщины родом из Шанхая – студент выпускного курса. Он специализируется на изучении Восточной Азии, свободно говорит на китайском, японском и корейском языках. Последние пять лет он провел в постоянных поездках между различными университетами этого региона. Во время его пятого посещения Северной Кореи в 2013 году сопровождавший его гид однажды утром появился вместе со своим начальником из «Корейской государственной туристической компании» – товарищем Кимом. Ким Намрён дал понять, что очень заинтересован в австралийском бизнес-партнере. У него была идея заняться импортом знаменитой австралийской говядины. Алек вежливо ответил, что он высоко ценит это предложение, но не хочет подвергать свое будущее опасности, принимая участие в том, что нарушает международные санкции. Товарищ Ким покивал в знак понимания, а затем предложил подумать над тем, чтобы совместно организовать новую туристическую компанию.

Джентльменское поведение товарища Кима произвело сильное впечатление на Алека. Помимо своего гида, женщины по фамилии Мин, ему никогда до этого не встречались столь утонченные и одновременно приземленные, обладающие деловой хваткой северные корейцы. Оба – и Ким, и Мин – провели достаточно много времени за границей и прекрасно понимали, как устроен мир, из которого прибыл Алек, могли говорить с ним на одном языке. Более того, «Пхеньянский проект» – образовательная программа, в рамках которой Алек совершал все свои поездки, разваливалась. И он, и товарищ Ким видели это. Ким предложил Алеку продолжить развивать эту программу с того самого места, на котором остановится «Пхеньянский проект»: с предложения образовательных туров в КНДР, которые должны были инициативно продвигаться студентами. Таким образом, на свет появилась фирма «Tongil Tours», получившая свое название от известной магистрали Пхеньяна Тхониль кори (Tongil kori) – что значит «Проспект объединения» (тхониль переводится как «объединение»).

Необходимо отдать должное Киму, который подсуетился и с помощью связей в Министерстве иностранных дел и Министерстве образования добился разрешения организовывать подобные туры. Множество других компаний в прошлом пытались развивать похожие инициативы совместно с КНДР, но ни одна из попыток не увенчалась успехом. До этого случая. Алек, который уже говорил по-корейски на относительно продвинутом уровне, решил сам поучаствовать в первой программе, чтобы посмотреть изнутри, как это будет происходить, и испытать всё на себе. Кроме меня, только один аспирант из Франции подал заявку на участие в программе. Для «Tongil Tours» в этом конкретном случае программа была невыгодна, но Алека это не особенно волновало. Спокойный и серьезный, он производил впечатление человека, ведомого страстным желанием служить своему делу. Может быть, с финансовой точки зрения он проигрывает, но открывает новые пути. Он осуществляет свою идею быть на шаг впереди «Koryo».

«У нас троих разный уровень владения корейским языком, – говорит мне Алек, пока мы ждем в фойе отеля, когда появится наш третий компаньон. – Ты – абсолютно начинающий, а Александр, парень из Франции, как я думаю, уже учил корейский в течение примерно года. Я говорил им, что нам нужны три разных преподавателя, но посмотрим, что получится. Надеюсь, что с этим не будет больших проблем. У меня очень хорошие отношения с нашими партнерами в Пхеньяне. Мы просто друзья».

Наши занятия должны проходить в течение двух часов каждое утро с понедельника по пятницу в Педагогическом институте имени Ким Хёнчжика, расположенном в Восточном Пхеньяне. Институт получил имя отца Ким Ир Сена, который был учителем, и это самое престижное учебное заведение, которое готовит будущих педагогов и на базе которого работает кафедра корейской лингвистики. В послеобеденное время и выходные мы должны выполнять домашние задания и посещать экскурсии.

«А вот и Александр», – кивнул Алек в сторону дверей. Снаружи высокий, рослый человек торопливо доставал чемоданы из багажника такси, а затем легкой походкой, несмотря на проливной дождь, направился ко входу в гостиницу. Алек до этого момента общался с Александром, как и со мной, только по скайпу. Но они сразу узнали друг друга.

«Ребята, – сказал Александр, по очереди пожимая нам руки и используя американские выражения, что было неожиданно, – рад вас видеть». Он прямо-таки излучал любовь к компаниям и такую уверенность в себе, что, хотя ему был всего двадцать один год, казалось, он в два раза старше и уже повидал многое в этой жизни.

Алек держался достаточно сдержанно и даже робко. Поэтому у меня возникла смутная догадка, что он, скорее всего, большую часть своей юности провел за компьютерными играми. Александр же светился радостной открытостью, что так контрастирует со стереотипом о французах, как сложных людях, у которых неизвестно что на уме. Александр был полон энергии. Его коренастая, солидная фигура и красивое лицо только подчеркивали это. Он без ума от путешествий, у него есть лицензия дайвера и он учился в Дубае перед тем, как получить свое нынешнее место в Институте политических исследований в Париже[10]. Нужно сказать, что Алек, несмотря на некоторую закрытость, вполне мог расслабиться и стать очень забавным малым. В такие моменты он раскрывал свои тайные и совсем не интеллектуальные увлечения, например, он слушал музыку в стиле «deathmetal», мог громко выкрикивать о своей любви к северокорейской женской группе «Моранбон»[11] или вдруг оказывался тайным любителем марихуаны. Я внезапно осознал, что как минимум на 12 лет старше двух моих нынешних «одноклассников», но это ничего не значит. Мы вышли из гостиницы, чтобы съесть по шашлыку и выпить пива.

Александр вдруг стал очень серьезным и сказал: «Ребята, просто чтоб вы знали, в этой поездке я не буду пить. Я никогда не пью в поездках туда. Извините меня, это просто…»

«Ты боишься, что-то может случиться?» – позволил я себе спросить.

Александр смущенно улыбнулся: «Я знаю себя».

Он знал, что такое КНДР. Он был там четыре раза, так же как и я. Но по сравнению с Алеком мы были просто новичками – у него за плечами был уже десяток поездок. Однако никто из нас даже близко не мог сравниться с Саймоном, который установил рекорд, побывав в Северной Корее сто пятьдесят раз… Вот таким образом те, для кого КНДР является и мечтой, и наваждением, узнают друг друга. Где ты был. Что ты делал. Что еще не видел, но хотел бы посмотреть.

Именно с последним пунктом у нас возникли сложности. Алек заранее прислал нам предполагаемую программу поездки, и почти на всех экскурсиях, указанных в ней, мы трое уже побывали. Возможно ли внести изменения?

Алек уверил нас, что всё можно будет скорректировать завтра, когда мы прибудем на место и обсудим это с товарищами Ким и Мин. Затем мы вернулись в наши номера в гостинице, договорившись встретиться в фойе в девять утра и сесть в одно такси в аэропорт.

Третья глава

Как написал в 1894 году один иностранный путешественник, «Пхеньян расположен в действительно прекрасном месте на правом – или северном – берегу чистой реки Тэдонган, которая в месте паромной переправы имеет ширину около 370 метров. Город стоит на плато волнообразной формы, а городская стена идет параллельно реке на протяжении четырех километров, возвышаясь над уровнем реки у величественных “Водных ворот”, повторяя все ее изгибы, карабкаясь на крутые откосы, вздымаясь на высоту до 120 метров и поворачивая на запад под острым углом на гребне холма, отмеченном одним из нескольких павильонов, а далее идет по западному узкому краю плато, затем круто падая и переходя в плодородную равнину»[12].

На протяжении истории Пхеньян неоднократно переименовывали, вместе с чем менялся и облик города. Пхеньян постоянно оказывался в водовороте военных событий и переживал разные периоды: от поражения до возрождения и обратно. Когда-то город называли «Столицей ив», но из-за разрушительных последствий нескончаемых сражений и быстрой индустриализации ивовых деревьев в городе оставалось совсем мало.

Пхеньян означает «равнина» – весьма подходящее название для территории, расположенной вокруг города и орошаемой мощными водами широкой реки Тэдонган, что делает это место идеальным и для ведения сельского хозяйства, и просто для жизни. Гористая северная часть Корейского полуострова по большей части не слишком благоприятна для жизни, и – на контрасте с такой почти враждебной человеку средой – Пхеньян со своими окрестностями выглядит как островок природной идиллии.

Как гласит официальная история КНДР (и что оспаривается практически во всем остальном мире), корейский народ зародился в том месте, где находится Пхеньян, или, по крайней мере, там, где в настоящее время расположен его северо-западный пригород Кандон, который (какое совпадение!) находится недалеко от нынешней летней резиденции Ким Чен Ына. Здесь, по утверждению северных корейцев, ранее был древний город Асадаль, в котором примерно пять тысяч лет назад король Тангун основал свою столицу.

Ученые-историки со всего мира, но не из КНДР, считают, что королевство Тангуна располагалось там, где сейчас находится северо-восточная китайская провинция Ляонин. Большинство считает, что Тангун – это мифологический персонаж. Согласно преданиям, его мать была медведицей. Ким Ир Сен полагал, что Тангун существовал на самом деле, а исторические доказательства этого были злонамеренно уничтожены японцами во время их жестокой оккупации Корейского полуострова в период с 1910 по 1945 год. Незадолго до собственной кончины в 1994 году, чтобы подтвердить эту свою догадку, Ким Ир Сен приказал организовать археологическую экспедицию, целью которой были поиски могилы Тангуна. Чудесным образом через несколько месяцев северокорейские археологи обнаружили могилу, и – что очень кстати – оказалась она в окрестностях Пхеньяна.

Несмотря на большую пропагандистскую ценность того, что место зарождения корейской цивилизации было обнаружено недалеко от столицы КНДР, проследить дальнейшую хронологию оказалось весьма проблематично. В то время как считается, что королевство Тангуна было основано в 2333 году до нашей эры, историки из КНДР настаивают, что обнаруженные во время раскопок кости датируются как минимум 3000 годами до нашей эры. Если это правда, то Корея входит в число старейших из ныне известных цивилизаций на земле. Маловероятно, что это так, но в КНДР это считается установленным фактом. Во время посещения Центрального музея истории Кореи на площади Ким Ир Сена гид однажды задала вопрос нашей группе: можем ли мы назвать пять самых крупных и значимых древних цивилизаций. Мы стали сбивчиво перечислять Месопотамию, Египет, майя, китайскую империю Хань… Когда, к радости гида, мы так и не смогли закончить этот список, она дала «правильный» ответ: цивилизация реки Тэдонган короля Тангуна. Конечно, кто бы сомневался!

В большинстве признаваемых в научном сообществе исследований отмечается, что до 427 года нашей эры упоминания о Пхеньяне практически не встречаются. В тот год город стал столицей государства Когурё, одного из трех государств на территории Корейского полуострова. Когурё было одним из самых серьезных игроков, боровшихся за господство на этой территории. Именно от названия этого государства, постепенно сократившегося до Корё, и образовалось название страны Корея во всех языках мира[13]. Следующие 200 лет стали, вполне возможно, временем расцвета Пхеньяна. Город достиг высокого уровня развития и был непобедим для врагов. За обладание этими качествами он впоследствии всегда боролся. Из-за этого северокорейские историки склонны превозносить данный период над другими отрезками долгой истории города, ведь в течение этих веков северная часть Кореи, в особенности Пхеньян, заметно доминировали. (По практически аналогичным причинам в Южной Корее националистически настроенные активисты и ученые особо почитают другое из трех государств полуострова – Силла, столицей которого был Сеул).

Увы, хорошие времена для Пхеньяна длились недолго. Начиная с последних годов XVI века нашей эры Китай совершил несколько набегов на правителей Когурё, находящихся в Пхеньяне. На руку завоевателям была внутренняя раздробленность правящих кругов королевства Когурё и их территориальные споры. Наконец, в 645 году государство Силла, расположенное на юге полуострова, в союзе с китайской династией Тан осадило столицу Когурё, что привело к ее полному разорению. К 688 году город ив превратился в город сорняков.

* * *

После долгого периода нестабильности король Тхэчжо положил начало династии Корё в 918 году. Однако на этот раз город получил другое имя – Согён, что означает «западная столица». Определение «западная» является ключом к пониманию провинциального статуса города в это время; настоящей столицей династии Корё был тогда город Кэсон, расположенный практически на нынешней границе между двумя Кореями.

Во времена правления династии Корё в страну из Китая пришло конфуцианство со своей системой государственных экзаменов для чиновников и доктриной нравственных ценностей, которые стали основой для большинства законов и традиций Кореи на долгие века. Буддисты были недовольны вторжением новой философии, они считали, что Корея ослабевает под влиянием идей и идеалов Конфуция. Один буддийский монах по имени Мёчхон вместе со своими сторонниками покинул Кэсон, чтобы основать независимое от Корё государство со столицей в Согёне/Пхеньяне. Бунт быстро подавили, но он был только одним из бурных событий, происходивших в то время в регионе. Как менее защищенная вторая столица, Согён/Пхеньян стал привлекательной мишенью для разных иностранных интервентов. Всё королевство постоянно находилось в осаде со стороны либо монголов, либо маньчжурских кочевников-киданей, либо китайцев, а город сильно страдал от всех этих попыток завоеваний.

В 1392 году государство Корё пало, на его месте возникло новое государство – Чосон, основанное династией Ли, которая будет править на протяжении пятисот лет. И это самый долгий период господства конфуцианства в истории Корейского полуострова. Столица была перенесена из Кэсона в Сеул, а Пхеньян стал провинциальным центром – конечно, не каким-то захолустьем, но и не главной ареной событий. В Сеуле при короле Сечжоне стремительно развивалась культура: был создан уникальный корейский алфавит, который известен в Южной Корее и во всем мире под названием хангыль, а в Северной Корее – как чосонгыль. Именно так, по названию средневекового корейского государства Чосон, северокорейцы и называют свою страну на родном языке.

Оказалось, что никакие династии не могут надолго защитить столь заметный полуостров; стратегическая значимость его географического положения никем не оставалась незамеченной. Японцы впервые вторглись в Корею в 1590-х годах, положив начало многовековому противостоянию. Они разорили бо́льшую часть Кореи в ходе Отечественной войны года имчжин – именно так это историческое событие именуется северокорейскими историками. В 1592 году японцы захватили Сеул. Армия государства Чосон оказалась до смешного слабой. И король Сечжон обратился за помощью к минскому Китаю, который в ответ направил тридцатитысячное войско из Маньчжурии. После годичной осады город был отбит. (История по злой иронии судьбы повторяется. Во время Корейской войны Ким Ир Сен точно так же был вынужден запросить помощь у Китая, после того как американцы высадились на юге; в результате 25 октября 1950 года Мао послал двухсоттысячную армию, которая помогла коммунистам быстро вновь овладеть Пхеньяном.)

В последующие столетия несколько новых набегов, как со стороны японцев, так и маньчжурских племен, привели к полному разрушению города. Получалось, что каждый раз заново отстроенный Пхеньян вновь разрушали в результате очередного всплеска насилия. Все эти вторжения оставили в исторической памяти корейского народа глубоко укоренившуюся подозрительность к иностранцам – предубеждение, которое сохранилось и по сей день, что особенно ярко проявляется на Севере. В XIX веке, в последние годы правления династии Ли, стремясь защитить себя, Корея попыталась отгородиться от остального мира настолько, насколько это было возможным. Из-за этого страну стали называть «Королевство-отшельник». Это прозвище и сейчас часто используется в отношении Северной Кореи. Дипломатические отношения (в нашем понимании) Корея имела только лишь с Китаем, который с незапамятных времен относился к ней скорее как к вассалу.

Подобное стремление корейцев не останавливало попытки других стран вовлечь Корею в торгово-экономические отношения, чему сами корейцы яростно сопротивлялись. Показательно в этом смысле убийство жителями Пхеньяна всего экипажа американского торгового судна «Генерал Шерман» в 1866 году. Если вам доведется побывать в Центральном историческом музее Кореи на площади Ким Ир Сена, то вам обязательно покажут картину, на которой изображено это нападение. В Северной Корее его трактуют как организованное восстание против иностранных империалистов, которое возглавлял Ким Ын, дед Ким Ир Сена. Тем не менее этому нет никаких исторических доказательств.

Несмотря на то что северокорейцы всегда стараются подчеркнуть оригинальность и чистоту своей культуры, иностранное влияние стало заметным уже с начала XII века. Из Китая пришло конфуцианство, а множество обычаев, считающихся исконно местными, на самом деле возникли во времена японской оккупации. К моменту инцидента с судном «Генерал Шерман» на корейской земле пустило глубокие корни еще одно явление, которое имело серьезные последствия. Духовная жизнь корейцев до того времени полностью определялась смесью буддийских и конфуцианских верований, а также шаманскими обрядами. В 1603 году корейский дипломат Ли Кванчжон вернулся в королевство из Пекина, привезя с собой интересную коллекцию книг Маттео Риччи, миссионера ордена иезуитов в Китае. Распространение христианства обеспокоило власти государства Чосон. Они рассматривали эту религию как подрывную силу, направленную против них, и обрушились со всей мощью на последователей новой веры, многие из которых стали мучениками. Преследование христиан достигло кульминации в 1866 году, когда по всей Корее в ходе массовых восстаний было убито восемь тысяч католиков и несколько иностранных миссионеров.

В XIX веке Корея стала осторожно приоткрывать свои двери иностранцам, терпимость к христианству росла, а Пхеньян стал центром миссионерской деятельности в Корее. К 1880 году город стал настоящим центром христианства: в нем было более сотни церквей и проживало больше протестантских миссионеров, чем в любом другом городе Азии. Вплоть до начала Корейской войны в северной части полуострова находилось больше христиан, чем в южной. Коммунистический режим положил этому конец, заставив христиан бежать на юг. В настоящее время 30 % населения Южной Кореи считают себя приверженцами христианства, что означает небывалый для Восточной Азии успех миссионерских усилий.

В 1890 году в Пхеньяне было 40 тысяч жителей. Рост населения подразумевал стабильность, которой так не хватало в прошлом, но новая беда была уже на пороге. Посмотрите на карту, и вы поймете, насколько уязвима Корея с точки зрения географического положения. Зажатая между Японией и Китаем, она всё больше становилась полем соперничества этих великих азиатских держав, напряженность между которыми только нарастала. Войны было не избежать, а Корея в буквальном смысле оказалась между двух огней.

Пхеньян стал ареной серьезного сражения между китайцами и японцами в 1894 году, после чего город был полностью разрушен. Война закончилась тем, что династия Цин была вынуждена подписать договор, по которому признавалась полная независимость Кореи. Но эта независимость была завоевана очень дорогой ценой. В очередной раз сорняки вытеснили ивы. А многие из тех, кто все же пережил войну, годом позже умерли от эпидемии чумы.

Корейские власти смогли восстановить политический контроль над страной в 1897 году, при этом государство стало называться Корейской империей со столицей в Сеуле. Пхеньян в очередной раз был заново отстроен и стал столицей вновь образованной провинции Южная Пхёнан, сохранив этот статус до 1946 года. Однако мир длился недолго. В 1904 году разразилась война между двумя враждовавшими империями – Российской и Японской, каждая из которых имела свои виды и на Корею, и на Маньчжурию. Пхеньян опять оккупировали японцы. Война продолжалась всего год, но этого оказалось достаточно для того, чтобы японцы получили возможность укрепиться в городе. А в 1910 году Япония завершила оккупацию всего Корейского полуострова, которая продолжалась вплоть до 1945 года.

* * *

Можно сказать, что современная история Северной Кореи начинается именно с японской оккупации. По большинству описаний это была жестокая и безжалостная политика, при которой корейцы рассматривались в лучшем случае как граждане второго сорта, а в худшем – просто как рабы. Ужасы этого периода преследуют северокорейцев по сегодняшний день. Во время моей первой поездки в КНДР в 2012 году одна из моих гидов радостно успокоила меня: «Не беспокойтесь, мы ненавидим японцев гораздо больше, чем вас, американцев!»

Репрессии со стороны японцев шли волнами. Первые десять лет любые формы несогласия безжалостно подавлялись при помощи военной силы. Это продолжалось до 1 марта 1919 года, когда протест против японского владычества захлестнул весь полуостров. Колониальные власти были вынуждены ослабить свою железную хватку, разрешив корейцам – в определенных пределах, конечно – свободное выражение мнений, но оставив их тем не менее в положении либо рабов своих феодальных хозяев, либо коллаборационистов, которые рассматривались как «элита».

Единственная существенная польза от японской оккупации, которую, конечно, в Северной Корее никогда не признавали и не признают, – это стремительная модернизация. Урбанизация, рост экономики, появление масс-медиа и индустрии развлечений для широких слоев общества, – всё это появилось и распространилось именно при власти японцев. Пхеньян был отстроен заново и стал индустриальным центром. Так как север страны был преимущественно гористым, промышленные предприятия строились и развивались именно в Пхеньяне – что очень благоприятно сказалось на экономике и развитии инфраструктуры Северной Кореи в первые годы разделения полуострова. Юг полуострова, благодаря своим плодородным равнинам, развивался преимущественно как сельскохозяйственная территория.

По мере того как приближалось вступление Японии во Вторую мировую войну, жесткость колонизаторов постепенно возрастала: корейцев заставляли работать на японских заводах и становиться солдатами, которых отправляли на передовую. В 1939 году, когда Япония стала по сути фашистским государством, корейцев начали заставлять брать японские имена. Десятки тысяч корейских женщин насильственно превратили в «девушек для комфорта», а по сути – сексуальных рабынь для японских солдат. Но как бы там ни было, тот факт, что Корея пережила XX век, является заслугой именно японцев. А к моменту окончания японской оккупации, после капитуляции Японии в войне, Корея стала второй наиболее развитой азиатской страной после Японии.

Ким Ир Сен родился в Пхеньяне в 1912 году, когда город был уже два года как оккупирован японцами. Он прожил там недолго и вернулся на свою малую родину лишь в 1945 году, когда был назначен Советами на пост главы и лидера только что образованной Корейской Народно-Демократической Республики. С этого момента город получил новое имя – столица ив и столица сорняков теперь стала «Революционной столицей»; это звание город носит до сих пор.

Четвертая глава

День 23 июля 2016 года. На рейсе номер 152 авиакомпании «Air Koryo» из Пекина в основном западные туристы. Кроме них из командировок и учебных поездок летит и горстка представителей северокорейской элиты. Туристы быстро листают бесплатную газету «The Pyongyang Times» и глянцевый журнал «Korea Today», которые выпускает пхеньянское Издательство литературы на иностранных языках. Корейцы просматривают свежий номер «Нодон Синмун». После взлета откидываются мониторы и начинается показ концерта самой популярной северокорейской женской группы «Моранбон». Одетые в красную униформу стюардессы проходят между рядами кресел, предлагая напитки и пресловутый бургер «Air Koryo», к которому осмеливаются притронуться только самые голодные пассажиры. В момент пересечения границы Северной Кореи раздается триумфальный трубный звук, а старшая стюардесса по внутренней громкой связи произносит короткую, но вдохновенную революционную речь. Через девяносто минут мы начинаем снижение над голыми холмами, окружающими Сунан – аэропорт Пхеньяна.

Со времени моей последней поездки в аэропорту провели серьезную реконструкцию. Теперь он действительно выглядит как настоящая воздушная гавань, а не большой ангар, как это было раньше. Теперь в нем есть комфортные терминалы, выдвижные трапы, зоны безопасности и регистрации. Как и многое другое в новой Северной Корее, аэропорт выглядит «нормальным» только внешне, ведь при более пристальном взгляде понимаешь, что наш самолет единственный на летном поле. Из него теперь можно попасть в здание по выдвижному трапу – ранее приходилось выходить на взлетную полосу по трапу, а затем идти пешком. Оказавшись внутри, видишь, что здание практически пустое: кроме прибывших нашим рейсом пассажиров здесь только обслуживающий персонал – на эти дни в расписании предусмотрен прилет и вылет всего нескольких рейсов. Однако всё сияет, и это производит впечатление – так пахнет совершенно новый аэропорт!

Первая остановка – на паспортном контроле. Очень престижное место работы для молоденьких солдат в безупречно отглаженной и прекрасно сидящей униформе. После того как ваш паспорт и виза, проставленная на отдельном тонком листочке бумаги с фотографией (эти визы мне и Александру выдал Алек в пекинском аэропорту), проверены, вы быстро проходите к движущемуся по кругу багажному транспортеру. Вот тут и начинается настоящий хаос. Страна находится под международными санкциями, а это означает, что каждый прилетающий северокореец тащит с собой коробки и чемоданы, забитые электроникой, косметикой, продуктами питания – всё это идет потом в основном на продажу, подарки, взятки или для личного потребления. Требуется примерно час, чтобы наконец получить свой багаж.

Далее надо пройти таможню, процесс, ставший существенно более жестким, после того как Ким Чен Ын потребовал усилить контроль за проникновением в страну иностранных носителей информации. В мои прошлые приезды я проходил таможню очень быстро. Теперь все чемоданы каждого пассажира тщательно проверяются. Пока мы стояли и ждали своей очереди, от нас потребовали достать наши телефоны и планшеты, компьютеры и книги для последующей проверки.

Саймон предупредил меня накануне о новых порядках. И вчерашний вечер после ужина я провел, удаляя с жесткого диска моего компьютера все южнокорейские фильмы и электронные книги о Северной Корее, которые накопились за несколько лет. Во время какой-то из последних поездок, организованной «Koryo Tours», таможенник наугад открывал видеофайлы на iPad’е одного из туристов и случайно наткнулся на порнографию, да еще и гомосексуальную. УПС!!! iPad немедленно конфисковали. На следующий день его вернули Саймону через северокорейского гида, однако тот файл был удален.

Из-за этой новой процедуры жесткого таможенного досмотра очередь двигалась еле-еле. Мы маялись и болтали с северокорейским студентом, возвращавшимся домой после года, проведенного в университете в Бангкоке. Мы также пытались понять глубокий смысл той суматохи, что разворачивалась вокруг нас. Пара северокорейцев, явно принадлежащих к элите, толкали свою багажную тележку, забитую доверху нижним бельем от Гуччи, прямо к голове очереди и по кивку стоявшего рядом офицера были пропущены дальше.

Когда подошла моя очередь, таможенник среднего возраста разразился хохотом. Я ехал на целый месяц, поэтому в моих руках была большая стопка книг, iPad, ноутбук, мобильный телефон… На каждую такую ввозимую единицу у них было отдельное задание. Один из инспекторов схватил книжку, лежавшую на самом верху, и попытался вслух прочитать ее английское название: «Ландискыбиесы опхы кхомуничжм». «Коммунизм», – поправил я его. Он взглянул на меня скептически. Другой взял мой ноутбук, открыл его, включил, а затем перевернул и, держа его так перед лампой, как будто ожидал, что оттуда что-то высыплется. «Скхоль-кхо этхо стоитхы?» – спрашивает он меня. Я смутился. «Скхоль-кхо этхотхы кхомпьютхэры стоитхы ЮЭС даллары?» – поясняет он. «Уф, ну… пять сотен баксов», – отвечаю я. Он удовлетворенно кивает, очевидно, его больше интересует стоимость компьютера, чем то, что в нем может находиться.

Третий инспектор берет мой iPad, открывает чехол и требует, чтобы я ввел пароль. В тот же самый момент еще один инспектор подходит и требует, чтобы я открыл портфель. Не будучи уверенным, чью команду следует исполнять в первую очередь, я нерешительно колеблюсь между ними.

Тут рядом материализуется следующий таможенник для того, чтобы спросить, везу ли я с собой какие-либо книги или журналы. Хм, конечно, но вы, товарищи, уже утащили их все куда-то – я пытаюсь объяснить это с помощью мимики и азбуки для глухонемых. Он говорит, что я должен пойти куда-то и принести всё обратно, одновременно с этим тот, кто потребовал от меня открыть портфель, начинает орать, что я задерживаю очередь, и требовать объяснений, почему я до сих пор не выполнил его команду.

С багажом, беспорядочно разбросанным по полу или сваленным в кучу, под смущенными взглядами толпы прилетевших, пограничников, таможенников и каких-то болтающихся вокруг гражданских, я обнаруживаю группу солдат, стоящих вокруг стола с металлодетектором и проверяющих мои книги. Я пытаюсь направиться туда, чтобы забрать книги, но меня останавливает женщина-военнослужащий, которая спрашивает, где мои электронные устройства. Я подозреваю, что она знает ответ на этот вопрос. Получив запрет двигаться дальше, я возвращаюсь к багажу.

Я уже почти уверился, что не сдвинусь с этого места до конца дня, когда вдруг мужчина примерно моего возраста, типичный ухоженный тончжу, одетый в костюм цвета хаки и с «ролексом» на руке, врывается в зону таможенного контроля из зала ожидания, бросает взгляд на меня и на стопку моих книг и просто-таки взрывается гомерическим хохотом. Он отпускает какую-то шутку в адрес таможенников и пограничников, после чего они все послушно смеются, а затем говорит: «Пошли, Трэвис», помогает сгрести все мои вещи и проводит меня в зону прилета, где нас уже ждут Алек и Александр вместе с двумя гидами, Мин и Ро. Товарищ Ким хлопает меня по спине: «Добро пожаловать в Корею!»

* * *

Если вы иностранный турист, то после встречи в аэропорту (а вас обязательно встретят сразу два гида) у вас в первую очередь забирают паспорт. По всей видимости, это делается из практических соображений – в конце концов, именно ваши гиды отвечают за вас во время всего вашего пребывания в стране. Но в этом есть и что-то символичное: вы не являетесь гражданином этой страны и не можете пользоваться теми же свободами, что и гражданин КНДР, – неважно, насколько эти свободы в реальности ограничены. Вы – гость, причем не какого-то одного человека или учреждения, но всей страны, единой монолитной глыбы. И всех северокорейцев учат вести себя в присутствии иностранцев соответствующим образом: каждый из них в первую очередь является представителем страны, воплощением всезнающего первого лица.

Обычно в автобусе по пути в город перед туристами произносят чопорную вступительную речь, в которой упоминаются такие интересные факты, как географические координаты Корейского полуострова и численность населения обеих Корей. Но так как каждый из нас троих уже бывал тут, эти формальности были опущены и мы перешли к неформальному разговору сразу после того, как друг с другом познакомились.

Мин, невысокая, но достаточно крупная двадцатишестилетняя женщина с ровным цветом лица, спросила Алека на чистейшем, почти без акцента, английском о том, как поживает его подруга, которая приезжала с ним в прошлый раз. Именно Мин познакомила Алека со своим боссом – товарищем Кимом, который сейчас сидит впереди, рядом с нашим молодым водителем, – во время той исторической поездки 2013 года, которая привела к организации «Tongil Tours». Мин будет нашим старшим гидом. Ро, младший гид, на самом деле по возрасту старше, чем Мин. Я спросил, сколько ему лет – он понимающе улыбнулся в ответ и хихикнул: «Столько же, сколько тебе». «Но ты выглядишь заметно моложе!» Ро продолжал улыбаться всё время, пока мы ехали в гостиницу. Однако когда он расслаблялся и возвращался в свое, очевидно, обычное состояние, его лицо принимало выражение задумчивой тревоги. Выражение, которое, кажется, говорит о его неуверенности больше, чем он сам бы того хотел.

Мин поначалу была несколько застенчива с Александром и мной, но затем оказалась значительно более многословной, чем Ро. Последний очень мало рассказывал о себе, кроме того, что он – не коренной пхеньянец. Он родом из прибрежного города Вонсан, который, следуя нашей программе, мы должны посетить в конце поездки. Поскольку он не из Пхеньяна и его положение в «Корейской государственной туристической компании» ниже, чем у женщины, которая на десять лет его моложе, то я подозреваю, что он находится на более низкой ступени системы сонбун. Эта классовая система, с одной стороны, существует повсеместно и все о ней знают, а с другой – правящая верхушка никогда не признавала ее существования в КНДР. Система сонбун носит ярко выраженный политический характер, одновременно она привязана к истории каждой семьи. Человек рождается внутри этой системы и никогда не сможет подняться выше своего уровня, а вот опуститься ниже – запросто, стоит только сделать что-то не так. То, что отец Ро смог добиться для сына переезда в столицу, где Ро учился в Университете иностранных языков до того, как получил свою теперешнюю работу, означает, что эта семья не была на самых нижних уровнях системы. Никому из тех, кто происходит из враждебных классов, никогда не будет позволено переехать в Пхеньян и общаться с иностранцами. Тот факт, что семья смогла переехать в столицу или, по крайней мере, переселить туда сына в трудные годы в истории страны – во время голода 1990-х, – говорит о том, что она имела некоторый авторитет и влияние. Причем Ро удалось переехать в столицу, несмотря на то что он никогда не служил в армии и никогда не страдал от сильных солнечных ожогов, которые есть у многих северокорейских мужчин. Это такой своеобразный знак, который я заметил, например, у нашего молодого водителя, указывающий на то, что мужчина был призван на тяжелые работы под открытым небом. Ро знал, как уклониться от этого – как остаться в тени. Может быть, именно поэтому он постоянно выглядел обеспокоенным. В конечном счете, я решил, что ему, может быть, просто всё надоело. Он – один из шестидесяти гидов «Корейской государственной туристической компании». Это легкая и хорошо оплачиваемая работа, что в Северной Корее значит, что на работе не надо перенапрягаться. Так как туристов в страну приезжает мало, то работа заключается по большей части в том, чтобы появляться в офисе каждый день, торчать там без дела, придумывая новые способы убить время.

Мой спаситель, вытащивший меня из заварухи в аэропорту, сидит впереди, сыплет шуточками и хихикает, пребывая в состоянии веселья. «А ты! – смеется товарищ Ким, поворачиваясь и тыча в меня пальцем, как будто дразня и выговаривая. – Ты – первый американец, который будет учиться в нашей стране. Очень смелый и отважный парень!»

Наш водитель Хва смеется, хотя он не говорит и не понимает по-английски. Хва розовощек и выглядит как невинный улыбчивый ребенок. Микроавтобус будет нашим основным средством передвижения в течение следующего месяца. Мы – на пути в гостиницу «Сосан». Несмотря на то что мы студенты, нам не разрешено останавливаться в студенческих общежитиях. Алек и товарищ Ким работают над тем, чтобы это было возможно в будущем. Ну а мы будем жить в большей из двух гостиниц, которые находятся в спортивной деревне на западе Пхеньяна. Она была построена по случаю проведения в 1989 году Всемирного фестиваля молодежи и студентов, который тут рассматривался в качестве альтернативы летним Олимпийским играм, прошедшим за год до этого в Сеуле.

* * *

Двигаясь дальше, мы проезжаем мимо Триумфальной арки, которая является первым местом остановки для большинства туристов, приезжающих в Пхеньян. Воздвигнутая на том месте, где Ким Ир Сена приветствовала восторженная толпа в августе 1945 года, что стало символом конца японского колониального гнета и начала новой эры, арка очень похожа на свою парижскую «тезку», но на 11 метров выше, о чем ни один гид никогда не устанет напоминать.

Влияние Сталина чувствуется в Пхеньяне повсюду. Особенно в таких архитектурных монументах. На огромных площадях возвышаются монументальные неоклассические фасады. Любой человек должен ощущать себя чем-то крошечным и незначительным перед лицом этой колоссальной архитектурной композиции. Как и многие другие памятники, формирующие архитектурные очертания Пхеньяна, Триумфальная арка была открыта в 1982 году к семидесятой годовщине со дня рождения Ким Ир Сена. Она – часть той «витрины» города, которую некоторые историки называют «архитектурой преемственности». Это целый ряд монументов, возведенных по инициативе Ким Чен Ира, который тем самым хотел так грандиозно выразить должное уважение своему отцу.

Сегодня поклонники архитектурного стиля советского реализма поражаются красоте Пхеньяна при первом знакомстве с городом. Ожидая увидеть однообразные серые панельные многоэтажки, стоящие по краям помпезно широких бульваров, что-то типа бетонных джунглей, умерщвляющих душу, как в других городах, несущих в себе дух сталинизма, они к своему удивлению обнаруживают, что перед ними огромное разнообразие четырехугольников мягко-пастельных цветов. Они видят не диковатую строгую геометрию, но органичное и ограниченное море многоэтажек, со вкусом окрашенных в светлые цвета персика, бирюзы, лаванды, розы, золотого янтаря, желтой канарейки, охры и мяты, среди которых иногда встречаются и белый, и серый. На черно-белых фотографиях разные части города до сих пор напоминают Восточный Берлин. Удивительно, как меняет картину добавление цвета.

В Пхеньяне, безусловно, много памятников. Но по преимуществу архитектурное очертание города формируют жилые многоэтажные строения. Пхеньян был практически стерт с лица земли из-за бомбардировок в 1952 году во время Корейской войны. В итоге остались нетронутыми только три здания, построенные японцами. Однако, как утверждают официальные биографы Ким Ир Сена, даже в самый разгар войны вождь думал о том, как будет развиваться город в послевоенное время. Они утверждают, что в 1951 году он даже пригласил одного архитектора для обсуждения с ним своего видения того, как будет выглядеть город, хотя в тот момент над столицей гудели бомбардировщики и раздавались залпы зенитной артиллерии. Пхеньян должен был стать самым значительным произведением пропагандистского искусства КНДР, с многочисленными широчайшими бульварами, огромными площадями, высочайшими монументами – примерно таким, как те города, которые он видел в Советском Союзе и которые были построены под неусыпным взором его наставника, учителя и воспитателя – Сталина. И Восточный Берлин должен был служить иконой этого стиля. Город, сделанный из белого бетона, ослепительно чистый и свободный от каких-либо автомобильных пробок. Настоящий центр Корейского Народного Рая.

Пхеньян лежал в руинах, подписание соглашения о прекращении огня не давало никакой возможности расслабиться после жестокой трехлетней войны. Ким взял на вооружение опыт советского стахановского движения, в рамках которого начальство выделяло отдельных передовых рабочих, показательно поощряло и награждало их. Они своим примером должны были воодушевлять остальных на повышение установленных трудовых рекордов. Используя средства, которые, как ему казалось, найдут положительный оклик в сердцах измученного, но по-прежнему настроенного на битву населения, Ким призвал народ на новый общенациональный «бой» – на этот раз за восстановление Пхеньяна в кратчайшие сроки. Он мобилизовал всех, кого только мог – не только солдат, но и студентов университетов и конторских служащих, для того чтобы работа на стройплощадках продолжалась 24 часа в сутки.

Результатом этой яростной работы стало то, что один из сотрудников Пхеньянского архитектурного института охарактеризовал как «первое чудо страны»: кампания «Пхеньянская скорость», в рамках которой к концу 1950-х годов средняя квартира для одной семьи могла быть построена за 30 минут. Город был на пути к тому, чтобы стать местом для проживания элиты, чем он и является сейчас. Если вы спросите среднестатистического северокорейца, живущего где-нибудь не в столице, о том, какова его самая большая мечта в жизни, он, скорее всего, ответит: «Увидеть Пхеньян хотя бы раз в жизни».

* * *

Мы едем по городским улицам. Сегодня суббота, но, несмотря на это, движение очень оживленное, причем я замечаю, что машин такси значительно больше, чем, как я припоминаю, было раньше. После того как водитель высадил товарища Кима рядом с его офисом на покрытой ивами набережной реки Потхонган, мы направляемся прямо к нашей гостинице. Вид возвышающейся тридцатиэтажной башни, окрашенной в цвет копченого лосося и расположенной на склоне небольшого холма, с которого открывается вид на футбольный стадион и на окружающие его дворцы спорта, однозначно сообщает нам, что это здание может быть только гостиницей – оно выглядит так, что сомнений относительно его функционального назначения быть не может, так выглядят гостиницы в городах любой страны мира. Это и есть наш отель «Сосан». Здание гостиницы отремонтировали в прошлом году в рамках подготовки к семидесятой годовщине создания Трудовой партии Кореи. Главное фойе выглядит грандиозно и роскошно, что характерно, впрочем, для всех отелей Пхеньяна, в которых я останавливался в прошлом. Вместо стандартных сувенирных магазинов тут есть магазины спортивной одежды и снаряжения.

Пока мы ждем, когда Мин и Ро организуют наше заселение, я – при виде нескольких настенных часов над стойкой регистрации гостей, показывающих текущее время разных часовых поясов, – вдруг вспоминаю, что мои часы отстают на тридцать минут – еще один знак перемен, произошедших с момента моей последней поездки два года назад. 15 августа 2015 года, в день семидесятой годовщины освобождения Кореи от японской оккупации, Северная Корея официально перевела стрелки часов на полчаса назад, создав таким образом свой собственный часовой пояс[14]. Это изменение должно означать, что страна возвращается в то исчисление времени, которое было до оккупации. Но оно может также восприниматься и как очередное проявление специфического северокорейского подхода к исчислению времени: вместо того чтобы, как это принято, отсчитывать года нашей эры от рождества Христова, в КНДР идет эра Чучхе, первый год которой соответствует 1912 году – году рождения Ким Ир Сена. Поэтому сейчас 105 год Чучхе, 18:46 – на 30 минут позади Южной Кореи, на 30 минут впереди Пекина. Позади остального мира на тысячу девятьсот одиннадцать лет.

Мой номер находится на двадцать восьмом этаже, напротив комнаты Александра и Алека, которые, из соображений экономии, решили делить один номер на двоих. Мы сдаем наш багаж служащим отеля. К своему счастью, я вижу, что ремонт не ограничился гостиничным фойе. В моей комнате есть две огромные кровати и новая сверкающая китайская мебель, большой шкаф для одежды, балкон с видом на город – и протекающий кондиционер. В принципе, достаточно для отремонтированной гостиницы. У меня, однако, не так много времени, чтобы подробно рассмотреть всё это. Товарищи ждут нас внизу, чтобы пойти на ужин.

Мин нахмурилась, когда еще в автобусе Алек сказал ей, что мы хотели бы внести в нашу программу кое-какие изменения. Видя это, Александр решил пригласить наших хозяев вечером на пиццу, чтобы было легче договориться с ними. И Мин, и Ро улыбкой отреагировали на это предложение. Всё хорошо.

Им очень хочется показать нам только что открывшуюся улицу Ученых или «улицу Будущего» («Мирэ»), где есть новый ресторан итальянской кухни. Улица, шириной в шесть полос идет вдоль реки Тэдонган и доходит до центрального вокзала. Архитектурную композицию, которую, скорее всего, невозможно увидеть где-нибудь еще в принципе, образуют множество шикарных жилых многоэтажек, представляющих собой странную, но привлекательную смесь постмодернистского стремления вверх и некоего ретрофутуризма в духе семидесятых. Улица, на которой, по замыслу властей, должны жить ученые и находиться различные подразделения Политехнического университета имени Ким Чхака, является самой новой достопримечательностью города. Здесь мы действительно ощущаем себя в XXI веке, и кажется, что всё вокруг говорит: «Наконец-то мы сделали это!»

В ресторане мы заказываем пиццу. Наш водитель Хва с удивлением и подозрением рассматривает странный хлеб, покрытый кроваво-красным соусом и какой-то белой слизью. До этого он никогда не пробовал и даже просто не видел пиццу. Мы отрезаем кусок и кладем его ему в тарелку, давая понять, что не стоит стесняться. Он тычет в пиццу парой металлических палочек перед тем, как попробовать ее. Потом он улыбается – неплохо!

Мы заказываем пиво и сочжу. Так как Александр не пьет, другим больше достанется. Мин между тем беззаботно болтает: «Ох, временами я так скучаю по Кубе», – рассеянно говорит она.

Чтооооо??? Куба??? Я только что там побывал!

«Я жила там восемь лет», – говорит она мне.

Чтооооо??? Восемь лет??? Я в шоке! Большая редкость встретить северного корейца, который просто куда-то выезжал, а уж тем более жил за границей. Особенно если этот человек столь молод. «Так твои родители – дипломаты?» – спрашиваю я ее.

Она отрицательно качает головой и смущенно опускает глаза. Слишком много информации… слишком быстро…

Внезапно раздается громкая музыка, торжественные первые аккорды хита группы «Моранбон» – песни «Мы стремимся к будущему» (달려가자 미래로).

Наши официантки направляются к караоке-системе, держа в руках радиомикрофоны, а затем синхронно начинают заученные танцевальные движения, одновременно пропевая вступительный куплет:

Как же прекрасно быть молодым

В эпоху великих свершений!

Нет ничего, что мы не можем сделать.

Мы стремимся к будущему – новый век зовет нас.

Моя страна – сильная и процветающая держава.

Превратим ее в цветущий рай!

Северокорейцы, сидящие за столиками вокруг нас, аплодируют в такт песне, в приподнятом алкоголем настроении.

* * *

Я предлагаю закончить вечер собственным исполнением песен в караоке-баре «Тэдонганского дипломатического клуба». Название весьма обманчивое – клуб был открыт в 1972 году для проведения дипломатических мероприятий особого рода, а именно встреч между северными и южными корейцами. Так как частота проведения таких мероприятий уменьшилась и не было никаких признаков того, что ситуация может измениться, было решено превратить всё здание в ресторан и увеселительное заведение для иностранцев – обладателей твердой валюты. Клуб расположен недалеко от реки Тэдонган и дипломатического квартала. Однако оно не является местом исключительно для дипломатов – всем иностранцам, будь они туристами, сотрудниками дипмиссий или негосударственных учреждений, студентами (как мы), разрешено пользоваться услугами этого центра: несколькими ресторанами, крытым бассейном, караоке и барами. «Дипломатический клуб» функционирует также и как образовательный центр, в котором иностранцы могут учиться корейскому языку, рисованию, каллиграфии, плаванию и тхэквондо.

Однако в городе, в котором практически нет ночной жизни в ее обычном понимании, «Дипломатический клуб» – чуть ли не единственное место для пьяного «раз-гуляя». В одной из первых поездок мой гид – женщина старше меня, долго прожившая за границей в 1980-х годах и работавшая сотрудницей посольства КНДР в Вене, – убедившись, что двери нашего отдельного караоке-зальчика плотно закрыты, вскочила со своего места и запела «Dancing Queen». Тем вечером выяснилось, что она знает практически весь репертуар шведской группы ABBA. А что было совсем удивительно – она выкурила несколько сигарет. Курение совершенно нормально в КНДР, если вы мужчина (считается, что в КНДР смертность из-за негативного влияния табачного дыма самая высокая в мире), но для женщин это строго запрещено – по крайней мере, в общественных местах. Однако северные корейцы, и мужчины и женщины, очень любят выпить, точно так же, как и их южные соседи. Потребление алкоголя – это одно из того немногого, что практически никак тут не ограничивается.

К моему большому удивлению, оказалось, что я должен стать гидом по этому клубу. Ни Мин, ни Ро, никогда там не бывали, как и Алек с Александром. Несмотря на то что сегодня – вечер субботы, заведение выглядит устрашающе пустым. Мы проходим по тускло освещенному мраморному коридору в караоке-бар. Две официантки болтают с единственным гостем, мужчиной среднего возраста из Непала.

Александр и Алек пользуются тем, что вокруг почти никого нет, и пытаются впечатлить наших хозяев обширными знаниями репертуара северокорейской попсы. Официантка включает караоке, и Александр со страстью начинает петь популярную песню «Свист». Это – песня о любви, крайне необычная для северокорейской музыки, написанная когда-то в конце 1980-х – начале 1990-х, – в словах песни заметно меньше навязчивого идеологического содержания, чем в любых других местных произведениях искусства. Навряд ли это время может быть названо «перестройкой» – руководители КНДР наблюдали за переменами, которые начали происходить в Китае и Советском Союзе, со смесью потрясения и страха. Но именно в те годы Ким Чен Ир был очень увлечен желанием осовременить корейский кинематограф.

До конца 1980-х годов романтическая линия никогда не была в центре сюжетов северокорейских фильмов, музыкальных и литературных произведений. Слово «любовь» следовало употреблять только в сочетании со словами «вождь», «народ», «революция». Считается, что Ким Чен Ир как-то сказал, что «люди любят любить» и «мы должны это показать на экране!». За этой директивой последовало несколько фильмов, в основе сюжета которых лежали истории о том, как красивые, привлекательные люди влюбляются друг в друга в своих бескорыстных патриотических порывах и в бесконечной преданности революции. Появление в литературе подобных сюжетов привело к тому, что произведения стали в меньшей степени затрагивать истории из жизни Ким Ир Сена и его партизан-товарищей, одновременно обращаясь к жизни обычного человека – заводского рабочего или крестьянина. На гребне этих веяний появились многочисленные песни о любви, среди которых «Свист» была самой известной и запоминающейся. Ее слова практически не содержат каких-либо отсылок к политике. Просто немыслимо, чтобы такая песня была написана сегодня.

* * *

Александр заводит разговор с непальцем. Он живет тут уже семь лет и работает в одной из детских благотворительных некоммерческих организаций, которых в Пхеньяне достаточно много. Александр спрашивает, где тут кипит жизнь. В конце концов, сейчас одиннадцать вечера субботы, это «Дипломатический клуб»; наверняка кто-то из таких же иностранцев, как он, должен хотеть расслабиться? Непалец рассказывает нам, что ночная жизнь переместилась в кафе «Дружба». «Но я не думаю, что ваши гиды позволят вам туда пойти», – предупреждает он нас.

У мистера Шакья дома, в Непале, есть жена и дети. Почему же он решил остаться жить в Пхеньяне так надолго? Ему здесь нравится, он привык к этой жизни. Например, к «Дипломатическому клубу», завсегдатаем которого он является. Он приходит сюда по несколько раз в неделю, чтобы брать уроки рисования у местного художника. До этого он тут учил корейский язык. Он может бегло разговаривать с местным персоналом, знает все местные песни. Он кокетничает с официантками, но флирт никогда не может превратиться во что-то более серьезное. Близкие отношения между корейцами и иностранцами строго-настрого запрещены. Однако в какой-то момент я заметил, что он пытается приласкать одну официантку. Она быстро скидывает его руку, испуганная присутствием чужаков.

Пятая глава

Товарищ Ким вернулся домой. День оказался очень продуктивным. Ему удалось заключить сделку с китайским поставщиком, с которым он познакомился на прошлой неделе в Пекине. Предмет сделки – закупки из Франции дорогой косметики для ухода за кожей. Это должно хорошо продаваться среди жен и дочерей представителей элиты. Он рассказывает своей жене, зачем он встретил группу иностранных студентов в аэропорту. Пока у него не было случая еще раз поговорить с Алеком, чтобы снова предложить идею закупки австралийской говядины. Но эта тема находится у него в списке текущих дел. В конце концов, впереди еще целый месяц.

Он помогает своей дочке сделать домашнее задание по английскому языку. Затем они садятся в гостиной, чтобы посмотреть по телевизору вечерние новости, в то время как его жена готовит на кухне ужин. Кухня находится рядом, в соседней комнате. Когда 25-минутные новости начинаются, Кима уже клонит в сон. Передача почти полностью посвящена описанию того, что делал Маршал Ким Чен Ын. Этот видеоряд сопровождается радостно-торжественной симфонической музыкой, а экстатический голос дикторши рассказывает о его подвигах трепещущим контральто.

Маршал инспектирует фабрику по переработке рыбы, фабрика является одной из частей Корейской Народной Армии. Маршал руководит военными учениями, предмет которых – запуск баллистических ракет. Девятый съезд Социалистического Союза Молодежи имени Ким Ир Сена открывается в присутствии Маршала Ким Чен Ына. Маршал посещает свиноферму на реке Тэдонган. Маршал окружен толпой восхищающихся и рыдающих женщин-военнослужащих. Маршал наблюдает за запуском космического спутника.

Картинки мелькают перед глазами отца и дочери, расположившихся рядом на диване. К середине выпуска новостей Кымхи и ее отец уже полностью погружены в игры на своих телефонах Koryolink.

Маршал отправляется с инспекцией в шахты. Маршал посещает страусиную ферму, которую в свое время открыл его отец, чтобы преодолеть постоянную нехватку продовольствия в стране. При каждой такой инспекции Маршал дает бесценные советы по каждому аспекту деятельности, и руководители объектов эти советы записывают и запоминают, чтобы в обязательном порядке тут же довести их до сведения всех сотрудников; эти советы должны быть немедленно применены на практике. Дикторша дословно зачитывает абсолютно все, что сказал Маршал во время каждой инспекции. Содержание его высказываний часто банально – «это хорошо, а это плохо», но эти банальности перекрываются мелодраматичностью подачи материала, что насыщает каждую фразу прямо-таки вагнеровской торжественностью, серьезностью и многозначительностью.

После новостей идет музыкальная передача. Слова гимна страны пробегают по экрану, как в караоке, для того чтобы каждый заучил их наизусть – это очень важно, так как каждого могут в любой момент призвать участвовать в каком-нибудь мероприятии, где потребуется петь гимн хором. Пока товарищ Ким дремлет, маленькая Кымхи вместе с телевизором поет последний хит: «Наш Маршал», «мы не можем жить без Вас», «наша судьба и будущее в Ваших руках», «мы пойдем только за Вами», «революционные вооруженные силы – главная опора Маршала-Вождя».

Никакой рекламы в социалистической стране нет. Вместо нее паузы между различными сюжетами заполняют воодушевляющие цитаты из бессмертных трудов Ким Ир Сена, Ким Чен Ира и Ким Чен Ына.

Семья Ким садится ужинать, и в это время начинается фильм. Сегодняшним вечером показывают классику, которую товарищ Ким и его жена помнят со времен юности: картина 1986 года «Регулировщица на перекрестке». Великий фильм о правильном для социалистической страны способе переходить дорогу. Сексуально выглядящие девушки-регулировщицы – знаменитый атрибут городской жизни Пхеньяна. Если верить слухам, каждую из них лично отобрал Верховный Руководитель из-за их внешности. И зачем нужны светофоры, ведь есть другие, чисто корейские и исключительно социалистические способы указать, когда следует остановиться, а когда ехать.

Товарищ Ким выключает кино, которое никто не смотрит. Он вставляет в DVD-плеер пиратский диск со «Зверополисом», купленный сегодня в киоске. Семья заканчивает ужин в тишине, сосредоточенно смотря на экран. Когда фильм заканчивается, жена товарища Кима укладывает Кымхи спать. Товарищ Ким переключается назад, на трансляцию центрального телевидения Кореи, заставая там конец следующей новостной программы, посвященной недавним передвижениям Маршала. На этот раз там почти нет никакого действия. Вместо этого дикторша зачитывает текст по бумажке, которую держит в руках, восстанавливая в памяти аудитории детали каждого шага Маршала, совершённого во имя победоносной социалистической революции. Затем идет ежевечерний «Отчет комитета Мира и Объединения», в котором используется колоритный набор грубостей, оскорблений и ругательств в адрес Соединенных Штатов и Южной Кореи за их роль в разделении Корейского полуострова. В нем также обвиняют врагов в очередных провокациях, направленных против Севера. Наконец, идет прогноз погоды на ближайшие дни. Солнечные безоблачные дни в Пхеньяне. Экран становится пустым – вечерняя программа окончена. В это время товарищ Ким уже давно спит.

Шестая глава

Мы возвращаемся в отель из караоке-бара навеселе где-то около полуночи. Желаем нашим гидам спокойной ночи на пороге лифта, до которого они нас проводили. Мы уже готовы зайти в него, как вдруг нас перехватывает всклокоченный китаец, бизнесмен, который под мухой еще в большей степени, чем мы (за исключением пившего только чай Александра, разумеется). «Кто вы такие? Я вас тут до этого не видел… Да ладно, давайте врежем, пошли в бар». Мы трое переглянулись. «Почему бы и нет?» – первым, кто нашелся что ответить, был наш трезвенник.

В баре рядом с фойе этот бизнесмен представился Саймоном. Узнав, что мы тут на учебе, он очень воодушевился. «Я тоже хочу, чтобы моя дочь училась тут в университете. А она не хочет», – говорит он с печалью в голосе. Он заказывает несколько бутылок местного пива «Тэдонган», официантка разливает его по бокалам. Саймон говорит с нами на смеси классического китайского и английского и чем сильнее он пьянеет, тем более явный упор делает на свой родной язык. Он работает управляющим шахты, расположенной в окрестностях Вонсана и являющейся совместным предприятием. Он управляющий с китайской стороны. Как и в других социалистических странах, например на Кубе, иностранцы не могут владеть предприятиями или иметь какую-либо собственность в Северной Корее. Однако если они инвестируют внушительные суммы, обладают большим опытом и передовыми технологиями, то могут организовывать совместные предприятия с местными партнерами – такими, как товарищ Ким.

«Я вложил в эту страну очень много», – шепчет Саймон. Он подозрительно оглядывается и все свои утверждения сопровождает оговорками. Гостиница – это одно из немногих мест в этой стране, где иностранцы вроде как могут разговаривать между собой более или менее свободно. Из-за этого широко распространено мнение, что всё тут нашпиговано подслушивающими устройствами – как это всегда было в таких местах в Советском Союзе.

Но у этого мнения есть и оппоненты. Другой Саймон, англичанин из «Koryo», который бывал в Северной Корее больше, чем кто-либо другой, считает, что это ерунда: «У них только в одном отеле “Янгакто” более тысячи номеров. Зачем им напрягаться и прослушивать всех и каждого?» Он считает, что обычные туристы мало интересны режиму – только их деньги.

«Нет-нет-нет! – говорит китайский Саймон приглушенным голосом. – Надо быть осторожными. Во всех номерах тут… микрофоны. ВО ВСЕХ!»

Марк, молодой помощник Саймона, входит в бар. Он из Циндао, но учился в Южной Корее и бегло говорит по-корейски. Он часто служит переводчиком при общении своего босса с северокорейскими партнерами.

«Это правда, – говорит Марк на безупречном английском, делая первый глоток пива, – я даже нашел один крошечный микрофон в нашем офисе в Вонсане: он был спрятан в светильнике. Вы слышали об отеле “Тонмён”? Там весь восьмой этаж наш».

Все-таки, мне кажется, более вероятно, что северокорейцы прослушивают своих партнеров по совместным предприятиям, чем обычных туристов… А с другой стороны, разве Алек не является бизнес-партнером товарища Кима?

Саймон напивался всё больше и больше, вместе со степенью опьянения росла и его паранойя, которая периодически сменялась желанием рубить правду-матку – но затем он, словно колеблющийся маятник, возвращался к своей навязчивой мысли: «Следите за тем, что вы говорите, они всё прослушивают, всё слышат», – говорит он монотонно, а затем громко воздает хвалу Ким Чен Ыну, осуждая демократию и рыночный капитализм.

Когда он набирается смелости, чтобы коснуться политических тем, то говорит, что Ким Чен Ын окружен толпой старикашек. Именно это тормозит прогресс страны. Избранный круг руководящей верхушки, который молодой Маршал унаследовал от Ким Чен Ира, включает большое количество сторонников жесткой политики и идеалистичных догматиков. Их влиянием объясняются последние чистки высших эшелонов власти, полагает Саймон, из которых наибольший резонанс вызвала казнь дяди Ким Чен Ына – Чан Сонтхэка, считавшегося вторым человеком в Пхеньяне и являвшегося одним из главных советников молодого лидера. Но когда я спрашиваю Саймона, думает ли он, что Ким испытывает сильное желание пойти по пути наследника Мао, реформатора Дэн Сяопина, – он просто кивает в знак согласия, а затем возобновляет свои заклинания: «Следите за тем, что говорите, Ким Чен Ын велик, капитализм – зло».

«Я первый раз встречаю тут американца», – Марк говорит это с ноткой заинтересованности в голосе.

«Я бывал тут много раз, – отвечаю я, зажигая сигарету. Язык несколько заплетается: – Я знаю… как вести себя тут. Не должно быть никаких проблем».

«Да, но… в самом деле, сейчас не самое лучшее время для приезда американцев».

«Очень опасно, очень опасно», – Саймон добавляет новые слова в свои повторяющиеся то ли молитвы, то ли заклинания.

«Тебе надо быть осторожным, более осторожным, чем тем парням», – он кивает в сторону моих товарищей, сидящих на другой стороне стола.

Саймон дает мне свою визитку: «У тебя проблема – ты звонишь мне. Я знаю здешних людей. Любая твоя проблема – я решу ее». Он с авторитетным видом бьет себя в грудь.

Я киваю и благодарю его.

Мы собираемся уходить, и Марк берет с нас обещание завтра вечером выпить вместе еще раз. В отеле «Сосан» нет такой движухи, как в барах гостиниц, расположенных в центре города. Конечно, тут нет и людей одного с Марком возраста, с которыми можно зависнуть. Из-за работы ему необходимо проводить здесь несколько месяцев подряд, без интернета, без возможности поддерживать связь со своей девушкой, оставшейся дома; единственные люди, с которыми он может общаться, – его босс и тщательно отобранные северокорейские бюрократы и хозяйственники – все гораздо старше него. Мы уверяем его, что, конечно, мы еще встретимся и выпьем, а затем направляемся на двадцать восьмой этаж, который будет нашим домом весь следующий месяц.

* * *

Стоя на балконе своего номера, я вглядываюсь куда-то вниз, в темноту города, представляя, как это всё будет выглядеть, когда я отдерну шторы через несколько часов утром. Ким Чен Ир любил говорить: «Мы должны окутать наше городское пространство плотным туманом, чтобы не дать нашим врагам возможности узнать что-либо о нас». Сказать, что утренняя дымка явственно отражает сущность моего восприятия Пхеньяна, означало бы сильно преувеличить. Но правда заключается и в том, что часто первое, что нам приходит в голову, когда мы вспоминаем о городах, в которых когда-то побывали, это абстрактная совокупность мысленных ассоциаций. Это могут быть люди, с которыми вы там выпивали. Сценки, которые вы наблюдали, пока ждали возможности перейти улицу. Ароматы готовящейся еды, доносящиеся из ресторанов. Дымка, которая окутывает вас, когда вы выглядываете из окна своего отеля.

Каким образом то или иное место заставляет вас ЧУВСТВОВАТЬ? Особенно такое место, как это, где каждый день ты словно на американских горках, где эмоции быстро сменяют друг друга: очарование, интрига, отвращение, удивление, ужас, – а зачастую возникают все одновременно, здесь и сразу.

Существует широкая пропасть между тем, чем Пхеньян стремится быть, и тем, чем он действительно является. Картина «Ночь в Пхеньяне» была написана художником Ким Мёныном в 2012 году – то есть в год моего первого приезда сюда вскоре после кончины Ким Чен Ира и возвышения Ким Чен Ына. На ней столица блистает, мириады огней всех цветов отражаются в водах Тэдонгана, дополнительно освещая яркий ночной город. Когда я увидел это полотно в первый раз, я воспринял его в большей степени не как искаженную интерпретацию, но как идеальную картинку города-мечты, который должен быть построен.

Слишком многое изменилось за последние четыре года. Город, который раскинулся у меня под ногами, уже не такой темный, каким был когда-то. Городские проекты, вроде мерцающей улицы Будущего, способствуют уменьшению этой пропасти между идеальным и реальным. Ее же заполняет сама жизнь: это и трясина сверкающих противоречий, и вопиющее лицемерие, и одурманивающие лозунги, и волнение от тайн, о которых можно говорить только шепотом, и ужасные опасности, и повальное стремление выдать желаемое за действительное. Сбитый с толку всей этой мешаниной и еще более – теми эмоциями, которые она вызывает, я понимаю, что мне надо как-то уживаться с этим городом и всей этой лажей. Чем больше я узнаю этот город, тем хуже понимаю. Но чем меньше мое понимание, тем сильнее он меня очаровывает. Город, населенный людьми, способными долго противостоять разгрому. Город, который вырос из мечтаний одного человека и его потомков.

Часть вторая

Худшая страна в мире

Седьмая глава

На следующее утро, пока официантка расставляла перед нами с Алеком и Александром чашки с растворимым кофе в огромном пустом зале ресторана, к нам присоединился Саймон. Во время завтрака он, к удивлению, оставался очень тихим, хотя было очевидно, что он внимательно и с большим интересом прислушивался ко всему, о чем мы говорили, как будто всё еще пытаясь понять, что мы из себя представляем. В тусклом свете утреннего отрезвления мне показалось, что Саймон не слишком силен в знании иностранных языков. Но его молчание всё равно заставляло задуматься о том, насколько же болтлив он был накануне вечером. Возможно, он отмалчивался, потому как боялся, что и так наболтал много лишнего. В самом деле, в последующие недели мы сталкивались с ним еще несколько раз, и в гостинице, и в городе, но он никогда более не предпринимал новых попыток заговорить с нами. Более того, он прилагал видимые усилия, чтобы держать некоторую дистанцию.

Когда вы приезжаете в Северную Корею, то сталкиваетесь со странной традицией или даже правилом: ваши гиды никогда не завтракают с вами. Может быть, это происходит потому, что в пустых гостиницах Пхеньяна так много ресторанов, что приходится постоянно придумывать, как их использовать. Или же это делается для того, чтобы ограничить корейцам доступ к шведским столам с их богатым выбором блюд китайской, корейской и западной кухонь. Так или иначе, позавтракав в ресторане на втором этаже, мы спустились по лестнице и встретили Мин и Ро в фойе.

Мин всё еще была в замешательстве относительно нашей экскурсионной программы. Мы решительно не хотели следовать предложенной программе, потому что в нее включили всю стандартную туристическую ерунду – это мы уже проходили. Соглашусь, для человека, который только начинает знакомиться со страной, такая программа представляла бы интерес, но для нас она была скучной, так как мы всё это уже видели. Во всех музеях и исторических местах, которые обычно посещают туристы, проводят экскурсии, обязательно включающие одинаковые верноподданнические восхваления Ким Ир Сена и/или Ким Чен Ира и комментарии о том, какую роль эти места играли в их жизни.

Сегодня у нас по программе Монумент идей чучхе, который каждый из нас посещал уже по два или даже три раза. Вчера Мин явно была растеряна и даже немного испугалась, когда на пути в гостиницу Алек сказал ей, что нам хотелось бы внести некоторые изменения в программу. Дело в том, что каждый объект имеет собственного специального гида, с которым необходимо заранее договариваться о посещении, а в некоторых случаях нужно еще получить специальное разрешение. Спонтанность практически невозможна в КНДР.

Пока Мин никак не могла придумать, что же делать, Александр предложил отправиться на холм Мансудэ, чтобы возложить цветы к Великому Монументу – статуям вождей. Услышав это, Мин воспрянула духом и явно обрадовалась: «Да-да, давайте поедем туда. А затем почему бы нам не посетить новый аквапарк? Вы сможете немного развлечься перед началом занятий. Вы взяли с собой плавки?»

* * *

Чтобы хоть немного понимать Северную Корею – ее прошлое, настоящее и будущее, – просто необходимо достаточно много знать о деде Ким Чен Ына – Ким Ир Сене. Но для этого надо продраться сквозь абсурдно благоговейную санкционированную государством агиографию, которая основана на просто-таки диких преувеличениях, а то и на вопиющей лжи и сфабрикованных выдумках. Вдобавок к этому существуют нелепые слухи и домыслы, которые годами создавались за границей в различных СМИ и правительственных агентствах. Реальность этих слухов, которые подавались как громкие сенсации или репортажи о событиях, никто не стремился ни подтвердить, ни опровергнуть, потому что «худшая страна в мире» просто не заслуживает обладать достоинством Правды.

Хотя северокорейская ультранационалистическая идеология кажется сегодня шокирующей и просто непостижимой, ее корни лежат в уникальной обстановке, в которой страна оказалась в постколониальный период. Уинстон Черчилль, Чан Кай Ши и Франклин Рузвельт на конференции в Каире 1943 года договорились, что после окончания войны Япония будет лишена всех колоний, включая Корею, которые она завоевала с помощью грубой силы.[15] Вместе с этим ближе к концу Второй мировой войны Советский Союз обещал внести свой вклад в разгром Японии сразу же после победы над нацистской Германией. Выполняя обещание, Советы продвинулись вглубь Кореи так быстро и так далеко, что американское правительство всерьез забеспокоилось, что они могут взять под контроль весь полуостров. В условиях быстрого развития событий двум молодым офицерам – Дину Раску и Чарльзу Бонестилу, которые никогда до этого не только не бывали в Корее, но и особо ничего не знали о ней, – 8 августа 1945 года в руки попала карта Корейского полуострова из статьи в «National Geographic». За полчаса они разделили полуостров. Офицеры оставили свои пометки на 38-й параллели, которая делила корейскую территорию практически идеально пополам. Выгода от этого была в том, что Сеул оказывался в предполагаемой зоне американской оккупации – на юге полуострова. К удивлению американцев, Советы немедленно приняли это предложение, вероятнее всего, из-за практически такого же уровня «понимания» Кореи. Вот так была решена судьба Кореи – она была поделена между двумя противостоящими мировыми сверхдержавами, которые мало что знали о стране.

Если японская оккупация была тем фактором, который породил жгучее желание независимости и привел к образованию Корейской Народно-Демократической Республики, то – согласно официальной мифологии – товарищ Ким Ир Сен возглавил вооруженную партизанскую борьбу, которая и привела к тому, что оккупанты были изгнаны из корейской земли, а страна возвращена народу. Конечно, это не вполне так. Неверна и примитивная точка зрения, согласно которой Кима на роль лидера Северной Кореи назначил Сталин. На самом деле ирония заключается в том, что к моменту разделения полуострова на севере Кореи коммунистов не было вообще. Столицей неокрепшего молодого коммунистического движения, которое было разгромлено японцами, являлся Сеул, а почти все корейские коммунисты к моменту освобождения Кореи от колониального господства находились либо в Маньчжурии, либо в Советском Союзе. И в действительности Ким Ир Сен был одним из многих корейцев, направленных Советским Союзом на север Кореи. Поначалу ему прочили сравнительно скромную роль министра обороны. Подробности его последующего возвышения остаются в тумане закулисных маневров, характерных для эпохи холодной войны. Ясно одно: своим головокружительно быстрым и точно неслучайным карьерным ростом до самой вершины корейской иерархии в течение всего одного месяца с момента своего прибытия из СССР в Вонсан Ким обязан советским военным властям и советникам на местах в Пхеньяне, потому что именно они правили бал как минимум до 1949 года. Скорее всего, тогда сам Ким Ир Сен не ожидал такого возвышения и не стремился к нему.

* * *

Поездка на холм Мансудэ привела нас в самый центр Пхеньяна. Путь туда лежал через кварталы новых роскошных жилых многоэтажек, одна из которых была, по-видимому, точной копией нью-йоркской Трамп-плазы; живущие тут экспаты язвительно называют эти кварталы «Дубаи». После того как мы свернули с главной широкой магистрали, наш маршрут пролегал мимо брутального внушительного здания Дворца Съездов Мансудэ, в котором раз в год собирается парламент, чтобы единогласно поддержать решения руководства. Иностранные гости прибывают на парковку, которая находится недалеко от здания и на которой есть небольшой цветочный киоск. Мы купили букеты и стали подниматься по узкому тротуару в сопровождении доносящейся из невидимых динамиков патриотической музыки, придав своим лицам угрюмое выражение, чтобы соответствовать скорбному ритуалу, в котором миллионы корейцев участвуют каждый год. Раскинувшийся вокруг парк содержится в безукоризненном состоянии трудом граждан-«добровольцев», которые стригут газоны ножницами. На пути к статуям сегодня мы не встречаем никого, кроме одинокого юноши, который подметает ступени метлой из прутьев.

Холм Мансудэ, несомненно, является центром Пхеньяна – географическим, политическим и духовным. В 1972 году в честь шестидесятилетия своего отца – в соответствии с наиболее важной конфуцианской категорией сыновней почтительности – Ким Чен Ир воздвиг на самой вершине холма двадцатидвухметровую бронзовую статую Великого Вождя, которая смотрит на город. Еще через пять лет монумент покрыли позолотой, которую вскоре удалили, вернув статуе изначальный облик. Это произошло после того, как в стране с государственным визитом побывал Дэн Сяопин, который, увидев золотое изваяние, поинтересовался, на что идут деньги, выделенные в рамках китайской помощи. С тех пор как открыли мемориал, для корейцев стало традицией отдавать дань уважения, возлагая цветы к подножию статуи и совершая церемониальный поклон.

За неделю до моего первого приезда в Северную Корею в 2012 году Ким Чен Ын присутствовал на церемонии открытия нового монумента на вершине холма Мансудэ, где слегка измененная фигура его деда стояла уже в компании другой статуи – недавно ушедшего Ким Чен Ира. Первоначально памятник Ким Ир Сену изображал молодого вождя, одетого в расстегнутую военную шинель, под которой виднелся френч в стиле Мао, бывший поначалу некоей формой повседневной одежды Ким Ир Сена. Рука вождя вздымалась ввысь, указывая на небо и звезды, решительное выражение лица символизировало несгибаемую твердость и приверженность своему делу. В новой версии френч уступил место традиционному строгому костюму с галстуком, который Ким Ир Сен стал носить позднее, вместо сурового революционного взора появилась уверенная теплая улыбка мирового лидера, а очки завершали образ доброго дедушки – Вечного Президента. Его сын, любимый руководитель Ким Чен Ир, стоит рядом, и у него такая же теплая улыбка, которая делает черты его лица живыми. Эту улыбку, надо сказать, невозможно увидеть на кадрах официальной хроники. Он вглядывается куда-то за горизонт, в будущее своей страны, которой он и его отец правили на протяжении более чем полувека. Обе статуи выглядят пародией на монументальное искусство, китчем, отталкивающим своими мультяшными формами, жутким размером и аляповатым псевдоблеском.

Конечно нужно быть глупцом, чтобы рассмеяться здесь. Ведь это место – святая святых Северной Кореи. Вас обязательно должны предупредить, и лучше заранее, что фотографировать монумент нужно таким образом, чтобы в кадре вожди были во весь рост, с головы до ног. Фотографировать какие-либо детали памятников крупным планом строго запрещено. Ваши гиды будут неоднократно повторять эти инструкции, заглядывая вам через плечо в тот самый момент, когда вы поднимете фотоаппарат. Фоном для фигур вождей служит одна из самых знаменитых северокорейских мозаик, изображающая в бежевых, белых и сероватых тонах озеро Чончхи, расположенное в кратере вулкана Пэктусан, который в обеих Кореях считается священным. Мозаичное панно длиной примерно в 70 метров выложено на стене Музея Корейской Революции. Экспонаты этого музея рассказывают об истории страны с момента ее основания до сегодняшних дней.

«Трэвис, пожалуйста, снимите солнечные очки», – просит Мин.

Вот черт! Я уже допустил оплошность, а это всего лишь второй день. Солнечные очки – конечно! Я быстро срываю их с головы и опускаю руки по швам, смотрю не моргая вперед, на две устрашающие фигуры.

* * *

Почему Ким Ир Сен? Что такого особенного увидели в нем Советы?

Документы советских архивов говорят о том, что у руководства СССР были очень скромные планы относительно Северной Кореи после окончания Второй мировой войны. Если вообще были какие-то планы. Они появились задним числом и носили импровизационный характер. Вполне вероятно, что Советы на каком-то этапе были готовы позволить американцам полностью контролировать полуостров – настолько неоформившимся был их интерес, хотя Корея имела сухопутную границу с Россией – чего достаточно для того, чтобы не дать Америке доминировать на этом пространстве. Аналогичным образом можно объяснить, почему сегодняшний Китай не заинтересован в объединении Корейского полуострова при доминировании Южной Кореи в этом процессе: никто не желает видеть американские войска у своих границ.

В таких неопределенных обстоятельствах, когда не существует особого интереса со стороны других стран, события могут развиваться совершенно неожиданно. Ким достаточно быстро привлек к себе внимание пхеньянских советников из СССР. Если бы он объявился в Пхеньяне на несколько недель позже, весьма вероятно, что его имя кануло бы в Лету. Очевидно, что его стали рассматривать как удачного посредника между Москвой и местным населением. В конце концов, он провел последние два десятилетия в изгнании в Советском Союзе, сносно говорил по-русски – хотя с его восьмиклассным образованием никто не мог бы воспринимать Кима как серьезного интеллектуала. Большое число советских сослуживцев считало, что его познания в области учения Маркса и Ленина ничтожно малы. Но в то время в странах советского блока великие мыслители были не особенно нужны. Самым ценным качеством была способность к повиновению и послушанию. А Ким благоразумно держал дистанцию с кучкой профессиональных пламенных революционеров и аппаратчиков, которых Сталин презирал, – это, несомненно, увеличивало ценность Кима в глазах Генералиссимуса. К тому же Ким родился в Пхеньяне, ставшем новой столицей, и получил известность среди корейцев за свои партизанские подвиги в борьбе с японцами – подвиги, которые скоро будут настолько преувеличены и даже искажены официальной государственной пропагандой, что те, кто в действительности хорошо знал, чем занимался Ким до своего возвращения в Корею жарким августовским днем 1945 года, просто не будут понимать, о чем идет речь. Было решено, что Ким станет идеальной для Советов марионеткой.

Ким Ир Сен родился в деревне Мангёндэ, которая сейчас является частью Пхеньяна и входит в одноименный район. День рождения Ким Ир Сена – 15 апреля 1912 года – совпадает с днем крушения «Титаника». Возможно, поэтому «Титаник» позже стал одним из любимых фильмов его сына. (Ремейк этого фильма, снятый по распоряжению Ким Чен Ира, с треском провалился – или, если вам больше нравится, потонул – на международных фестивалях.) При рождении будущему вождю было дано имя Ким Сончжу, под которым он будет известен какое-то время, до тех пор пока не изменит его в 1930-х годах. Согласно официальной мифологии Ким Ир Сен родился в бедной, угнетенной крестьянской семье, хотя на самом деле его семья была пусть и небогатой, но все-таки более или менее зажиточной по меркам тех дней. Отец – школьный учитель, глубоко вовлеченный в дела пресвитерианской церкви. Как и многие другие семьи, Кимы ненавидели японскую оккупацию своей страны и в конце концов перебрались в Маньчжурию – главный очаг антияпонского движения, где нашли прибежище два миллиона корейцев.

Когда в 1932 году Япония начала в регионе военную кампанию для расширения колониальных владений, сопротивление стало более яростным. Среди тех, кто выступил против оккупантов, был и двадцатилетний Ким, организовавший свой первый партизанский отряд. Несмотря на происхождение из среднего класса, которое скорее благоприятствовало тому, чтобы стать конторским служащим или простым торговцем, Ким, возмущенный несправедливостью и вдохновленный революционной страстью, впервые заявил о себе, когда в большом сражении его отряду, состоявшему по большей части из всякого сброда и головорезов, удалось спасти жизнь китайскому командиру Ши Чжунхэну. С этого момента Ким стал доверенным лицом видных китайских офицеров, принимавших участие в боевых действиях в регионе.

Восстание скоро было подавлено, появилось марионеточное прояпонское государство Маньчжоу-го, но сопротивление японским колонизаторам, возглавленное Коммунистической партией Китая, в которой, несмотря на ее название, состояли в основном корейцы (такие, как Ким и члены его отряда), продолжилось. К 1936 году кучка партизан превратилась в огромную китайско-корейскую армию, в которой Ким командовал третьей дивизией. Большую часть второй половины 1930-х годов он провел в постоянных сражениях.

Не являясь, конечно же, единственной противостоящей японцам силой (как это сейчас описывается официальной северокорейской пропагандой), отряд Кима был одной из многих боевых единиц, совершавших с переменным успехом беспорядочные нападения на японцев. Но – даже без учета последующих преувеличений его заслуг – борьба Кима была смелой и героической, а руководство отрядом было достаточно эффективным, чтобы заставить японцев назначить награду за его голову. Однако после сокрушительного поражения в 1940 году Ким и его оставшиеся в живых соратники более не могли находиться в Маньчжурии. У них не было большого выбора – пришлось бежать в Советский Союз. Там корейские партизаны стали бойцами Красной армии и прошли в течение следующих лет соответствующую боевую подготовку перед ожидавшейся войной Советского Союза с Японией. Ким стал майором. СССР в итоге вступил в эту войну – в самом конце Второй мировой, летом 1945 года. Но победа была столь быстрой, что у отряда Кима не было ни малейшего шанса принять участие в сражениях. Это, естественно, не мешает северокорейской пропаганде утверждать, что победа – результат деятельности Кима и только его.

* * *

Для знакомства с официальной версией дальнейшей истории страны вы можете посетить Музей основания Трудовой партии Кореи, расположенный недалеко от гостиницы «Корё». Здание музея было штаб-квартирой Ким Ир Сена в первые годы после освобождения от японской оккупации. Оно представляет собой скромное двухэтажное строение, возведенное в начале 1920-х годов, редкий сохранившийся образец японской колониальной архитектуры. Угловатое сооружение венчается куполообразной крышей – уменьшенной копией центральной башни токийского здания парламента Японии. Экспозиция первого этажа музея освещает историю создания Трудовой партии Кореи – руководящей и направляющей силы страны, – а на втором этаже сохранены президентские кабинеты и залы совещаний, в которых, к удивлению, стоят бюсты Маркса, Энгельса, Ленина и Сталина, несмотря на то что их образы старательно стирались повсюду в рамках основной пропагандистской линии. Здесь вы узнаете, что сразу же после появления на свет из чрева матери Ким Ир Сен начал работу над проектом создания Трудовой партии Кореи. На самом деле первая в истории Коммунистическая партия Кореи была основана в 1925 году в Сеуле – за много километров от тех мест, где жил юноша Ким, не имевший никакого понятия о существовании этой партии, распавшейся тремя годами позже в результате внутренних распрей и давления японской колониальной администрации.

Вам расскажут, что главная доктрина Кима – чучхе – всегда была центром идеологической платформы партии, и это будет очередной выдумкой. На самом деле понятие «чучхе» появилось в словаре северокорейцев только в 1950-х годах и было раздуто до масштаба официальной идеологии в 1970–1980-е годы, причем не Ким Ир Сеном и не его сыном, а Хван Чжанъёпом, реальным идеологом Северной Кореи. Еще одна вещь, о которой не расскажет ваш гид по Музею основания Трудовой партии Кореи (скорее всего, из-за того, что он сам об этом ничего не знает), это то, что Ким был членом Коммунистической партии КИТАЯ во время своего пребывания в Маньчжурии.

Официальная дата основания Трудовой партии Кореи – 10 октября 1945 года. На самом деле в этот день было организовано Северокорейское бюро коммунистической партии Кореи, причем организовано советскими властями. Собственно Трудовая партия Кореи появилась только годом позже. Однако эти детали мало что значат, так как Ким Ир Сен, не будучи в те времена официально главой какой-либо организации или партии, уже считался «большим человеком» примерно с февраля 1946 года – меньше чем через полгода после своего возвращения на родину.

«На следующий год, – с воодушевлением в голосе скажет ваш гид, – начались демократические реформы. Потребовался всего один год, чтобы их завершить!»

«Демократические реформы» состояли из ряда процессов, очень хорошо знакомых тем, кто изучал коммунистические режимы. Была проведена земельная реформа, причем она не была такой кровавой, как в соседнем Китае, хотя многие землевладельцы были вынуждены бежать на юг. Некоторые из них заняли высокие посты в проамериканском полицейском государстве Ли Сын Мана. Главные отрасли промышленности, основы которых заложили японцы, были национализированы. Началось преследование христиан – многих из них убили, остальные смогли бежать из страны.

Всё это происходило при минимальном сопротивлении со стороны населения страны, которое за время японской оккупации отучили от какого-либо участия в политической жизни и которым японцы управляли, как людьми второго сорта. Народ был очарован осуществившейся мечтой о независимости. При этом очень немногие выражали хоть какое-то недовольство серьезным влиянием Советского Союза на молодое государство, потому что Советы рассматривались как союзники, бок о бок с корейцами боровшиеся с ненавистными японцами. Несомненно, основные идеологические посылы северокорейского государства были не столько просоветскими, сколько антияпонскими. Как указывает историк Брюс Камингз, любые официальные версии тех событий начинаются с упоминания ужасных страданий корейского народа под жестоким гнетом японцев (причем стремление к угнетению описывается как японская национальная черта) и включают в себя описание антияпонского восстания во главе с Ким Ир Сеном. «Всё это вбивает в голову каждого северного корейца старшее поколение, уверенное в том, что любой, кто младше них, просто не в состоянии почувствовать, что это значит – бороться с японцами в 1930-х или с американцами в 1950-х», – пишет Камингз.

Впервые корейцы смогли почувствовать, что значит в современном мире быть частью суверенного народа со своими собственными языком, историей, культурой – а теперь еще и со своим правительством. Первый съезд Трудовой партии Кореи состоялся 28–30 августа 1946 года. Именно эти даты можно считать днями реального основания партии, моментом объединения ранее разрозненных мелких прокоммунистических организаций, действовавших в Северной Корее, в единую партию. Можно выделить четыре основные фракции корейских коммунистов, которые Советы «импортировали» на Север: ранее жившие в Маньчжурии эмигранты, советские корейцы, южнокорейские коммунисты из Сеула и, наконец, партизанские отряды Ким Ир Сена. Со временем члены первых трех фракций начали возражать против возникшего культа личности Ким Ир Сена и его ошибочного экономического курса. Неудивительно, что вскоре они пострадали в результате политических «чисток», и у руля остались только бывшие товарищи Кима по партизанской борьбе, что и стало предпосылкой для возникновения единой идеологической системы фанатичного поклонения семье Кима.

9 сентября 1948 года – официальная дата создания Корейской Народно-Демократической Республики, главой и центром которой стала Трудовая партия Кореи. Это положило конец работе временного правительства; советские войска и администрация покинули страну, передав всю полноту власти Трудовой партии Кореи. Бросается в глаза, что никаких упоминаний о советском присутствии в первые дни существования КНДР в экспозиции музея нет. Всё, что хоть как-то связано с иностранным влиянием, как, например, факт членства Кима в Компартии Китая, подчистую стерто из официальной истории страны. Нет ни единого упоминания о фракционной борьбе и внутренних разногласиях. Что осталось – так это, как и в других подобного рода музеях, занудное восхваление гениального вдохновителя «всех наших побед», который абсолютно всё сделал в одиночку, – Ким Ир Сена.

К 1949 году Ким уже взял себе титул «Великий Вождь» или «Верховный Лидер» (по-корейски Сурён – это слово пришло из золотых времен династии Когурё, когда Пхеньян был центром всего Корейского полуострова), что являлось шокирующей и смелой ересью в той части мира, которую контролировал СССР и где только Сталин считался достойным чего-то подобного. Но это было и ярким символом того, что Северная Корея намеревается следовать собственным курсом, а рычаги реальной власти уже не находятся в руках Советов: согласно названию это была социалистическая страна, а по сути – монархическая деспотия[16].

* * *

Сказать, что в Советском Союзе через некоторое время стали сожалеть, что привели к власти Ким Ир Сена, значило бы ничего не сказать. Северокорейский эксперимент, который продолжается уже более семи десятилетий, начинался как сталинский проект. Но вскоре КНДР под руководством Кима пошла по своему, даже более экстремальному, чем было запланировано, пути, всё более отклоняясь от направления, предписанного советским благодетелем. И это движение продолжается до сих пор. Почему так произошло? Возможно, Ким не был настолько восхищен Сталиным и Советским Союзом, как полагают историки.

Конечно, Советы недооценили хитрость, коварство и находчивость Ким Ир Сена – это очевидно. Но ведь они не могли предугадать, как идеи коммунизма могут быть восприняты в Азии. Точно так же, как демократия, существующая в Японии, Южной Корее или на Тайване, заметно отличается от того, что мы видим в Соединенных Штатах, азиатский коммунизм имеет свои особенности. Корни коммунизма советского типа лежат в утопическом стремлении к социальному и экономическому равенству, его интернационализм («Пролетарии всех стран, соединяйтесь!») обосновывает советскую экспансию. Азиатские же коммунисты – Мао Цзэдун, Хо Ши Мин, Ким Ир Сен – в первую очередь были националистами. Они видели в социализме путь к преодолению отсталости своих стран в постколониальный период, к избавлению от закоренелого рабства. Социализм должен был – по их замыслу – ускоренно модернизировать эти государства, чтобы они вошли в когорту развитых стран, одновременно сохраняя национальный суверенитет, к которому они так пламенно стремились. И в Северной Корее такое понимание социализма проявилось ярче всего.

Вероятно, национализм Кима был отчасти реакцией на жестокое отношение Сталина к советским корейцам. Во время «большого террора» 1930-х годов Сталин приказал отозвать всех корейских агентов Коминтерна и расстрелять их, а простых советских корейцев – депортировать в Казахстан и Узбекистан в рамках этнических чисток, в основе которых лежало чисто расистское соображение о том, что невозможно отличить по внешности корейцев от японских врагов.

Но Ким полностью зависел от Сталина вплоть до начала Корейской войны. Считается, что самая большая и чудовищная ложь, распространяемая северокорейской пропагандой, – это утверждение о том, что Корейскую войну начал Юг, который поддерживали Соединенные Штаты. Эту ложь в КНДР считают священной истиной, так как она является краеугольным камнем обоснования легитимности самого существования страны. Даже некоторые южные корейцы левых взглядов верили этой лжи вплоть до распада Советского Союза; после чего были раскрыты архивные документы, в частности, переписка Ким Ир Сена со Сталиным, свидетельствующая о том, что лидер КНДР умолял своего покровителя одобрить и поддержать широкомасштабное наступление на Юг и, более того, полное «освобождение» юга полуострова.[17]

Была ли провокация со стороны Юга – это другой вопрос. Ли Сын Ман в то время сделал много резких заявлений о своих четких намерениях направить войска на северную половину полуострова, уверяя международные СМИ, что процесс спасения страны от коммунизма займет только несколько дней. В июне 1950 года, за несколько недель до того, как Север начал наступление, солдаты армии КНДР, наблюдавшие в бинокли за происходящим по ту сторону демаркационной линии, проходившей по 38-й параллели, увидели высокопоставленных американских чиновников и военных, находившихся на Юге с официальным визитом, которые в ответ тоже через бинокли таращились на Север. Это было весомым аргументом в пользу того, что подготовка к нападению с южной стороны идет полным ходом. Более того, гражданская война – чем и была по сути эта война, но о чем, кажется, время от времени забывают историки – уже в конце 1940-х годов имела очаги на юге в виде восстаний различных левацких группировок против репрессивного полицейского режима Ли Сын Мана, ненависть к которому распространялась очень широко. (Это ни в коем случае не означало, что южнокорейское население предпочло бы коммунистические порядки в стиле Ким Ир Сена. И все заявления южнокорейских властей о том, что эти восстания поддерживал Север, так никогда и не получили какого-либо подтверждения.) В общем, не так уж важно, кто начал Корейскую войну. В той обстановке она была неизбежна, и если не в то утро 24 июня 1950 года[18], когда северокорейская армия пересекла 38-ю параллель, то, может быть, через несколько недель или дней она неизбежно разразилась бы.

* * *

Сталин не хотел соглашаться на общее наступление, ведь фактически это было бы равнозначно объявлению войны Соединенным Штатам, которые тогда были единственной в мире ядерной державой. Воспоминания о бомбардировках Хиросимы и Нагасаки были еще слишком свежи, а только что образовавшаяся Северная Корея в интересах СССР занимала третьестепенное место. Сталина не сильно заботил вопрос о ней.

Советы хорошо ощущали националистические настроения Северной Кореи, их амбиции, которые все больше раздражали, о чем ясно свидетельствуют дипломатические депеши из Посольства СССР в Москву. Сталин несколько раз повторил Киму свое «нет». Он был достаточно искушенным политиком, чтобы не позволить кучке ультра-националистически настроенных фанатиков втянуть его в смертельную схватку с США.

Однако события, происходившие в мире, заставили Сталина изменить свою позицию. В 1949 году китайские коммунисты провозгласили свою победу в гражданской войне, разразившейся вскоре после поражения Японии во Второй мировой. Под руководством Мао страна с самым большим в мире населением, которая находится в непосредственной близости и от Северной Кореи, и от Советского Союза, оказалась объединена под красным знаменем. Также Советы смогли провести успешное испытание собственного ядерного оружия. Кроме того, из донесений разведки следовало, что у США нет каких-либо долгосрочных стратегических интересов и планов в отношении Корейского полуострова. Это значило, что американцам было, по-видимому, еще в большей мере наплевать на эту разделенную страну, чем СССР. Сталин посчитал, что США не станут отвечать на «освобождение» Юга – примерно так же, как он сам в недавнем прошлом счел бы возможным сценарий перехода всего полуострова под американский контроль. В конце концов, уступая настойчивым стенаниям Кима, Сталин дал добро на наступление.

Ким уверял Сталина, что война закончится блестящей победой через три дня. Утверждая это, он опирался на данные собственной разведки (без сомнения, серьезно искажавшие реальную обстановку из идеологических соображений), описывавшие страдания народа Южной Кореи под пятой жестокого военного диктатора, которого все ненавидят. Предполагалось, что южнокорейские крестьяне при виде бойцов Корейской народной армии немедленно побросают свои серпы и возьмутся за винтовки, присоединившись к вооруженной борьбе против угнетателей.

Первая часть этих донесений, возможно, и была правдой. Однако массового восстания, которого Ким ожидал, когда представлял процесс «освобождения», так и не произошло. То, что планировалось как трехдневный блицкриг, обернулось затяжной трехлетней войной. Север, в своем отчаянном стремлении переписать собственную историю, настаивал, что эта война была одновременно и освободительной, и спровоцированной Соединенными Штатами. Официально она называется «Великая Отечественная освободительная война», что не может не вызывать вопросов у человека, обладающего здравым смыслом. Если КНДР просто защищалась от нападения внешнего врага, как эта война могла быть «освободительной»? И каким образом эта «освободительная» война стала «победоносной», если в результате не удалось «освободить» южную часть полуострова, а всё осталось точно в таком же состоянии, как было ДО начала войны?

Поначалу Север явно побеждал. К моменту вмешательства войск ООН под командованием американцев в сентябре 1950 года, что сильно удивило и Кима, и Сталина, продвижение войск Севера на юг было настолько успешным, что они взяли под свой контроль 95 % территории полуострова. Корейская народная армия по силе значительно превосходила армию Республики Корея (официальное название Южной Кореи), так как большинство ее бойцов были закалены в сражениях недавней гражданской войны в Китае, где они бились бок о бок с китайскими коммунистами. Если бы США не вмешались, война, скорее всего, на этом и закончилась бы и весь Корейский полуостров оказался бы под властью династии Ким Ир Сена.

Действительно, выход США на сцену был неожиданностью для Ким Ир Сена. Но это был период расцвета маккартизма в США с его охотой за «красными ведьмами». Одобренное ООН вмешательство Вашингтона в эту войну, которая вошла в историю США как «Забытая война», стало прелюдией для последующих, чреватых катастрофами, попыток Соединенных Штатов «предотвратить распространение коммунизма», например для войны во Вьетнаме. За несколько недель войска ООН, состоявшие по большей части из армий США и Южной Кореи, полностью изменили ситуацию. Руководство Северной Кореи было вынуждено оставить Пхеньян и отступить вплотную к границе с Китаем. В панике Ким упрашивал Мао бросить в бой Народно-Освободительную Армию Китая. Мао, вспоминая вклад корейцев в гражданской войне в Китае в 1947 году, быстро согласился, поставив в известность Сталина лишь постфактум, что оказалось сюрпризом для Генералиссимуса. Ким Ир Сен был унизительно отодвинут в сторону китайским генералом Пэн Дэхуайем, выказывавшим мало уважения корейскому лидеру и тому бардаку, к которому привела его деятельность. За две недели объединенная китайско-корейская армия отбросила вражеские силы обратно за 38-ю параллель, но китайцы ясно дали понять, что они не собираются двигаться дальше на юг. Тем не менее к ноябрю северяне вновь взяли Сеул. (Информацию о китайской помощи не полностью стерли из официальной истории Северной Кореи, хотя значение этой помощи, безусловно, было преуменьшено.)

Генерал Дуглас Макартур, главнокомандующий войсками ООН в то время, отреагировал на вступление Китая в войну приказом превратить всю верхнюю часть полуострова, от 38-й параллели до пограничной с Китаем реки Ялуцзян, в пустыню. Американцы опустошили бо́льшую часть Северной Кореи массированными бомбардировками, совершив бесчисленные военные преступления: разрушив дамбы, они вызвали массовые затопления гражданских объектов и истощение запасов питьевой воды; кроме того, они применяли напалм, уничтожая гражданское население. Под аккомпанемент всей этой жестокости союзные войска, расположенные южнее Сеула, смогли перегруппироваться и дать отпор. В начале апреля они вернули Сеул, а вскоре американские наземные части снова пересекли 38-ю параллель, однако на сей раз они не продвинулись на север достаточно далеко. Затем, почти через год после начала войны, боевые действия вновь сконцентрировались вокруг 38-й параллели, а окопные сражения в духе Первой мировой войны продолжались еще почти два года, до того момента, когда в середине 1953 года было подписано Соглашение о перемирии, согласно которому демаркационная линия между Севером и Югом оставалась практически такой же, какой она была до начала кровопролития. Война, которая унесла миллионы жизней корейских, китайских и американских солдат и мирного населения Кореи, оставила огромное количество раненых, в конечном счете оказалась бессмысленной трагедией. Как бы подчеркивая абсурдность этой войны, так и не был заключен мирный договор. Две Кореи до сих пор формально находятся в состоянии непрекращающейся войны.

* * *

Сегодня вы можете посетить Демилитаризованную Зону (ДМЗ), которая протянулась на 241 километр. Название, очевидно, не имеет ничего общего с действительностью, так как это скорее наиболее напичканная всяческим оружием граница в мире, с минными полями по обеим сторонам и легионами солдат, несущих непрерывное дежурство. Можно поехать на экскурсию в деревеньку Пханмунчжом, где находится Объединенная зона безопасности и в которой было подписано Соглашение о перемирии. В ней солдаты обеих Корей стоят лицом друг к другу между двумя зданиями голубого цвета, в которых проводятся дипломатические встречи представителей правительств КНДР и Республики Корея. Ваши впечатления от Объединенной зоны безопасности будут, очевидно, совершенно разными в зависимости от того, с какой стороны вы будете ее посещать. Если с Юга, то это будет, как правило, туристический пакет со стартом в Сеуле, и вы обязательно почувствуете, с какими высоким драматизмом и глубокой паранойей южные корейцы относятся к своим северным соседям. Участников тура подробно и строго проинструктируют и заставят подписать специальный документ, согласно которому туристы отказываются от каких-либо претензий в случае возможных ранений и даже смерти в результате действий вражеской стороны. (После тура вам вернут этот документ в качестве сувенира.) Южане всерьез беспокоятся, что одно неосторожное движение туриста может нарушить длящееся десятилетиями перемирие. Американские военные, расквартированные на своей базе рядом с южнокорейскими союзниками, предупреждают вас о том, чтобы вы ни в коем случае не указывали на северокорейских солдат, находящихся по ту сторону разделительной линии, не махали бы им (хотя в тот день, когда я был там, у входа в «Пханмунгак» – здание на северокорейской стороне – дежурил только один солдат). Они опасаются, что машущего туриста могут сфотографировать с северокорейской стороны, а затем – отфотошопить так, что приветственный взмах превратится в поднятый средний палец, и использовать как предлог для очередных нападок на Южную Корею. Туристам велят стоять аккуратной линией, прямо смотря в сторону Северной Кореи, с серьезным лицом и опущенными по швам руками, которые можно поднимать только для фотосъемки по специальному сигналу.

Комично, но экскурсии со стороны Севера проходят в значительно более расслабленной атмосфере. Конечно, этих туристов намного меньше – вы будете вовсе один, если поедете не в составе какой-то группы. Также значительно меньше и охраняющих границу солдат, которые попадутся вам на глаза. Автобус высадит вас около сувенирного киоска, и, после того как вы сделаете покупки, к вам приставят военного, выполняющего одновременно функции гида и охранника. Он спокойно проведет вас в Музей Мира КНДР – реконструированный павильон, в котором было подписано соглашение о перемирии 27 июля 1953 года и который является образцом того, как выглядели дома в Пханмунчжоме, когда это была обычная деревня. Здесь ваш гид-охранник угрюмо расскажет о событиях, что привели к войне и завершили ее. Это будет северокорейская версия, согласно которой страна стала жертвой, вовлеченной в это противостояние американскими агрессорами против своей воли. Также вам расскажут о победе в этой войне. В конце экскурсии вас отведут к Объединенной зоне безопасности, где можно смеяться, махать руками, указывать на южнокорейскую сторону сколько вам заблагорассудится.

За все три посещения ДМЗ с северокорейской стороны я ни разу не видел ни одного военного на стороне Южной Кореи. В самом деле, кроме небольшого числа часовых Корейской народной армии, одетых в мешковатую коричневую униформу (могу представить себе, какое чувство зависти они, должно быть, испытывают при виде стильной униформы, в которую одеты их южные собратья, с их перетянутыми в лодыжках штанами, темными солнечными очками и черно-белыми касками), на территориях к северу от демаркационной линии практически никого нет. Мне показалось это удивительным, так как документальные кадры хроники корейского конфликта обязательно включают снятые здесь сцены, в которых солдаты враждующих армий стоят друг против друга. Это должно драматическим образом подчеркивать продолжающееся разделение полуострова. Подобные кадры дали повод Биллу Клинтону, тогда бывшему действующим американским президентом, сказать, что «ДМЗ является самым страшным местом на земле». Весь мир во времена его президентства, вероятно, был несколько менее жутким, чем сейчас. То, что сейчас действительно вызывает беспокойство относительно ДМЗ, так это воинственная агрессивная риторика, которая используется обеими сторонами.

Однажды я спросил своего северокорейского гида, почему никогда не видно военных на южной стороне демаркационной линии. «Они появляются только в то время, когда прибывают туристы, – ответила она с улыбкой, – то же самое происходит и на нашей стороне. Когда вы уедете, военные уйдут».

Когда я ездил в ДМЗ из Сеула, я заметил в сувенирной лавке некоторые явно северокорейские продукты, такие как бутылки сочжу. А на северной стороне я однажды увидел, как солдат пьет из алюминиевой банки империалистический напиток «Кока-кола». Сопоставив эти наблюдения, я пришел к заключению, что, скорее всего, обе стороны нашли способы осуществления нелегальной, но взаимовыгодной трансграничной торговли. То, что когда-то было только важным местом для переговоров между двумя странами о постепенном примирении друг с другом (если не о полном объединении, то хотя бы о заключении мирного договора), с течением времени стало туристической достопримечательностью.

* * *

Единство всех политических систем в большей или меньшей степени основывается на представлении об общем враге, наличие которого играет важную роль в формировании национальной идентичности. В Соединенных Штатах таким врагом были коммунисты, которых с недавних пор заменили радикальные исламисты. В левых диктатурах Второго мира во время холодной войны представление о существовании внутренних врагов (тех граждан, что выглядят так же, как и все: как я и ты, – но на самом деле являются агентами врага, проникшими в общество для того, чтобы разрушать его изнутри) было одним из главных мифов, на основе которых строилось объединяющее народы параноидальное сознание, а обвинения могли быть предъявлены в любое время кому угодно. Это использовалось для установления тотального контроля за населением под лозунгом обеспечения защиты народа: той абстрактной массы, которая, по северокорейской терминологии, олицетворяет «монолитное единство в достижении единственной цели».

За исключением Ким Ир Сена и его соратников по партизанскому движению в Маньчжурии, по большей части все остальные основатели северокорейского государства были мужчинами и женщинами с университетским образованием, интеллектуальное формирование которых проходило под влиянием канонических работ о социализме. Большинство проживало в молодые годы за границей и поэтому было склонно к сочетанию в своих взглядах и убеждениях разумной степени национализма и космополитизма.

После того как Хрущев развенчал культ личности Сталина в 1956 году, по странам советского блока прокатилась волна аналогичных кампаний по десталинизации, в рамках которых многих местных лидеров, оппортунистично лепивших себя по образу и подобию Генералиссимуса, снимали с высоких постов, что встречало народную поддержку. Это оживило вроде бы уже отсутствовавшие фракции Трудовой партии Кореи, в которые могли группироваться и советские корейцы, и янъаньцы (китайские корейцы),[19] и они выступили против растущего деспотического характера правления Ким Ир Сена. В 1956 году эти враждебно настроенные фракции выставили Киму обвинения и попытались отстранить его от власти – произошел так называемый «августовский инцидент».

Ким чувствовал меняющиеся настроения и знал чего ожидать – Хрущев вызвал его в Москву на выволочку, и во время этой поездки внутренние враги спланировали атаку на Кима, которая должна была состояться на Второй сессии Третьего пленума ЦК Трудовой партии Кореи.

У Великого Вождя было основание для беспокойства. Маньчжурская фракция, которая состояла из соратников Кима по партизанской борьбе, была в количественном меньшинстве в Политбюро. Более того, советская и янъаньская фракции заручились поддержкой своих могущественных покровителей – руководств стран, – от которых относительно слабая КНДР до сих пор зависела и в финансовом, и политическом, и в военном плане. Признаки надвигающегося заговора были угрожающими.

После возвращения из Москвы Ким не терял ни секунды. Он нашел причину, чтобы отложить на месяц намечавшийся пленум, и это дало ему время для подготовки ответа и формирования армии своих сторонников в Центральном комитете путем запугивания, шантажа и подкупа. Когда съезд, наконец, открылся и враждебные Киму фракции атаковали его обвинениями – в построении культа личности, создании полицейского государства, концентрации партийной и государственной власти в одних руках и в упоре на развитии тяжелой промышленности, что привело к массовому голоду в крестьянских сельских регионах, – они были освистаны большинством членов Центрального комитета.

Просоветские и прокитайские фракции были затем в течение следующих двух лет разгромлены и «вычищены» из руководства партии. Заменившие их на высоких постах функционеры подбирались из бывших партизан, которые вместе с Ким Ир Сеном воевали в Маньчжурии и были проверенными лизоблюдами. Эти люди видели будущность Северной Кореи именно такой, какой сейчас эта страна является в действительности. В отличие от своих предшественников – интеллектуалов, преданных идеям марксизма-ленинизма, – представители новой политической элиты, образовавшейся из грубых и суровых бывших бойцов, едва ли могли похвастаться даже начальным образованием, многие из них были просто неграмотными, и их мировоззрение – на контрасте с космополитизмом их предшественников – представляло собой взгляды обычного крестьянина. Вместо того чтобы воспринять эту ситуацию как вредную и позорную, идеологи и интеллигенция КНДР одобряли ее, приветствовали весь этот примитивизм как свежий ветер невинности, детской доброты и чистоты, которые так характерны для всех корейцев. Примитивные эмоции и квасной патриотизм пришли на смену изощренным интеллектуальным построениям диалектического материализма и рациональному дискурсу – именно поэтому интеллектуальное обнищание характерно для Северной Корее и по сей день.

В конце 1950-х годов на большой арене коммунистического мира произошла еще одна драма – советско-китайский раскол. К тому времени в двух красных сверхдержавах господствовали два различных вида коммунизма. Советский Союз после смерти Сталина стал сравнительно открытым и либеральным, а в маоистском Китае господствовал дух нескончаемой идеологической мобилизации и самопожертвования во имя великого вождя со слепой преданностью его делу. Северная Корея – только недавно вставшая на путь модернизации восточноазиатская страна, в которой уважение к авторитету государственной власти было исконной чертой конфуцианской традиции, – культурно была значительно ближе к Китаю, чем к Советскому Союзу, и разделяла похожие националистические устремления. Развивая собственный уникальный вид социализма, Ким Ир Сен позаимствовал очень многое у Мао Цзедуна, при этом избегая влияния относительно либеральной культуры постсталинского СССР. Хотя отношения со Сталиным были непростыми, Генералиссимус оставался для Кима неким образцом, и многие элементы сталинизма сохранялись до конца его правления.

Как минимум в одном Ким в конце концов превзошел своего наставника – в хитрости и коварстве. Когда советско-китайские отношения начали ухудшаться, вместо того чтобы принять одну из сторон, Северная Корея стала использовать этот раскол между сверхдержавами, извлекая для себя очевидную выгоду. Тактика Кима состояла в том, чтобы заставлять эти державы соперничать друг с другом, стараясь понравиться каждой из них и добиваясь тем самым помощи от обеих, но в конечном итоге не принимать ни одну из сторон. Во внутренней политике КНДР дистанцировалась и от СССР, и от Китая, развивая свою собственную ультранационалистическую идеологию, которая стала известна под названием чучхе.

Новая элита не обладала ни интеллектом, ни практическим опытом руководства еще неоперившейся страной. Однако у нее было одно качество, которое в свете «августовского инцидента» стало единственно важным в этой стране, где абсолютно все формы и виды политической оппозиции были истреблены: беспрекословное послушание, безусловная преданность Великому Вождю.

* * *

Закончив кланяться, я нацепил солнечные очки и отошел, чтобы получше рассмотреть элементы композиции Великого Монумента на холме Мансудэ, которые нравятся мне больше всего: две скульптурные группы по обеим сторонам от статуй вождей. Первая посвящена вооруженной борьбе с японцами, которая привела к образованию государства, а вторая изображает триумфальное строительство социализма и солдата, попирающего ногами американский флаг. Эти фрагменты, в отличие от статуй Кимов, были сделаны с кропотливым вниманием к деталям, и, несмотря на их соответствие многократно оплеванным канонам соцреализма, было что-то прекрасное в том, как они передавали чувства упорства, надежды и гнева, выраженные на лицах солдат, рабочих и крестьян, фигуры которых образовывали эти рельефные группы; естественность композиции подчеркивала ее целостность, одновременно позволяла наблюдателю почувствовать состояние борьбы и увидеть пластику движения каждой отдельной фигуры.

Чему же улыбаются эти обожествленные Кимы? Повернувшись к ним спиной, можно увидеть не менее грандиозный простор; его величественность подчеркивают круто уходящие вниз ступени, каждую из которых необходимо преодолеть, для того чтобы подняться от суетящейся внизу улицы к самому подножию статуй. Перед вами урбанистический пейзаж – вид на одну из крупных улиц Пхеньяна, которая простирается через реку Тэдонган. Но Кимы улыбаются не только идиллической картине столицы, окружающей их, но и еще одному монументу, расположенному на другой стороне реки Тэдонган.

Если ваше зрение не слишком острое, вам, возможно, понадобится бинокль, чтобы хорошо рассмотреть этот монумент, так как перед ним раскинулся большой зеленый парк площадью около полутора гектаров, переходящий в чуть меньшую по размерам площадь, на которой проводятся митинги и массовые танцевальные мероприятия. Три символа, сделанные из гранитных блоков, являются центром Монумента основания Трудовой партии Кореи. Молот символизирует рабочий класс, кисть – интеллигенцию (уникальный вклад Северной Кореи в иконографию международного социализма, причем к «интеллигенции» тут относятся и «белые воротнички»), серп – трудовое крестьянство. Этот триединый символ внизу окружен конструкцией в форме кольца, также сделанной из гранита, на которой виднеется бронзовая надпись, гласящая: «Да здравствует Трудовая партия Кореи, организатор и руководитель всех побед корейского народа!» Что характерно для всей монументальной архитектуры и скульптуры в КНДР, чи́сла и размеры имеют важное символическое значение. Так, гранитное кольцо сделано из 216 блоков, а его внутренний диаметр равняется 42 метрам: Ким Чен Ир родился 16 февраля 1942 года[20]. На круглом основании под монументом есть семидесятиметровый рельеф, что символизирует 70 лет Трудовой партии Кореи, если считать временем ее основания сомнительную дату образования Союза свержения империализма, который, как считается, организовал четырнадцатилетний Ким Ир Сен в Маньчжурии. С двух сторон монумент обрамляют два жилых здания в форме красных флагов, на их крышах – лозунг на корейском: что-то вроде «100 сражений, 100 побед», переведенный на европейские языки как «Всепобеждающий». Памятник является одной из последних работ в жанре монументальной скульптуры в Пхеньяне, его открыли в 1995 году в ознаменование пятидесятой годовщины со дня основания Трудовой партии Кореи.

Если вы снова повернетесь к статуям Кимов, то справа от Великого Монумента, на холме Мансудэ, увидите короткую дорожку к возвышающемуся Монументу Чхоллима, которая образует еще один радиальный луч в воображаемой паутине центральных улиц Пхеньяна. Чхоллима – это крылатый конь, образ, играющий важную роль в восточноазиатской мифологии. Говорят, этот конь летит так быстро, что ни один простой смертный не способен оседлать его.

Памятник открыли в 1961 году в честь движения Чхоллима, возникшего тремя годами ранее[21]. Это было временем больших «чисток» и роста национализма, и Ким перенял еще одно сталинское начинание. Он позаимствовал идею стахановского движения, придав ему корейское лицо. Он сделал это в пику враждебным фракциям, которые осмелились выразить возмущение тем, что Ким делал упор на развитии тяжелой промышленности за счет голодающего крестьянства, составлявшего большинство населения страны.

Движение Чхоллима было направлено на то, чтобы побудить промышленных рабочих перевыполнять сверхамбициозные планы производства, работая в две смены, питаясь продуктами низкого качества, и мобилизовать студентов и конторских служащих «добровольно» отдавать свои силы и время, помогая народу в выполнении этих планов. Несмотря на преувеличение результатов, движение Чхоллима привело к перепроизводству низкокачественного продукта, сделанного наспех абсолютно неквалифицированной и измученной рабочей силой. Понятие «скорость Чхоллима» вошло в язык северокорейцев как символ неудачной экономической модели, в которой скорость и количество ставятся на первое место, отодвигая на второй план надежность и качество. В 2014 году только что построенный в столице жилой дом рухнул (при этом несколько жителей погибло) из-за халатности круглосуточно работавших строителей. Дом был построен в рамках новой кампании «Корейская скорость», начал которую уже другой Ким.

Восьмая глава

После утренней экскурсии у монумента, во время которой мы не встретили ни души, мы отправились на поиски людей. Воскресенье – это официальный выходной, дарованный всем северокорейцам, и, так как на улице очень душно, аквапарк Мансу, с большой помпой открытый в ноябре 2013 года, просто-таки забит восторженными пхеньянцами, желающими немного охладиться.

Благодаря великолепию, размеру и числу предлагаемых развлечений, этот парк мог бы быть местом, куда мечтал бы попасть каждый десятилетний школьник любой страны мира. В фойе нас встретила восковая статуя Ким Чен Ира на фоне панорамного изображения песчаного пляжа. Он изображен с широкой улыбкой на лице, в своем фирменном френче цвета хаки, на высоких каблуках и с прической в стиле помпадур. После ритуального поклона этому опереточному персонажу, выдавив из себя улыбку, я попытался поднять камеру, чтобы сделать снимок, но Ро быстро замахал руками передо мною: «Никаких фотографий, никаких фотографий!» Ну хоть у кого-то есть вкус, чтобы понимать истинную ценность этого уродства.

На площади в пятнадцать гектаров, сопоставимой по величине с каким-нибудь дворцовым парком, расположены бесчисленные открытые и закрытые горки самых разнообразных размеров и форм, включая такие крутые, которые дают ощущение свободного падения, когда вы несетесь вниз на надувном плоту, а окружающая аттракцион толпа приветствует вас. Вокруг открытых бассейнов неспешно течет искусственная речка, медленное движение которой позволяет плыть самостоятельно или на надувном матрасе, наблюдая за всей этой почти киношной феерией. Ро купил в кассе входные билеты, а затем повел нас в раздевалку, войдя в которую, немедленно ощущаешь едкое зловоние, характерное для немытой задницы. Несмотря на внешние признаки роскоши, которыми изобилует сегодняшний Пхеньян, туалетная бумага всё еще остается большой редкостью по всей стране, впрочем, как и горячая вода, что настолько явно отражается на личной гигиене. Я, стараясь не дышать, максимально быстро снял одежду, запихал ее в запирающийся на ключ шкафчик и натянул плавки. После этого я ринулся в душ.

Затем мы направились к одному из бассейнов. Какой-то мужчина проследовал за нами абсолютно голый, очевидно думая, что таким образом он попадет обратно в раздевалку. По-видимому, он глубоко задумался, может быть, полностью ушел в себя и заблудился, потому что только после того, как он оказался чуть ли не посередине кишащего людьми водного парка, а все вокруг удивленно уставились на него, он вдруг осознал свое положение, развернулся и ринулся обратно в душ.

«Может быть, он ищет жену», – пошутил Александр. Ро согнулся от хохота. Без сомнения, этот эпизод оказался самым смешным из всего, что с ним случилось за последнее время.

Мы трое – единственные иностранцы в этом громадном парке – были чем-то вроде бесплатного комического шоу для хихикающих корейцев. Если вы иностранец, то будьте готовы к тому, что везде в Северной Корее на вас будут пялиться. Вы скоро научитесь это игнорировать, но вот до конца привыкнуть к этому вряд ли удастся. Абсолютно все таращатся на вас, но лишь единицы готовы сделать хоть шажок навстречу, чтобы хотя бы перекинуться парой фраз. Чаще всего те, кто действительно интересуется деталями моих поездок в Северную Корею, спрашивают, мог ли я просто поговорить с обычными людьми. Контакты местных жителей с иностранцами, мягко говоря, не приветствуются, многие из них просто-таки боятся любого общения. Однако главное, что, как мне кажется, мешает этим контактам, это чувство робости или, что более очевидно, незнание каких-либо языков, кроме корейского.

* * *

Алек, который не умел плавать, отправился вместе с Мин и Ро к одному из находящихся в парке ресторанчиков фастфуда, чтобы взять что-то перекусить, оставив меня и Александра самостоятельно исследовать это место. Сидя в сухой сауне, в которой, невзирая на все обычные для такого места правила техники безопасности и охраны здоровья, была также большая детская ванна, где плескались матери и их только начинающие ходить малыши, мы через открытое окно уставились на один из крытых бассейнов.

«Ты видишь этого человека?» – спросил Александр, указывая на мужчину в возрасте, идущего по краю бассейна, с руками, скрещенными за спиной. Он был в плавках, но абсолютно сухой и ни с кем не общался. Вместо этого он ходил взад-вперед, незаметно смотря на происходящее вокруг. «Таких мужчин можно увидеть повсюду. Ты научишься их замечать через некоторое время. Я смотрю за ним уже давно. Не плавает, не развлекается, вообще ничего не делает. Его работа – глядеть по сторонам, наблюдать за людьми и затем докладывать обо всем».

«Может быть, он не за всеми людьми наблюдает, – прошептал я в ответ, – а только за кем-то одним или за конкретной семьей».

«Ты прав. Может быть, он даже не повибу».

Повибу – это Министерство охраны государственной безопасности, государственный орган, внушающий ужас всем жителям Северной Кореи. Задача его сотрудников – расследование преступлений политического характера. Они могут без предупреждения забрать вас и всю вашу семью посреди ночи.

Судя по тому, что мы видели, этот человек мог быть таким агентом. Но также он мог оказаться и охранником частного лица. Богатые люди есть везде.

«Ты знаешь, сколько стоили наши входные билеты?» – спросил Александр. Этого я не знал, но был уверен, что для нас это – карманные деньги, а для среднего северокорейца – несколько месячных зарплат. И при этом парк забит людьми до отказа. Наверняка многие из них получили входные билеты на предприятиях в качестве поощрения. Но уж точно не все. Чуть ранее, ожидая своей очереди на одной из водных горок, мы заметили, что мимо нас к началу очереди прошла семья, сопровождаемая персональным охранником. Очевидно, они доплатили за ВИП-сервис, чтобы не унижать свое достоинство, стоя в общих очередях с люмпенами.

Этим утром по пути к холму Мансудэ Алек попросил у меня разрешения разместить фото- и видеоматериалы с моим изображением на сайте, который он ведет для продвижения «Tongil Tours». «Это может помочь привлечь новых клиентов в следующем году», – сказал он. Не задумываясь, я согласился.

«Ты уверен в своем решении?» – спросил меня Александр, когда Алек был слишком далеко, чтобы услышать нас.

Я ответил, что, честно говоря, не задумывался об этом. Глаза Александра забегали. Явно в голове у него крутились какие-то мысли. Но сауна была набита народом. Кто знает, не подслушивают ли нас исподволь? Кивнув, мы молча согласились друг с другом, что этот разговор лучше продолжить в более безопасном месте.

Мы выбрались наружу, к одному из мелких бассейнов. Шум искусственного водопада перекрывал наши голоса.

«Я сказал Алеку, что не хочу, чтобы моя физиономия появлялась на фотографиях, – сказал Александр. – Я приезжал в эту страну уже много раз. И с разными… целями. Но я – благоразумный парень. И не хочу создавать о себе ложное впечатление».

«Что ты имеешь в виду? Кому давать ложное впечатление?»

Глаза Александра вновь забегали. Убедившись, что рядом никого нет, он сказал: «Не хочу, чтобы казалось, что я… в какой-либо степени одобряю происходящее тут. Я имею в виду, что мне не нравится этот режим».

У него были основания для беспокойства. Некоторые иностранцы становятся апологетами системы, царящей в КНДР. Во время первой поездки в Пхеньян в 2012 году я заметил тучного испанца, который сидел в самолете через два ряда передо мной. Он указывал на фотографию Ким Чен Ира в газете «The Pyongyang Times» и с пеной у рта, неистово что-то доказывал бедному тихоне, сидевшему рядом с ним. Где-то в животе у меня зародилось ощущение страха. Я припомнил, что его лицо мелькало в документальном фильме 2006 года «Друзья Кима». Фильм был посвящен поездке иностранцев в Северную Корею, организованной «Корейской Ассоциацией дружбы» (КАД) – прокорейской структурой, членами которой были люди со всего мира.

Это был Алехандро Као де Бенос де Лес Перес, президент КАД. На протяжении многих лет Алехандро – официальный западный представитель правительства КНДР, что должно способствовать привлечению иностранных гостей в поездки, которые он организует. На самом деле он сильно преувеличивает свои связи с этой страной. Он хвастается титулами, которыми корейское правительство в действительности никогда его не награждало. Алехандро хвалится тем, что он получил почетное гражданство Северной Кореи и паспорт гражданина страны. «Это невозможно», – усмехнулся мой гид в одной из поездок, когда я рассказал об этом. Тем не менее наивных туристов, которые верят этим наглым преувеличениям и откровенной лжи, ему часто удается ввести в заблуждение и убедить, что в Северную Корею можно попасть только через КАД (что, очевидно, не так) или что КАД может дать некие дополнительные возможности, например допуск в те места, куда обычным туристам вход запрещен.

В фильме «Друзья Кима» такой эксклюзивной «возможностью» было обязательное участие членов туристической группы в пропагандистской демонстрации перед Монументом Воссоединения[22] на улице Тхониль – им пришлось маршировать вместе с толпой корейцев. Но больше беспокоит то, что в фильме демонстрируется огромное количество примеров такого поведения, которое иначе как социопатическим и не назовешь. Будучи даже более ревностным в своей преданности режиму Ким Чен Ына, чем самые рьяные северокорейские пропагандисты, Алехандро дошел до того, что однажды ворвался в гостиничный номер одного из журналистов, принимавших участие в организованной им поездке, и – к великому смущению сопровождавших группу корейских гидов – разбил камеру и ноутбук, потому что у него была навязчивая идея, будто этот журналист хочет использовать свои материалы для критического освещения жизни в КНДР. Члены других организованных КАД поездок сообщали, что если кто-нибудь делал что-то, с точки зрения Алехандро, вызывающее или иначе выводил его из себя (а для этого нужен был мельчайший предлог), он угрожал депортацией или тем, что он доложит «куда следует», используя свои «контакты» в аппарате госбезопасности.

Несмотря на хвастовство тем, что он – «свой» в КНДР, мне никогда не встречались северокорейцы, которым Алехандро нравился и которые действительно ценили его деятельность, якобы направленную на благо страны. Политическая система КНДР является, в конце концов, этнически замкнутой в своих идеологических основах, ни в коем случае не предназначенной для восприятия иностранцами. Именно поэтому туристам не стоит опасаться, что кто-то будет промывать им мозг или тем более пытаться «обратить в свою веру». Любой местный житель скажет, что их политическая система была создана корейцами и только для корейцев. На удивление, этот момент постоянно ускользал от Алехандро – он всё время говорит о стране во множественном числе первого лица, как будто он часть корейского народа. Такие выходки, очевидно, раздражают самих граждан КНДР, которые из-за травмы колониального прошлого уверенно отвергают мысль о том, что какой-то чужак может говорить от их имени. Когда северокорейцы видят чужака, по-попугайски повторяющего всё фиглярство официальной пропаганды, они и могут, и должны совершенно отчетливо видеть, насколько же нелепо смехотворной и фанатичной выглядит их политическая система.

* * *

Не лежит ли за опасениями Александра по поводу того, что его личность может быть использована в пропагандистских целях, и за его отказом некое чувство недоверия к Алеку? Размышляя об этом сейчас, я осознаю, что зачастую Алек предпочитал уклоняться от дальнейшего обсуждения, когда в наших разговорах полушепотом Александр и я выражали слишком критичное отношение к политике КНДР или заходили слишком далеко, перемывая косточки нашим хозяевам и обсуждая их частную жизнь и убеждения. Я думаю, что это – некое профессиональное дистанцирование.

Безусловно, Алек далеко не такой человек, как Алехандро. Его положение предполагает, что его роль носит дуалистический характер – он и организатор поездки, и ее участник. Это делает его, с одной стороны, одним из нас, а с другой – кем-то «внешним».

Все западные туристические компании, которые организуют поездки в КНДР, вынужденно находятся в таком же затруднительном положении. В конце концов, они торгуют продуктом, который многие считают непригодным. Как и «Koryo Tours», Алек со своим «Tongil Tours» подчеркивает важность личного общения, смягчающего негативные последствия изоляции, навязанной стране международной дипломатией. Эта политика мирового сообщества, утверждает Алек, только усугубляет тяжелое положение северокорейского народа, который и так страдает из-за действий своего правительства. В разговорах Алек часто становится весьма пылким защитником того, что он называет «нюансным пониманием» Северной Кореи.

Ни Александр, ни я не отрицаем, что в этом Алек прав. Но были моменты, когда эта страсть заводила его слишком далеко, и казалось, что в своей эмпатии он становился ближе к нашим хозяевам, чем к нам, выдавая свою «умышленную наивность» – только таким странным словосочетанием я могу описать его отношение к Северной Корее. А наивность, умышленная или нет, может быть опасной. В любом общении должны быть свои ограничения.

* * *

Но между Алеком и Александром происходило что-то еще – обмен понимающими взглядами, какое-то перешептывание. Вот теперь, когда мы с Александром, можно сказать, одни под этим шумящим водопадом, я спросил его о том, что в их отношениях от меня ускользает. Его лицо приобрело застенчиво-глуповатый вид.

«Хорошо, извини, хотел сказать тебе об этом раньше, но боялся, что гиды случайно что-то услышат. Хотя, вероятно, они уже в курсе – я уверен, их подробно инструктировали перед нашим приездом, они могли узнать всё, но… тем не менее… – Александр немного отошел и продолжил: – Два года назад мой университет принимал участие в программе обмена. Она была строго неофициальной, о ней никто громко не говорил и не объявлял где-либо: Франция придерживается политики санкций, поэтому, если бы что-то просочилось куда не надо, разразился бы грандиозный скандал. Тем не менее программа была реализована. Несколько северокорейцев приехали в наш университет во Францию, а я оказался одним из десяти студентов, которые отправились учиться сюда в Университет Ким Ир Сена».

Я был просто поражен. Я никогда не слышал, что когда-либо хоть один иностранец обучался здесь. Я думал, что наша маленькая группа – первая. Я спросил, как долго он учился тут.

«Программа длилась месяц, – ответил он, – как и сейчас. Но отличие было в том, что у меня была СТУДЕНЧЕСКАЯ ВИЗА. Я жил в студенческом общежитии, а поскольку виза была НЕ ТУРИСТИЧЕСКОЙ, меня не сопровождали гиды. Я мог бродить повсюду, где захочу. Однажды я отправился на прогулку и без дела ходил по всему городу на протяжении пяти часов».

«Кто-нибудь пытался остановить тебя?» – спросил я недоверчиво и с чувством легкой зависти.

«Нет. Они могли бы – куча народу смотрели на меня, как на инопланетянина, – но никто ничего не пытался сделать. Никто не сказал ни слова… Поэтому можешь себе представить, как мне тяжело в этой поездке – быть постоянно под присмотром, куда бы мы ни пошли. Когда я был здесь в прошлый раз, я мог один ходить почти куда угодно. Но сейчас я смог вернуться сюда только в рамках этой программы с Алеком».

«И ты ничего не сказал Мин об этом?»

«Нет».

«Но, без сомнения, они должны знать. Такие вещи невозможно тут сохранить в секрете».

«Может быть, – сказал Александр. Он робко взглянул куда-то вниз. – Но сейчас я просто хочу быть несколько более осмотрительным».

Всё это очень странно. И становится еще более странным. Причем странным становится не столько место, сколько люди – и не столько местные, сколько туристы, которые по доброй воле летят сюда. Особенно такие, как мы, – мотыльки, которые летят на пламя, очарованные его таинственностью.

* * *

Вернувшись ближе к вечеру в гостиницу, я поймал себя на странной мысли. Особая осторожность Александра, его явное нежелание раскрывать себя в присутствии наших гидов – это всё заставляло задуматься: нет ли у него каких-то других целей в этой поездке, которыми он не хочет делиться ни с кем, включая Алека и меня. Действительно ли он тут чисто по своей воле и не зависим ни от чего? Таинственный человек мира.

Возможно, у меня началась паранойя.

В принципе, нет ничего удивительного, если вы, находясь в таком месте, потихоньку погружаетесь в подобное состояние. Вы начнете замечать за собой это даже в таких вроде бы безобидных местах, как аквапарк. Скрытая паранойя тут вплетена в ткань повседневной жизни. Я заметил это, но не уверен, осознают ли это сами корейцы или они приобрели абсолютный иммунитет. Побывав в прошлом году в Гаване, художница Таня Бругейра сказала мне, что сейчас кубинцы живут в обстановке, которую она называет Страх 2.0. Уже два или три поколения родились и выросли в атмосфере страха, который, кажется, уже глубоко проник в их ДНК. (Совсем недавно в книге «Будущее – это история: как тоталитаризм снова завоевал Россию» Маша Гессен описала аналогичный эволюционный процесс внедрения страха почти на генетическом уровне на протяжении жизни нескольких поколений, страха, который продолжает причинять боль обитателям всего пространства бывшего Советского Союза: как жившим при нем, так и их потомкам.) Паранойя влияет на повседневную жизнь. Она так проникает в мельчайшие детали быта, что вы научитесь искусно замечать и истолковывать то, что происходит каждый день. Это влияние было сильно заметно сегодня в аквапарке, когда все таращились на нас, но никто не пытался хоть как-то с нами взаимодействовать из-за страха перед возможными последствиями. В конце концов, ни одному иностранцу нельзя верить. Это сидело глубоко в подкорке даже у Мин, которая, казалось, весьма прогрессивна и открыта, учитывая ее жизненный опыт. Даже у Мин были свои «красные линии».

* * *

Мин – дитя интриги. Северокорейцы часто кажутся иностранцам какими-то мистическими фигурами, но, по правде говоря, по целому ряду причин подобное отношение носит и встречный характер. Между Северной Кореей и другими странами существуют серьезные культурные различия: жизнь здесь пронизана всеобщим недоверием друг к другу, это естественное следствие того, что люди живут в ситуации постоянного тотального контроля, какого, вероятно, никогда в мировой истории не было; здесь каждый является потенциальным доносчиком-осведомителем. Каждый житель этой страны как минимум раз сталкивался с предательством, что не могло не породить защитную реакцию в виде пусть тонкой, но всё же брони недоверия. Когда вы не можете вполне доверять своим соседям или более-менее близким родственникам, вряд ли вы будете полагаться на надежность какого-то иностранца. Особенно если вас всю жизнь учили, что любой иностранец является потенциальным агентом врага.

Обстановка, в которой вы родились, серьезно влияет на вашу жизнь, определяет права и возможности. В системе сонбун, учрежденной Ким Ир Сеном примерно в тот же период больших «чисток» в политбюро, невозможно вырваться за пределы класса, который определяется происхождением по рождению. За исключением ничтожного меньшинства, привилегированное положение которого определяется тем, что их дедушки и бабушки (или даже прадедушки и прабабушки) сделали что-то полезное для Ким Ир Сена в дни его высшей славы, никто не вправе свободно выбирать направление своего жизненного пути. Можно жить так, как жили родители, или, если не повезет, скатиться вниз по иерархической лестнице. Подняться по ней могут лишь очень и очень немногие, и это всегда огромный риск.

Очевидно, что Мин принадлежит к привилегированному меньшинству, хотя трудно определить конкретно, к какому: существует множество градаций внутри трех основных общественных категорий – лояльного, колеблющегося и враждебного классов. Родителям Мин, по крайней мере, достаточно доверяли, чтобы послать их жить на Кубу на целых восемь лет, где ее мать работала в посольстве КНДР шеф-поваром, а отец занимался каким-то бизнесом. Подобное окружение и было тем миром, в котором она выросла. С десяти до восемнадцати лет она ходила в кубинскую школу, свободно говорила по-испански, училась танцевать сальсу и мамбу. Куба вроде как живет при системе, похожей на северокорейскую; на самом деле, кубинское общество гораздо более открытое. В отличие от КНДР, на Кубе не запрещено смотреть и слушать зарубежные радио и телевидение. Мин выросла, слушая «Green Day», «System of a Down», Мадонну и Бритни Спирс, смотря фильмы про Гарри Поттера, – и всё это без страха быть наказанной.

Она вернулась в Пхеньян и живет тут уже почти восемь лет, но всё еще по неосторожности постоянно выскальзывает из своей «тонкой брони» в общении с нами. Позволяет себе высказываться, не особенно боясь последствий. Так, она сказала, что предпочла бы остаться в Гаване и окончить там университет, но тут же прикусила язык. Она пела «Barbie Girl» в караоке-баре. Рассказала, что одному из ее коллег недавно сделали выговор за постоянную игру в «World of Warcraft».

Беззаботная или наивная. Или и то и другое. Отчасти она ведет себя так потому, что чувствует достаточную защиту благодаря привилегированному положению своей семьи. Но Мин, в каком-то смысле, создание из другого мира. Дитя случайностей и обстоятельств. Не прирожденная революционерка. Но стремится быть не просто чьей-то дочерью, но чем/кем? Она носит обязательный значок, говорит «правильные» вещи, но это – не ее суть, не она настоящая. Мин изо всех сил старается преодолеть сносящее ее течение. Всё еще пытается осознать, что это такое – жить по-корейски. Что значит быть дисциплинированным. И беспрекословно подчиняться.

* * *

Я спустился на лифте в фойе, чтобы проверить, хочет ли еще Марк выпить со мной. Этим вечером он сидел за столом в большой и тесной компании – тут был Саймон и корейские «коллеги», все как один одетые во френчи в стиле Мао. Они непрерывно курили и казались загнанными в какую-то бюрократическую ловушку. Марк неуклюже махнул мне рукой и затем неопределенно пожал плечами. Обстановка была не очень благоприятной, поэтому я поднялся обратно в номер. Возможно, это даже к лучшему – завтрашний день начнется не с похмелья.

Я уже собирался ложиться спать, как вдруг раздался стук в дверь. Я открыл ее и увидел Александра в нижнем белье.

«Извини, Трэвис, можно зайду на минуту?»

Увидев, что я тоже еле одет, он вместе со мной неловко засмеялся. Плевать – на нашем этаже больше никто не жил.

«Просто хочу тебе сказать, – прошептал он, – мы с Алеком решили, что завтра должны одеться поприличнее: первый день занятий. Чтобы произвести лучшее впечатление».

Я улыбнулся. Произвести хорошее первое впечатление очень важно для Александра: корейские песни в караоке-баре, посещение холма Мансудэ с возложением цветов. Но я его понимаю и, более того, сам еще раньше сообразил насчет этого. Отглаженная рубашка и новые брюки уже приготовлены для первого учебного дня.

Часть третья

«Севкорреализм»

Девятая глава

Нашему розовощекому водителю Хва никто не дал бы больше двадцати пяти лет, хотя мы и не спрашивали. Он только что вернулся из армии, поэтому, возможно, он немного старше, так как в КНДР большинство мужчин призываются в армию на десять лет. Во время службы от также был шофером. Для того, кто вышел из низших слоев среднего класса, эта работа может считаться престижной. До недавнего времени очень немногие могли пользоваться автомобилями. А умели водить и вовсе единицы. Кроме того, такая работа освобождала от обязанности заниматься непосильным ручным трудом – хотя сильный загар на лице Хва был зна́ком того, как часто ему приходилось выполнять какую-то другую работу, пока не нужно было возить делегации. Когда он был с нами, он постоянно улыбался и всегда был рядом, готовый помочь.

В отличие от других приставленных ко мне водителей, роль которых в предыдущих поездках ограничивалась тем, что они просто хорошо выполняли свою работу, то есть ожидали в припаркованных на стоянках машинах каждый раз, когда мы приезжали на новое место, Хва стремился везде сопровождать нас и проявлял неподдельный интерес к тому, что мы делаем, было это посещение музея или океанариума. Александр объяснял такое поведение тем, что мы по большей части отправлялись в места, которые обычные туристы не посещают. А поэтому Хва могло быть просто интересно, так как он тоже там до этого не бывал. Я думаю, что скорее у него вообще не было раньше возможности увидеть что-либо.

Так как работа водителем – хоть грузовика, хоть легковушки – считается в КНДР довольно хорошей и уважаемой профессией, то к ней сами работники относятся очень серьезно. Каждое утро Хва подавал микроавтобус ко входу нашей гостиницы сияющим идеальной чистотой как снаружи, так и внутри – независимо от того, как долго ему приходилось возить нас накануне и в каком состоянии машина была вчерашним вечером. Александр мне как-то сказал, что однажды он встал совсем рано утром и отправился прогуляться вокруг отеля. Он увидел, как Хва снимал колеса и тщательно осматривал их, удостоверяясь, что они в идеальном рабочем состоянии.

Каждое утро мы преодолевали один и тот же путь, следуя привычному маршруту – с запада на восток через центр Пхеньяна, – что позволяло нам увидеть, как оживает и меняется проснувшийся город, готовясь к началу нового дня. Вот и сейчас, в первый раз проезжая по этому пути, мы пересекаем живописную реку Потхонган, берега которой заросли ивовыми деревьями, роняющими свои покрытые густой листвой ветви в ее тихие воды, едем мимо гостиницы Потхонган, считающейся одной из самых шикарных, – среди прочего в ней есть лучший в городе ресторан японской кухни, а во всех номерах по телевизору можно смотреть CNN.

Наш путь пролегает через Чхангван – один из центральных районов Пхеньяна, в котором находится белый Ледовый дворец куполообразной формы, который выглядит как пережиток ретрофутуризма, но неплохо смотрится в окружении зданий какого-то космического стиля, характерного для архитектуры 1970-х всех стран Восточного блока. За широкой и пустынной улицей, защищенные металлическими воротами и постом охраны, закрытые от посторонних взглядов целым лесом покрытых густой зеленью деревьев, стоят несколько зданий. Вам не удастся найти этот квартал ни на одной официальной карте, так как в нем живут и работают члены Центрального комитета. На снимках со спутников виден тенистый парк с виллами, напоминающими дворцы, окруженными небольшими караульными строениями. Там, где естественного холмистого рельефа и высоких деревьев недостаточно для того, чтобы полностью закрыть детали пейзажа, видны ряды жилых многоэтажек – скорее всего, жилье для правительственных кадров чуть более низкого ранга. Наверное, где-то здесь находится и резиденция первого лица государства, хотя никто об этом не будет говорить вслух.

Всё забито автомобилями. Однако даже в утренний час пик их не так много, чтобы образовывались пробки. Большинство легковушек – это такси. Их огромное число является показателем всё возрастающего благополучия городских жителей. Пхеньянцы, как правило, объединяются с коллегами или соседями, чтобы ездить на такси – это значительно более комфортно, чем втискиваться в битком набитые автобусы и трамваи, в которых, как говорят, процветает воровство.

Далее мы въезжаем в восточную часть Пхеньяна, пересекая реку Тэдонган. С набережной на нас смотрят стеклянные фасады оздоровительного и развлекательного комплекса «Рюгён», который чем-то напоминает среднестатистический американский бизнес-парк. Там есть целый ряд зданий для боулинга – так называемая «Аллея боулинга Golden Lanes», а также примыкающее к нему строение, в котором расположились симпатичные кафешки типа гамбургерных, есть даже модный эспрессо-бар, популярный среди экспатов, крытые и открытые катки. Совсем недавно открылся большой комплекс саун для тончжу. В нем на первых этажах расположены магазины одежды зарубежных люксовых брендов, фитнес-клуб, крытый бассейн, сауны для мужчин и женщин с дорогими ресторанами и барами. Когда я первый раз пришел туда, то по дороге в ресторан наткнулся на большую фотографию, в центре которой, как мне показалось, была мужеподобная, крепкого телосложения лесбиянка с хмурым лицом, в уродливом фартуке и с мертвой рыбиной, свисающей со сковородки. Потребовалось некоторое время, чтобы, вглядываясь пристально, но не очень заметно для окружающих, осознать, что на самом деле это был молодой Ким Чен Ир без очков, который демонстрировал свои гениальные кулинарные способности. Фотография была настолько поразительно непохожа на стандартные официальные портреты улыбающегося Ким Чен Ира, которыми увешано все в Северной Корее, что это заставит любого задаться вопросом: что хотел сказать этим фото тот, кто его тут повесил. Я получил мгновенное подтверждение моей догадки о сомнительном характере этого изображения: только-только я поднял свою камеру, чтобы снять это на память, как выскочил охранник, сидевший за частично скрытым стеной столом в коридоре, и приказал мне ничего не фотографировать.

По мере того как мы углубляемся в восточную часть города, удаляясь от всех монументов и бьющегося сердца города, перед нами открывается другой Пхеньян. Жилые дома на глазах становятся всё более низкими, и, когда мы попадаем вглубь района Тондэвон, становится ясно, что это – бедная часть города. Туристов очень редко возят куда-либо восточнее Монумента идеям чучхе или комплекса «Рюгён», расположенных на восточных берегах Тэдонгана.

Несмотря на то что на востоке города есть места, которые в какой-то мере облагораживаются или «джентрифицируются»[23] (если такая концепция здесь вообще существует) – в одном из них живет товарищ Ким, – в общем и целом эта часть города остается бедной. Тондэвон, как и соседний район Сонгё, были одними из немногих мест в Пхеньяне, жители которых действительно пострадали из-за голода 1990-х годов, причем так сильно, что некоторые даже умирали. В этой части города живет Хва.

Когда мы приближаемся к Педагогическому институту имени Ким Хёнчжика, жилые многоэтажки сменяются одноэтажными лачугами, окруженными грунтовыми дорогами и напоминающими о колониальных временах. Сам институт расположен на одной из главных улиц района, со стороны центрального входа здание в идеальном состоянии – что неудивительно, ведь учреждение носит имя отца Ким Ир Сена. Около входных ворот стоят охранники, которые проверяют документы каждого, кто хочет войти на территорию института. На каменной плите, расположенной над главным входом, виднеется рельефный узор цвета латуни – это факсимиле написанного от руки изречения Ким Ир Сена, которое является примером еще одной глубочайшей истины на все века. «Институт имени Ким Хёнчжика – это хороший институт», – перевел для меня Алек.

Педагогика тут – основной предмет. Будущие учителя со всей страны постигают здесь азы своей ценной профессии. При кафедре лингвистики есть программа изучения корейского языка для иностранцев – в основном для китайских студентов, которые приезжают по обмену, – после прохождения которой можно получить степень бакалавра или магистра языка Чосон. Эта кафедра находится в одном из главных зданий, выходящих на улицу Сэсаллим. Перед ними расположено футбольное поле, на котором мы так и не увидели ни одного человека за всё время нашего обучения. В летние месяцы занятий нет, но в любом случае на улице слишком жарко, чтобы еще и играть. Единственные учащиеся – это горстка студентов, посещающих дополнительные занятия.

В каждом университете и институте своя униформа; в институте имени Ким Хёнчжика все студенты ходят в синих блейзерах и красных галстуках, девушки должны носить длинные юбки, а юноши – широкие брюки и огромные кепки, которые выглядят как нечто среднее между фуражкой капитана военного корабля и традиционной кепкой пролетария. Если северокорейский студент встречает в университетских коридорах профессора, он обязан остановиться и отвесить глубокий уважительный поклон – жест вежливости, который, как нам сказал Алек, распространен также и в Южной Корее и к которому быстро привыкаешь.

Мы проходим мимо обязательного портрета Ким Чен Ира и далее по неосвещенному коридору к лестнице, по которой поднимаемся на третий этаж. Нас ведут к аудитории кафедры лингвистики, где, как и в большинстве офисов в Северной Корее, нет ни компьютеров, ни любого другого электронного оборудования – что заставляет вспомнить, как подобные учреждения выглядели в прошлом веке. Администратор, вежливая женщина средних лет с плохо завитыми волосами, представляет нас трем нашим наставникам. Мы улыбаемся и вежливо кланяемся. Всё проходит в очень формальной и торжественной обстановке, хотя чувствуется, что преподаватели несколько обескуражены, ведь до этого им никогда не доводилось учить западных студентов.

Моей «учительнице» – товарищу Пак около сорока, она всего на пару лет старше меня. Ее завитые волосы выглядит значительно лучше, чем прическа администратора. Среди северокорейских женщин определенной возрастной группы завивка весьма популярна, хотя постепенно это выходит из моды под воздействием последних веяний из Сеула. Товарищ Пак натянуто улыбается и одновременно бросает на меня робкий взгляд из-за своих очков в золоченой оправе, а затем ведет меня по коридору в аудиторию, в которой каждый последующий день я смогу выбирать любую из дюжины деревянных парт, будучи единственным учеником на занятиях для начинающих.

Десятая глава

Одним из последствий более чем семидесятилетнего разделения полуострова является усугубление существовавших и до того различий в языке корейцев, живущих по разные стороны 38-й параллели. Есть несколько диалектов корейского языка, но можно сказать, что речь северных корейцев в целом более грубая по сравнению с речью южан, особенно жителей Сеула. На севере ощущается влияние деревенских говоров и просторечия, что характерно для низших и малообразованных слоев общества. Северяне с этим фактически соглашаются: с недавнего времени на черном рынке появились южнокорейские сериалы и фильмы и можно услышать, что молодежь начинает подражать модной речевой манере южных «братьев».

С другой стороны, стиль языка, на котором говорят в Чосоне, более строгий и вежливый. На Юге такой стиль в ходу только в армии или при обращении к большой аудитории. На Севере же он вполне нормален для повседневного общения. Эта особенность делает северокорейскую речь для южан причудливой, но одновременно привлекательной, даже чарующей своим звучанием. Как отметил один из южных писателей, язык в Северной Корее звучит так, как будто бы вся страна – «одна маленькая деревня, которую не затронуло течение времени». Однако в этот формально-правильный язык очень часто врывается бранная лексика. Когда речь заходит о политических деятелях вражеских государств, например Южной Кореи или США, для радио- и телеведущих, для дикторов, авторов газетных и журнальных статей совершенно в порядке вещей использовать по отношению к этим политикам такие слова, как «ублюдок», «сука», «шлюха» или еще покрепче… (В одной из передовиц президент Обама был охарактеризован как некто, напоминающий «обезьяну из африканских джунглей».)[24]

Носителям английского языка, которые обучаются корейскому в Сеуле, немного легче из-за большого числа заимствований английских терминов и сленга. Но в Северной Корее общее стремление к сохранению национальной чистоты и «первозданности» всего традиционного сказывается и на языке. В результате получается, что многие предметы и явления повседневной жизни южане и северяне сегодня называют по-разному, и это может приводить к некоторым конфузам, когда, например, редкие беженцы из КНДР прибывают на Юг.

Овладение новым языком обычно начинается со знакомства с основными особенностями произношения. В случае с корейским это знакомство происходит одновременно с изучением алфавита, который на Юге называется хангыль, а на Севере – чосонгыль. До его изобретения и введения в употребление королем Сечжоном корейские слова писались с использованием сложных китайских иероглифов[25]. Именно поэтому подавляющее большинство корейцев были неграмотны. Когда в 1443 году Сечжон представил свою письменность, он был уверен, что человек с серьезными умственными способностями может выучить эту «азбуку» за один час, а полный идиот – за десять дней. И вот теперь я должен узнать, к какой категории следует отнести меня согласно этому «королевскому тесту».

В отличие от китайских иероглифов, где сложнейшая пиктографическая система предполагает запоминание тысяч вариантов написания различных штрихов, так как они не несут в себе соответствия звукам, в корейской письменности сочетания горизонтальных и вертикальных черточек и кружочков образуют всего двадцать восемь букв – семнадцать согласных и одиннадцать гласных, каждая из которых связана с конкретным звуком. Концепция короля Сечжона была в равной мере космологической, фонологической и анатомической; гласные составляют комбинации трех первичных звуков, которые соответствуют трем главным элементам вселенной – небу, земле и человеку; форма каждой согласной напоминает вид органов речи в момент произнесения звука, соответствующего этой букве. Таким образом, то, что сделал Сечжон, было ни больше ни меньше как сопоставлением человеческого тела с землей и космосом.

Благодаря тому что чосонгыль строго фонетическое письмо, наложение звуков, соответствующих буквам, одного поверх другого в порядке их произнесения образует слоги. К удивлению иностранцев, в корейском языке соответствие письменного знака конкретному звуку настолько последовательное, что если вы запомнили все буквы, то – в теории – уже через пару часов вы сможете вслух прочитать любой корейский текст, правда, без какого-либо понимания его смысла.

Поэтому моя первая учебная задача – выучить алфавит и все звуки, соответствующие его буквам, начиная с гласных. Звуки, которые можно считать простыми – будь это звуки испанского или итальянского языка, – можно выучить меньше чем за пять минут. Но корейские гласные представляют очень серьезную трудность для иностранца, частично из-за того, что их просто много. Кроме того, разница в произнесении некоторых звуков для носителей европейских языков ничтожна, но вполне заметна и существенна для корейцев. Также многие гласные звуки являются дифтонгами, то есть сочетаниями двух звуков, которые произносятся слитно – со скоростью пулемета. Но, с другой стороны, несколько упрощает процесс само написание букв чосонгыля, которое подсказывает, как их нужно произносить: внешний вид букв напоминает, какие движения следует сделать губами или языком в процессе произнесения звука, соответствующего каждой букве. Это всё мне растолковала госпожа Пак, указывая на свой рот и на буквы, написанные на классной доске.

Первый учебный день позволил мне заглянуть в «настоящую Северную Корею», которую иностранные журналисты – как они часто жалуются – никогда не смогут увидеть. В здании института в местах общего пользования нет электричества – на удивление, даже фреска с изображением Ким Чен Ира у главного входа скрыта в темноте. В учебной аудитории электричество есть, но освещение, как бы помягче сказать, не работает постоянно. Кроме классной доски, над которой в обязательном порядке висят портреты улыбающихся студентам Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, другим инструментом госпожи Пак был плоский телевизор; на его экране появлялись слова и буквы алфавита, которые мне нужно было повторить. В середине первого занятия электричество пропало. Госпожа Пак, совершенно не растерявшись, переместилась к доске и продолжила свое объяснение, записывая на ней пропавшие гласные.

Учебные задачи первого дня оказались достаточно трудными. В результате, всё занятие я бесконечно повторял произношение каждого гласного. В конце урока госпожа Пак предложила мне снять на телефон, как она будет повторять эти звуки. Просматривая видео, я мог бы практиковаться в произношении, выполняя сегодняшнее домашнее задание. Кинооператор из меня, конечно, никудышный, но все-таки мне удалось записать и отдельные буквы, которые я старательно выводил в своем блокноте, и лицо госпожи Пак, в то время как она указывала на каждую запись и издавала соответствующий звук. В конце концов, мы с ней достигли некоторого взаимопонимания, по крайней мере, мне показалась, что я верно понял ее как минимум наполовину. Этого было достаточно, для того чтобы завтра перейти к следующей сложной задаче – согласным.

* * *

После занятий я встретил товарища Кима, который появился совершенно неожиданно из глубин темного коридора. «И как всё прошло?» – спросил он озабоченно.

Я прилежно выпалил все одиннадцать гласных звуков, которые сегодня выучил. Товарищ Ким зааплодировал и повторил их еще раз со мной, а затем разразился хохотом.

«Вам очень повезло, – сказал он, став вдруг весьма серьезным. – Когда я занимался составлением программы наших курсов, администратор с кафедры сообщила мне, что госпожа Пак – самый лучший преподаватель для начинающих во всей Корее. У нее пятнадцатилетний опыт работы!»

В ответ я молча кивнул: в моей голове всё еще крутились гласные звуки.

«Все иностранные студенты, которые хотят учить язык в нашей стране, учатся у нее».

«Уффф, – подумал я. – Она не только лучший, но еще и единственный такой преподаватель в Корее!»

На стене – длинный постер, освещающий историю движения Чхоллима и его важнейшие свершения. Этот постер я буду подробно изучать в течение последующих дней во время пятнадцатиминутных перерывов между занятиями за баночкой холодного кофе, который продается в абсолютно пустой столовой, расположенной по соседству с моим классом.

«Я буду учить корейский со скоростью Чхоллима!» – провозгласил я с улыбкой.

Товарищ Ким залился истерическим смехом и затем стрельнул в меня отчаявшимся взглядом, примерно таким, каким некоторые юнцы одаривают своих «предков», когда пытаются безосновательно и отчаянно выглядеть «круто». «Теперь это “скорость Маллима[26]”».

«Вы тоже учились в этом институте?» – спросил я его. Ким снисходительно улыбнулся: «Нет, я учился в Пхеньянском университете иностранных языков». Его же оканчивали и Мин, и Ро. Это – второе по престижности северокорейской высшее учебное заведение после Университета имени Ким Ир Сена. «Я изучал много предметов! В университете моей специальностью были языки стран Юго-Восточной Азии – тайский, малайский, вьетнамский, лаосский. Но я также учил и китайский, и английский. Затем я получил диплом в бизнес-администрировании…»

«Вы, должно быть, учились в течение многих лет?»

«Неееет, – ответил он скромно. – Много лет я провел, работая за границей. По большей части во Вьетнаме. В корейском посольстве. И одновременно занимался… бизнесом».

Такая двойственная роль совершенно невозможна в любой другой стране мира. Но в Северной Корее зарабатывание твердой валюты для режима является одной из главнейших задач всех посольств.

«Да, я еще забыл сказать, что учил итальянский!» – товарищ Ким снова разразился хохотом. Я засмеялся в ответ. Этот смех стал казаться чем-то вроде заразной болезни. Им я был встречен в аэропорту. Этим же смехом товарищ Ким проложил тогда себе дорогу через все кордоны безопасности на таможне, спас меня и мою кипу книг. Товарищ Ким был человеком, важным настолько, что мог позволить себе расслабленно, с помощью смеха решать проблемы, встающие у него на пути.

Одиннадцатая глава

Большой памятник на холме Мансудэ с его скульптурами улыбающихся Кимов, простирающих взор через реку Тэдонган к Монументу основания Трудовой партии Кореи, задает направление одного из лучей, вокруг которых сформирован центр Пхеньяна. Второй луч, берущий начало от Дворца Съездов Мансудэ (тоже на холме Мансудэ), тянется от площади Ким Ир Сена через реку к Монументу идеям чучхе. Если смотреть на карту, то эти лучи формируют полукруг – метафорическое продолжение простертой руки Кима, как бы охватывающей весь Чосон.

Во всем внешнем мире самым узнаваемым местом Пхеньяна является широчайшее пространство площади имени Ким Ир Сена, на которой проводятся военные парады с демонстрацией имеющихся на вооружении ракет и мощи северокорейской армии. Именно такие события чаще всего освещаются в репортажах о Северной Корее. Находясь на этой площади, вы можете видеть ряды чисел, нарисованных краской на мостовой, – признак того, что различные массовые мероприятия проводятся тут очень часто.

На противоположной стороне реки находится Монумент идеям чучхе. Ким Чен Ир воздвиг это сооружение как подарок своему отцу к семидесятилетию в 1982 году. Памятник был закончен со «скоростью Чхоллима» – за тридцать пять дней. Тело обелиска состоит из 25 550 каменных блоков – по числу дней, прожитых Ким Ир Сеном к моменту семидесятилетия. Монумент венчает вишнево-красное изображение пламени, которое, как и Великий монумент, подсвечивается в течение всей ночи, даже если в любом другом районе столицы перебои в электроснабжении. Когда монумент открыт для посещений, можно подняться на лифте на смотровую площадку, с которой открывается панорама города. На постаменте, венчающем каменные ступени, ведущие от берега реки к подножию обелиска, установлена еще одна бронзовая скульптура: три фигуры – рабочий, крестьянка и интеллигент – никогда не стареющая тема.

Доминантой площади имени Ким Ир Сена является Народный дворец учебы, с балкона которого лидер страны наблюдает за парадами. Здание дворца является одним из двух самых ярких образцов уникального архитектурного стиля Северной Кореи. Второй – это Пхеньянский Большой театр. Стиль обоих сооружений – это соединение брутального позднего сталинского монументализма и элементов традиционной сельской архитектуры Кореи. Характерная черта обоих фасадов – несущие конструкции в виде колонн, характерные для советской архитектуры, тяготевшей к использованию динамики неоклассицизма и подчеркивающей величие государственной власти. Сверху же эти фасады увенчаны традиционными крышами, мягкие контуры которых напоминают соломенные крыши деревенских домов. Корейская голова на социалистическом туловище.

Народный дворец учебы – гигантское сооружение, приковывающее взор многочисленными деталями, в частности, полным набором всевозможных покатых крыш, благодаря которым дворец напоминает целую деревню в миниатюре и которые подчеркивают энергию и элегантность находящихся под ними десяти этажей. Дворец открыли по случаю дня рождения Великого Вождя – 15 апреля 1982 года, хотя в данном случае можно сказать, что это был скорее подарок лидера страны своему народу. И чтобы народ не забывал об этом, на входе всех приветствует массивная гранитная статуя Ким Ир Сена. Здание состоит из сотен комнат, залов и аудиторий общей площадью 100 тысяч квадратных метров. Строительство дворца обошлось в один миллиард долларов. В этом месте любой житель Пхеньяна, не только студент, но и человек, занятый в какой угодно сфере деятельности, имеет доступ к обширной библиотеке, содержащей, по некоторым данным, тридцать миллионов единиц хранения по самым разным областям знаний – от западной классики (со времен Древней Греции до Шекспира и великих русских писателей XIX века) до специальной литературы на иностранных языках, научных журналов, освещающих последние достижения в математике, технологиях и других науках. Отдельные залы посвящены трудам Ким Ир Сена, Ким Чен Ира, а теперь и Ким Чен Ына. Иностранцам, посещающим библиотеку, обязательно показывают ценный экземпляр «Унесенных ветром» – одного из редких романов американских авторов, которые высшее руководство посчитало достойными для широкой корейской публики, вероятно потому, что в нем описана триумфальная победа праведного Севера над рабовладельческим Югом в американской Гражданской войне, которая является фоном повествования. Это произведение в Северной Корее очень любят.

Я вспоминаю, как в свою первую поездку в 2012 году был представлен во Дворце штатному философу, который оказался сморщенным официальным сотрудником, рабочее место которого было в помещении без окон. Наш гид сообщил, что студенты могут задать этому специалисту любой вопрос и получить «правильный ответ». Сидя за письменным столом, мудрец перебирал какие-то листки бумаги желтого цвета, в то время как наша группа стояла перед ним в некотором смущении. «У кого-нибудь есть вопросы к господину философу?» – спросил гид. У меня с языка был готов слететь вопрос типа: «Могли бы вы прояснить, вытекают ли идеи чучхе из классической марксистской теории?» Но я сдержался. К великому облегчению нашего гида никто так и не смог придумать, о чем спросить философа. Выходя из комнаты, я услышал, как наш гид извиняется за то, что разбудил его, – я уверен в этом.

* * *

С комплексом Народного дворца учебы соседствуют с одной стороны Министерство культуры, а с другой – Министерство иностранных дел. Площадь рассекается надвое улицей Сынни, которая раньше называлась улицей Сталина. На другой ее стороне находятся почтенные заведения – Корейский музей изобразительных искусств и Центральный музей истории Кореи.

После того как мы переварили материал первого учебного дня вместе с обедом, мы завезли товарища Кима в офис и направились на площадь имени Ким Ир Сена, для того чтобы посетить Музей изобразительных искусств. Однако я настоял, чтобы перед этим мы зашли в венскую кофейню, расположенную в здании исторического музея, и выпили такой необходимый эспрессо. Это была одна из первых кофеен, открытых в Пхеньяне в 2011 году, – совместное предприятие с австрийской компанией «Хельмут Захер». Маленькая чашечка эспрессо тут стоит больше, чем получает среднестатистический житель Северной Кореи за месяц, – около трех долларов. В кофейне не было никого, кроме бариста – исключительно привлекательной девушки двадцати с небольшим лет, что полностью соответствовало некоему стандарту для любого работника такого заведения. В индустрии сервиса не работают мужчины.

После того как мы выпили по чашке кофе, мы вышли на улицу и увидели, как бариста хлопотала вокруг двух бельчат в маленькой клетке – она поймала их во время последней экскурсии в горы. Один из них крутился в колесе, изготовленном из пластиковой бутылки, другой – жевал кусочек яблока. Мин завизжала от восторга и, вытащив свой телефон, стала снимать на видео, как бежит маленькая белочка, а колесо всё крутится, и крутится, и крутится…

Двенадцатая глава

В Корейском музее изобразительных искусств представлена крупнейшая в КНДР коллекция живописи и графики и несколько скульптурных работ. Как только мы подошли ко входу в здание галереи, меня сразу узнала госпожа Квак Сонъа, которая ожидала нас снаружи в своем обычном розовом чосоноте[27] – традиционном корейском платье в пол, которое выглядит так, будто сшито из яркой шелковой занавески. В культуре, подчеркивающей добродетель скромности, популярна такая одежда, полностью скрывающая изгибы и формы тела того, кто ее носит.

Я уже встречался с госпожой Квак во время предыдущих посещений галереи. Она – главный экскурсовод, специалист по истории искусства. Когда я спросил о ее научных работах, она ответила, что одним из ее важных вкладов в соответствующую область была опубликованная в национальном журнале по истории искусств статья, обосновывавшая необходимость наличия гидов в музеях живописи. В чем заключались ее тезисы? «Экскурсовод должен обеспечить правильное, соответствующее официальной идеологии понимание каждой картины, в противном случае людьми овладеют заблуждения».

Наряду с постоянной экспозицией, предметы которой периодически меняются, в Корейском музее изобразительных искусств проходят и временные выставки. В момент нашего посещения в галерее были представлены две временные выставки новых произведений самых известных и уважаемых художников страны. Первая из них располагалась в главном коридоре у входа, представляя взору посетителей семь огромных полотен, написанных в мастерской Творческого объединения Мансудэ и посвященных событиям последнего, VII съезда Трудовой партии Кореи. Несмотря на то что устав партии предполагает проведение съезда каждые семь лет, предыдущий проходил в 1980 году. На нем Ким Ир Сен официально провозгласил Ким Чен Ира своим наследником. В этом году на съезде[28] Ким Чен Ын был избран председателем Трудовой партии Кореи, что никого не удивило. Хотя с момента проведения съезда прошло уже два месяца, до сих пор чувствовалось торжественное настроение, вызванное этим эпохальным событием.

«Все картины, представленные на этой выставке, были одобрены лично маршалом Ким Чен Ыном», – говорит госпожа Квак. Четыре из них – это зимние пейзажи горы Пэктусан. Так как большинство современных художников слишком молоды, чтобы знать не понаслышке о суровом климате и тех трудностях, которые преодолел Ким Ир Сен во время своей борьбы с японскими захватчиками, группу живописцев направили в поездку по этим местам в самый разгар зимы. Предполагалось, что такой опыт, который больше похож на наказание, должен вдохновить художников на создание шедевров. Каждому из них можно было выбрать собственную перспективу и угол зрения. Один, по-видимому, в надежде избежать стандартных клише, которые видны на любой картине, изображающей столь безжалостно эксплуатируемый природный пейзаж, решил нарисовать окружающий священную гору лес, в котором скрывались Ким Ир Сен и его товарищи. На противоположной стене – три другие картины. Тем, кто знаком с канонами социалистического реализма в живописи, они не должны показаться чем-то из ряда вон выходящим: счастливые рабочие, занятые тяжелым трудом на фабриках, празднование перевыполнения производственных планов – в общем, раздутые коммунистические банальности.

Далее, в коридоре, ведущем к основной экспозиции, представлена вторая временная экспозиция, состоящая из полотен, отобранных на ежегодной общенациональной выставке. Из более чем тысячи работ, представленных на этой выставке, была выбрана дюжина – оставшиеся отправились в запасники постоянной коллекции музея. Среди особо выдающихся картин этого года была «Девочка-мать» – работа 2016 года Ли Юнына, выполненная в стиле напыщенного мультяшного реализма. Молодая женщина лет двадцати изображена в традиционной университетской форме в поле, окруженная смеющимися детьми в красных пионерских галстуках. Эту девушку можно узнать сразу – Чан Чонхва, одна из новейших «звезд» северокорейской пропаганды. Национальная героиня, студентка университета, недавно она была названа «Девочка-мать» самим Маршалом за ее бескорыстную работу по воспитанию детей-сирот, несмотря на то что она сама по сути является ребенком.

Основная коллекция расположена в хронологическом порядке, начиная с репродукций могильных фресок государства Когурё. Репродукции закрыты стеклом и выглядят очень мрачными, запыленными и выцветшими. Большинство из них было сделано во время Корейской войны второпях, для того чтобы задокументировать то, что могло погибнуть из-за американских ковровых бомбардировок. Одними из основных экспонатов являются изображения стен королевских курганов, обнаруженные в результате раскопок рядом с находящимся на западном побережье городом Нампхо – местом, занесенным в список объектов всемирного культурного наследия ЮНЕСКО.

Традиционная корейская живопись – это рисунки тушью по шелку или рисовой бумаге[29]. В XX веке эти классические художественные техники превратились в одну из уникальных форм изобразительного искусства, характерной только для Северной Кореи, – чосонхва. «Хва» означает «живопись», «Чосон» – это, конечно, страна утренней свежести, официальное название Северной Кореи – и то, как северокорейцы именуют ВСЮ Корею, при том что Южная Корея («Хангук», как ее называют сами южные корейцы) называется «южным Чосоном». В первые годы существования КНДР Ким Ир Сен поощрял северокорейских художников и писателей изучать работы советских и китайских коллег, выполненные в стиле социалистического реализма, для того чтобы из них черпать вдохновение для своих собственных «шедевров». Но к 1960-м годам, с наступлением «эры Чхоллима», Ким Ир Сеном овладела идея отделения своей страны от сферы советского и китайского влияния – через проведение закулисных чисток и продвижение корейского ультранационализма. Этим веяниям должно было следовать и искусство, которое было главным средством официальной пропаганды в КНДР.

В 1961 году на IV съезде партии были выдвинуты строгие требования к тому, как должно развиваться искусство. На съезде подверглись критике свобода творчества и индивидуальный стиль, поскольку они почитаются на буржуазном Западе. Были выработаны инструкции по созданию ПРАВИЛЬНЫХ формы и содержания произведений искусства – еще раз: корейская голова, социалистическое туловище. Первым художником, который подхватил эти веяния и воплотил в своих картинах, был Ким Ёнчжун, который удостоился звания создателя чосонхва в 1967 году. Придерживаясь новой эстетической доктрины, стиль чосонхва предполагал использование традиционных техник и материалов – туши и рисовой бумаги, но предметом произведений искусства должна была стать современность, отражение новых идеалов социалистической Северной Кореи. Одним словом, несмотря на пропагандистские утверждения, что этот стиль был исключительно корейским изобретением, происхождение чосонхва обусловлено специфической ситуацией постколониального состояния страны. Чосонхва представляет собой смесь традиционной японской живописи нихонга, доминировавшей в годы оккупации, и советского социалистического реализма.[30] Процесс формирования нового стиля очень похож на развитие политической системы Северной Кореи, которая является необычным комбинированием элементов существовавшего в прошлом японского империализма с его культом императора и черт Советского Союза сталинской эпохи. Чосонхва, как по мановению волшебной палочки, сформировала своеобразные эстетические основы всех форм северокорейского изобразительного искусства, которые придут позднее.

* * *

Невозможно представить, что искусство могло бы не быть частью монолитной идеологической системы, выстроенной Ким Ир Сеном за годы после чисток. Но особенно важную пропагандистскую роль искусство стало играть уже в процессе восхождения сына Вождя, Ким Чен Ира, который и придал искусству такое значение.

К концу 1960-х годов Ким Ир Сен оказался перед лицом очередной волны раздоров в высших эшелонах власти, которые достигли пика в 1967 году и привели к «разоблачению» так называемой фракции Капсан во главе с Пак Кымчхолем. Оперативный комитет Капсана был подпольной организацией, которая занималась разведкой и поддерживала антияпонских партизан во времена оккупации – особенно отряды Ким Ир Сена. Пак и его сподвижники ощущали, что их власть уменьшается по мере того, как распространяется культ личности Ким Ир Сена и переписывается история, в результате чего значение деятельности комитета Капсан в борьбе с японцами и освобождении полуострова отодвигалось на задний план, а затем просто было вычеркнуто и все заслуги приписаны исключительно Великому Вождю.

Нужно сказать, что существование этой «оппозиции» было недолгим. Очень скоро Пака исключили из партии, выслали из Пхеньяна и отправили работать на какую-то отдаленную фабрику в сельской местности, в то время как его сподвижники были арестованы и отданы под суд по обычным сфабрикованным обвинениям в заговоре.

Затем в 1968 году произошла попытка военного переворота и отстранения Ким Ир Сена от власти. Инициатором заговора был министр госбезопасности Ким Чханбон, которого впоследствии репрессировали и заменили генералом Цой Хёном. Чан Чинсон, который в 1990-х годах станет любимым поэтом Ким Чен Ира, а затем сбежит на Юг, утверждал, что идея унаследования власти Ким Чен Иром принадлежит именно генералу Цою. Конечно же, принцип сыновнего наследования был неприемлем в коммунистическом мире – он немедленно в Советском Союзе и Китае ассоциировался бы с монархией. Но Цой придерживался глубоко консервативной позиции, его воззрения и ценности основывались на традиционном неоконфуцианстве, в котором предполагалось, что любая власть должна переходить от отца к его старшему сыну. При поддержке Цоя начался быстрый рост влияния Ким Чен Ира, что одновременно служило и символом отдаления КНДР от «традиционного» коммунизма, который существовал в Советском Союзе и Китае. Можно себе представить, что после всех внутренних волнений, угроз и чисток двух последних десятилетий правления Ким Ир Сена было не очень трудно убедить, что «власть должна оставаться в семье». Со своей стороны, Ким Чен Ир сыграл роль в укреплении монолитной идеологической системы, после того как в возрасте двадцати семи лет в 1969 году был избран в Организационно-инструкторский отдел ЦК ТПК – наиболее влиятельный орган северокорейского правительства[31], выходивший напрямую на самого лидера страны.

* * *

Когда Ким Чен Ир был назначен на свой первый важный пост, Ким Ир Сен правил железной рукой не через Трудовую партию Кореи, а через правительство КНДР, которое обладало реальной властью. Орготдел был просто партийным инструментом – одним из многих бюрократических институтов. Однако на протяжении следующего десятилетия Ким Чен Ир будет исподволь увеличивать роль и властные полномочия Орготдела под предлогом того, что северокорейское общество нуждается в усилении партийного руководства для поддержания авторитета Великого Вождя Ким Ир Сена. В конце концов, полномочия по всем кадровым вопросам были переданы из правительства в Орготдел партии, который возглавлял Ким Чен Ир. Важной задачей Орготдела стала также слежка за предполагаемыми внутренними врагами Великого Вождя. Эта деятельность очень быстро приобрела такие масштабы, что сам Ким Ир Сен стал объектом разработки Орготдела. К этому времени Ким Чен Ир с помощью соратников в Орготделе контролировал все ключевые позиции в руководстве страны, превратив ТПК в главнейший политический орган КНДР. С 1980 года страной фактически управляло не правительство Ким Ир Сена, а партия под руководством Ким Чен Ира, кампания по обожествлению которого началась вскоре. Для внешнего мира и для северокорейцев Ким Ир Сен продолжал оставаться Великим Вождем. Но вся реальная власть сосредоточилась в руках его сына. В такой дуалистической структуре власти все давние соратники Ким Ир Сена, которые достигли уже весьма преклонного возраста, получили очень престижные звания – но это было всё, что у них оставалось. Реальная власть ускользнула из их рук и перешла к людям из Орготдела – людям Ким Чен Ира.

Вот почему политическая структура «Королевства-отшельника» является такой большой загадкой для внешнего мира и только очень немногие сторонние аналитики в состоянии понять ее. В этой истории кроются корни разделения властей, осуществленного Ким Чен Иром. Именно это и сделало возможным узурпацию трона. Новая волна политических чисток началась после смерти отца Ким Чен Ира в 1994 году, когда всех преданных лично Ким Ир Сену высокопоставленных чиновников вместе с их потомками исключили из ТПК, а несколько сотен человек, принадлежащих к их семьям, просто выслали из Пхеньяна. Очевидно, что потребовалась лояльность другого сорта.

* * *

Гуляя по улицам Пхеньяна или проезжая по ним на машине, любой иностранец сразу замечает, что в КНДР больше произведений искусства «для масс», чем в какой-либо другой стране мира. Вместо «визуального загрязнения» городской среды уродливой рекламой, характерного для столь большого числа мировых мегаполисов XXI века, улицы Пхеньяна украшают разноцветные плакаты, настенные рисунки и мозаики, сделанные вручную и превозносящие добродетели Лидера, Партии и Страны. Такое наглядное искусство и стоящая за этим культурная система достаточно много говорят о том, как живет народ, как он видит свое место в жизни страны, какую роль искусство играет в осуществлении непрекращающегося проекта по воспитанию идеальных граждан и совершенного общества.

Но кто именно создает все эти «шедевры»? Что это значит – быть художником в Северной Корее?

Очевидно, что классическое представление о художнике как о творце, гении со своим индивидуальным восприятием мира, который создает произведения в собственной студии и затем продает их через систему коммерческих галерей, – не имеет никакого отношения к северокорейской действительности. Сама мысль о том, что художник может жить такой жизнью, скорее всего, будет воспринята как буржуазная, реакционная и капиталистическая. Искусство тут должно быть значительно более УТИЛИТАРНЫМ, чем на Западе и в других местах: оно должно быть пропагандистским. Это означает, что оно призвано воспитывать и поддерживать ценности системы, транслировать четкие и легко читаемые посылы, а не заигрывать со смыслом или провоцировать двусмысленные интерпретации. Как Ким Чен Ир написал в одном из своих бесчисленных трактатов на тему эстетики: «Такое явление, как чистое искусство, оторванное от жизни людей, не существует».

Если повезет, способности будущего художника заметят достаточно рано. Поиск и отбор талантливых во всех видах искусства детей проходит в КНДР повсеместно и постоянно, на ежегодной основе. Лучшие из них могут после школьных занятий посещать кружки в местных дворцах пионеров, где их способности будут оттачиваться. Самых лучших отправляют в Пхеньян для занятий в наиболее известных творческих школах. (Надо сказать спасибо одержимости Ким Чен Ира искусством – развитие своего таланта является одним из немногих способов, с помощью которого возможно преодолеть ограничения системы сонбун, хотя, конечно, никаких гарантий нет.) Лучшие из лучших будут учиться в знаменитом Дворце пионеров и школьников района Мангёндэ, который был реконструирован в 2015 году и теперь блистает мраморным великолепием и в котором есть кружки почти по всем видам искусств, науки и спорта. Сюда часто водят туристов и зарубежных официальных лиц, показывая им классы и репетиционные залы. Эти экскурсии часто заканчиваются впечатляющими представлениями, когда лучшие маленькие певцы, танцоры, акробаты, музыканты и актеры демонстрируют свои таланты, отточенные до поразительного совершенства.

После окончания творческого вуза, обучение в которых, как правило, длится пять лет, актеры будут направлены в какой-либо из многочисленных театров или других коллективов, а выпускники факультетов изобразительного искусства поступят на работу в одно из творческих объединений; самое почитаемое и престижное из них – это Мансудэ, где работает около тысячи художников вместе с четырьмя тысячами ассистентов и администраторов. Этим творческим объединением были созданы огромные статуи Кимов, установленные на холме Мансудэ, а также тысячи других скульптур вождей, разбросанных по всей стране. Все фрески и мозаики Пхеньяна сделаны в Мансудэ, так же как и большинство написанных маслом картин, выставленных в Корейском музее изобразительного искусства на площади имени Ким Ир Сена.

Когда мастера поступают на работу в художественную студию, им позволено писать, рисовать, ваять всё, что захочется. У них есть месячный количественный план, но предметы своих творений они выбирают сами. Такая гибкость в этом вопросе допускается потому, что ко времени начала работы художники уже прошли идеологическую школу длиной во всю предыдущую жизнь, гарантирующую, что они будут создавать только ПРАВИЛЬНЫЕ образы. Время от времени, более или менее часто в зависимости от вида искусства, могут нагрянуть проверяющие комиссии, которым надо продемонстрировать талант какого-либо отдельного деятеля (если это, например, мастерская художников, пишущих маслом, или вышивальщиц) или всей мастерской (если в ней работают над монументальной скульптурой или мозаикой).

Успешные художники в течение творческой жизни движутся по системе званий и наград, высшим из которых является звание народного (художника, артиста и т. д.), а вторым по значимости – заслуженного. Этих званий удостоены всего пара сотен человек, большинство из которых живет со своими семьями в Пхеньяне в дарованных роскошных домах и квартирах в новом районе на берегу реки Тэдонган и которым положен особый рацион питания. Наиболее удачливым может быть даже присуждена Премия Ким Ир Сена.

В общем, можно сказать, что жизнь деятелей искусства в КНДР складывается относительно удачно. Их могут отправить в оплачиваемые поездки по красивым местам страны – для вдохновения. Или даже – в составе групп – за границу. Художники работают в своих студиях с понедельника по пятницу. По субботам, как и все граждане Северной Кореи, они обязаны посещать учебные занятия, чтобы изучать теоретические труды Ким Ир Сена и Ким Чен Ира – для дальнейшего расширения кругозора и развития эстетических представлений в рамках идей чучхе, основы которых они уже получили во время учебы в художественной академии. После выхода на пенсию они могут стать членами творческого объединения Сонхва в Пхеньяне, которое проводит собственные выставки входящих в него художников.

В отличие от Запада, в КНДР нет такого понятия, как «звезда», среди актеров, художников или писателей. Вместо этого имеется система знаменитых работ. Так, северокорейцы в ответ на вопрос о любимых книгах расскажут вам краткий сюжет какого-то романа или повести, но, скорее всего, не смогут назвать имя его автора. В живописи все совсем типично – любимой картиной, несомненно, будет названа «Вечерняя заря над Кансоном» Чон Ёнмана. Вечернее небо пылает всеми цветами заката, дым извергается из труб огромными змеями и плывет над сверкающей рекой. Не стоит обращать особого внимания на содержание – картина Чона вызывает восхищение просто игрой цвета. Стоя рядом с ней, госпожа Квак рассказывает нам историю создания этого полотна: идея картины была предложена художнику лично Ким Чен Иром. Переполненный охватившим его после гениальной подсказки вдохновением, Чон отправился в город Нампхо в поисках пейзажа, с которого можно было бы написать свой шедевр. Когда ему случилось увидеть панораму завода в вечерний час, он тотчас вспомнил совет Великого Вождя, немедленно достал свои краски, чистое полотно и приступил к работе.

* * *

В самом деле, весь город можно рассматривать как один гигантский музей искусств. Посмотрите на метро – кровеносную систему столицы. Его станции представляют собой одну большую галерею. Проект оформления каждой станции разрабатывался архитекторами и художниками, размышлявшими над темами, отраженными в названиях: Красная Звезда, Слава, Революция, Освобождение.

Дворцовый стиль убранства, мраморные колонны и арки, экстравагантные светильники – всё это знакомо тем, кто ездил на метро в Москве. Но тут особо выделяются цветные мозаики, сделанные коллективом творческого объединения Мансудэ: рассмотрите их поподробнее, пока ожидаете прибытия поезда. На станции «Процветание» всю заднюю стену занимает картина, изображающая Великого Вождя Ким Ир Сена, окруженного рабочими. Вождь показан в образе «маэстро» средних лет, идущего на фоне дымящих фабричных труб и золотого заката, его расстегнутый плащ развевается на ветру, а дюжина счастливых и улыбающихся синих и белых воротничков следует за ним. Художественное оформление стен на станции «Строительство» рассказывает о драматических моментах восстановления Пхеньяна после войны, а в центре станции «Слава» – изображение горы Пэктусан, священного места зарождения духа корейской нации, являющегося одновременно, по версии официальной пропаганды, местом рождения Ким Чен Ира. За пределами страны, однако, известно, что истинное место его рождения – воинская часть в Сибири, где его отец жил в изгнании[32].

* * *

На Западе пресса долго издевалась над «рафинированной пошлостью» внешнего вида Ким Чен Ира с его прическами в стиле помпадур, куртками с меховыми воротниками и длиннющими брюками, прикрывающими его дизайнерские ботинки на высоких каблуках, которые, в свою очередь, необходимы для того, чтобы компенсировать низкий рост. Внешность Ким Чен Ира достаточно точно соответствовала расистским и откровенно карикатурным стереотипам о злобных азиатах в стиле «Доктора Ноу»[33]. Такие стереотипы до недавнего времени распространялись на Западе и, надо сказать, до сих пор время от времени используются для характеристики китайцев и северокорейцев: иссохший злодей с прищуром, пальцы которого в крови, а в голове постоянно крутится мысль о мировом господстве.

Северокорейские перебежчики часто утверждали, что на самом деле популярность Ким Чен Ира в народе значительно уступала той поддержке, которую имел его отец. Но были и такие, кто восхищался тем, что они называли артистическим гением. Хотя сам Ким Чен Ир никогда не создавал произведения искусства, его волшебное влияние на всю индустрию культуры Северной Кореи хорошо известно. Люди, знавшие Ким Чен Ира лично, говорили, что его индивидуальность, его характер больше соответствовали темпераментному актеру, а не политическому деятелю. Одновременно с ростом своего влияния в Орготделе Ким Чен Ир получил еще одно назначение: он стал главой Отдела агитации и пропаганды (ОАП).

Существует достаточно верное объяснение, почему Ким Ир Сен допустил то, что реальная власть перешла в руки его сына: он просто не заметил, как и когда это происходило. Являясь руководителем ОАП, Ким Чен Ир придал новый импульс культу личности своего отца – уже используя весь артистический арсенал. Старший Ким, в свою очередь, был просто ослеплен видами растущего как на дрожжах города – ЕГО города. Куда бы он ни отправился, на него глядел его же собственный солнцеподобный лик. Даже в тех случаях, когда на картинах или в скульптурных группах образ Ким Ир Сена прямо не присутствовал, всем было ясно – то ли из памятных табличек, то ли из речей или текстов, что данная монументальная работа на самом деле О НЕМ. Вдохновлена ИМ. Является отражением ЕГО величия.

Совершенно очевидно, что младший Ким очень рано осознал, что его отец падок на лесть. Положение Ким Чен Ира как руководителя ОАП позволило ему эксплуатировать эту слабость отца в полном объеме. В философии он подхватил зарождающуюся концепцию чучхе, или – как перевел это понятие один комментатор – «субъектного мышления», только для того, чтобы сконцентрировать ее вокруг идеи «Верховного Лидера» или «Великого Вождя». «Человек является властелином всех вещей», – таким образом часто передается суть идей чучхе, что приводит к глубоко ошибочному выводу о том, что чучхе представляет собой грубый, плакатный экзистенциализм. На самом же деле, доктрина чучхе прямо утверждает, что все люди нуждаются в некоем Верховном Лидере, который руководил бы их жизнями. А в Корее таким Лидером может быть только один человек.

Под воздействием Ким Чен Ира идеи чучхе преобразовались в кимирсенизм, который предполагает, что Великий Вождь руководит партией (а к 1973 году партию де факто можно было отождествлять лично с Ким Чен Иром), а партия, в свою очередь, ведет за собой народ. Любой, кто поставит под сомнение идеологию кимирсенизма, оформившуюся после разгрома «фракции Капсан», объявляется реакционером. Этого обвинения опасались абсолютно все – никто не хотел рисковать. К этому времени для всех жителей КНДР стал ясен основной принцип системы правосудия страны: если тебя обвинили в политическом преступлении, ты уже виновен. Наказание за это могло варьироваться от высылки из Пхеньяна, если бедолаге повезло жить в этом городе, до «отправки в горы» – местный эвфемизм, означающий заключение в ужасных условиях трудовых лагерей для «перевоспитания», из которых многие так и не вернулись, и даже до публичной казни. В большинстве случаев наказание распространялось не только на провинившегося, но и на всю его семью в трех поколениях. В 1973 году специально для защиты кимирсенизма было создано Министерство охраны государственной безопасности, наводящее ужас повибу – так северокорейцы называют это министерство, вездесущую политическую полицию, которая следит за всеми и подчиняется напрямую Ким Чен Иру как руководителю орготдела.

Таким образом, монолитная идеологическая система, созданная Ким Ир Сеном, была развита и укреплена Ким Чен Иром, которого официально стали именовать «Любимым Руководителем». Обожествление Ким Ир Сена – в политике, философии, культуре и искусстве, в повседневной жизни – было использовано его сыном как мощное орудие перехвата реальной власти. Это удалось ему настолько, что влияние Ким Чен Ира стало даже превосходить влияние его отца, который де-юре (и в значительной мере де-факто) оставался руководителем страны до самой своей смерти в 1994 году.

Тринадцатая глава

Прогуливаясь по пустым залам Корейского музея изобразительных искусств, я открываю для себя более богатую историю современного искусства страны, которая не заканчивается однотипными картинами вроде «Девочка-мать» или многочисленными изображениями Кимов. Его корни уходят в первые десятилетия существования северокорейского государства. В коридоре за главным залом, где расположились временные выставки, висит несколько небольших картин, написанных маслом и датирующихся промежутком между 1940 и 1950 годами. Лишенные нарочитого идеологического содержания, эти произведения как глоток свежего воздуха: образы другого времени и других мест. Например, пейзажи Мун Хаксу, южнокорейского живописца, который бежал на Север перед войной и жил здесь до самой смерти в 1988 году. В его картинах ощущается явное влияние Делакруа, которое отрицает госпожа Квак, после того как я делюсь с ней своими соображениями. Она настаивает, что «это всё истинно корейское».

Наконец, нас приводят на третий этаж музея, куда обычно иностранцев не приглашают. Тут перед нашими глазами предстает вся история живописи КНДР вплоть до наших дней. Мы проходим в самые дальние комнаты, чтобы начать нашу экскурсию с 1950-х и 1960-х годов – периода значительно большей художественной свободы в сравнении с сегодняшним днем. Конечно, там нет и намека на абстракционизм или экспрессионизм, но всё же разнообразие индивидуальных стилей живописцев заметно сразу – от советского социалистического реализма до французского импрессионизма. В центре картины 1961 года, которая называется «Любовь», две юные девушки, ловящие рыбу с лодки. Это – идиллический пейзаж, который можно было бы принять за работу Дега или Сёра, если бы не корейские лица. Я опять отмечаю возможное французское влияние и говорю об этом госпоже Квак, которая отрицательно мотает головой: «Нет-нет-нет. Всё – чисто корейское». Очевидная неправда – южнокорейские историки искусства нашли документальное подтверждение того, что многие северокорейские художники во времена японской оккупации отправлялись учиться живописи в Японию, где в большой моде был французский академизм.

К началу 1960-х годов культ личности Ким Ир Сена начал отражаться в изобразительном искусстве. А в 1970–1980-х годах, по мере роста влияния Ким Чен Ира, живопись становилась всё более дидактичной и ограниченной – как стилистически, так и содержательно. Классическим примером китча тех лет выступает картина Ли Донхи, на которой неуклюже изображены две крестьянки с тупейшим выражением радости на лицах, стоящие в грязи у реки на фоне весеннего деревенского пейзажа с большой горой на заднем плане.

Куда бы вы ни пошли – везде горы. Девяносто процентов территории страны – это гористая местность. Поэтому эти несколько пугающие природные пейзажи постоянно используются в качестве метафоры величия и естественной устойчивости политической системы страны. Горы не могут быть ни сдвинуты с места, ни разрушены.

Однако встречаются и городские зарисовки. Картина 1988 года художника Сон Кончана изображает двух молодых женщин на велосипедах, разносящих утренний номер «Нодон Синмун». Они едут по скользкой дорожке вдоль улицы Чанван, башни-близнецы гостиницы «Корё» сверкают на заднем фоне. Разноцветный образ залитой дождем улицы предполагает, что солнце уже прорвалось сквозь тучи, скверная погода отступила, а две счастливые юные девушки едут навстречу социалистической утопии под девственно чистым небом.

* * *

Из разных видов искусства Ким Чен Ир выше всего ставил кино. Он сам не был режиссером ни одного фильма – по крайней мере, в титрах никогда не упоминается его имя, но в конечном счете являлся главным исполнительным продюсером всех северокорейских фильмов – человеком, руководившим киноиндустрией страны на протяжении всей сознательной жизни. Начиная с картины «На пути к пробуждению» 1965 года, Ким Чен Ир лично следил за каждым фильмом, снимавшимся в стране, лично руководил процессом. Хотя он запретил своим согражданам смотреть иностранные ленты, он сам имел личную фильмотеку, состоявшую более чем из пятнадцати тысяч фильмов.

Некоторые из его приближенных позднее выскажут предположение, что любовь Кима к кино могла привести к тому, что он начинал сюжеты фильмов принимать за действительность. По словам одного доверенного лица, он считал, что подвиги Джеймса Бонда были художественными воплощениями документальных событий, слегка беллетризованным повествованием о том, что на самом деле происходит в мире международного шпионажа. Поэтому начиная с 1970-х годов Ким Чен Ир стал заниматься чем-то в стиле агента 007. Он отправлял своих агентов в Японию, где они наобум похищали японских граждан и привозили их в Северную Корею, для того чтобы они обучали местных разведчиков японскому языку и японским обычаям. Агенты северокорейских спецслужб совершили несколько попыток убийства лидеров Южной Кореи. А наиболее известным стал случай, когда по приказу Ким Чен Ира был похищен и доставлен в КНДР его любимый южнокорейский режиссер Син Санок с бывшей женой, актрисой Цой Ынхи. Режиссера заставляли снимать фильмы, чтобы северокорейский кинематограф получил международное признание.

План не сработал. После выхода семи картин, снятых на Севере специально для Кима, включая бездарный – просто обхохочешься – ремейк «Годзиллы» (фильм «Пульгасари» 1985 года), Син и Цой смогли сбежать от охраны во время посещения кинофестиваля в Вене и обратиться за убежищем в американское посольство.

За исключением «Пульгасари», фильмы, снятые Сином и Цой в Северной Корее, смогли привлечь к фигуре Ким Чен Ира внимание зарубежных кинокритиков, чего он так добивался. Но вклад Сина и Цой в киноиндустрию КНДР не мог серьезно повлиять на кинематограф Северной Кореи, который, будучи малоинтересным даже самым упорным исследователям культуры разных стран, был некоей проверкой на стойкость. Когда над всем царит навязываемая сверху идеология, страдает стиль. Не говоря уже о сюжете или о характерах главных героев… К тому же ни один кореец не может быть изображен как стопроцентно отрицательный персонаж, как абсолютное зло. Это ограничивает возможности сюжетных конфликтов, которые обычно и держат аудиторию в напряжении до конца фильма. А там, где не хватает правдоподобных человеческих эмоций, приходится использовать тонны фальшивых сентиментальностей в качестве некоего «наполнителя». Поэтому в картинах и доминирует мелодраматический эмоциональный стиль актерской игры: в те моменты, когда герои не улыбаются или не смеются над какой-то полной ерундой, они то и дело рыдают. Причем делается это всё совершенно неестественно, но зато с бутафорским бахвальством об их абсолютном счастье и великой удаче родиться в этом земном раю для корейцев. Образы Идеального Человека, безупречного Героя Революции означают, что им следует подражать в реальной жизни. Поэтому фильмы не развлекают, а «преподают уроки». Уроки, смысл которых можно передать всего лишь одной содержательной итоговой фразой, которая должна быть произнесена вслух во время занятий, посвященных обсуждению фильма.

* * *

Развитие эстетики чучхе при Ким Чен Ире приводило к размыванию границ между содержанием и предметом произведения искусства. Ким, просто одержимый страстью к контролю за мельчайшими деталями, давал личные «указания и рекомендации». Всё, что в стране рисовали, снимали, писали, ваяли, должно было содержать «зернышко» – идеологический момент прославления Великого Вождя и государства, основанного им. В конце концов, Ким Чен Ир сделался вторым каноническим объектом прославления – неважно, сам ли он инициировал это или нет: он, очевидно, никогда не протестовал против этого. Обязательное прославление вождей распространилось и на академическую науку: любая научная статья, неважно на какую тему – математику или зоологию, – должна была начинаться с цитаты одного из Кимов.

Среди бесчисленных книг, приписываемых Ким Чен Иру (один из беженцев заявил, что считается, будто Великий Вождь написал пятьсот книг только за время учебы в Университете имени Ким Ир Сена), есть несколько трактатов по искусству, литературе, кинематографии и эстетике. Переводы этих работ есть в книжных магазинах, расположенных в фойе каждой гостиницы и в книжном магазине литературы на иностранных языках около площади имени Ким Ир Сена. На прилавках этих магазинов продаются исключительно труды, написанные Ким Ир Сеном, Ким Чен Иром, Ким Чен Ыном, или книги о них. За редким исключением попадаются работы некоторых других северокорейских авторов. Скорее всего, северокорейцы не читают тексты авторства какого-либо Кима, если только их открыто не заставляют делать это – например, каждый должен заучить наизусть новогодние обращения вождей к народу, для того чтобы вслух цитировать отрывки во время субботних учебных занятий. Но если вы спросите своего гида, какую книгу Великого Вождя он рекомендовал бы прочесть в первую очередь, типичный ответ будет однозначным: «Все!». Вам станет ясно, почему так, если вы наугад откроете несколько работ вождей и начнете читать с любого места. Содержание каждой книги является многословным повторением до тошноты одного и того же с небольшими вариациями. В реальной жизни, особенно в начальной и средней школе, основу северокорейского образования составляет изучение БИОГРАФИЙ вождей.

Неудобоваримость всех местных теорий отражается в культурной жизни страны. Для иностранца частью причудливых странностей культа личности является безвкусица, которой этот культ оборачивается. Для моих корейских хозяев визуальная городская какофония, которая окружает их, куда бы они ни пошли, это Искусство с большой буквы «И». Я в каком-то смысле чувствую себя виноватым за то, что осознаю, сколько цинизма в напыщенной величественности визуальной культуры Пхеньяна, всякий раз, когда я сюда приезжаю.

То, что сначала воспринимается как порочное зрелище, затем достаточно быстро становится скучной банальностью. Когда я сталкиваюсь с каким-либо произведением северокорейского искусства (живопись, кинофильмы, спектакли или представления) и с той закрытой системой эстетических ценностей, которая породила их, я не могу не увидеть то огромное расстояние, которое отделяет их от социалистического реализма в его советском варианте. Именно этим часто пренебрегают сторонние наблюдатели. В КНДР родился свой собственный реализм, который так же далек от настоящей жизни, как соцреализм, но который заметно отличается от иконографии последнего. Корейский реализм вторгается в повседневную жизнь такими путями, о которых другие тоталитарные системы художественной эстетики могли только мечтать.

Корни северокорейской идеологии, вероятно, можно увидеть в прошлом – в сталинском Советском Союзе и императорской Японии. Но ее величайшее достижение состоит в том, что она является новой, оригинальной интерпретацией нашего времени. И в том, что она продолжает существовать. Замена григорианского календаря своим собственным календарем чучхе; перевод стрелок часов на тридцать минут назад; отсутствие неотложных событий в повседневной жизни; стиль живописи, который практически не эволюционирует; проповедь откровенных банальностей, написанных, нарисованных или иным способом изображенных на любой доступной поверхности. Во время первого посещения страны в 2012 году у меня сложилось впечатление, что КНДР прочно застряла где-то в середине XX века. Сейчас я начал осознавать, что система живет в своем собственном времени, не обращая внимания на все те аспекты современного мира, которые – как она считает – ее совершенно не касаются.

Четырнадцатая глава

После экскурсии по музею бо́льшую часть остававшегося времени мы потратили, пытаясь исполнить страстное желание Александра приобрести смартфон «Ариран». Он, как истинный гик, давно мечтал об этом сувенире из КНДР, но не смог купить его во время предыдущей поездки. Живущие в стране иностранцы, покупая смартфон, могут также подписаться на обслуживание местного оператора «Koryolink», однако у них будет возможность звонить только на номера других иностранцев, подключенных к этой сети, звонки на обычные корейские номера недоступны. В отличие от корейцев, иностранцы могут даже подключить интернет, хотя это довольно дорого; корейцы же могут пользоваться только местной сетью – что-то типа интранета масштаба целой страны. Естественно, звонки на заграничные номера также заблокированы.

Мы провели остаток дня в центре международных коммуникаций на набережной реки Потхонган, пытаясь всё устроить с покупкой смартфона. Как и в большинстве социалистических стран, в которых я жил или которые посещал, эта процедура требовала многих часов ожидания из-за бюрократической волокиты. В какой-то момент мое терпение лопнуло и я спросил Александра, какой смысл заключать контракт на обслуживание. Мы собираемся провести здесь всего месяц, звонить можно только друг другу, но бо́льшую часть времени мы и так обречены быть вместе. Это просто абсурд!

«Извини, пожалуйста, Трэвис. Но для меня это действительно важно». Он подмигнул мне. Позднее, когда рядом с нами не было наших гидов, Александр объяснил, что он хочет дозвониться до одного человека, работавшего в недавно открытом французском консульстве. «С его помощью, – сказал Александр, – мы сможем осуществить наш большой план на вечер субботы: посетить закрытую для посторонних дипломатическую территорию, на которой есть собственный ночной клуб».

* * *

Ужинать мы отправились в новый ресторан, недавно открывшийся на подземном этаже торгового центра «Кванбок». Мы взяли мое любимое блюдо местной кухни – нэнмён по-пхеньянски: тонкую коричневую гречневую лапшу с редькой в холодном бульоне с кусочками мяса, острой капустой кимчхи, огурцом и специями. Для вкуса можно добавить чайную ложку горчицы и чуть-чуть уксуса. Сначала нужно сделать небольшой глоток бульона, чтобы «попасть во вкус», а уже затем приниматься за еду с помощью металлических палочек.

«Что, черт возьми, ты делал сегодня в классе? Учился издавать животные звуки? – фыркает Александр, пережевывая лапшу. – Прости, Трэвис, но дверь была открыта и всё было… хммм… достаточно громко».

«Это звучало действительно очень страстно», – добавляет Алекс.

«Я знаю, знаю. Мне надо было выучить гласные звуки. Что с этим поделать!»

Можно было закрыть дверь, но мне это вряд ли удалось бы сделать. Ведь я – единственный студент в классе и к тому же американский ублюдок.

«Как бы ты оценил преподавателя? Он хорошо знает свое дело?» – спрашивает Алек Александра, очевидно, осуществляя контроль качества занятий.

«Да, он весьма неплох… но не говорит по-английски и, конечно, по-французски. Поэтому он не мог объяснить значения новых слов».

«Ты можешь воспользоваться приложением “Англо-корейский словарь” на новом смартфоне»

«Я хотел, но не нашел приложение».

«Как насчет тебя, Трэвис? Что ты думаешь о госпоже Пак?»

Я достаю телефон, чтобы показать видео, на котором госпожа Пак произносит гласные звуки. Пока запись воспроизводится, я старательно пытаюсь повторять интонации госпожи Пак, издавая эти «животные звуки». И Алек, и Александр чуть не падают со смеху. Это привлекло внимание Мин – она хочет узнать причину такого веселья, поэтому поднимается со своего места и присоединяется к нам. Как и большинство молодых пхеньянцев, она беспрестанно фотографирует и снимает на видео всё и вся, а затем отправляет друзьям. За долю секунды до того, как она наклоняется над моим плечом, Александр делает круглые глаза, пытаясь о чем-то предупредить меня. Я немедленно осозна́ю, что сейчас сильно облажаюсь. Я судорожно пытаюсь максимально увеличить изображение, чтобы на экране осталось только лицо госпожи Пак, но уже слишком поздно. На видеозаписи в левом верхнем углу виднеется обрезанная при съемке четверть портрета Ким Чен Ира, висящего над классной доской.

Мин смотрит на мое резко изменившееся, полупарализованное лицо. «Можно вас попросить уменьшить масштаб видео и показать всё изображение?»

У меня нет выбора – я вынужден подчиниться.

«Я должна попросить вас удалить это видео», – говорит она. В этот момент ее голос становится удивительно «плоским», бесстрастным и монотонным – таким я не слышал его никогда раньше. Это лишает меня остатков храбрости.

«Мне очень жаль, – говорю я, брызгая слюной. – У меня не было никаких намерений. Это… это просто для обучения. Я даже не осознавал своей ошибки до этого момента. Я обещаю никому не показывать».

«Пожалуйста, удалите эту запись сегодня вечером, когда выполните домашнее задание». Она садится на свое место за столом и продолжает ужин.

* * *

Я не заметил свою оплошность раньше. Но ее не заметила и госпожа Пак: она даже попросила меня показать этот ролик, когда я закончил снимать, но, я так понимаю, ее больше интересовало, как она выглядит со стороны. Интересно, вынуждены ли все северокорейцы быть настолько бдительными, чтобы случайно не запечатлеть фрагменты изображения Великих Вождей. Эти лики находятся повсюду, поэтому подобное должно случаться сплошь и рядом.

Когда после ужина мы остались наедине, пока поднимались в лифте на свой этаж, Александр прошептал мне на ухо, что нужно скопировать это видео на компьютер и удалить со смартфона. «Знаю», – ответил я ему. Конечно, в моей голове уже промелькнула эта идея.

«Черт! Какой же я идиот», – вздыхаю, ударяя себя по лбу.

«Не говори так, – сурово шепчет Александр. – Ты ни в чем не виноват. Это она неправа. Ты просто делал то, что должен был. Такие вещи будут происходить постоянно. Мы не должны позволять им контролировать нас, иначе сами начнем верить во всё это. Нам нужно оставаться самими собой всё время, чтобы не потерять себя. Это они на грани сердечного приступа, а не мы».

Часть четвертая

Мы и они

Пятнадцатая глава

Через три дня занятий я уже мог соединять буквы в слова и произносить их. Урок подходит к концу, и госпожа Пак предлагает мне записать еще один видеоролик, чтобы работать над произношением после занятий. Стоило мне достать телефон и начать съемку, как некая женщина с обязательной химической завивкой входит в класс, осматривается и что-то шепчет госпоже Пак.

«Мистер Трэвис, – говорит госпожа Пак на сбивчивом английском, – видео… посмотреть». Я показываю им только что отснятый видеоролик. В этот раз я специально удостоверился, что угол съемки достаточно широк и портреты отца и сына попадают в кадр не частично, а полностью. Действительно, они на видео целиком, лица белозубо улыбаются поверх головы госпожи Пак, пока она старательно произносит корейские слова, написанные на доске.

Обе женщины внимательно изучают запись и шепотом обмениваются какими-то комментариями. Затем госпожа Пак выходит к классной доске и указывает на портреты.

«Без господина Ким Ир Сена, Ким Чен Ира», – говорит она.

До меня доходит. Я показываю администратору, что удаляю запись. Улыбка. Довольны?

Очевидно, Мин подсуетилась. Я надеюсь, это помогло ей приобрести много дополнительных очков.

Сегодня я получил подобное замечание от госпожи Пак или ее начальства в последний раз. Я продолжу снимать много фотографий и видео каждый день. В качестве небольшого протеста я буду специально ловить в каждом кадре портреты вождей. В конце концов, если они запечатлены во всей своей улыбающейся цельности, я не нарушаю никаких законов и предписаний.

* * *

После занятий мы в очередной раз отправляемся выпить кофе. Сегодня – в гостинице «Пхеньян». Алек говорит, что она считается самой лучшей и дорогой в городе.

«Алек, я забыла тебе рассказать новость, – говорит Мин по пути. – В июне меня повысили. Теперь я – старший туристический гид. Только на одну ступень ниже товарища Кима!»

Мы поздравляем ее. Я спрашиваю, что еще – кроме перехода на более высокую иерархическую ступень – означает повышение. Оказалось, это один из тех вопросов, на который Мин, очевидно, не очень хотела отвечать.

«Вам надо… делать больше дел. Люди, хмммм, больше вас уважают…» – уклончиво мямлит она.

«Аааа, то есть ты стала начальником над бо́льшим числом людей!» – говорит Александр, указывая на нее пальцем.

Она смеется: «Да, это так!» – и в шутку ударяет кулаком по своей ладони. Ро мрачно смотрит в окно.

* * *

На Западе их называют миллениалами; в Северной Корее они известны как «поколение чанмадан» («основанные на рынке»). Они достигли совершеннолетия во времена Трудного похода – тех лет второй половины 1990-х годов, когда после кончины Ким Ир Сена и распада Советского Союза экономический коллапс в сочетании с экологической катастрофой вызвал самый страшный голод в истории страны. Система распределения продовольствия, от которой целиком и полностью зависели почти все северокорейцы, тогда просто развалилась. По всей стране стали появляться рынки. Только на них и могли в большей или меньшей степени положиться все граждане. Сегодня вы можете купить в КНДР практически всё, что пожелаете, если вы – обладатель твердой валюты. Северная Корея уже не полностью оторвана от остального мира. Благодаря работе рынков стала заметна серьезная вовлеченность граждан в то, что происходит в мировой экономике. Товары повседневного спроса, лекарства, предметы роскоши – всё можно продать, купить или поменять на что-то другое. Но не это главное. Почти как и везде в мире XXI века, информация здесь наиболее ценный товар. Сплетни и слухи, произносимые шепотом, циркулируют на рынках весьма свободно, и это более сочные лакомые кусочки, чем напечатанное в «Нодон Синмун» или декламируемое телевизионным диктором драматически-экзальтированным голосом в ежевечерних новостных программах. Рынки дают гражданам некую степень независимости и исподволь вбивают клин между властью и народом. Влияние рыночных отношений на жизнь северных корейцев особо заметно на примере сегодняшних двадцатилетних из «поколения чанмадан» – людей возраста Мин, которые не застали времена, когда абсолютно всем необходимым для жизни обеспечивало государство, но которые до сих пор помнят, как люди умирали прямо на улицах.

Шопинг – любимое занятие Мин. Второе после походов по ресторанам. Она прямо-таки одержима потреблением в любой его форме. Ее интересуют все наши потребительские привычки, и она готова перенять их почти полностью. Редкий случай, чтобы мы зашли в магазин, а она ничего себе не купила.

В действительности ее повышение, как и любое повышение теперь, – это рост степени дозволенной независимости в осуществлении какой-либо деловой деятельности помимо туризма. Экономические показатели туристического бизнеса в стране упали из-за круговорота плохих новостей с момента ареста Уормбиера. Но благодаря новым порядкам и правилам, которые общество восприняло в результате заметного роста рыночных отношений с 1990-х годов, это не является чем-то таким, о чем товарищ Ким и его непосредственные подчиненные могут серьезно беспокоиться. Существуют и другие способы, чтобы неплохо зарабатывать, ведь высокопоставленным сотрудникам любого государственного предприятия позволено делать почти всё что угодно. Для Мин это «всё что угодно» – лекарства и дорогая французская косметика: достаточно сложный бизнес из-за санкций, но не невозможный. Особенно, если есть выход на иностранцев, приезжающих в страну. Или возможность выехать за границу самому. Буквально за день до нашего приезда Мин вернулась из поездки в Уганду, в посольство КНДР в Кампале.

* * *

У кофейни гостиницы «Пхеньян» отдельный вход рядом со входом в фойе. На самом деле, это кафе представляет собой небольшую пристройку к зданию на крыше. Лифт доставляет вас на второй этаж, а в случае перебоев в электроснабжении вы сможете подняться туда по лестнице. Далее вы попадаете в весьма пафосное помещение, которое вполне гармонично вписывалось бы в окрестности любого западного города, населенного представителями среднего класса. Обстановка подчеркивает гламурность этого места: отделка деревом, украшенные шелком складные ширмы в японском стиле, которыми можно отгородиться, если необходима более приватная обстановка. Винтовая лестница ведет к остекленной террасе на крыше, с которой открываются виды на Пхеньянский Большой театр, расположенный на другой стороне улицы. Его украшает прекрасная мозаика, изображающая мать Ким Ир Сена в традиционном корейском женском наряде чосонот, держащую в руке пистолет[34]. Из колонок доносится хит группы «Моранбон» – песня «Мы стремимся к будущему». Танцевальная поп-музыка, которая является гимном, воспевающим эту великую эпоху в истории Трудовой партии Кореи. За стойкой очаровательная юная бариста бойко управляется с кофе-машиной, сияющей позолотой и серебром. Оказалось, что прошлым летом ее послали в Китай, чтобы она научилась этому нехитрому ремеслу, поэтому она с удовольствием показывает нам свои способности. Когда я заказываю американо, она указывает на возможность выбора кофейных зерен из разных мест Африки и Латинской Америки, а затем спрашивает, что я предпочитаю. Большой сладкоежка Алек удивленно обнаруживает в меню свой любимый южнокорейский десерт: горку гладких кусочков льда, покрытую сбитыми сливками, клубникой и политую клейким сиропом.

Александр, чье воздержание очевидно стало распространяться и на содержащие кофеин напитки, наблюдает за процессом приготовления, его явно больше интересует девушка, а не то, что предлагается в кофейне.

«Бери десерт! – подгоняет его Алек. – Это отличное дерьмо, парень!»

Александр смотрит скептически: «Мне кажется, я уже говорил тебе, Алек! Лед – это не очень хороший выбор».

Алек размышляет над этим, созерцая, как машина выплевывает крошечные кусочки льда. «Я уверен, что они делают его из фильтрованной воды», – в голосе Алека слышится неуверенность и одновременно надежда.

Пока мы ожидаем заказ (за стойкой только один сотрудник, что совсем не в стиле «Starbucks»), я отделяюсь от нашей группы и проскальзываю вниз в фойе отеля. Гостиница «Пхеньян» – одна из старейших в городе, что заметно. Фойе выглядит так, будто в нем ничего не меняли с 1970-х годов.

В любом случае, я тут не для того, чтобы попытаться заселиться. Впервые в своей жизни я собираюсь встретиться с юристом.

Говорят, у Майкла Хэя, практикующего юриста из Англии, офис в этой гостинице. Он – один из тех экспатов, что предпочитают оставаться в тени, но обладают особыми знаниями. Мне очень хотелось с ним встретиться и поговорить. Его фирма представляет в КНДР множество зарубежных компаний, ищущих возможности для бизнеса в этой стране. Он предлагает помощь и защиту в случае, если что-то пойдет не так. По легенде, он даже подал от имени одного клиента в местный суд иск к правительству КНДР по поводу нарушения авторских прав – и выиграл! Согласно другой легенде он очень любит выпить, поэтому я собирался пригласить его на пару бокалов, чтобы разговорить и услышать какие-нибудь истории из местной жизни.

«Скажите, пожалуйста, у себя ли мистер Майкл?» Мужчину за стойкой регистрации, казалось, поразило, что иностранец появился перед ним без сопровождения. Он снимает трубку и звонит. Никто не отвечает.

«Спасибо большое».

Я хочу подняться наверх и посмотреть сам. Мин тоже заинтересована во встрече с Майклом, так как у нее свой бизнес и этот юрист может быть для нее полезен. У него наверняка много контактов… но мне бы хотелось сначала поговорить с ним наедине, чтобы оценить, возможно ли договориться о встрече. И мне хочется услышать от него истории, которыми он, скорее всего, не захочет делиться в присутствии Мин.

Я поднимаюсь по лестнице, на которой одетые в трико подростки разминаются, забрасывая ноги на перила, готовясь к вечернему танцевальному представлению. Это заиничи[35], этнические корейцы, живущие в Японии. Они связаны с «Чхонрёном»[36] – японской просеверокорейской организацией. Многие из членов этой организации летом посылают сыновей и дочерей на несколько недель в КНДР для знакомства с этническими корнями на исторической родине. По какой-то причине они все останавливаются в гостинице «Пхеньян»; возможно, это сделано для того, чтобы в значительной степени изолировать их, так как тут живет только горстка других гостей.

На втором этаже я нахожу дверь с табличкой «Hay, Kalb, and Associates» в ряду других обычных дверей в гостиничные номера. Стучу три раза. Я догадываюсь, что внутри, за дверью, обычный люкс, в котором стоит офисный стол, а в отдельной комнате спальня. Но мне не суждено попасть внутрь – никто на стук не отвечает. Мистер Майкл в отпуске.

Позднее я узнаю, что буквально за неделю до нашего приезда он покинул страну навсегда.

* * *

Вернувшись в кофейню, я обнаруживаю состоятельную пару. Они о чем-то сдержанно говорят за дымящимися чашечками кофе, мужчина курит электронную сигарету. Мин стоит и задумчиво смотрит на расположенный на стене большой дисплей, демонстрирующий красочное видео на английском о кофе, который мы собираемся пить: о том, как его выращивали, об истории возделывания и пользе для здоровья. «У нас очень дорогой кофе, – замечает Мин. – Сколько стоит чашка кофе в Германии?»

Я отвечаю ей, что сейчас в среднем от 1,8 до 2,2 евро. «В Италии можно купить эспрессо всего лишь за восемьдесят центов», – добавляю я. Она осмысляет услышанное, затем поворачивается ко мне – ее лицо озарила явно только что пришедшая в голову идея. «Я думаю, мне надо открыть кофейню, – говорит она. – Кофейню, которая была бы доступна для обычных людей. Потому что с такими ценами только очень богатые люди могут позволить себе чашку кофе».

Это оригинальная идея, за которую, кажется, Мин готова уцепиться. Она достает из своей сумочки блокнот и ручку и начинает лихорадочно что-то записывать. Когда наш заказ готов и мы садимся за стол в соседнем ресторане, Мин с прислоненным к уху телефоном отходит в глубь коридора, чтобы о чем-то поговорить в уединении.

«Приложение-словарь, – говорит Александр. – Мне надо его скачать, Алек. Серьезно. Я не смог понять ни одного объяснения преподавателя на сегодняшнем занятии».

«Ну, сейчас это сложно», – говорит Ро, садясь рядом с нами, и смеется из-за абсурдности ситуации. Черный юмор тоталитаризма.

«Я не понимаю почему. Я купил телефон. Почему невозможно просто скачать на него словарь?»

«На моем телефоне словарь был уже установлен, когда я покупал его у “Koryolink”. Но это было два года назад», – говорит Алек.

«Обстановка поменялась», – замечает Ро. Это значит, что изменились правила. Он пожимает плечами – он привык к самоуправству системы. Нет смысла сокрушаться или даже упоминать об этом. Это просто данность, на которую нельзя повлиять. Он встает, потягивается, а затем лениво направляется в сторону Мин, которая что-то шепчет в свой телефон, стоя в дальнем углу бара.

«Сейчас они не хотят, чтобы иностранцы пользовались местными приложениями для смартфонов, – говорит Алек. – Думаю, включая и словари».

Александр пожимает плечами: «Какой смысл тогда вообще в телефонах?»

«Я думаю, они – только для того, чтобы звонить другим иностранцам».

«Ты знаешь, что это значит? – шепчет Александр разъяренно. – На самом деле они не хотят, чтобы мы учили их язык. Какое другое объяснение может быть тому, что они запрещают иностранцам пользоваться словарем? Чем меньше мы знаем, тем лучше».

Внезапно Мин оказывается у нашего стола: «Все уже выпили кофе? Тогда поехали!»

«Куда мы сейчас?»

Она наклоняется и шепчет: «Мы попытаемся получить это приложение для телефона».

* * *

Мы – точнее сказать, они – пытались сделать всё возможное. Мы отправились в магазин электроники, находящийся за отелем «Рюгён», где Мин и Ро попытались всучить деньги какому-то сотруднику, чтобы он установил словарь на телефон Александра, пока мы ждем снаружи. Безрезультатно. Затем они повезли нас в какой-то очень непростой торговый район для элиты, спрятанный подальше от посторонних глаз за рядом высоких жилых домов. Местные магазины предлагали дорогую электронику, дизайнерскую одежду известных брендов, контрабандой ввезенную из Китая. Эти торговые точки таились за гостиницами, предназначенными только для северокорейцев – в районе, который я позднее вечером несколько раз безуспешно пытался найти на своей туристической карте. Ничего не получилось и там. Наконец, мы направились в те места, в которых я никогда до того не бывал. Ящик Пандоры Пхеньяна.

Уже стало темно, время ужина. Мы едем по улицам вечернего города, абсолютно не представляя, куда направляемся, а корейцы нам об этом не говорят.

Хва едет по тихой и узкой улочке вдоль реки Потхонган. Вокруг никого в такой слишком душный вечер для свиданий на улице. Мы пробираемся по узкой аллее. Хва выключает фары. Сидя на передних сиденьях, Мин и Ро нервно оглядываются. В конце аллеи находится бар, который, скорее всего, забит народом, но снаружи – ни души. Военный, сидящий в будке охраны перед жилой многоэтажкой, задремал. Одинокий фонарь вспыхнул и погас, оставив нас в кромешной тьме.

Время для негласного полицейского наблюдения за происходящим. Мин берет свой телефон и что-то говорит. Из темноты выныривает незнакомый человек. Мин выскакивает из нашей машины ему навстречу. Он передает ей сумку. Мин возвращается в машину, а парень остается снаружи, болтаясь в темноте взад и вперед. Ро нервно оглядывается, пока Мин достает из сумки какой-то предмет. Это планшет «Самчжиён»[37] местного производства. Она включает его и пролистывает экран. «Вот черт», – говорит она по-английски. Нужного приложения в нем нет.

Мин выскакивает наружу и отдает сумку. Мы уезжаем.

«Это мой брат», – говорит она, когда мы уже на достаточно большом расстоянии.

* * *

«Они просто коллекционируют всякую дрянь, – разглагольствует Александр. – Вот смотри: у меня есть эта дурацкая медаль, говорящая о том, что я хороший рабочий. Что я представляю ценность. И знаешь что? Если я буду упорно трудиться, говорить правильные вещи нужным людям, в следующем месяце они дадут мне еще более идиотскую медаль».

Время уже за полночь, мы курим на балконе моего номера, вглядываясь в темноту ночного города под нами. Все эти улицы западной части Пхеньяна с редкими светящимися фонарями, большинство из которых гаснет после определенного часа, выглядят как обветшалое одеяло. Каждый раз, когда где-то внизу проезжает машина, возникает вопрос, кто и куда может ехать в столь поздний час. Должно быть специальное разрешение, лицензия, чтобы ездить на автомобиле ночью.

«Мин – яркий пример, – продолжает Александр. – Когда ты спросил, является ли она членом Трудовой партии Кореи, она запнулась: „Нет… но я в Социалистическом союзе молодежи!“ – и при этом указала на свой золотой значок с портретом Ким Ир Сена. Вот как это тут устроено. Золото на значке, который указывает на полученные поощрения, на приобретенный статус, на оказанную честь. Тебя одаривают ерундой. Это придает тебе чувство – нет, не принадлежности – сопричастности. „Да, я – часть этой системы, я встроен в нее, я играю свою роль и за это меня награждают. А в следующий раз я получу что-то более значимое. Часы. Автомобиль“. Вот так вот. Все эти полковники со своими наградными „ролексами“. Медали, значки, ордена, знаки отличия, которыми увешена их униформ. Это всё то, чем я являюсь: вещью, которую можно подержать в ладони, которую можно демонстрировать. В конце концов ты достигаешь такого уровня, что можешь позволить себе снять все эти небольшие знаки твоих заслуг. Ты переходишь в новое состояние. Ты на деле становишься КЕМ-ТО. Человеком с капиталом за душой. Которому остальные люди что-то должны. Ты становишься их господином.

Вот это всё и приводит систему в движение, и поддерживает ее. И это всё – фальшивое. Фальшивый почет. Потому что это барахло, эти побрякушки на деле не значат ничего. Один неверный шаг – и ты теряешь всё. В этом и заключается их двойное назначение: их наличие у тебя означает угрозу того, что тебя могут их лишить. Они вроде как тут, у тебя, в твоих руках, приколоты к отвороту твоего костюма, твоей униформы. На самом деле они постоянно напоминают тебе, что всё, что тебе до этого дали, могут в одночасье забрать, а вместе с ними, запросто, и твою жизнь».

* * *

Где бы в мире я ни находился, летними ночами я люблю оставлять окна открытыми и засыпать под звуки ночных улиц. Это приводит меня в состояние приятного волнения: смесь языков, на которых говорят в толпе, горячая уличная еда, издающая характерное шипение, звук проезжающих автомобилей – все эти тайные и загадочные атрибуты ночи. Мне хочется оставаться частью всего этого, всей звуковой панорамы города, даже когда я постепенно уплываю куда-то на волнах эфира. Хутоны Пекина, во дворах которых жарят мясо до трех часов утра, не обращая внимания на позывы ко сну. Старая Гавана с отголосками музыки, доносящимися с Малекона…

Но в Пхеньяне становится мертвенно тихо с приходом темноты. Даже в гостинице Сосан на самоубийственной высоте двадцать восьмого этажа мы окружены небытием. Да, снаружи есть деревья, никогда не используемая площадка для гольфа. Пустующие футбольные поля и стадионы спортивного района. Поблизости нет жилых кварталов. Даже там, где они есть, невозможно увидеть скопления ночных прохожих, которых мучает бессонница. Это запрещено законом, но и без того почти каждый падает в истощении после восьмичасового рабочего дня и восьми часов изучения того, что когда-то Ким Ир Сен обрисовал как идеальный социалистический день. Люди засыпают, оставляя за собой жутковатую тишину, холодящую душу глубиной своей всепроникающей вездесущности.

Шестнадцатая глава

Дородность Мин – это просто нечто. Пусть достаточно скромно, но она выставляет напоказ свою фигуру в дорогущем пурпурном в горошек купальнике с оборками вокруг талии, напоминающими пояс. Скромность тут приветствуется – особенно у женщин. Мин же, в пятисотдолларовых солнечных очках от Гуччи, бледная и благоухающая духами, выглядит так, будто она с элитного мирового курорта попала прямо на какую-то шумную попойку в стране третьего мира.

Мы на пляже в портовом городке Нампхо, находящемся примерно в часе езды по раздолбанной дороге от Пхеньяна в сторону западного побережья полуострова. Сегодня воскресенье, поэтому пляж забит местными, которые хотят выжать максимум из этого выходного дня: напиваются до неприличия и опрометью бросаются в море, горланят песни в караоке и танцуют.

Местные замечают иностранцев и смотрят на нас со смешанными чувствами, в основном с любопытством и изумлением. Местный охранник подходит к Ро, спрашивает, кто он такой, с кем это он тут, кто эти иностранцы. Раньше он никогда не видел тут Ро, поэтому в его голове немедленно возникает вопрос: кто такой этот Ро, чтобы привозить сюда делегацию иностранцев, не получив сначала разрешения местных властей? Ро отвечает ему одной фразой. Охранник и его «свита» немедленно исчезают. Мин подходит к Ро и спрашивает о разговоре. Ро передает его содержание, и оба заливаются смехом, который означает: ох уж эти неотесанные деревенские мужланы!

Мин блуждает между тощими и костлявыми обгоревшими на солнце корейцами, постепенно привлекая к себе всеобщее внимание. Чтобы позволить себе такой пляжный костюм, большинству этих людей надо вкалывать лет десять, экономя на самом необходимом. У некоторых женщин вообще нет купальников, они бродят в воде, высоко закатав штаны. Скромность характерна и для внешнего вида мужчин. Никаких плавок «Speedo», просто шорты или даже кальсоны на тех, кто не может себе позволить ничего.

Трудный поход, который люди поколения чанмадан и их родители сумели пережить, – это эвфемизм, термин, повторно использованный режимом, впрочем, как и многие другие символические фразы. Первый Трудный поход не имел ничего общего с голодом, а относился к трудностям холодной зимы 1938–1939 годов, когда партизанское движение Ким Ир Сена почти разгромили японцы. Второй Трудный поход (1994–1998 годы), который был определяющим для формирования поколения чанмадан периодом, ознаменовался голодной смертью, по разным оценкам, которые невозможно проверить, от 240 тысяч до 3,5 миллиона человек. (Достоверную статистику правительство страны не опубликует.) Среди выживших много тех, кто остановился в развитии – умственном и/или физическом. Многие до сих пор страдают от болезней и других проблем со здоровьем, что связано с хроническим недоеданием в детском возрасте.

Нехватка продовольствия была проблемой КНДР на протяжении всего периода существования страны. С того момента, как Ким Ир Сен решил последовать примеру своего учителя Сталина и сосредоточиться на развитии тяжелой промышленности (этой директиве строго следовали), сельское хозяйство постоянно деградировало. Навязанная народу потогонная система труда в сочетании с низкобелковым рационом питания приводила к хронической усталости и истощению. Сегодня по пути в Нампхо мы проезжали мимо так называемой плотины Западного моря. Это, наверное, самый затратный из проектов, тешивших тщеславие Ким Ир Сена: гигантская дамба, на постройку которой ушли огромные ресурсы и по большому счету напрасно – их просто растратили впустую. Возведение дамбы привело к серьезной экологической катастрофе, которая стала одной из причин голода 1990-х годов.

Тяжелая промышленность против легкой. Ожирение против истощения. «Для нас очень важно, – объяснил мне как-то в Сеуле один из северокорейских беженцев, – чтобы лидер был толстым». Это признак благополучия и надежды. Даже если народ недоедает, образ упитанного Вождя служит для них символом будущего богатства и процветания. «Мы все будем так выглядеть при окончательной победе социализма», – кажется, внушает народу образ Вождя. Ну или по крайней мере это: «Может быть, у нас и плохо, но в других странах всё, должно быть, еще хуже».

Больше тут никто не голодает. Неизвестно, сколько северокорейцев до сих пор искренне верят пропаганде. Возможно, не так много. Даже за пределами Пхеньяна люди поняли, что им надо научиться играть в капиталистические игры, чтобы выживать. Тут, на пляже, все люди очень тощие, хотя недостатка в еде нет. Пиво льется рекой. Всё это, возможно, привозится из Китая, но Маршал уже дал указания сделать приоритетом легкую промышленность, то есть производство товаров повседневного спроса. Что входит в явное противоречие с политикой его деда, которой в большей или меньшей степени придерживался и его отец. Конечно, у молодого Маршала не было особенного выбора – еще терпимее относиться к росткам капитализма или направить ресурсы на производство товаров широкого потребления, в жилищное строительство, в развитие инфраструктуры страны или, с недавних пор, в защиту окружающей среды. Это было самое малое, что он мог сделать, так как унаследованная им система власти не так уж давно наглядно показала, что не заслуживает доверия.

* * *

На берегу группа подростков с остервенением танцует под электронные обработки инструментальных композиций последних хитов группы «Моранбон». Я вглядываюсь в напряженные и холодные лица, в грубые, резкие движения, когда они просто выворачивают свои конечности. Ро также таращится на них, а затем вдруг смеется. «Пинду», – шепчет Александр мне на ухо. Медицинский препарат местного производства, который поначалу выпускался правительством только на экспорт, а сейчас стал очень популярным как среди подростков, так и взрослых не только за лекарственные свойства, но и за его действие, направленное на снижение чувства голода, улучшение концентрации и работоспособности. На Западе этот препарат называют «кристаллический мет».

Группа мужчин средних лет делает мне знаки, подзывая и предлагая выпить с ними. Я соглашаюсь на глоток сочжу из бутылки, которую мне протянули. Маленькая девочка, дочь одного из моих «собутыльников», танцует под какую-то северокорейскую попсовую мелодию, доносящуюся из бумбокса. Под оглушающие звуки последних аккордов песни она садится на шпагат. Мужчины поддерживают ее аплодисментами и веселыми возгласами, а затем выталкивают меня на импровизированный танцпол под натянутым навесом. Я стараюсь изо всех сил. Мне достается порция смеха и аплодисментов.

«Какая страна?» – перекрикивает грохочущую музыку один из них.

Его товарищи заинтересованно поворачиваются ко мне. «Германия», – вру я инстинктивно.

Они облегченно выдыхают.

«Германия – это хорошо!» – заключает один из них. Остальные громко выражают согласие.

* * *

Гиды позволяют нам поплавать. Мин отказывается даже входить в воду, а Ро иногда присоединяется к нам. Мы с Александром доплываем до соседнего пляжа. Местные, которые купаются, встречают наши белые физиономии с восторгом, очевидно, осознавая, что это, может быть, их единственный шанс в жизни пообщаться с иностранцами. Они спрашивают, откуда мы. В этот раз я говорю правду. Они улыбаются и тепло меня приветствуют. Никто не хочет сегодня говорить о политике. Вокруг нас двоих собирается толпа, пока мы плывем к берегу. Один юноша спрашивает, чем я зарабатываю на жизнь. Отвечаю, что я писатель, а сейчас – студент Педагогического института имени Ким Хёнчжика. В свою очередь я спрашиваю, чем занимается он. «Я простой рабочий», – отвечает юноша. Женщина-фотограф пробирается сквозь толпу, рекламируя свои услуги. Александр подзывает ее и просит снять нас вместе с нашими новыми друзьями. Женщина слега растеряна и нервничает, но в конце концов соглашается сделать снимок.

Мы решаем вернуться назад по берегу, мимо импровизированных шашлычных и пивных караоке-баров. Алек о чем-то увлеченно беседует с Мин, хотя его взгляд прикован к красотке, танцующей с подростками на некотором расстоянии от нас. Он скучает по своей девушке. Он ежедневно посылает ей эсэмэски с нового телефона, но она ни разу не ответила. Либо она не получает его сообщения, либо намеренно их игнорирует. Он начинает волноваться, не забыла ли она его.

День потихоньку подходит к концу, и мы решаем, что пора двигаться назад в Пхеньян, чтобы добраться до темноты. Садясь в наш микроавтобус, Александр внезапно вспоминает о фотографии. «Мин, можно тебя попросить найти ту женщину-фотографа? Или ее конторку, где они печатают фотографии? Я хочу купить одну. И возьми еще вторую для Трэвиса», – он сует ей два доллара. Ро уходит вместе с ней.

Мы остаемся одни и наблюдаем, как общее веселье постепенно утихает. Народ толпится на стоянке, как бы соображая, что еще можно сделать, куда пойти. Маленький мальчик танцует под жизнерадостную инструментальную музыку, доносящуюся из мобильного телефона. Вокруг стоят женщины, которые хлопают в ладоши и подбадривают его. Пьяный парень лет двадцати пяти ругается со своей девушкой из-за того, что она отказывается ехать с ним на мотоцикле. Он бросает оскорбления ей в лицо, а она стоит, окруженная своими подругами. Они все покорно и смущенно склонили головы, а парень ругается и размахивает руками.

«Глянь на это, – говорит Александр. – Вот такая проблема с мужчинами в этой стране. Их обращение с женщинами… никакого уважения!»

«Ладно, парни, – говорит Алек, – мы делаем только хуже, стоя тут и глазея».

Мы забираемся в микроавтобус, чтобы не смущать местных своим присутствием. В конце концов этот пьяный чувак садится на мотоцикл и уезжает в наступающую темноту без нее.

Мин и Ро возвращаются.

«Фотографии?» – спрашивает Александр с ожиданием.

Мин что-то бормочет по-корейски Алеку.

«Фотографу приказали стереть эти снимки», – переводит Алек.

Семнадцатая глава

Нельзя сказать, что Ким Чен Ир не обращал внимания на тяжелое положение своего народа или получал удовольствие, видя голодающих людей. Когда в 1991 году распался Советский Союз, бывший до того главным финансовым донором КНДР, и Ким Чен Иру, и его отцу стало ясно, что грядут тяжелые времена. С начала финансового кризиса, охватившего страну в 1990-х годах, от которого она до конца так и не оправилась, одной из внешнеполитических целей режима стала постепенная нормализация отношений с врагом номер один, самой мощной военной и экономической сверхдержавой – Соединенными Штатами Америки. Закрыв эту долгую, явно затянувшуюся, наполненную враждой и оскорблениями главу в отношениях с США, Север смог бы заключить мирный договор, который обеспечил бы признание суверенитета страны и способствовал бы привлечению внешней помощи, необходимой для того, чтобы вдохнуть новую жизнь в умирающую экономику страны и накормить народ.

Во всех сообщениях о северокорейской ядерной программе и в описаниях почти иррациональной ненависти к Соединенным Штатам в средствах массовой информации журналисты постоянно упускали один важнейший факт: США на протяжении десятилетий угрожали КНДР полным уничтожением с помощью ядерного оружия. Если бы этот факт периодически упоминался хотя бы несколькими из многих сотен репортеров, освещавших данную тему, усилия Севера по разработке ядерного оружия, получившие особенный толчок в последние годы, не выглядели бы так иррационально и агрессивно. Скорее всего, большинство репортеров просто сами не знали многих фактов. Промывают мозги с помощью пропаганды и тут, и там.

После окончания Корейской войны США разместили свои ядерные боеголовки на Корейском полуострове – что противоречило соглашению о перемирии 1953 года, которое прямо это запрещало. «К середине 1960-х годов, – пишет Брюс Камингз, вероятно, единственный американский историк, который попытался понять и донести до других то, как ситуация выглядит с точки зрения КНДР, – [Южно-]корейская оборонная стратегия, [разработанная американцами], строилась вокруг идеи немедленного использования ядерного оружия в любой новой войне». Также американская военная авиация несла ядерные боеголовки во время маневров вблизи демилитаризованной зоны; угроза того, что один из вертолетов может «случайно» заблудиться, пересечь демаркационную линию и сбросить бомбу на Пхеньян, постоянно висела над Северной Кореей. Ядерное оружие вывезли с полуострова только в 1991 году, после Войны в Заливе, когда президент Джордж Буш-старший принял решение убрать тактические ядерные боеголовки с американских баз по всему миру. В Северной Корее восприняли это только как успокаивающий жест, так как было ясно, что подводные лодки, оснащенные ядерными ракетами, могут оказаться вблизи побережья страны в любой момент. Более того, ежегодно проводившиеся совместные американо-южнокорейские военные учения рядом с демилитаризованной зоной – в области прямой видимости для северных корейцев, – по словам Камингза, «предполагали плановое участие самолетов и кораблей, способных нести ядерное оружие, мобильных подразделений с ядерными зарядами малой мощности, а также маневры артиллерии, оснащенной ядерными снарядами, и тому подобное; при этом многочисленные боевые единицы южнокорейской армии были задействованы вместе с американцами в проработке сценариев применения ядерного оружия». В феврале 1993 года глава Стратегического Командования ВС США объявил, что Пентагон направит американские стратегические ядерные силы на объекты в Северной Корее. В ответ КНДР заявила о выходе из Договора о нераспространении ядерного оружия, в рамках которого, наряду с прочим, ядерные державы обязались не угрожать применением этого оружия неядерным странам. В мае 1993 года Северная Корея провела испытания баллистической ракеты среднего радиуса действия «Нодон-1», запустив ее в направлении Восточно-Китайского моря, а затем и в направлении Японского моря, что привело к истерике в прессе: писали, что безумные северные корейцы готовятся ввергнуть мир в состояние ядерной анархии.

Чтобы снять озабоченности такого рода, в июне-июле 1993 года Северная Корея предложила остановить программу по разработке графитовых ядерных реакторов взамен на поставку американских реакторов на легкой воде, что немедленно привело бы к зависимости КНДР от внешних источников ядерного топлива. Пхеньян очень долго заявлял, что вынужден вести работы по разработке графитового ядерного реактора, потому что никто в мире не хочет помогать стране в ситуации с недостаточным обеспечением ее атомной энергией. Ответа на это предложение Пхеньяна не последовало.

Представляется разумным задаться вопросом: что хотело правительство КНДР получить в ответ на свои уступки? Две важные вещи: прекращение угроз со стороны США и начало работы по нормализации отношений, которая закрепила бы принципы мирного сосуществования и в конце концов привела бы к установлению дипломатических отношений на уровне посольств.

После нескольких серий безуспешных двусторонних консультаций, перерывов в них, провокаций и возобновления переговоров США и КНДР осуществили совместный прорыв, увенчавшийся заключением в октябре 1994 года рамочного соглашения. В обмен на замораживание северокорейской программы по разработке графитовых ядерных реакторов и возвращение к проведению инспекций в рамках Договора о нераспространении ядерного оружия США во главе консорциума нескольких стран обязывались поставить в КНДР реакторы на легкой воде в качестве средства преодоления проблем постоянного энергодефицита последней. Также Корее обещали финансовую помощь, включая отмену санкций, которые были введены еще во времена Корейской войны, и, наконец, пошаговое движение к установлению дипломатических отношений.

Вскоре после заключения соглашения контроль за американским конгрессом перешел к республиканцам, которые всегда однозначно выступали против этого соглашения. Последовали многочисленные проволочки и срывы выполнения обязательств со стороны США. В свете разразившегося полномасштабного голода многие американские конгрессмены в частных разговорах проводили мысль о том, что при неизбежном скором коллапсе северокорейского режима Соединенным Штатам нет смысла выполнять свои обязательства. К маю 1998 года первый реактор на легкой воде всё еще не был построен. Теряя терпение, корейцы стали угрожать, что возобновят ядерные исследования, если США откажутся от выполнения своих обязательств. В следующем году так и не произошло снятия каких-либо санкций, и Северная Корея опять озвучила аналогичную угрозу.

Доверие естественным образом исчезает, если становится очевидным, что вы обманываете кого-то относительно своих намерений. Ко времени вступления в должность президента США Джорджа Буша-младшего доверие было подорвано ничем не маскируемым ростом открытой враждебности, которая так ярко проявилась во втором Послании Конгрессу президента Буша о положении дел в стране, опубликованном через месяц после террористической атаки 9 сентября и включающем Северную Корею в мировую «ось зла». В администрации Буша преобладали сторонники жесткой линии, которые сознательно отказывались от всех предыдущих достижений администрация Клинтона во внешней политике, проводя крайне изоляционистскую линию, которая подорвала международную репутацию США в течение следующих восьми лет[38]. Северокорейские дипломаты жаловались, что их новые американские партнеры по переговорам – особенно помощник госсекретаря Джеймс Келли – были высокомерны и избегали принятия на себя каких-либо обязательств на встречах с ними. Отношения между странами снова стали открыто враждебными. США обвинили КНДР в проведении программы обогащения урана. Северная Корея отвергла эти обвинения и потребовала предоставить доказательства – например, спутниковые снимки. США оказались не в состоянии это сделать. Скорее всего, обвинение американцев базировалось на чем-то очень похожем на ошибочные разведданные, которые говорили об обладании Ирака оружием массового уничтожения. КНДР тогда пошла еще дальше, провозгласив, что хотя в данный момент в ее распоряжении нет ядерного оружия, но, как суверенное государство, она имеет право располагать им в целях самообороны – точно так же, как у США есть оружие уже много десятилетий.

Если маленького ребенка постоянно дразнит верзила-тинейджер, который в три раза больше него, то не стоит удивляться, что однажды этот ребенок принесет в школу выкидной нож. В 2003 году КНДР официально вышла из Договора о нераспространении ядерного оружия. Два года спустя страна объявила о создании первого ядерного заряда. Это лезвие Север открыто носит с собой с той поры.

* * *

У американцев сложное отношение к своей истории. Истина часто доходит до нас в сильно искаженном виде через каких-то невнятных посредников. У нас есть склонность забывать вроде бы выученные уроки. Точнее, мы ПРЕДПОЧИТАЕМ о них забывать. Граждане небольших, бедных и не слишком сильных государств хорошо помнят уроки истории. Очень часто такие уроки – это всё, что у них осталось. Безусловно, северные корейцы ничего не забыли. Отвлекаясь от вопроса о том, каким образом эти уроки были преподаны и что восприятие этих уроков носит также крайне искаженный характер, можно сказать, что историческая память находится в центре северокорейской идентичности.

Безусловно, история Корейской войны ежедневно, даже ежечасно вбивается в головы граждан КНДР пропагандой. Еще живы люди, которые помнят ту войну и могут рассказать детям и внукам о том, что сами пережили. Ковровые бомбардировки, из-за которых погибли миллионы. Биологическое оружие, применяемое Соединенными Штатами, заражало, уродовало, калечило, наконец, убивало и солдат, и невинных мирных жителей. Ежедневные сцены ужаса и кровавой бойни, которые ни один гражданский человек в Соединенных Штатах никогда не видел.

Кроме того, в национальной памяти есть то, что условно можно назвать «историей настоящего», которая напоминает нам, что с 2005 года КНДР всегда абсолютно открыто говорила о своих ядерных амбициях. И о том, что эти амбиции – реакция на поведение другой ядерной державы – Соединенных Штатов, которые обладали арсеналом ядерного оружия в течение многих десятилетий. И о том, что США являются единственной страной в мире, применившей это оружие в войне с другой нацией – страной, находящейся не так далеко от Корейского полуострова. И о том, что такие амбиции США и их последствия, в конце концов, результат провалов американской внешней политики. Именно США СОЗДАЛИ Северную Корею, когда провели разделительную линию по 38-й параллели в 1945 году, а потом всё время стремились эту страну уничтожить.

* * *

Перед молодым и неопытным Кимом, унаследовавшим власть после кончины своего отца в конце 2011 года, стоял выбор между плохим и очень плохим. Итак, Ким Чен Ын. По возрасту он крепко-накрепко встроен в поколение чанмадан, но по своему реальному жизненному опыту он просто пришелец из совершенно другого мира. Когда в стране в 1994 году начались серьезные трудности – как внутренние, связанные с нехваткой продовольствия и последующим голодом, так и внешние, проистекавшие из всё возраставшей нестабильности отношений с США, – Ким Чен Ир провозгласил начало новой политики сонгун – «приоритета армии». В результате этого сторонники «жесткой линии», прежде всего военные, вознеслись на высшие уровни власти. Это были люди, полностью удовлетворенные существовавшим статус-кво, которые не хотели никаких изменений, которые в прямом и полном подчинении имели вооруженные силы и таким образом могли обеспечить отсутствие каких-либо изменений.

С постепенным возвышением Ким Чен Ына в западных СМИ появился осторожный оптимизм, связанный, во-первых, просто с его молодостью и, во-вторых, с его школьным образованием в Швейцарии. Можно было ожидать, что молодой лидер сделает страну более открытой, откажется от нарушения прав граждан и преследования инакомыслящих, закроет печально известную сеть трудовых лагерей. Наивность подобных ожиданий оказалась просто поразительной. Существовала как минимум одна серьезнейшая причина, по которой новый лидер не предпринял радикальных мер такого рода: это армейская верхушка вокруг него, люди его отца, которые никогда и ни за что не позволили бы это сделать. Если бы он озвучил подобные предложения, его немедленно отстранили бы от власти или просто убили.

Вероятно, Ким Чен Ын – тиран. Но одновременно – как и все северокорейцы – жертва системы, в которой он родился и которую он бессилен изменить. В отличие от своего отца, он был слишком молод, чтобы осознанно проложить путь к власти. Скорее, его выбрали и назначили на роль преемника отца. Хотел он того или нет – неважно: в обществе, сочетающем в себе сыновнее почтение и государственный террор, никто не может выбирать, что ему делать в этом – или в каком-нибудь еще – случае. Вероятно, еще много лет мы не узнаем ничего о том, что происходило за закрытыми дверями в столице в 2012 году и позднее. Что побудило Ким Чен Ына казнить своего дядю и главного советника Чан Сонтхэка в 2013 году. Мы даже не узнаем, было ли это волей самого Ким Чен Ына, стоял ли он лично за чисткой; до какой степени он независимый игрок, зловещий диктатор из прошлого; до какой степени – марионетка в руках других, возможно, конкурирующих между собой сил.

Но мы знаем наверняка, что, несмотря на санкции и на положение страны-изгоя, с момента прихода Ким Чен Ына к власти налицо благотворное влияние экономической либерализации. Каждому, кто приезжает сегодня в страну и видит ее своими глазами, это становится очевидно. С самого начала, когда Ким Чен Ын произнес свою первую речь и заверил, что «народу более никогда не придется затягивать ремни», экономическое развитие стало центральной задачей внутренней политики нового режима.

Сегодняшний Пхеньян – живое тому доказательство. С его амбициозными строительными проектами, высокими жилыми многоэтажными домами в стиле постмодерна и неофутуризма, возвышающимися над абсолютно новыми столичными улицами, город всё меньше выглядит странновато-причудливым бесцветным посмешищем, всё более и более похожим на мегаполис Восточной Азии XXI века.

Наконец, появились тончжу – эти солдаты коммерческого фронта: истинные прагматики в современной КНДР. Не боясь выставлять напоказ свое богатство, они служат живыми символами того, насколько прижился капитализм на этой вроде как социалистической почве. У «новых северокорейских мечтателей» нет мыслей о революции. Их помыслы направлены в сторону бизнеса, сделок, достижения и поддержания собственного благополучия.

Само существование тончжу обнажает ту неизбежную ошибку, которую допустили Ким Ир Сен и его ближайшее окружение и которую не смогли распознать при построении, как казалось, новой, уникальной формы социализма. Речь о том, что они так и не смогли покончить с классовой системой. Пренебрежительно отмахнувшись от системы ЭКОНОМИЧЕСКИХ классов, присущих капитализму, они вместо этого учреждают систему ПОЛИТИЧЕСКИХ классов – сонбун. Эта классовая система в той же мере пропитана разнообразными элементами неравенства, как и капиталистическая система экономических классов.

Новые мечтатели поколения чанмадан, такие как Мин или товарищ Ким, при рождении получили привилегию принадлежности к такому политическому классу, который позволяет им достигать экономического благополучия, чего, собственно, они больше всего и желают. Дальше больше, есть еще и те, кому не посчастливилось при рождении получить политических привилегий, но у кого есть соответствующие способности, и они могут заслужить эти привилегии и получить доступ к обогащению. Например, через членство в Трудовой партии, через зарабатывание различных отличительных знаков престижа и власти. Система сонбун постепенно размывается по мере эволюции общества в духе развития собственной меритократии, которая является зеркалом – пусть несколько кривым – элитарной системы, лежащей в самом сердце глобального неолиберализма.

Эти мечтатели постепенно преображают страну, ведя ее к состоянию, сильно отличающемуся от изначального. Движение уже началось. За каждым привлекательным строительным проектом, меняющим архитектуру столицы и весь ее облик, стоят такие фигуры. Другие города потихоньку встают на тот же путь.

То, что новый лидер – человек их возраста, их сверстник, делает более простым идентификацию себя с ним, обнажая глубокий поколенческий раскол общества. Возможно, тончжу чувствуют всю тяжесть унаследованных ими проблем. Понимают, что не существует простых решений. Последние волны чисток затронули по большей части старшие поколения – людей из окружения отца сегодняшнего лидера. Точно так же сам Ким Чен Ир в свое время немедленно избавился от приближенных СВОЕГО отца.

Под экстатичным выражением любви и верности Вождю, в которых клянутся все северокорейцы на публике, скрыто огромное разнообразие мнений, которые нельзя озвучивать. Об этом говорят северокорейские беженцы, об этом при первых же встречах интуитивно подозревают те из нас, кто видит происходящее своими глазами. Маловероятно, что Ким Чен Ын и властная система, в которую он встроен, уйдут в обозримом будущем. Даже больше – среди молодежи, принадлежащей к элите Пхеньяна, ощущается желание, чтобы Вождь никуда не уходил. Он дает им шанс, а они ему.

Восемнадцатая глава

Кроме Трудного похода, были, конечно, и более недавние события, которые оставили неизгладимый след в коллективной памяти поколения чанмадан. В 2009 году правительство провело катастрофическую валютную реформу. Гражданам следовало менее чем за неделю обменять все банкноты старых вон на новые. Одновременно были введены драконовские ограничения на денежную сумму, которую каждый человек мог обменять. В результате очень многие потеряли значительную часть своих сбережений – особенно те, кто зарабатывал преимущественно на нелегальных черных рынках со времен Трудного похода. Народное недовольство оказалось настолько масштабным (в некоторых городах едва не вспыхнули бунты), что Ким Чен Иру не осталось ничего другого, как найти козла отпущения. Пака Намги – семидесятисемилетнего главу всех финансов страны – обвинили во всех грехах, связанных с реформой, и казнили по обвинению в попытке разрушить хрупкую экономику страны.

Кроме этого, существовала Симхвачжо[39], или «углубленная проверка», – организация, держащая в страхе всю страну; инициатором чисток был Ким Чен Ир, но реально проводил их в жизнь его зять Чан Сонтхэк. Началось всё с обвинений в адрес секретаря Трудовой партии Кореи по сельскому хозяйству Со Гванхи в организации массового голода. Его обвинили также в том, что он – американский шпион, намеренно саботировавший поставки продовольствия, чтобы заморить народ голодом. Классический сюжет показательных расправ в коммунистическом мире. В наказание разъяренная толпа забила его камнями на пхеньянском стадионе в 1997 году.

Улик против Со почти не было. В его персональном документе, который обязателен для всех северокорейцев и в котором из года в год фиксируются все их передвижения, оказались пробелы, относящиеся к одно-двухлетнему периоду во времена Корейской войны. Обвинение утверждало, что именно в эти незадокументированные годы Со был завербован и проходил обучение в шпионской школе в Соединенных Штатах.

Совершенно естественно, что у каждого, кто участвовал в Корейской войне, были подобные пробелы в документах. Страна была погружена в хаос, правительство не могло следить за гражданами. В общем, любой более или менее значимый номенклатурный кадр, живший в трехлетний период Корейской войны, оказывался потенциальным объектом обвинений. Реальной целью чистки Симхвачжо было, конечно, избавление от тех функционеров, которые все годы после смерти Великого Вождя оставались лояльными Ким Ир Сену в большей степени, чем Ким Чен Иру. По злой иронии, по мере того как разворачивалась фракционная борьба, чистки начали затрагивать и верхние эшелоны Орготдела, который, как уже отмечалось ранее, был основным мощным оружием борьбы Ким Чен Ира за постепенный перехват реальной власти.

В течение трех лет, пока существовало Симхвачжо, сослали вместе с семьями в концлагеря или казнили по сфабрикованным обвинениям около двадцати тысяч функционеров. До сих пор среди северокорейской элиты Чан Сонтхэка помнят как главного исполнителя тех репрессий.

Чан лично наблюдал, как его врагов из Орготдела жестоко пытали и истязали до смерти.

Была ли последующая казнь Чан Сонтхэка при Ким Чен Ыне результатом заговора тех, кто выжил в той чистке, остался у власти, но пронес жажду мести через все эти годы? По официальной версии, обвинение Чана основывалось на ряде запутанных и противоречивых факторов. Он – властолюбивый фракционер. Коррумпированный чиновник. Растлитель молодежи. Развратный бабник. Взяточник.

Никто пока так и не узнал истинных причин казни Чана. А те, кто в курсе, не будут говорить об этом. Внешние наблюдатели подозревают, что, может быть, Чан хотел открыть страну и пойти путем экономических реформ, как Китай, что Ким Чен Ын в конце концов отверг. Другие пытаются обосновать прямо противоположное: что Чан был сторонником жесткой линии, который пытался убедить Ким Че Ына отказаться от либерализации. Третьи утверждают, что заговор против Чана объясняется просто значимостью занимаемого им поста, благодаря которому он и его окружение обладали монополией на все крупные сделки; остальные властные группы тоже стремились урвать кусок побольше.

* * *

Сейчас всё крутится вокруг денег, причем этого не скрывают. Деньги текут ручейками в одном направлении – вверх, постепенно превращаясь в широкий поток. Форма этого – так называемые «взносы лояльности», которые в конце концов достигают большого человека на вершине, членов его семьи и его ближайших друзей. А в стране, обложенной остальным миром санкциями со всех сторон, почти все способы зарабатывания денег так или иначе приводят к подпольному, незаконному или полузаконному предпринимательству. Страна начинает постепенно походить на огромный подпольный криминальный синдикат, орудующий под благообразной крышей под названием «социализм», причем с очень перекошенной буквой «с»[40]…

Но является ли система настолько коррумпированной и непохожей на нашу рыночную экономику XXI века, что в ней буквально всё и вся можно продать, купить, обменять в любую минуту? Или все-таки это какой-то особый, «их» мир, на который мы в очередной раз посягнули в стремлении наконец его изменить навсегда?

Как утверждала франкфуртская философская школа, в самой природе капитала неотъемлемо заложено стремление к экспансии всё дальше, и дальше, и дальше – до тех пор, пока просто в мире не останется места, куда еще можно расширяться. В этот момент система, как утверждается, достигает точки самопроизвольного взрыва. Совсем недавно Славой Жижек[41] указал на непримиримые между собой свойства капитализма и демократии, причем его аргументация не имеет ничего общего с ироничным утверждением, что «авторитарный капитализм» обеспечивает гораздо бо́льшую степень их совместимости. Жижек приписывает изобретение «авторитарного капитализма» бывшему сингапурскому премьеру Ли Куан Ю. Эту концепцию, по его мнению, воспринял в 1980-х годах Китай, что и сделало его супердержавой, при том что формально, на словах страна остается коммунистической. В действительности это, пожалуй, самый удачный пример того, что словенский философ называет авторитарным капиталистическим государством.

«Рыночная экономика не испытывает проблем, адаптируясь к местным религии, культуре и традициям, – пишет Жижек. – Она может легко уживаться с принципом главенства авторитарного государства. Капитализм, более не ассоциирующийся исключительно с западными культурными ценностями, стал по сути независим и оторван от них. При критической их интерпретации многие идеи, которые на Западе считаются базовыми, – эгалитаризм, фундаментальные права человека, щедрое государство всеобщего благоденствия – могут использоваться как оружие против самого капитализма».

Тончжу в общей своей массе достаточно сообразительны, чтобы понять, что изоляционизм, навязанный извне санкциями или сверху политикой ксенофобского ультранационализма и ограничения доступа к внешней информации, вредит бизнесу. В глобализованном мире XXI века капитал не признает национальных границ. Тончжу и не только они, а практически все в Северной Корее хотят зарабатывать, поэтому всем нужны открытые двери. Но найти торгового партнера, настроенного на деловые отношения со страной, которую весь остальной мир считает изгоем, весьма сложное дело. Партнера, готового рисковать своей налаженной жизнью, которого не пугает перспектива тюремного заключения и огромных разорительных штрафов за нарушение международных санкций.

Эффективны ли санкции? Нисколько. Страна находится под санкциями уже семьдесят лет – достаточно большой промежуток времени, чтобы понять, что в результате них не будет массового народного восстания, которое сметет этот режим. Наоборот, всё больше и больше народ склоняется к тому, чтобы во всех своих экономических неурядицах винить исключительно введенные против страны санкции, а это дает еще один повод ненавидеть и презирать США. Каждый раз, когда принимались новые санкции, правительство и народ искали и находили новые пути их обхода. С каждым годом средний доход на душу населения только рос.

Для нас, остального мира, трудность работы с Северной Кореей заключается в том, что не существует какой-либо модели решения различных проблем, выработанной в прошлом, опыта, из которого можно было бы почерпнуть стратегические подходы. Нашим политикам недостает креативности, когда дело доходит до необходимости выработки принципиально новых подходов. Новые идеи и не придут, пока кто-то не решится взглянуть в корень проблемы – понять на глубинном уровне, что представляет из себя эта страна. Северокорейцы, без сомнения, осознают эту нашу проблему и даже немного злорадствуют, несмотря на все их трудности. Я всё время думаю об одной каллиграфической надписи, которую я увидел в коллекции Корейского музея изобразительных искусств. Это были всего два изящно написанных слова, и я смог их прочесть, используя свои новые, детского уровня познания в языке: «Наш путь». Что это за путь, нужно понять на очень серьезном уровне. Как бы там ни было, но это буквально единственный путь, по которому в принципе возможно хоть как-то двигаться вперед.

Девятнадцатая глава

«Почему бы тебе не открыть в Пхеньяне ресторан французской кухни?» – спрашивает Мин Александра, пока мы едем по ухабистой дороге. По пути назад в город мы проезжаем мимо крестьян, согнувшихся в три погибели за работой на покрытых водой рисовых полях.

Мы обсуждаем новые рестораны, открытые за последние годы. Алек даже проигрывает в уме идею об издании ресторанного гида по Пхеньяну для туристов и экспатов. Мин буквально чувствует запах нового бизнеса.

«Чтобы открыть в Пхеньяне новый ресторан, не нужно много денег», – намекает Мин.

«Конечно, как насчет ресторана фьюжн-кухни? Мы назовем его “Кимчхи-багет”».

«“Кимчхи-багет”! – визжит Мин. – Я просто без ума от этого!»

«Ты будешь приходить, если я открою его?»

«Конечно! – Мин буквально кричит от восторга. – Но еще лучше, если мы станем партнерами – давай откроем этот ресторан вместе!»

«Французская кухня достаточно дорогая, – возражает Александр. – Потребуются большие деньги, чтобы завозить необходимые ингредиенты…»

Александр улыбается и направляет взгляд куда-то в окно. Виднеется деревня, состоящая из трех-четырехэтажных жилых зданий без электричества и нескольких ветхих крестьянских хижин.

Мин в возбуждении призывает Александра не отмахиваться от идеи. «Экзотические кухни сейчас очень популярны в Пхеньяне, – настаивает она. – В прошлом месяце открылся новый итальянский ресторан. И ингредиенты не столь дороги, их можно импортировать, например, из Китая».

«Ты думаешь, что в стране действительно есть рынок для дорогой французской кухни?» – спрашивает Александр с неподдельным удивлением.

«Именно поэтому тебе нужна я, – отвечает Мин, излучая уверенность. – Я знаю всех нужных людей».

Хва жмет на гудок, и мы с шумом пролетаем мимо единственного грузового транспортного средства на шоссе – запряженной волами повозки, груженной бетонными блоками, которой управляет старик в драной полувоенной форме.

Часть пятая

Музей зверств

Двадцатая глава

Ко второй неделе занятий установился распорядок рабочего дня. По утрам мы завтракали в одном из трех гостиничных ресторанов. Стандартное меню состояло из тостов, яиц и растворимого кофе – хотя мы могли пользоваться более разнообразным шведским столом, предназначенным в основном для китайских гостей. Там в изобилии была более изысканная еда типа нарезанного тофу, огурцов, риса и овсянки. Затем мы спускались в фойе, где встречались с Ро и постоянно опаздывавшей Мин и отправлялись через весь город в Педагогический институт имени Ким Хёнчжика, где проводили два часа на занятиях. Послеобеденное время было более разнообразным. Наша программа зависела от списка пожеланий в отношении экскурсий и другого времяпрепровождения, который составили мы с Александром и согласовали с Алеком. Принимая во внимание продолжительность нашего пребывания в стране, иногда эти планы мы отодвигали в сторону и занимались более приземленными и банальными вещами, такими как шопинг или стирка. В общем, мы всё время были чем-то заняты, поэтому вечером оставалось не слишком много времени на выполнение домашних заданий. Казалось, что время тут тянется очень медленно, и мы каждый вечер удивлялись, на что оно ушло в этот день.

Так как у Алека были долгосрочные деловые интересы в отношениях с Мин и товарищем Кимом, который периодически присоединялся к нам на ужине, мы стали ощущать себя не столько туристами, сколько дорогими гостями с персональным шофером. Чем дольше мы находились в этом странном месте, тем больше чувствовали себя как дома. За обедом мы уминали нашу холодную лапшу и болтали с Мин и Ро в расслабленной веселой обстановке, что подчеркивалось регулярными взрывами смеха. В противоположность этому, гиды и водители других групп иностранных туристов, с которыми мы сталкивались в ресторанах, почти всегда садились за отдельный стол, явно показывая, что обязанности их достали.

На выходных мы обычно уезжали из города на целый день. Сегодня суббота, и мы направляемся в соседнюю провинцию Южная Хванхэ, которая находится на самом юго-западе страны. Наша первая остановка – уезд Синчхон. Там расположен Музей американских военных преступлений.

Я давно хотел посетить этот музей, но он редко включается в стандартные маршруты для иностранных туристов. Он считается одним из наиболее «чувствительных» мест: этот эвфемизм означает, что характер экспозиции музея способен посеять рознь или даже спровоцировать враждебное отношение к Северной Корее. Синчхонский музей ориентирован в большей степени на внутреннюю аудиторию, чем на внешнюю пропаганду; практически каждый северный кореец должен хоть раз посетить этот музей в рамках обязательных образовательных паломничеств.

* * *

После трехчасового пути по ухабистому шоссе, идущему через унылые крестьянские земли, мы останавливаемся на пустой парковке.

«Вы ведь знаете, что это за место, да?» – спрашивает Мин с нотками беспокойства в голосе, пока мы выбираемся из микроавтобуса.

Стоящее на склоне над парковкой здание музея блестит под лучами палящего июльского солнца. Женщина-гид в желтом чосоноте уже спускается к нам. Над входом висит большой пропагандистский плакат с золотыми буквами. Алек, поддразнивая, спрашивает, достаточно ли моих знаний корейского, чтобы прочитать, что там написано. Он переводит: «Не забывайте кровавый урок на земле Синчхона!» После того как мы обмениваемся приветствиями с гидом, наша экскурсия начинается с подъема по склону холма.

На полпути мы останавливаемся у двух возвышающихся насыпей вроде курганов, вид которых хорошо знаком тем, кто посещал королевские могилы, датируемые эпохой государства Корё, как, например, могила короля Конминвана вблизи Кэсона. Однако это не погребальные курганы короля и его жены; в одном кургане захоронены останки сотни женщин, убитых в произошедшей здесь резне, в другом – сотни детей. Слева от здания музея стоят два столь невзрачных складских помещения, похожих на амбары, что я их поначалу даже не заметил. Как нам сказали, в них американские капиталисты убивали своих жертв.

* * *

Музей был открыт 26 марта 1958 года, всего через пять лет после подписания Соглашения о перемирии в Корейской войне. В 2015 году он был перестроен по приказу Ким Чен Ына, который потребовал, чтобы музей стал «более комфортабельным» для корейских посетителей. Ранее музейные залы находились далеко от этих амбаров, в которых совершались массовые убийства. Сейчас все объекты располагаются близко друг от друга, вероятно для того, чтобы усилить драматическое воздействие тех ужасов, которые заключены во всех этих зданиях.

Ко времени начала войны Синчхон был транспортным центром регионального значения, поэтому представлял стратегическую ценность с военной точки зрения. Чтобы добраться до Пхеньяна или до Хэчжу, главного города провинции, необходимо было проехать через Синчхон. В самом начале войны город был взят американскими войсками. Оккупация продолжалась пятьдесят два дня – с 17 октября по 7 декабря 1950 года. Затем американцы оставили город под натиском наступавших китайцев. За время оккупации американцы совершили множество массовых убийств и прочих зверств, направленных в основном на местное гражданское население; по масштабу и жестокости это может считаться – ни больше ни меньше – настоящим холокостом. По крайней мере это та самая история, из-за которой этот музей оказался здесь, где – как считается – совершались многие из этих преступлений против человечности.

Музей не просто памятное место. В его экспозицию входят и до тошнотворности реалистичные, взывающие к памяти сцены – с восковыми фигурами, имитацией крови, звуками криков детей – дикой бойни и жестокости американского империализма.

* * *

Мы осматриваем экспозицию в хронологическом порядке совершенных злодеяний. «Американские солдаты начали с того, – вещает наш гид, – что загнали девятьсот мирных жителей в бомбоубежище. Затем через вентиляционные отверстия они залили туда бензин и сожгли этих людей. Все они были невинные местные жители. По большей части женщины и дети», – угрюмо и нараспев произносит она.

За этим последовала резня 20 октября, когда еще пятьсот двадцать человек согнали в другое бомбоубежище, в котором коварные американцы заранее заложили динамит. Они заперли все двери, а потом подорвали взрывчатку. Женщина-гид буквально смакует кровавые детали происходившего. Мин испытывает гораздо меньше энтузиазма, безразлично-монотонным голосом переводя на английский подробности того, как свисали куски человеческой плоти, размазанные по стенам убежища.

Мне вспомнился антироман «Эдем. Эдем. Эдем» Пьера Гийота, перегруженный отвратительными и натуралистически грубыми деталями насилия, массовых убийств и изнасилований, призванными передать читателю все ужасы войны в Алжире. На самом деле, из-за того что нет описания исторического контекста и упоминания причин произошедшего, которые могли бы только укрепить веру в правдоподобность экспозиции, равно как и книга Гийота, музей представляет собой некую фрагментарную коллекцию сцен насилия. Даже размытые черно-белые документальные фотографии выглядят очень абстрактно – они могли бы относиться к любому из большого числа массовых убийств прошедшего века. И музей, и книга Гийота производят впечатление извращения.

* * *

Далее экспозиция рассказывает о том, что происходило недалеко отсюда – на реквизированном американскими войсками курорте горячих источников, превращенном в казармы. Гид говорит, что туда привозили местных женщин, насиловали их, а затем швыряли в бассейны минеральных источников. Вслед летели гранаты – чтобы замести следы преступлений.

Всё больше воодушевляясь, музейный гид клеймит «американских сбрендивших бандитов, которые пытали женщин, отрезая им груди и забивая им колья во влагалища». Она почти начинает брызгать слюной: «И эти американцы еще говорят о “правах человека”! И хвалятся своим наивысшим уровнем цивилизованности!»

Во время, свободное от насилия над корейскими женщинами у горячих минеральных источников, американские солдаты развлекались тем, что убили еще двести местных жителей. Солдаты натравливали на корейцев собак. Или сжигали заживо. Использовались эти два метода одновременно или поочередно, неизвестно – экспозиция это не уточняет. Задавать соответствующий вопрос бессмысленно – рациональности в этом повествовании нет места.

В тридцати километрах к северу от Синхчона находился мост, который был перегорожен американской армией. Каждого гражданского, приближавшегося к этому мосту в надежде перейти на другой берег, расстреливали.

На другом мосту американские военные садистски развлекались тем, что привязывали наполненные камнями мешки к ногам местных крестьян, которых затем сбрасывали с моста, чтобы утопить в глубокой реке. Тех немногих, кто не тонул и выплывал на поверхность, злобные янки расстреливали – чтобы не осталось ни одного выжившего.

Многие из этих сцен иллюстрировались с помощью реалистичных манекенов – уродливые американские солдаты с крючковатыми носами (невозможно не вспомнить стандартные образы евреев, какими их рисовала нацистская пропаганда) и злобными усмешками. Другие эпизоды были запечатлены на больших картинах, нарисованных на стенах, как в погребальных курганах. Из колонок доносились детские крики и симфоническая музыка. На зернистых фотографиях – кучи тел в братских могилах. Через каждые несколько лет в окрестностях обнаруживают (и будут обнаруживать) новые массовые захоронения, музейная экспозиция постоянно расширяется.

«В результате раскопок были обнаружены скелеты людей, которые скребли пальцами землю, стараясь выбраться на поверхность, но задохнулись. В одном из массовых захоронений были найдены останки тела с девятимесячным плодом, – говорит гид, – поэтому можно сказать, что американцы убивали даже беременных женщин!»

Интересно, что творилось в голове Мин, когда ей приходилось всё это переводить. Верит ли она в это, испытывает ли в самом деле какие-либо болезненные чувства? Где лежат корни той отстраненности, которой наполнен ее бесстрастный перевод? Уверен, у нее – воспитанной в тысячах километрах отсюда – другое восприятие истории, той истории, которая играет ключевую роль в формировании северокорейской национальной идентичности.

Алек, Александр и я осторожничаем и держим рты на замке. Мы даже не смотрим друг на друга всё время экскурсии. В прошлом бывали случаи, когда туристы гневно реагировали на подобные рассказы, даже вступали в споры с музейными гидами, сомневаясь в достоверности подобных диких историй. Поэтому-то теперь туристы тут редкие гости. О посещении музея надо отдельно договариваться.

Алек нарушает протокол и указывает на некую деталь на особо отвратительной фотографии разбросанных повсюду трупов и что-то шепчет мне на ухо. Мин гневно реагирует на это в совершенно нехарактерной для нее манере, резко прекращает перевод этих преисполненных ненависти речей, напоминая нам: «Вы САМИ захотели сюда приехать!» – и с фырканьем направляется в следующий зал. Позднее она заметила, что я снимаю ее на телефон, когда она переводит, и попросила меня прекратить это делать.

* * *

Сдержанность никогда не рассматривалась северокорейской пропагандой как нечто полезное. Переполненный недоверием, я прошу гида пояснить, ВСЕ ли перечисленные преступления происходили тут, в Синчхоне, или цель музея показать зверства, происходившие по всей Корее во время войны.

«В музее освещаются события, который происходили тут, – отвечает она и быстро добавляет: – Но еще больше злодеяний американцы совершили в других местах по всей Корее».

Ну конечно.

Нас ведут в другой зал, в котором звучат детские крики, включенные на полную громкость.

Я решаюсь спросить: «Приводят ли сюда школьников?» «Да, – отвечает гид с гордостью. – И после просмотра экспозиции дети говорят: “Американские империалисты – не люди. Они волки”».

В коридоре мы проходим мимо большого пропагандистского плаката. Алек переводит: «Не забывайте об американских волках-империалистах».

* * *

К ноябрю 1950 года американские волки-империалисты осознали, что овцы значительно превосходят их числом. Они должны бежать отсюда что есть мочи, но перед этим они совершили еще один, последний акт геноцида. Чтобы «остановить рост всходов из семян коммунизма», они согнали всех женщин и детей, которых только смогли найти, разделили их и затолкали в два амбара, облили бензином и подожгли. Выжили только три ребенка. Нам говорят, что один из них сейчас работает тут, в музее. Но они не остались сиротами, несмотря на произошедшую с ними трагедию. Они получили нового заботливого отца – Государство и Великого Вождя Ким Ир Сена.

По мере того как мы продвигаемся дальше, выставка плавно перетекает от сцен массовых зверств к описанию жестокости, направленной на отдельных людей. В одном из залов мы видим манекен женщины – лидера сопротивления, которую прижимает к земле один из американских солдат, а другой забивает ей в голову гвоздь. Гид комментирует: «Вы можете видеть жестокость американских империалистов, которые получали удовольствие от пыток и убийств самыми зверскими способами».

Юноша, лидер студенческого коммунистического союза, был убит «за то, что был образцовым студентом», это единственное его прегрешение. Героя-рабочего убили, разорвав на куски, – его ноги и руки привязали к запряженным волами повозкам, которые двигались в противоположные стороны. Директору начальной школы топориком отрубили голову. Еще одну женщину привязали к дереву, отрезали груди, а затем сожгли заживо. «Всё это очень похоже на то, как американцы расправились с индейцами», – замечает наша гид.

«Соединенные Штаты по сей день совершают военные маневры в попытках вторгнуться в нашу страну», – продолжает она. Затем жестом руки с открытой ладонью, которым только и дозволено указывать на портреты лидеров страны (тыкать пальцем строго запрещено), гид переводит наше внимание на большую фотографию Ким Чен Ына, чье мудрое руководство никогда этого вторжения не допустит.

Когда экскурсия подходит к концу, сильно дрожащий голос гида достигает эмоциональной вершины:

«Мы, народ Кореи, никогда не забудем преступления, совершенные на нашей земле этими людьми-зверями. Мы заставим их заплатить за пролитую кровь!»

* * *

Выйдя из здания музея, мы спускаемся вниз по тротуару к тем двум ангарам. Так как мы находимся на холме, нам открывается панорама Синчхона. Я пытаюсь заснять ее, но появившийся внезапно охранник в штатском требует опустить камеру.

Первый амбар – это воссозданная копия того, где, как было заявлено, произошел акт геноцида – массовое сожжение заживо. Внутри него гид указывает на вентиляционные отверстия в потолке, через которые американцы заливали бензин. Второе здание оказывается подлинным амбаром тех времен, в котором были заживо сожжены дети. Появляется весьма старый мужчина с черными как смоль волосами в униформе цвета хаки, которую обычно тут носят рабочие. Я никогда раньше не видел северокорейцев с крашеными волосами, но трудно поверить, чтобы у человека его возраста не было и следа седины. Особенно если учесть, что́ он – как считается – пережил. Он один из тех троих детей, выживших в тот злополучный день. Его рассказ добавляет красок к описанию зверств, совершенных американскими дьяволами. «Они раздали детям кружки с водой и приказали выпить, – говорит он, – но эта вода оказалась бензином». К счастью, он был в одном из дальних углов амбара и потерял сознание от холода – это сохранило ему жизнь. «Американцы, – говорит он, – это звери в человеческом обличии. Даже несмотря на всё прошедшее время, пламя гнева до сих пор горит в моем сердце».

Выйдя из амбара, мы увидели группу из пары дюжин рабочих, терпеливо ожидавших на улице, когда закончится наша экскурсия, чтобы начать свою. Они – заводские рабочие, приехавшие сюда с образовательной экскурсией. «Интересно, что они подумают, когда увидят нас после просмотра всего этого», – шепчет Александр.

* * *

Я думал, что всё уже закончилось. Но нет – оказалось, что есть и третий амбар, который был местом действия еще одного жестокого сожжения, но к этому моменту я уже настолько эмоционально опустошен от увиденного и переполнен очевидной театральностью экспозиции, что потерял нить истории, которую рассказывал гид. Мин указывает на надпись, нацарапанную на стене «в самый последний момент»: «Да здравствует Трудовая партия Кореи!» – написал умирающий мученик.

Перед тем как распрощаться с нами, женщина-гид произносит заключительную речь. «Пожалуйста, когда вернетесь в свои страны, расскажите об ужасных зверствах, пережитых нашим народом. Корейцы никогда не хотели войны. Мы – самые миролюбивые люди во всем мире». А затем, без паузы: «Мы никогда не забудем, что американские империалисты сделали с нами, однажды мы отомстим».

Двадцать первая глава

Настроение после увиденного не располагало к разгуляю, но Алек и Александр смогли уговорить Мин, и на пути обратно в Пхеньян она объявила, что ей разрешили отвезти нас в клуб «Дружба» на субботнюю вечеринку. Это событие, так как туристам обычно не позволяют углубляться в эту часть Пхеньяна, где располагается дипломатический квартал – место проживания большинства экспатов. Вход сюда закрыт и для северокорейцев, за исключением служащих посольств и международных гуманитарных миссий. Наши гиды должны были привезти нас сюда вместо ужина, а потом забрать в одиннадцать вечера. Я вновь почувствовал себя подростком.

Александра воодушевляет мысль о том, что мы скоро, пусть на время, избавимся от наших опекунов. Но у него есть и скрытые мотивы. Скорее всего, он не откроет «Кимчхи багет» в обозримом будущем, но мечтает через некоторое время получить тут какую-нибудь работу. Ни Алек, ни я не можем понять, какова его конечная цель. Он явно одержим этим местом. Но и мы тоже. Однако в то время как Алеку и мне просто любопытно, что происходит на этой территории за ограждением, Александр стремится завязать контакты. Он начал кое-что предпринимать в этом направлении еще до начала нашей поездки. Получилось так, что в Париже его представили руководителю недавно открытой французской консульской службы. Поэтому Александр так хотел купить телефон. Теперь он сможет напрямую связаться с сотрудниками французского консульства и получить от них персональное приглашение на сегодняшние вечерние празднества.

Дипломатический квартал Мансудон находится в восточном Пхеньяне, не так уж и далеко от нашего института. Клуб «Дружба» располагается в небольшом двухэтажном здании. На первом этаже есть ресторан, маленький бар и биллиардная, на втором – импровизированный диско-зал с баром побольше, а также залы для караоке. Клуб представляет собой несколько смягченный вариант «Random Access Club», который был открыт работниками благотворительных миссий во время голода 1990-х годов, когда в городе почти не было мест для проведения досуга.

В названии клуба заключена злая ирония, так как попасть в это заведение было весьма непросто[42]. Клуб очень скоро снискал дурную известность своими пятничными и субботними вечеринками, уровень упадка которых, однако, не дотягивал до того, что устраивал Ким Чен Ир в 1980-е. В одном интервью актриса Цой Ынхи, которую фактически похитили и которая оказалась в ближнем окружении Ким Чен Ира, вспоминала, что во все те годы подхалимаж, показное верноподданичество и постоянные тосты в честь Любимого Руководителя были ключевыми моментами на этих посиделках. Сам Ким Чен Ир, как говорят, часто просто сидел и наблюдал за происходящим в некотором отдалении, отдавая руководящие указания насчет того, как вечеринка должна развиваться, где и что ее участники должны пить, в какие игры играть, кому с кем танцевать. В общем, всё то, за что обычного гражданина немедленно расстреляли бы, процветало на этих мероприятиях: танцы под западную музыку в стиле диско и под южнокорейский поп, льющиеся рекой дорогие алкогольные напитки (включая любимый коньяк Ким Чен Ира «Hennessey»). Для плотских удовольствий в распоряжении гостей были девушки-тинейджеры из личного «взвода наслаждений» Кима. Все, кто принадлежал к ближнему окружению Вождя, обязательно должны были посещать эти вечеринки и играть одну из ключевых ролей в ползучем перехвате власти младшим Кимом из рук отца. Во время этих мероприятий бывали мгновенные взлеты и падения – известен также как минимум один случай казни. Жертва – жена одного из принадлежащих к элите чиновников – написала неосторожное письмо на имя Ким Ир Сена, относившегося к подобным разгулам резко отрицательно. Она в красках описала всё происходившее на этих мероприятиях и пожаловалась на декадентство сыночка. Но письмо, вместо того чтобы достичь адресата, попало в руки Ким Чен Ира. В тот вечер он перед всеми присутствующими огласил немедленный вердикт – смертный приговор, который, не откладывая, надлежало привести в исполнение. Сразу после объявления высочайшей воли муж приговоренной поднялся и стал умолять Ким Чен Ира позволить ему самому привести приговор в исполнение. Ким милостиво согласился и лично передал тому в руки пистолет.

В сравнении с этим вечеринки следующего десятилетия в «Random Access Club» были довольно-таки безобидными и предназначались исключительно для иностранных дипломатов и работников благотворительных организаций, живших в Пхеньяне, а также для случайных посетителей. Но эти мероприятия запретили в 2012 году, после того как с парой французов, работавших в одной неправительственной организации, вдруг случился так называемый «инцидент Рабочей партии». Они заявились на вечеринку в виналоновых френчах в стиле Мао, напились до чертиков и стали громогласно «клеветать» на Любимого Руководителя, пока продолжался общий разгул. Естественно, помещение было напичкано жучками. Об оскорбительном поведении незамедлительно доложили куда следует. Визы этих двоих немедленно аннулировали, а их самих – депортировали на первом же самолете в Пекин. Сам «Random Access Club» был навсегда закрыт.

* * *

Мы подъехали к нужному месту около восьми вечера – как раз ко времени ужина. Оказалось, что это слишком рано – везде было пусто. Официантка провожает нас в ресторан, обращается к нам на английском с безупречным американским произношением. «Добро пожаловать в клуб “Дружба”! – с сияющим видом провозглашает она. – Мы раньше не видели вас в нашем ресторане. Откуда вы приехали?» Она заметно вздрагивает, когда слышит, что я американец, затем на ее лице появляется смущенная улыбка. «Ну… у нас в самом деле не так много… бывает американцев. Позвольте предложить вам ознакомиться с нашим меню». Она исчезает куда-то в дебри ресторанной кухни, без сомнения, чтобы донести своему начальству в повибу о нашем присутствии.

Мы с удовольствием пользуемся тем, что меню предлагает выбор «a la carte», и решаем побаловать себя западной кухней. Умяв пиццу, гамбургеры и стейки с картошкой фри, мы заказываем мороженое на десерт. После ужина Александр различает французскую речь, доносящуюся из бара первого этажа, которая начинает заполнять помещение. Он просит прощения и исчезает. Расплатившись, Алек и я следуем за ним.

В баре – атмосфера «Объединенных Наций Пхеньяна». Помещение забито в основном карьерными дипломатами среднего возраста со всей Европы и их женами, также есть несколько человек из Юго-Восточной Азии, плюс небольшое число одетых в хаки, деним и футболки-поло людей немного за тридцать – очевидно, это работники международных благотворительных организаций. Ослабленные галстуки и повседневная вечерняя одежда дополняют обстановку праздничной коктейльной вечеринки. В центре всего находится прелестная, изысканно одетая молодая кореянка, которая привлекает всеобщее внимание и «дирижирует» происходящим. Кто-то шепчет, что она тут «большой босс». Она быстро перемещается взад-вперед за барной стойкой, приветствуя всех входящих и следя за тем, чтобы за разговорами напитки не переставали литься. Увидев трех незнакомцев, она проплывает сквозь толпу к нам и представляется каждому в подходящих для этого паузах нашего малоупорядоченного общения. Весь вечер мисс Ли уточняет у каждого из нас имена, откуда мы приехали, чем занимаемся, где остановились и что делаем в стране, причем строго в этой последовательности. Я обращаю внимание на то, что у нее нет значка с каким-либо Кимом – вероятно, это сделано специально, чтобы легче было развязывать пьяные языки. Она представляет меня высокому и благообразному молодому человеку – работнику шведского посольства.

«Это его последний месяц тут, с нами, в Пхеньяне, – мисс Ли медово-сладко хлопает своими ресницами. – Нам будет без него грустно».

Он вежливо жмет мою руку. Отметился ли я в посольстве перед прибытием сюда? Да, я посылал имейл за месяц до этого. «Дайте мне знать, если вам что-нибудь понадобится, пока вы здесь». Он сует мне свою визитку, а затем пугливо извиняется и исчезает.

Как почти все посольства западных стран, шведская миссия очень малочисленная – только два человека в штате. У США нет дипломатических отношений с КНДР, и Швеция представляет интересы приехавших в эту страну американских граждан. На практике это означает, что шведы вынуждены играть роль посредника всякий раз, когда какого-либо американского туриста арестовывают и сажают в тюрьму.

Каждого, с кем мы общаемся в баре, просто ошеломляет сам факт нашего присутствия, особенно моего. Аномально само по себе то, что зарубежные некитайские студенты смогли получить разрешение на обучение в КНДР. Но то, что такое разрешение дали американцу – это просто нечто! Меня постоянно предупреждают – будь очень осторожен! Я беззаботно и хвастливо отмахиваюсь от всех слов по поводу осторожности. «Не планирую похищать пропагандистские плакаты, – говорю я в ответ, – как и обращать кого-нибудь в свою веру». Никто не смеется над моими шутками. «Ну, на самом деле, мы до конца так и не знаем, что произошло в действительности», – отвечают обычно, когда в разговоре неизбежно всплывает история Отто Уормбиера. Кажется, что есть негласная договоренность не доверять ни одной версии произошедшего, распространяемой местными медийными источниками.

На втором этаже в диско-зале звучит танцевальная музыка 90-х годов вперемежку с пьяными караоке-интерпретациями поп-классики. Приближается время, когда нас должны отсюда забрать, – слишком рано, осознаём мы, так как многие гости только-только приходят и смешиваются с толпой из пары дюжин отрывающихся. Мы стараемся с максимальной пользой провести оставшееся время, старательно пытаясь почувствовать, что из себя представляет жизнь экспата. Мы с Алеком направляемся ко входной двери, проходя мимо Александра, который прощается с какой-то мутной хипповатой итальянкой чуть старше сорока лет с косичкой, – оказывается, она – инженер, работает на какую-то НПО, связанную с развитием чего-то. «Следите за тем, что вы говорите, – советует она Александру, – неизвестно, когда вас подслушивают. Даже когда они прямо не прослушивают, они часто знают очень многое. Поэтому всегда лучше быть честным. Они всё время подозревают нас, всех иностранцев. Они уверены, что мы все тут для того, чтобы попытаться изменить их систему. А корейцев вполне устраивает то, что тут происходит, – они не хотят ничего менять». Она пожимает плечами: «И у них есть право жить так, как они считают лучше для себя!»

Чуть раньше одна из технических работниц немецкого посольства изложила более циничный взгляд на ситуацию. «Вы учитесь тут? – спросила она меня почти что обвинительным тоном. – Просто чтобы вы понимали – для них абсолютно не важен никакой “культурный обмен”. Единственное, в чем они заинтересованы – это в наших деньгах. Между прочим, сколько вы за всё это заплатили?»

Так как мы оба – берлинцы, я спросил ее о молодежном общежитии рядом с посольством КНДР в центре Берлина. Целью всех северокорейских дипломатических миссий является не просто «хозрасчет», то есть полное обеспечение своего существования в странах пребывания, но и зарабатывание денег для режима – и отправка их в КНДР. Поэтому считается, что сотрудники всех северокорейских посольств глубоко вовлечены в самые разнообразные виды бизнеса – как легальные, так и нелегальные. (Дипломатический иммунитет тут приходится очень кстати. Работников посольств арестовывали за контрабанду всего – от рогов африканских носорогов до метамфетамина.) С момента падения коммунистических режимов в Европе и объединения Германии комплекс зданий посольства КНДР, располагающийся в той части города, которая ранее была Восточным Берлином, оказался бесполезно огромным для ставшего очень небольшим штата сотрудников и членов их семей. В 2008 году большее из двух посольских зданий сдали в аренду и превратили в ставшее очень популярным общежитие. Молодые туристы, которые останавливаются в нем, могут заметить присутствие посольства КНДР по соседству, так как там располагается фотовитрина с постоянно меняющимися экспозициями фотографий Кимов. У некоторых туристов это вызывает смутные догадки. Но более ничего не выдает того, куда на самом деле уходят деньги постояльцев этого хостела.

«Мы, немцы, очень недовольны таким положением дел, – пожала она плечами. – У них задолженность перед нами по неуплаченным налогам за это общежитие около двух миллионов евро. Конечно, они никогда ее не погасят».

* * *

Слухи о нашем пребывании в Пхеньяне очень быстро распространились среди крошечного сообщества экспатов. Каждый раз, когда мы натыкались на какого-нибудь европейца в кофейне или ресторане, обычная его реакция примерно такая: «Ах да, вы те ребята, которые изучают корейский язык в Педагогическом институте Ким Хёнчжика. И кто ты – австралиец, француз или американец?» Сплетни распространяются очень быстро, когда так мало возможностей развлечься. Первые две недели жизни в Пхеньяне мы были переполнены эмоциями от увиденного и пережитого. Но когда я начал привыкать к этой жизни, то осознал, что всех тех иностранцев, которые находятся здесь на долгосрочной основе, объединяет одно – скука.

На следующей неделе нас пригласили на мероприятие под названием «Stammtisch»[43], организованное немецким посольством в общей столовой здания, которое совместно занимают дипломатические миссии Германии, Швеции и Великобритании. Атмосфера тут заметно отличается от того, что было в клубе «Дружба», причем по одной главной причине – здесь нет ни одного корейца. Жены работников посольства по очереди стоят за барной стойкой, раздают картофельный салат, братвурсты и ломтики черного хлеба.

Мы с Александром приезжаем на «Stammtisch» одни. Из-за того что мы посещаем такое мероприятие, Мин и Ро чувствуют себя неуютно – возможно, они немного завидуют, так как Мансудон – это одно из очень немногих мест в городе, куда мы можем пойти, а они – нет. Алек решил не ходить сюда, предпочтя ужин в компании наших гидов и товарища Кима. Им всяко нужно обсудить вопросы бизнеса; у «Tongil Tours» запланировано несколько туров на следующий месяц.

Из-за того что на «Stammtisch» нет корейцев, посетители могут себе позволить слегка расслабиться и говорить более открыто – хотя, несомненно, помещение напичкано жучками. Но среди общего шума толпы расслышать отдельные разговоры было бы затруднительно, особенно с учетом многоязычия.

У семи западных стран есть дипломатические миссии в КНДР, у еще двух – «миссии сотрудничества». Я завожу разговор с одним из послов. «По моему опыту, – говорит он, – все дипломатические сотрудники, работающие здесь, проходят через три фазы. Первая – это ощущение, что вы наконец вполне освоились и стали понимать, как всё устроено в этой стране. Вторая – отчаяние от осознания того, что вы ничего не понимаете. Третья – принятие того, что вы ничего не понимаете: вас это уже не волнует, потому что вы скоро отсюда свалите».

Я спрашиваю, прошел ли он уже через все три стадии. В конце концов, он живет в Пхеньяне больше года.

Посол отрицательно качает головой: «Я на второй стадии. Я знаю, что неизбежно перейду на третью, но мне хотелось бы, чтобы она была как можно короче. Потому что именно на третьей стадии приходит цинизм, который ведет в никуда и никак не помогает делать что-то хорошее для людей, ради помощи которым вы тут вроде бы и находитесь».

Так как в Северной Корее практически нет того, что считается нормальными дипломатическими отношениями, большинство посольств тесно сотрудничает с различными местными неправительственными организациями. Но штат этих благотворительных учреждений, как правило, состоит из граждан тех стран, посольства которых есть в Пхеньяне, поэтому грань, отделяющая официальные представительства от НПО, очень тонкая. Среди этих иностранцев достаточно заметно ощущение того, что все они находятся в одной лодке, принадлежат к одному сообществу.

Разочарование – общая тема всех разговоров. Еще один посол, недавно прибывший в страну, присоединяется к нашей беседе. Он говорит, что на прошлых выходных ездил за город с двумя корейскими сотрудниками. Работникам посольств разрешено посещать почти любые места внутри городской черты Пхеньяна, но, чтобы поехать в другие регионы, им нужно подать заявку, получить специальные разрешения, и их обязательно должны сопровождать граждане Кореи. Второй посол говорит, что очень быстро понял: на все его вопросы корейским коллегам ответом была ложь. В конце концов он сдался и решил прекратить расспросы. В ответ на это первый посол бросил: «Единственной правдой, которую я услышал от моих корейских коллег, было – “Мне было сказано не говорить вам…”»

Совершенно не удивительно, что параноидальный режим будет придерживаться своей паранойи и в том, что касается дипломатических миссий. В конце концов одной из неафишируемых, но подразумеваемых целей любого дипломата является сбор данных, имеющих разведывательную ценность. Для историков лучшим источником информации о действиях правительства Ким Ир Сена в первые годы являются донесения расквартированных в стране дипломатов, обнаруженные в рассекреченных после развала Советского Союза архивах. Сотрудники НПО рассматриваются как потенциальные шпионы наряду с дипломатами. Корейцам, которые работают с иностранцами, естественно, даются инструкции придерживаться режима дезинформации.

«Иногда я думаю, что они постоянно врут друг другу так же, как и нам, – продолжает первый посол, – что тут еще хуже, чем было в ГДР, где отец не мог доверять собственному сыну. Я подозреваю, что дело здесь обстоит именно так».

«Они все живут в страхе, – заключает второй посол. – Все».

Снова в разговоре всплывает дело Уормбиера. Мне опять советуют быть крайне осторожным. «Вы никогда не угадаете, что у них на уме. Они только и делают, что ищут малейший повод прицепиться. А иногда им и повода не нужно».

Эти люди уже долгое время живут под постоянным наблюдением, привыкли к противоречивым и безумным заявлениям, откровенной лжи, и сейчас они говорят о жизни здесь с усталыми лицами. Конечно, они защищены от той суровой действительности, с которой северокорейцам приходится сталкиваться лицом к лицу каждый день, у них есть доступ к интернету (хотя скорость низкая и, скорее всего, трафик просматривается корейскими службами), они могут выезжать из страны (большинство посольств и НПО прямо требуют от сотрудников каждые три месяца выезжать за границу, чтобы «глотнуть свежего воздуха»). Но несмотря на это, условия, в которых людям приходится работать, влияют на их психологическое состояние: они страдают не столько от паранойи (по крайней мере, они выглядят спокойными сегодняшним вечером, находясь в кругу друзей и коллег, которым доверяют), сколько от общей усталости, за которой стоят глубокое уныние и растущий в большей или меньшей степени цинизм.

Конечно, есть исключения. Это люди с почти невероятной врожденной высочайшей эмпатией. Те, кто способен отвлечься от ежедневных неприятных моментов и узреть здесь универсальное для всех человеческих существ. Одна из сотрудниц польского посольства несколько лет изучала корейский язык в Варшаве перед тем, как приехать сюда; она предпочитает рассуждать о «культурных различиях» между ней и ее корейскими коллегами.

Габриэла – физиотерапевт из Австралии, здесь она в составе одной из медицинских НПО. Приехала меньше чем месяц назад и пока еще пребывает в полуэйфорическом состоянии. Ее работа не обходится без сложностей. Она имеет дело с инвалидами – от маленьких детей до стариков. Ни в одной из поездок в КНДР я не сталкивался с инвалидами. Говорят, с начала 1980-х годов инвалидам запрещено жить в Пхеньяне, чтобы не портить внешний облик и «витринный» статус столицы. Спрашиваю ее об этих слухах. Она опечаленно кивает головой. «Еще пять лет назад это было правилом, скорее всего, не терпящим исключений, – говорит она, – но моя организация провела огромную работу, чтобы изменить ситуацию. Люди становятся более образованными».

Тем не менее людям с физическими недостатками передвигаться по городу чрезвычайно трудно, возможно, этим объясняется их отсутствие в общественных местах. Для неходячих инвалидов нет ничего, хоть немного похожего на электрические инвалидные кресла. То, что у некоторых из них есть, представляет собой расшатанные механические сооружения, полученные в качестве пожертвования. Нет ни одного здания, которое было бы спроектировано так, чтобы дать инвалидам возможность передвигаться самостоятельно. Как будто для них это так просто! Учитывая частые перебои с электричеством, на лифты также очень трудно надеяться.

По словам Габриэлы, несмотря на все эти трудности, каждый раз пациенты приветствуют ее с теплом и добротой. Недоверие и подозрительность по отношению к иностранцам, которые были привиты им, как и всем северокорейцам, с юношеских лет и которые она поначалу ощущала, очень скоро рассеялись. Уже в первые минуты общения с ней дети начинали прижиматься к ее коленям, а старики обращались к ней так, как будто она была их дочерью.

* * *

Ближе к концу «Stammtisch» Александр предлагает в оставшееся время прогуляться по дипломатическому кварталу. Я колеблюсь. Весь вечер мне говорили, что я в опасности, что надо следить за собой, быть осторожным. Александр француз, поэтому ему не пришлось выслушивать эти предупреждения бесконечное число раз. Кроме того, ему уже посчастливилось посмотреть Пхеньян в более непринужденной обстановке, без гидов и постоянного надзора, ведь в прошлый свой приезд он был здесь по студенческой визе. И в этот раз внутри него всё прямо зудело от желания избавиться от присутствия Мин и Ро и одному свободно прогуляться по улицам города. Вот сейчас представляется шанс – хотя достаточно условный. Квартал Мансудон предназначен только для иностранцев, местный корейский часовой у входа в него не пускает никого без специального разрешения. Но я все-таки сомневаюсь. Казалось бы, совсем невинное занятие – прогуляться без присмотра. Но кто знает, может быть, для корейцев это будет поводом арестовать меня? И использовать сам факт подобной прогулки в качестве доказательства того, что я шпион? Если они обвинили пьяного двадцатиоднолетнего студента в работе на ЦРУ, то что они могут предъявить тридцатишестилетнему писателю?

«Всё будет хорошо, – настаивает Александр. – Мы просто прогуляемся до выхода из этого квартала. А там мы подождем Мин и Ро. Для них это будет просто здорово – не нужно будет останавливаться, ждать и объясняться с охранником».

Я соглашаюсь, хотя всё еще нервничаю. Так или иначе, в темноте особо ничего не увидишь – ряды ворот и кустарник, скрывающие небольшие здания посольств и резиденций, пугающе пустые улицы, на которых нет ни пешеходов, ни автомобилей. Я резко вздрагиваю, когда внезапно звонит телефон Александра. Это Алек. Сказал, что они уже едут за нами. Один из редких случаев, когда представилась возможность воспользоваться новеньким телефоном компании «Koryolink». Александр подмигивает мне и говорит, что мы будем ждать их у входа в квартал рядом с будкой охраны.

Двадцать вторая глава

Я не могу побыть в одиночестве, и это начинает сводить меня с ума. Не ожидал, что это будет так угнетать меня, ведь я абсолютно осознанно подписался на эту поездку и знал, что меня ждет. Но оказалось, самая большая трудность, с которой приходится справляться в течение месяца в Северной Корее, – чисто психологического характера. Предыдущие поездки длились неделю или даже меньше – быстрый «нырок» и обратно в смог и хаос знакомых пекинских улиц. Сейчас я понимаю, что недооценил всей трудности непрерывного длительного пребывания в обстановке этого странного зазеркалья. Будучи писателем, я довольно много времени провожу в одиночестве – и привык к этому, для меня это нормально, я вполне комфортно себя чувствую. Я не сторонюсь общества – мне приятно находиться в гуще народа, по крайней мере, среди тех людей, которые мне нравятся. Но время, посвященное общению, должно компенсироваться таким же или даже бо́льшим количеством времени углубления в самого себя. В противном случае я ощущаю, что приближаюсь к какой-то опасной черте. Постоянное пребывание в окружении других людей выматывает. Особенно если это люди, которых ты едва-едва знаешь и у тебя очень мало шансов узнать их поближе. Тебе всё время приходится быть настороже: в таких обстоятельствах невозможно расслабиться – всё время надо «быть на уровне». Особенно здесь, где самоцензура никогда не должна отходить на второй план. Возможно, подобное внутреннее состояние является чем-то естественным для корейцев, которые родились и выросли в такой среде и привыкли с детства жить подобным образом. Но для всех остальных существование в условиях постоянного самоконтроля отнимает огромное количество душевной энергии.

В результате, когда все-таки удается побыть в одиночестве, ощущения жутковатые. Как будто кто-то, оставаясь невидимым, наблюдает за тобой или подслушивает. Или и то и другое одновременно. «Они слышат всё… Даже когда ты думаешь, что они не могут тебя прослушивать, скорее всего, они всё равно слушают».

По пути в гостиницу я вглядываюсь через окно нашего микроавтобуса в пейзажи пустого, но хорошо освещенного вечернего центра города и меня охватывает эмоция, которую я не ощущал долгое время, – страх. Я будто в состоянии полупьяного опустошения, и в голове звучит какое-то многоголосие, но самое главное, что я ощущаю его в первую очередь в своей груди.

«Все доносят на всех… Они всегда за вами наблюдают… И всё докладывают… Они знают всё… Большая опасность, большая опасность…»

Неожиданно я осознаю, что полностью отрезан от внешнего мира, информация о котором была абсолютно недоступна для нас прошедшие две недели. Были шансы узнать о происходящем снаружи и сегодня вечером, и на прошлой неделе. Мы могли бы спросить всех этих экспатов, у которых есть доступ к интернету: «Какие новости из внешнего мира?» Странно, но никому из нас даже в голову не пришло задать такой вопрос. Мы забыли. Можно себе представить, как просто будет для внешнего мира забыть о нас, если мы тут вдруг исчезнем.

На самом деле, я ощущаю себя в полном одиночестве – что парадоксально, ведь я никогда не остаюсь один. Безумная ситуация… Во что я ввязался? Я сижу вот тут, в микроавтобусе, рядом с абсолютно чужими для меня людьми, которые не смогут чем-то помочь, если я, не дай бог, попаду в какую-нибудь передрягу. Безусловно, Мин – крута, настоящая «новая кореянка». Но если кто-то, стоящий выше нее, вдруг решит на моем примере что-то показать или доказать, сможет ли она мне помочь? Для этого ей точно придется подставиться самой. Так работает система. Ты доносишь, на тебя доносят, и ты не можешь помочь человеку, если его в чем-то обвиняют. Если ты помогаешь – тем самым ты признаёшь, что являешься соучастником его преступлений. Если в беду попадает твой супруг – спасай себя, добровольно нажимай на курок.

А Алек и Александр? Они оба мне очень симпатичны. Но вот я взглянул на них и вдруг отчетливо понял: они еще дети. И дело даже не в возрасте. Если бы они не были на десять-двенадцать лет младше меня, смогли бы они чем-то помочь своему однокурснику в случае ареста и тюремного заключения?

Еще этот Музей зверств, который никак не выходит у меня из головы. Как бы его экспозиция ни была сурова и кровава, она является на самом деле наименее раздражающим фактором, влияющим на восприятие действительности. Совершенно ясно, что Синчхонский музей был сделан по образу и подобию музеев и мемориалов холокоста, которые туристы могут посетить в Европе. Но там всё погружено в исторический контекст, которого начисто лишен Синчхон. В европейских музеях любые высказывания подкреплены бесчисленными свидетельствами и доказательствами из различных источников. Ту историю мы все досконально изучили. Когда вы посещаете, скажем, «Дом Ванзейской конференции» в Берлине, где нацистская элита бесстрастно разработала и утвердила план массового убийства европейских евреев, вы видите, что план экспозиции основывается на подробной хронологической схеме, которая дает представление не только о том, ЧТО было сделано, но и о том, КАК и ПОЧЕМУ события развивались именно в таком ключе, какие подлинные документы стоят за этим. В Синчхоне нет никаких «КАК» и «ПОЧЕМУ». Всё, что вы видите, кроме отвратительных сцен, это риторика, которая просто сводит конкретный конфликт к абстрактной борьбе добра со злом. Чистых, невинных корейских мирных жителей с бессердечными империалистическими американскими ублюдками. Никогда не упоминаются «американские солдаты». Каждый раз это только «американские империалисты» или, для того чтобы совсем лишить их человечности, волки. Звери. Весь контекст, в котором эти преступления якобы имели место, стерт. Но это же была война. ГРАЖДАНСКАЯ ВОЙНА.

Когда говорят, что эти преступления совершали «американцы» – не «американские солдаты» или, возможно, «американское правительство», а именно «американцы», фактически утверждают, что не только все американцы поголовно замешаны в этих злодеяниях, но и то, что по своей сути все американцы такие – животные, – о чем сообщается в каждом уголке музея вплоть до самого конца экспозиции. Наконец, обвиняя американских ублюдков, северокорейцы пытаются уклониться от болезненно-травматической правды: ужасающие преступления, совершенные против них – как и то, что они сами совершили, – это преступления корейцев против корейцев: гражданская война под корень уничтожила любой намек на цивилизованность и ощущение гражданственности.

Из-за отсутствия самоосознания и критичности в системе образования корейцы часто просто не замечают вопиющих противоречий в том, что они сами говорят. Как вам скажет любой, кто пытался понять какую-нибудь книгу Ким Чен Ира, текст любой его речи (или хотя бы читал передовицу «Нодон Синмун»), пропагандистская риторика представляет собой такую мешанину страстного сумбура, воинственного и агрессивного битья кулаком в грудь, что из нее с трудом можно извлечь хоть незначительную крупицу смысла. Это всё действует разрушающе, потому что – и это сразу замечают иностранцы – экспозиция музея оставляет в тени любую правду о случившемся в Синчхоне. То, что нам показали, было псевдоисторическим музеем, экспозиция апеллировала только к эмоциям. И это является ключевой тактикой системы в деле инфантилизации своего народа; цель режима – научить не думать, а ощущать. Единственным путеводным принципом является упрощенное противопоставление добра и зла. Не менее примитивные понятия используют и некоторые западные политики в своей пропагандистской войне против Северной Кореи («ось зла», например). Рассудок и логика напрочь отсутствуют в таких подходах и в такой окружающей среде. Остается только иррациональный страх и паранойя, которая заполняет зияющие дыры сознания.

Двадцать третья глава

Итак, что же НА САМОМ ДЕЛЕ произошло в Синчхоне? В своем романе «Гость», основанном на нескольких беседах с северокорейским пастором, проживавшим в Синчхоне во время резни, Хван Сокюн называет двух «гостей-чужестранцев», навязанных корейцам в период колонизации и разделения. Эти «гости» – изначальная идеологическая причина всех случившихся беспорядков и актов насилия: христианство и марксизм.

Христианство пришло в Синчхон довольно рано. Во времена японской оккупации в регионе действовало много отрядов борцов за свободу и независимость. Что касается экономики, то Синчхон находился в одном из самых богатых мест к северу от 38-й параллели. После изгнания японских колонизаторов многие молодые местные жители выступили против коммунистических репрессий, направленных на подавление религии, а также против принципов земельного передела. У них было два варианта действий: бежать в Южную Корею или остаться и сформировать тайное, подпольное антикоммунистическое сопротивление, которое могло бы время от времени сражаться с Корейской народной армией.

Согласно позиции южнокорейского историка Хан Сонхуна, когда северокорейские войска отступили от Синчхона в октябре 1950 года, местные коммунисты объединились в партизанские отряды, которые заняли место регулярной армии. Они вступили в борьбу с армией Южной Кореи и возглавляемыми США войсками ООН, которые вошли на эту территорию. В результате к моменту, предшествовавшему резне конца 1950 года, Синчхон и его окрестности превратились в рассадник агрессивных настроений как среди леваков, так и среди праворадикалов. Когда силы США и Южной Кореи вошли в город, отряды правых радикалов почувствовали, что чаша весов склоняется на их сторону. Несмотря на то что Корейскую народную армию в это время вытеснили из уезда Синчхона, ни США, ни Южная Корея не смогли установить полный контроль над ним из-за многочисленных перемешанных друг с другом партизанских отрядов самой разной направленности, большого числа убийств, которые совершались в отместку за недолгие победы одних над другими. Хан пишет: «Эти убийства из мести обнажили природу гражданской войны в Корее, которая не ограничивалась кровной местью. С момента окончания японского колониального владычества и освобождения нации до образования Корейской Народно-Демократической Республики продолжавшиеся экономические и религиозные конфликты между левыми и правыми привели к взрывному результату – войне».

В годы, последовавшие сразу после бойни, когда Корейская война еще полыхала, до базирующейся в Бельгии Международной ассоциации демократических юристов дошли слухов о кровавой резне мирного населения в Синчхоне, и в 1951 и 1952 годах она отправила в регион группы специалистов по правам человека для проведения расследования. Во время каждого посещения опросили большое число свидетелей. В итоговом отчете группа заявила, что нашла неопровержимые доказательства того, что американские военные действительно совершали массовые и единичные убийства мирных жителей, включая женщин и детей. (В этом же отчете появились обвинения США в применении против своих врагов химического оружия и болезнетворных микробов, что США продолжает отрицать и по сей день.) Со своей стороны Хван, проведя собственное расследование перед написанием романа, собрал свидетельства некоторого количества очевидцев, которые утверждали, что массовые убийства корейцев совершались их же согражданами, а к насилию охотно прибегали обе стороны политического раскола. Квак Покхён – южный кореец, сражавшийся во время войны в одном из антикоммунистических партизанских отрядов, утверждал, что резня была устроена корейскими праворадикальными боевиками. Квак даже признал, что он сам участвовал в убийствах, но при этом говорил, что число погибших гражданских лиц было сильно преувеличено северокорейцами.

По словам Квака, один из случаев массового убийства произошел вскоре после того, как американцы пересекли 38-ю параллель, а силы христианских ультраправых партизан установили контроль над окрестностями Синчхона. Укрывавшиеся на военной базе в районе гор Кувольсан прокоммунистические партизаны, гонимые голодом, стали проникать в Синчхон. Христианские правые радикалы захватили один из таких отрядов, завели дюжину бойцов в глинобитную мазанку в яблоневом саду и затем подожгли ее. Тех, кто попытался вырваться из этого крематория, искромсали до смерти вилами.

Другие источники утверждают, что резню устраивали отряды специальной полиции, направленные в регион южнокорейским диктатором Ли Сынманом вслед за наступавшими американскими войсками. Из этого следует, что если американская армия и не участвовала в бойне, то ее военнослужащие, несомненно, были свидетелями происходившего или, по крайней мере, знали об этом, но не предприняли ничего для того, чтобы остановить зверства.

Резню в Синчхоне, заключает Хан, «нельзя рассматривать просто как взаимные убийства левых и правых. Необходимо понимать, что это результат прорвавшихся наружу после освобождения противоречий, которые были еще в колониальный период, последствие разделения страны и образования двух отдельных государств на Юге и Севере. Все это вылилось в войну, которая противоречия классового, иерархического и религиозного характера только обострила».

* * *

Почему же Северная Корея ждала 1958 года, чтобы открыть этот музей?

Ответ на этот вопрос коренится в тонкостях того кризисного периода северокорейской истории. В 1956 году Хрущев прочитал знаменитый «Закрытый доклад», содержание которого вскоре стало не таким уж секретным и распространилось по всему коммунистическому миру. В этой речи он осудил преступления и культ личности своего предшественника Сталина, который был для Ким Ир Сена ролевой моделью. В КНДР началась подковерная, закулисная жестокая фракционная идеологическая борьба, так как очень многие члены правительства Кима положительно оценивали процессы, начавшиеся в Советском Союзе, которые вели к отказу от культов личности сталинского типа. А Ким Ир Сен и его окружение старательно стремились скопировать и воспроизвести культ подобного рода.

Было необходимо принять меры, чтобы пресечь распространение подобных течений, изолировать страну от советского влияния и заявить во всеуслышание, что вперед ведет только один путь – «НАШ ПУТЬ». Была создана система сонбун. Ультранационалистическая доктрина чучхе – согласно которой нужно опираться на собственные силы – постепенно вытеснила марксизм-ленинизм в качестве официальной государственной идеологии. Чистки привели к разгрому всех конкурирующих фракций и к началу 1959 года положили конец любому политическому плюрализму в КНДР. Поворот Кима к ультранационализму был мотивирован не только внутренней борьбой за власть. Налицо были также и соображения военного характера. Ким потребовал вывода ВСЕХ иностранных войск с Корейского полуострова. В 1958 году китайские добровольцы, которые были расквартированы в Северной Корее для поддержки страны на случай, если разразится новая война, действительно были выведены из Кореи. Корейская народная армия стала единственной военной силой на Севере – эта ситуация сохраняется и по сей день. США не только не последовали примеру Китая, но, напротив, в 1957–1958 годах разместили в Южной Корее атомное оружие, нарушив один из основополагающих принципов Соглашения о перемирии. Этот шаг возмутил и крайне встревожил северокорейцев, последовательно выражавших протесты, которые США проигнорировали.

Страх и паранойя внутри режима и всего населения, спровоцированные размещением американского ядерного оружия на полуострове, усилили антиамериканизм официальной государственной доктрины. Конечно, северокорейцы были настроены против США со времен войны, но сила и агрессивность этого настроя, сохраняющиеся до сегодняшнего дня, объясняются именно произошедшим в конце 1950-х годов. И первым шагом в организованной на государственном уровне антиамериканской истерии стало возведение Музея зверств американской военщины. В этом и заключается его реальный исторический смысл.

В КНДР история не может оставаться просто историей в том смысле, в каком она воспринимается в большинстве развитых стран: как нечто относящееся только к прошлому, как пассивный элемент конструкции настоящего и будущего. В Северной Корее история воспринимается так, будто все зверства произошли только вчера, как предупреждение о том, что всё то же самое может случиться снова, завтра или даже через час. Поэтому от всех граждан требуется гипербдительность – она является одним из тех элементов, которые и делают человека северным корейцем: все ужасы прошлого и настоящего потенциально могут повториться и в будущем. Болезненное прошлое, которое нация не может забыть, продолжает влиять на психологию людей в повседневной жизни. Страх должен быть очень глубоко встроен в общественное сознание, чтобы вера в существование внешнего врага сохранялась. Роль всего режима и его пропаганды – бесконечно воспроизводить этот страх.

В соответствии с вертикальной политической структурой страх также имеет свою вертикаль в КНДР. Он является корнем той паранойи, которую вы начнете замечать даже просто на улицах города и в которую вы сами начнете погружаться после того, как проведете в стране достаточно времени, – это я сам только что начал осознавать. Это даже нечто большее, чем оруэлловский кошмар полицейского государства, чем жизнь под постоянным наблюдением и реальность, в которой все шпионят за всеми и доносят друг на друга. Это всё, может быть, достаточно плохо – но, без сомнения, это лучше гнусных сил внешнего мира, которые спят и видят, как бы вас уничтожить, причем самым отвратительным способом.

Для северокорейцев, однако, есть одно лекарство от постоянной угрозы. В музейном комплексе Синчхона есть еще одно здание, в которое иностранцам путь заказан. Это место «приношения клятв». Там группы должны собраться после осмотра музея, проклясть американских империалистов, совершивших все эти преступления, и поклясться отомстить. Это выражение солидарности. Единство через ненависть, но тем не менее единство.

Часть шестая

День Победы

Двадцать четвертая глава

Сегодня праздник, поэтому в институте занятий нет. День Победы празднуется каждый год 27 июля, в день подписания Соглашения о перемирии, которое положило конец Корейской войне. В тот день КНДР «победила» в войне.

Насколько важно это событие для страны, мы можем судить по тому, что его дата появляется даже на рынке потребительских товаров. Название сигарет, которые курит Ким Чен Ын, – «7.27». Они продаются в роскошной упаковке кремового цвета, на которой бренд буквально отчеканен золотом над серой гравировкой, изображающей солдата, держащего в руках знамя победы. Цена – порядка семи долларов – делает их самыми дорогими сигаретами, продающимися в Северной Корее. Дороже даже импортных марок.

Наш день начинается с посещения зоопарка. Мы с Александром попросили об этом, потому что раньше не посещали зоопарк. А Алек не был там после реконструкции. Как почти все места в Пхеньяне, которые могут наглядно демонстрировать величие страны, зоопарк совсем недавно обновили, на что ушли большие средства. Открытие состоялось – согласно последнему номеру «Pyongyang Times» – в прошедшие выходные.

Хва везет нас сквозь тесную толпу, образующую огромный человеческий рой вокруг гигантской тигриной пасти, в виде которой сделан главный вход. Сейчас только девять утра, но уже такое столпотворение. Мы выходим и попадаем в этот водоворот пхеньянцев самых разных общественных слоев: тут и целые семьи, и солдаты, и студенты, и представители элиты с маленькими детьми – все празднично разодеты в честь Дня Победы в отглаженные рубашки и разноцветные резиновые сапоги, последнее – из-за прошедшего утром небольшого дождя.

Во времена Ким Чен Ира Пхеньянский зоопарк снискал довольно-таки дурную славу среди экспатов. Рассказывали истории о полуголодных животных, воющих в своих крошечных клетках. Ходили слухи, что хищников кормили плотью тел казненных политических узников. С тех пор условия содержания животных значительно улучшились, хотя даже это не меняет ситуацию кардинально. Это зоопарк «традиционного» типа. В стране, где в цирке до сих пор один из главных номеров – танцующие медведи, дискурс о защите животных начисто отсутствует. Само словосочетание «права животных» для большинства северокорейцев будет звучать как нечто комичное. Не медведь, а человек – царь вселенной.

Внутри всё заполнено детским восторженным визгом – дети бросают чипсы и крекеры в клетки. Таблички сообщают не только название животного, но и какому Киму оно было подарено, прямо или косвенно, и кем из сомнительных политических светочей из второго или третьего мира. Слон, подаренный Великому Вождю Ким Ир Сену в год 48 по календарю Чучхе (1959) Хо Ши Ми-ном. Кубинский крокодил, презентованный Дорогому Руководителю Ким Чен Иру в 69 году эры Чучхе (1980) кубинским посольством. Лев от Роберта Мугабе…

Для кошек и собак предназначено отдельное здание. Домашние питомцы – вещь достаточно диковинная в Пхеньяне, поэтому в соответствии с законами местной логики их следует выставлять в зоопарке. Три серые дворняги настороженно стоят в дальнем углу стальной клетки, отделенной от нас бетонным ограждением толщиной с талию взрослого мужчины. «Давай, тому, что посередине, ничего не досталось», – поощряет молодая мамаша своего малыша, который с ликующим видом бросает крекер, а затем смотрит на драку собак за дареный кусок перед тем, как засунуть себе в рот другой. Когда еще один крекер приземляется на бетонную загородку по ту сторону решетки, Хва толкает его своим зонтиком, чтобы он упал и собаки могли до него добраться.

Перед зданием, в котором содержатся пингвины, длинная и почти не движущаяся очередь. Мы, наверное потому, что иностранцы, можем пройти мимо нее, так как нас сразу же ведут внутрь, где мы присоединяемся к группе подростков из элиты, для которых организован индивидуальный просмотр. Они толпятся вокруг вольеров, болтая друг с другом и делая фото и видео пингвинов, которые плавают в аквариуме взад-вперед на фоне нарисованного необитаемого острова.

Другое популярное зрелище – говорящие попугаи. Мин расталкивает локтями толпу детей, чтобы запечатлеть попугаев, которых научили говорить корейское ! («Привет!») в ответ на брошенный им крекер. Многочисленные фотографы, стоящие около передвижных прилавков с фотографиями, предлагают запечатлеть вашего карапуза верхом на живом пони. На рекламных фото показаны целые семьи, сидящие на бедных животных, спины которых буквально прогибаются под весом людей.

За стеклянной загородкой два грифа чистят друг другу вытянутые шеи. «Они отсасывают друг у друга!» – восклицает Мин. Я гримасничаю, подозревая, что Мин просто использует не тот глагол, но решаю не обращать внимание. Возможно, они действительно отсасывают друг у друга. Вообще, что я знаю о грифах?

«О, смотрите, у него тут расцарапано! – визжит Мин с детским восторгом. – Похоже, у него что-то с кожей».

«Может быть, это какая-то болезнь», – предполагаю я. «Нет, – Мин отрицательно качает головой и указывает на другого грифа. – Это точно сделал тот большой».

На парковке на корточках сидят несколько «кузнечиков» – беднейших старух, которые перемещаются с места на место, скрываясь от властей и незаконно торгуя всякой всячиной из своих рюкзачков. Они быстро обменивают конфеты и мороженое в обертке на воны и твердую валюту. Мы ожидаем Мин около монументальной статуи Ким Ир Сена. Я замечаю нескольких типов, явно похожих на охранников, которые стоят вокруг нашего микроавтобуса. Это молодые высокие и привлекательные парни с откормленными лицами, в безупречных синих костюмах и с модными, южнокорейского типа стрижками, их глаза скрывают темные очки Ray-Ban. Внезапно, как сова, заметившая добычу, один из них буквально обрушивается на старуху-торговку и грубо волочит ее куда-то. Я пытаюсь незаметно проследить куда, но они исчезают за рядами автобусов где-то в задней части парковки. Куда бы ее ни отвели, это не может для нее хорошо закончиться.

* * *

На обратном пути, когда мы едем по Пхеньяну, меня охватывает ощущение легкости. Сегодня облачно, но деревья по-прежнему в цвету, народная песня, гремящая из автомобильных динамиков, напоминает кошачий концерт, но несмотря на всё это, мне даже кажется, что в нашем микроавтобусе не так темно, как обычно; наверное, на меня повлиял дух Дня Победы. Улицы заполнены молодежью. Все очень нарядные. Ребята в костюмах, девушки в разноцветных чосонотах. В день национального праздника они все идут на массовое танцевальное мероприятие. Мы собираемся присоединиться к ним. Но для начала мы останавливаемся у гостиницы «Чхангвансан», которая находится напротив имеющего форму конуса Пхеньянского ледового дворца, чтобы выпить по чашечке кофе.

Я бурчу про себя припев песенки «Вперед, на Пэктусан!» группы «Моранбон». Эти сами собой запоминающиеся мелодии повсюду – безусловно, их крутят по радио, но мы их слышим и в каждом ресторане и магазине, в которые заходим. Кажется, что эта навязчивая музыка сама играет у тебя в голове. Через несколько дней она начинает преследовать тебя, даже если на самом деле она нигде не играет. Воля народа, его единство и устремленность к одной цели – всё это призваны отразить сладкие мелодии, этот бесконечный северокорейский аккомпанемент. Постарайтесь понять, что стоит за гармонией, чтобы познать правду.

Возможно, я преувеличу и немного все упрощу, если скажу, что КАЖДЫЙ здесь живет во лжи. Впрочем, точно так же, нельзя утверждать, что никто никогда не врет. Просто никто не говорит правду.

Заезжая на овальный пандус перед входом в гостиницу, мы замечаем северокорейскую девушку в студенческой форме, стоящую рядом с голубоглазым блондином с лицом нежной лани. Они поворачиваются в сторону нашего подъезжающего микроавтобуса. Парень уставился на нас – «кого еще тут черт несет?». «Вот… – Александр в сердцах произносит грязное французское ругательство и несколько зловеще вздыхает. – Я знаю этого парня. И его присутствие здесь не предполагалось…» Фойе гостиницы «Чхангвансан» заполнено молодыми людьми, входящими и выходящими из нее для того, чтобы воспользоваться имеющимися там удобствами. Массовое танцевальное шоу должно начаться в три часа дня на улице перед Пхеньянским дворцом спорта. Я никогда не был внутри. Он был открыт в 62 году Чучхе (1973) и является крупнейшим крытым спортивным сооружением в Северной Корее, если верить местному путеводителю. Именно тут Деннис Родман играл в баскетбол перед Ким Чен Ыном.

«На самом деле, – говорит Александр себе под нос, – я знаю их обоих. Девушку тоже».

Он вываливается из микроавтобуса, Алек и я – вслед за ним. Девушка-кореянка в форме студентки Университета имени Ким Ир Сена на французском языке с парижским произношением что-то говорит молодому человеку. Она одна из корейских студентов, которые в свое время приезжали по обмену в университет Александра. Когда она видит приближающегося Александра, ее лицо вспыхивает: «Александр! Мон фрер!»[44]

Александр наклоняется и обнимает ее. Мёнхва отвечает за всех французских студентов, обучающихся в Университете имени Ким Ир Сена. На данный момент такой человек всего один, и он стоит перед нами. Патрис и Александр очень сдержанно приветствуют друг друга. В прошлый приезд Александра в Пхеньян между ним и Мёнхва завязались особые отношения. Она даже пошла против правил и организовала для него ужин с одним бизнесменом, которого он до того встретил в северокорейском ресторане в Дубае.

К сожалению, она должна бежать. Она уже прощалась с Патрисом, когда мы подъехали.

«Как насчет кружки пива?» – спрашивает Патрис после того, как помахал рукой вслед Мёнхва.

«Я не пью, – говорит Александр. – В смысле, не пью тут. Но чашку чая или чего-то подобного выпью».

«Хорошо. Пошли».

Мы следуем за ними в фойе гостиницы, где нас приветствует огромная картина маслом – улыбающиеся Ким Ир Сен и Ким Чен Ир на вершине горы Пэктусан. Мы резко поворачиваем направо и оказываемся в ресторане, находящемся на первом этаже. Несмотря на то что отель по большей части уже довольно обшарпанный и популярен он в основном среди китайских бизнесменов средней руки, ресторан до сих пор любим состоятельными жителями центральных районов.

«Я тут ничем не занимаюсь – только постоянно пьянствую», – Патрис выплевывает французские слова со скоростью пулемета, и он явно рад возможности поговорить с соотечественником впервые за четыре месяца. «Тут такая, блин, тоска, что делать абсолютно нечего, только пить, пить и пить. Мне надо выпить четыре бутылки пива перед тем, как отправиться ночью в кровать, – иначе я просто не засну! И ты знаешь, что самое смешное? – он наклоняется со странным безумным выражением остекленевших глаз. – До того как оказаться здесь, я вообще не пил».

Патрис коротко улыбается нам, его глаза бегают взад-вперед. У него на зубах странный серый налет, как будто они покрыты оболочкой из какой-то прозрачной субстанции. Какой-то искусственной глазурью. Позднее мы спорили с Алеком, результат ли это ежедневных возлияний или дефицита минеральных веществ. А сейчас Алек уходит за отдельный столик к Мин и Ро.

«Твой друг – он понимает по-французски?» Я немного говорю, но предпочитаю не открывать рот. Патрис поворачивается ко мне и обращается по-корейски, хотя я такой же блондин, как и он, а Александр уже сказал ему, что я американец. Внезапно он встает и направляется к барной стойке, чтобы взять еще пива.

«Ты вернешься?» – со смущением и раздражением спрашивает Александр.

«Да, да».

«Трэвис, – говорит Александр, поворачиваясь ко мне. – Извини, пожалуйста, но не мог бы ты пересесть к Алеку? Я обещаю, я всё объясню тебе позже».

* * *

Празднества должны вот-вот начаться, поэтому мы с Алеком пробираемся по улице к площади перед крытым стадионом. Массовые танцы, в которых принимают участие сотни молодых людей, как правило студентов университетов, проходят в городах по всей стране по случаю почти любого национального праздника. Требуемая форма одежды для мужчин – широкие черные брюки, подходящие нарядные черные ботинки, белая рубашка с воротником – с коротким или длинным рукавом – и красный галстук. Женщины должны быть одеты в чосонот любого цвета; сегодня преобладают розовый и бледно-лиловый. Лица студентов выражают разные эмоции: от опустошения до неловкости и откровенной скуки, что обнажает неизбежное отсутствие энтузиазма от участия в этих отрежиссированных мероприятиях, будь то военные парады, массовые танцы или выезды на физическую работу – участие в них обязательно, если тебя на них посылают и ты не смог откупиться или найти того, кто согласится пойти вместо тебя.

В заранее определенное время танцующие занимают свои места в шеренгах на автостоянке. Когда из огромных колонок, стоящих по обе стороны от входа на стадион, доносится команда, студенты начинают двигаться вперед. Одетые в одинаковую униформу ведущие церемонии направляют танцующих таким образом, чтобы они встали в несколько кругов. Звучит музыка, и танцующие перестраиваются. Каждой песне соответствует специфическая хореографическая комбинация. Ничего особенного – что-то вроде упрощенного бального танца: делают пару шагов навстречу своему партнеру, двигают руками взад-вперед, кружатся рука об руку, отстраняются друг от друга, делают три шага назад, поднимают руки вверх к небесам, хлопают в ладоши, потом – повторяют всё с начала. Затем – что-то вроде фокстрота с минимальным телесным контактом. Одна беженка, которую я как-то повстречал в Южной Корее и которой однажды пришлось участвовать в подобном танцевальном шоу, рассказала, что нет никакой предварительной подготовки. Есть те, кто знают танец, другим надо повторять за ними. Просто следите за тем, что делает девушка перед тобой и юноша справа от тебя, повторяйте его движения. Так как люди, стоящие кругами, в назначенные моменты поворачиваются, ваш партнер по танцу меняется. Нет четкого деления по гендерному принципу: очень часто партнерами парней оказываются парни, а девушки танцуют с девушками. Все происходит весьма механистически, в большинстве пар танцующие избегают смотреть в глаза друг другу. И всё это – под неусыпными взорами Кимов, которые улыбаются сверху, глядя на толпу с огромнейших портретов, установленных над главным входом на стадион.

Охрана закрывает вход на площадь с улиц. За ее линией стоит небольшое число местных жителей, которые смотрят за действом. Но по большей части зрелище предназначено для иностранных туристов, которые могут тут толпиться, снимать фото и видео, некоторые даже решаются присоединиться к танцам. Это удивляет и смущает большинство корейских танцоров, участвующих в шоу, которым приходится включать в свои ряды неуклюже двигающихся чужаков.

После нескольких мелодий, которые звучат капризно, в стиле 1940-х годов, энергия начинает бить ключом с первых нот звучания «Мы стремимся к будущему». Внезапно охваченные энтузиазмом, танцующие начинают энергично повторять: марш вперед три шага, марш назад три шага, марш вправо три шага с поднятыми вверх руками, хлопо́к, поворот налево с руками на бедрах, затем всё то же самое еще раз.

И так – сорок пять минут. После этого массовый танец внезапно заканчивается без какой-либо концовки «под фанфары». Участники выходят из своих кругов и строятся в линии. Раздается громкая команда, они маршем идут в сторону парковки. Там некоторые забираются в поджидающие их автобусы. Однако большинство смешивается с другими пешеходами и идут домой или, возможно, на другое предписанное мероприятие.

* * *

На парковке около нашего микроавтобуса нас поджидают Патрис и Александр. Оказалось, что сегодня последний день Патриса в Пхеньяне, поэтому наш короткий «привет» становится коротким «пока».

«Рад был вас повстречать», – говорит Патрис нам с Алеком, очевидно, набравшись достаточно, чтобы наконец заговорить по-английски. «Хорошо вам провести время тут. Корейцы – лучшие люди, – он бросает неискреннюю улыбку. – В самом деле».

* * *

Позднее тем вечером на балконе моего номера Александр рассказал мне о Патрисе. Оказалось, что в свое время они планировали приехать сюда вместе. Оба подали заявку в Университет имени Ким Ир Сена через своего человека в Париже – того самого, которой ранее организовал одну из первых поездок Александра. Вроде бы получилось так, что заявку Патриса одобрили, а Александра – нет.

Патрис происходил из французской элиты: он племянник бывшего премьер-министра и сын живущего в Гонконге миллиардера. Когда Патрис и Александр встретились в Париже, чтобы обсудить совместные планы насчет обучения в Пхеньяне, Патрис не скрывал своих истинных намерений. Для того, у кого есть серьезные деньги и реальные связи, санкции не станут большой проблемой, он их легко может обойти, если не полностью проигнорировать. В Пхеньяне открываются огромные возможности для бизнеса. Разве Александр не согласен с этим?

Ну, не совсем. Его интересы были чисто академического характера. Он действительно хотел выучить язык, познакомиться с культурой страны, узнать о ней как можно больше. До этого он защитил диплом бакалавра по теме КНДР для получения соответствующей степени по социологии. Но Александр также осознавал, что северокорейцы будут лезть из кожи вон при любом намеке на потенциальные инвестиции со стороны кого-нибудь типа Патриса. У Александра такого капитала не было. Но он надеялся, что если получится подружиться с Патрисом, пусть даже временно, то он сможет как-то прицепиться к этому локомотиву.

Что это мог быть за бизнес, Александр не знал. Семья Патриса занималась самыми различными делами и участвовала во многих предприятиях в Восточной Азии: гостиницы, вино, косметика. Возможно, и в менее легальных видах бизнеса тоже. Александр мог только догадываться.

Когда Патрис вдруг перестал отвечать на его имейлы, Александр понял, что его «отцепили». «У него, вероятно, были соображения вроде – “Кого это заботит? Я еду, а он – нет”. Он точно был удивлен, увидев меня сегодня». Александр шмыгает носом: «Конечно, я был ему не нужен. Он, должно быть, подумал, что я стою у него на пути. Поэтому, вероятно, он сказал корейцам, что будет лучше, если он поедет один».

Более того, для Патриса, с его биографией и родственными связями, было бы совсем хорошо, если бы вообще никто не узнал, что он побывал в Северной Корее.

«Мой дядя даже не догадывается, что я сейчас здесь», – сказал Патрис Александру после третьей кружки пива.

Чушь собачья, подумал Александр: «Все знают, что его дядя через Гонконг ведет бизнес по всей Азии. Ни за что не поверю, что Патрис приехал сюда сам по себе, чтобы учить язык, ему это совсем не интересно. Он запросто мог поехать в Южную Корею и учить язык там, сколько ему заблагорассудится».

«Эти корейцы – полнейшие глупцы, – между глотками пива разглагольствовал Патрис, однако говорил себе под нос. – Просто невероятно, насколько у них промыты мозги. Они не в состоянии понять простейшие принципы ведения бизнеса! Им нужно ВСЁ объяснять – за исключением, конечно, той простой мысли, что я тут для того, чтобы делать бизнес… Но, знаешь, пока я здесь, я мог пытаться быть полезным. Соблюдать политес. Но тебе нужно понять, Алекс, что есть вещи, которые я просто не могу тебе рассказать. Я много чего знаю. На самом деле, я знаю ВСЁ. Я даже был на последнем съезде Трудовой партии. Они меня пригласили. И я видел ЕГО. САМОГО МАРШАЛА. Совсем рядом. Ты знаешь, что это значит? Они доверяют мне, эти идиоты. Я им нужен. Представь себе. Я – один из очень немногих иностранцев во всем мире, кто жал руку…»

Его голос испуганно затих, Патрис боялся вслух произнести имя Номера Три в переполненном ресторане.

«Я знаю всё, – сказал Патрис, наклоняясь. – Я даже знаю кое-что о тебе, Алекс. Они мне рассказали».

«Что ты знаешь? – спросил Александр. – С кем ты говорил?»

«Я не могу сказать. У меня тут много контактов. Я знаю много секретов».

Глаза Патриса в страхе забегали по сторонам, а голос стал еще тише.

«Они знают всё, что мы делаем. Даже то, когда мы мастурбируем. Тебе надо быть очень осторожным и следить за тем, кому и что ты говоришь. Ты можешь пожаловаться на какую-то совершенную ерунду, просто не подумав, без какой-либо задней мысли – а затем ты услышишь об этой жалобе неделю спустя из уст абсолютно незнакомого человека. Они обо всем докладывают, ты знаешь это. У них тут целая сеть. Они все сбрендили. И они знают ВСЁ».

«Ты в порядке, Патрис? Кажется, ты очень… нервничаешь».

«Нет! Я в порядке. Почему?»

«Ты постоянно оглядываешься через плечо».

«Нет, нет, нет. Я не нервничаю! У меня всё отлично. Почему ты задаешь такие вопросы? Официант! Еще пива. И еще одно для моего друга».

«Я не хочу пива. Я не пью».

«Тогда я выпью его за тебя».

Двадцать пятая глава

Если Ким Чен Ир направлял основные усилия своей артистической натуры на пропаганду в литературе и кино, то сегодня наиболее соблазнительным пропагандистским инструментом для власть имущих выглядит музыка. Она доносится из каждого магазина и ресторана, вы слышите ее, даже садясь в такси. Песни причудливы и старомодны, а тексты наполнены идеологическим содержанием, но эти мелодии быстро западают в душу. Пожив несколько дней в Северной Корее, вы начинаете напевать их про себя. В редкие моменты относительной тишины я часто ощущаю, что мне не хватает этих песен.

Немного поддразнивая Алека, я начал называть этот музыкальный жанр «Севкор»[45] – своеобразный вариант так называемого «К-попа»[46]. Этот жанр является единственно допустимым и официально одобренным[47]. На самом деле он представляет собой стилистическую кашу из всего того, что можно хоть как-то отнести к гимнам: диснеевские и бродвейские баллады, вдохновляющие госпелы, китайский синтетический поп, русское диско, патриотические народные песни – с максимально возможной чувственностью в каждой ноте, что подчеркивается вокалом оперного уровня, как правило, сопрано. «Севкор», заимствуя элементы всех этих жанров, сохраняет и подчеркивает народный характер музыки, который должен воодушевлять массы: во всяком случае, с помощью привнесенных заимствований северные корейцы подчеркивают свою правомерность, это знак выживания, победы, которую они демонстрируют миру, где – давайте говорить откровенно – все ненавидят их. Эта музыка настолько навязчива и приторна, что сквозь ее патоку проглядывает нечто зловещее.

Самый «горячий» представитель «Севкора» – это девичья группа «Моранбон». Она – истинно северокорейская, каждую участницу лично отобрал Ким Чен Ын не только за музыкальный талант, но и за привлекательную внешность. Все двадцать участниц группы на представлениях одеты в униформу военных медсестер в – у-у-ух – коротких юбках и туфлях на высоких каблуках. Такой внешний вид должен был шокировать публику на первом концерте группы, состоявшемся 6 июля 2012 года. Это было, в конце концов, всего только через несколько лет после того, как Ким Чен Ир издал указ, отменяющий запрет женщинам ходить в брюках. Юбки выше колена казались чем-то невиданным и непристойным – да-да, я не шучу.

Поп-стиль группы «Моранбон» вполне соответствует уровню музыкальных песенных конкурсов типа «Евровидения». Правда, в текстах воспевается величие страны и ее армии во главе с самим Маршалом. У его отца – Ким Чен Ира – тоже была «придворная» музыкальная группа – «Почхонбо». Музыкальные пристрастия формируются в детстве и юности и очень часто остаются на всю жизнь. Ким Чен Ир любил советские песни типа «ум-па-па», которые звучали в годы его молодости. К 2012 году мелодии «Почхонбо», навеянные русским диско, звучали уже явно старомодно. Народу они откровенно надоели. Ким Чен Ын был вынужден бороться со многими унаследованными проблемами – среди них было и то, что западная и южнокорейская музыка стала проникать в страну через сеть черного рынка. Поэтому появилась острая потребность обновить официальное звучание страны, отбросить всякие аккордеоны и прочие устаревшие советские музыкальные атрибуты для того, чтобы угодить молодому поколению, частью которого был сам Ким Чен Ын. В конце концов, ему нужно было расположить к себе молодежь. Весьма удачно, что первое публичное представление группы «Моранбон» состоялось перед студентами Пхеньяна.

От Денниса Родмана мы знаем, что две самые любимые мелодии Маршала – это темы из «Рокки» и «Далласа». Они, несомненно, надолго запечатлелись в голове юного Ким Чен Ына, который в подростковом возрасте жил и учился в Швейцарии. Поэтому эти темы оркестр исполнял в течение всего банкета, устроенного в один из вечеров во время первого приезда знаменитого баскетболиста в Пхеньян. В дополнение к таким стилистическим влияниям, в музыке группы «Моранбон» наслаиваются друг на друга электронный бит и соул, с его «вокальной акробатикой», напоминающей об Уитни и Мэрайе. На концертах девушки синхронно танцуют на фоне лазерных спецэффектов и видео запуска ракет, рвущихся в небо, экстатически марширующих солдат, а также изображения самой главной рок-звезды всего и вся – собственно Маршала, вокруг которого бьются в истерике его граждане-фанаты.

Упрощенные до лозунгов сентиментальные тексты, которые не производят должного эффекта в литературе, кинематографе и на вездесущих пропагандистских плакатах, оказывается, могут звучать очень убедительно и легко запоминаться, когда упакованы в золото попсового овердрайва. Песня «Мы стремимся к будущему!», которая вызвала крики «ура!» во время массового танца, представляет собой гимн молодости и призыв к объединению страны через учебу ночи напролет. Это воспевание новой страны в новой эре, великой эре Трудовой партии Кореи. Сейчас то самое новое время, когда следует превозносить свое отечество за все замечательные достижения и изобретения, прославившие его на весь мир. А воспевать время, в котором вы, сегодняшняя молодежь, живете, – превыше всего. Каждый день – это День Победы.

Затем донеслась зажигательная песня «Вперед, на гору Пэктусан!». Ее ритм достаточно заводной, чтобы вызвать истерику на танцполе – если только они существуют в этой стране. Но вместе с тем под эту песню можно маршировать гусиным шагом! Солдаты поют ее вслух, маршируя в своих колоннах.

В момент кульминации тональность повышается на октаву, что символизирует еще более высокий полет духа. Перекрывая пение хора, звучит импровизация льющегося сопрано, которое достигает самых высоких нот в стиле Мэрайи Кэри, сердце разрывается от любви к высшему символу Родины – священной горе корейского народа. Гора Пэктусан – где появился на свет мифический основатель Кореи Тангун. Гора Пэктусан – крепость Ким Ир Сена во время его отважной борьбы за изгнание японских захватчиков. Гора Пэктусан – место, где, как утверждается, родился Ким Чен Ир, чтобы продолжить борьбу своего отца. Это место, где «чудеса и удача сходят на нашу землю», как поется в этой песне.

Однако не ошибитесь, думая, что всё это – фривольные развлечения этих поющих красоток. Есть также весьма серьезная, чувственная сторона звуковой эстетики «Севкора», которую они поддерживают в своей музыке и которая соответствует более философским взглядам на то, что должно быть сердцевиной корейской души, на то, что значит быть корейцем. Описание канонов «Севкора» будет неполным, если не вспомнить о многочисленных медленных балладах, под которые едва ли захочется ходить гусиным шагом, но без которых вряд ли можно понять чувственные истоки духа сегодняшнего дня. Увидев такие названия композиций, как «Раскаяние», «Горящее желание» или «Голос моего сердца», любой иностранец легко может обмануться и подумать, что это обычные песни о любви. Но если их мелодии вряд ли очень сильно отличаются от тех, под которые вы впервые танцевали медленный танец в зале своей школы, то тексты этих песен наполнены совсем иным смыслом – они практически все адресованы только одному конкретному объекту любви.

В песне «Мир сострадания» солистка Рю Чинъа размышляет о том, что же с этой невероятной силой привлекает так много людей – на самом деле, целый мир – к товарищу Ким Чен Ыну. Может быть, его теплота? Его доброта? «Почему я чувствую его так близко к себе? – поет она. – Почему я чувствую тепло его сердца, горящего любовью?» И точно так же, как толпы, следующие за ним повсюду, сияющие от счастья и вытирающие слезы радости, «меня тянет к нему его душа, наполненная состраданием».

После ритмичного соло струнных все семь вокалисток поют единым хором:

Его сострадание стоит больше, чем тонны золота.

Оно – предмет зависти всего мира.

Даже у границ неба

Мир безграничного сострадания.

Его любовь к нам, к народу Кореи, к людям, «в венах которых течет одна кровь» – нараспев страстно интонирует Рю, преклоняя колени и буквально выталкивая из своих легких эту расовую формулу. Подобные песни, в которых на первый план выходит солистка, как правило, исполняются с такой страстью, что временами кажется, что певица вот-вот потеряет сознание от недостатка кислорода.

В ритмичной балладе «Горящее желание» к Маршалу обращаются напрямую. «Маршал, – обращается солистка Ким Югён своим милым сопрано, – мы знаем, что вы сейчас начнете свой долгий путь сквозь ночь, что вам приходится делать каждую ночь в вашей бескорыстной преданности стране; но мы хотим, чтобы вы знали: мы все думаем о вас». В музыкальную ткань врываются звуки ударных, достигается максимальная громкость, усиленная реверберацией, в то время как участницы группы в экстазе поют хором: «Маршал, мы страстно желаем только одного – чтобы вы были в добром здравии. Наше счастье, наша судьба – всё зависит от вас, дорогой Маршал».

Пылающее сердце. Страстное желание. По лирике – всё такое горячее и обжигающее, но, воспринимая песни на слух, вы понимаете, что огонь, который они вызывают, больше похож на огни святого Эльма[48]. А если долго слушать эту песню, весьма вероятно, появится ощущение жжения в одном месте тела, которое никогда не упоминается в таких песнях. Словарный запас, характерный для специфического социализма КНДР, удручающе ограничен, но это с лихвой компенсируется музыкальной экспрессией.

Как и принято в государственной пропаганде, всё в этих песнях неестественно преувеличено. Но в музыке излияния совсем уж необузданной страсти не кажутся чужеродными. Такой формат лучше всего подходит для пропаганды.

Но группа «Моранбон» выдает также и свои обработки старой музыкальной классики КНДР, показывая, что зажигательные современные ритмы можно наложить и на давно известные, прославленные мотивы. Медленные и чувственные песни, очевидно, имеют корни в таких произведениях, как «Не завидуем никому», вышедшей в 1961 году. До сих пор эту песню дети первой разучивают в школе. В то же время оживленные поп-номера хорошо укладываются в линию развития северокорейской поп-музыки, включающую в себя такие композиции, как песенка «Свист» из поздних 1980-х. Она, в частности, запомнилась лукавым заимствованием – в той своей части, которая является инструментальным попурри – темы из «Gimme! Gimme! Gimme! (A Man after Midnight)» шведской группы ABBA (которую значительно позже, в 2005 году, использует и Мадонна в своей «Hung Up» – просто канон поп-музыки!).

Я допускаю, что слово «Севкор» звучит как некое тяжеловесное подражание слову «хардкор», причем абсурдно роднит их понятие «жесткости». Только в случае «Севкора» жесткость относится не к звучанию, а к интенсивности санкционированного пропагандистского содержания и скрытого в нем насилия. Однако часть «кор» в этом слове можно не только понимать как сокращение от слова «Корея», но и ассоциировать с «core»[49], ведь эти песни – центр кипящих эмоций и чувственности. Как и стиль «Джапанойз»[50], и другие региональные разновидности выражения экстремальной «свободы» и чувственности в музыке, «Севкор» вряд ли выйдет на международную арену, как это сделал К-поп, – хотя по своему звучанию он весьма «прилипчив» и нравится широкой аудитории.

Двадцать шестая глава

Развлечения для масс – создаются самими массами.

Коллективное выражение эмоций всегда было канонической формой народных развлечений в КНДР. До 2013 года самым грандиозным ежегодным событием, привлекавшим в страну наибольшее число иностранных туристов, был фестиваль «Ариран», который известен под названием «Массовые игры». Вообще-то «Ариран» – это народное сказание, используемое в качестве аллегории разделения Кореи[51]. В нем говорится о юной паре, которую разлучил злой коварный помещик. Эта история легла в основу популярной песни, которая получила распространение и в южной части полуострова, но на Севере она сейчас играет роль неофициального национального гимна.

В фестивале обычно участвовало более ста тысяч человек – акробаты, спортсмены, певцы, танцоры, музыканты, знаменосцы. О боже, кого там только не было! На фестивале показывали сверхмонументальное полуторачасовое шоу, посвященное революционной истории страны, – ничего даже близко стоящего по грандиозности нет нигде в мире. Точнее, мероприятие подобного масштаба невозможно организовать в любой другой стране. (Как говорят, один перевозбужденный турист воскликнул: «Такое невозможно в капиталистическом мире. Мы просто не настолько организованы».) Я был на одном из последних фестивалей в 2012 году, во время своей второй поездки в КНДР. Тогда говорили, что в будущем планируют организовывать спектакли иного типа, но всё это еще только в планах. «Массовые игры» пока остаются реликтом эры Ким Чен Ира.

Фестиваль «Ариран», придуманный Ким Чен Ином в 1972 году как продолжение празднеств по случаю дня рождения его отца, стал «новым словом». Это, однако, является очередным сомнительным утверждением пропаганды, так как массовые акробатические шоу очень часто организовывались в СССР, а еще ранее – были частью демонстраций различных националистических сил в Европе XIX века. Отложив оригинальность в сторону, Ким вместе с приближенными киношниками максимально повысил зрелищность действа, превратив его в еще одно произведение искусства – наряду с монументальными сооружениями, определяющими облик современного Пхеньяна.

То, что происходило вне стадиона «Рынрадо»[52] в тот вечер, было очень похоже на приготовления к любому массовому мероприятию в КНДР. В те моменты, когда не нужно было что-то делать в соответствии со сценарием, люди просто толпились повсюду или сидели на корточках в ожидании команды. Семьи собирались у фонтана, подсвеченного вращающейся иллюминацией всех цветов радуги. Несколько военных полков стояли строем в ожидании команды, по которой они должны промаршировать внутрь стадиона и занять свои места на трибунах в секторах, предназначенных только для корейцев. Помимо солдат, самой многочисленной группой на этой площади были пионеры в красных галстуках, которые толпились повсюду. Они больше других улыбались и махали иностранным туристам, которых, можно сказать, изолировали от всего происходящего, они стояли на парковке около своих автобусов, пока гиды пересчитывали всех по головам и раздавали входные билеты. Еще одной группой людей были одетые в соответствующие костюмы основные участники представления, организованно промаршировавшие к задней части стадиона.

Мы поняли, что увидим что-то грандиозное, когда вошли на стадион и заняли свои места. Тысячи людей с флажками – очевидно, они были кем-то вроде ведущих мероприятия – стояли в строгом порядке на поле стадиона. За ними – еще несколько тысяч юных девушек в гимнастической форме. Двадцать тысяч школьников с идеальной синхронностью переворачивали туда-сюда цветные щиты, образуя самый большой в мире LCD-экран. Непонятно, каким образом был дан сигнал к началу. Дети закричали что-то типа «хей!», люди с флажками шагнули вперед, а затем повернулись назад, в то время как тысячи молодых женщин в чосонотах бросились вперед. Освещение стало менее ярким одновременно с усилением громкости праздничной музыки и возбуждения толпы.

Повествование началось с 1905 года – относительно идиллических времен в истории нации, которые всего лишь через пять лет будут омрачены японской оккупацией. Однако вместо привычной критики японских империалистов (чего хватает с избытком в литературе и кинематографе КНДР) в данном случае упор был сделан на свойственную корейцам доброту и чистоту. В исполнении какой-то певицы прозвучала песня «Ариран», а на живом «экране» появились горные пейзажи. Затем тысячи женщин, стоящих шеренгами на поле стадиона, исполнили традиционный танец. Внезапно на экране появилось красное зарево восхода солнца, которое символизировало рождение Ким Ир Сена. Аудитория разразилась аплодисментами. Это начало истории нации.

Два пистолета, согласно официальной версии истории, унаследованных Вечным Президентом после смерти Ким Хёнчжика в 1926 году, проплыли по экрану, в то время как танцоры, одетые в военную форму, маршировали по полю с синхронностью заводной игрушки. По официальной версии, эти пистолеты патриарх семьи использовал, сражаясь против японцев. В свое время Ким Чен Ир унаследует их от отца, вероятно, так же как и Ким Чен Ын, что символизирует легальность наследования власти.

А затем появились дети, которые до этого стояли за огромным экраном на противоположной стороне стадиона. Под аккомпанемент инструментальной музыки тысячи детей побежали по полю стадиона, встали в идеальные ровные линии и начали делать свои милые, идеально синхронные движениям. Зрители визжали от восхищения. «Дети – короли нашей нации», – любил повторять Ким Ир Сен. Но посмотрите на них – улыбающихся и просто совершенных. Почему они такие идеальные? Ответ прост: в КНДР детей воспитывают не родители, а государство.

Большинство иностранных туристов – зрителей фестиваля «Ариран» – просто не в состоянии понять символизм каждого действия. Но и так всё замечательно. Что невозможно пропустить в этой феерии – это динамичное слияние зрителей и исполнителей: конечно, целевая аудитория этого действа – сами корейцы, большая часть которых одновременно является и действующими лицами. На протяжении всего ритуала любое разделение на «нас» и «их», участников и зрителей, исчезает, растворяется в коллективном опыте всеобщего ликования.

* * *

Никто до конца не понимает, почему «Массовые игры» прекратили организовывать. Кое-кто предполагает, что новая власть осознала, насколько непопулярны они среди участников, особенно среди родителей тех тысяч детей, которые должны были держать этот огромный «экран». Репетиции мероприятия проходили в течение почти целого года и были весьма изнурительны. Детей «выдергивали» из школы на протяжении нескольких месяцев, чтобы они натренировались переворачивать щиты экрана идеально синхронно. Говорят, что детям даже нельзя было пользоваться туалетом во время многочасовых репетиций: каждый должен действовать в соответствии с субординацией, а его мочевой пузырь – в соответствии с коллективной волей.

Двадцать седьмая глава

Создание по всей стране сети дворцов пионеров – это результат не только любви северокорейцев к детям, заботы о них, но и стремления как можно раньше выявлять и развивать юные таланты, которые затем можно будет использовать в пропагандистских целях. Именно здесь во время внешкольных занятий наиболее одаренные ребята с самых малых лет могут совершенствовать свои данные природой способности.

После окончания массовых танцев мы едем через весь город ко Дворцу пионеров и школьников района Мангёндэ – района, в котором родился Ким Ир Сен. Этот дворец считается наиболее престижным. Среди его выпускников много известных людей, например, большинство девушек из группы «Моранбон» занималось именно тут. Посещение этого Дворца пионеров – один из классических пунктов туристической программы в КНДР. С момента серьезного, почти капитального ремонта в 2015 году, проведенного по личному распоряжению Ким Чен Ына, чуть ли не главное в экскурсии по дворцу – демонстрация его архитектуры и отремонтированных интерьеров, что даже грозит отодвинуть самих детей на второй план. Размер здания действительно впечатляет, его конструкция из стекла и бетона и полукруглая форма символизируют объятия Верховных Вождей Ким Ир Сена и Ким Чен Ира, чьи официальные портреты находятся в центре этого полукруга, прямо над дверями центрального входа. Помещенный над ними элемент конструкции напоминает летающую тарелку со стеклянной крышей, и оттуда открывается великолепный вид на соседнюю улицу Кванбок. По дороге к главному входу мы проходим мимо одного из самых китчевых произведений Студии искусств Мансудэ – двух медных крылатых коней типа Чхоллима, запряженных в повозку, полную ликующих детей, которые натягивают вожжи: прибытие королей нации.

Как только мы попадаем внутрь, начинаются притягивающие глаз чудеса. Пройдя мимо ярко освещенного барельефа в форме урны, на котором золотом выгравировано факсимиле от руки написанных Ким Ир Сеном слов благословения, мы держим путь по коридорам дворца, которые от пола до потолка окрашены в разные цвета, в зависимости от того, для каких видов спорта и искусства предназначены соответствующие части здания. Наконец, в одном месте коридор заканчивается и взору предстает пространство высотой в восемь этажей и огромная разноцветная люстра, свисающая с потолка.

Девушка в пионерском галстуке ведет нас через несколько богато украшенных залов. В зале Науки на полу – громадный макет всего Корейского полуострова, за которым стоит модель космической ракеты с нарисованным на ней флагом КНДР. Зал Искусств выделяется огромным настенным рисунком на музыкальную тему: радуга простирается через голубое небо, под ней на пурпурной сцене стоит концертный рояль. Стены коридоров украшены цветными фотографиями, на которых запечатлены Ким Ир Сен, Ким Чен Ир и Ким Чен Ын во время их посещений Дворца и окружающие вождей ликующие подростки. Затем нас проводят по нескольким классным аудиториям, где мы видим вундеркиндов в действии. В репетиционном зале со сверкающим полом из твердых пород древесины прима дает урок юным балеринам в черных костюмах и розовых шляпках. В другом классе обучают игре на каягыме – вероятно, самом распространенном корейском музыкальном инструменте, представляющем собой несколько толстых струн, напоминающих веревки, которые натянуты с помощью колышков на деревянную основу. Чтобы играть на нем, нужно приложить серьезные усилия: одной рукой очень сильно прижимать струны, другой играть с помощью щипков. В еще одной комнате оркестр юных аккордеонистов репетирует инструментальную версию песни «Не завидуем никому». Следующие классы посвящены изобразительному искусству. Дети, самым маленьким из которых исполнилось только пять лет, практикуются в каллиграфии, окуная кисточки из конского волоса в тушь под взорами улыбающихся Вождей, смотрящих на них с портретов. Те ученики, которые уже прошли первые стадии обучения, находятся в другой части аудитории и работают над полноразмерными пропагандистскими плакатами, выводя надписи элегантным шрифтом. В другой комнате пятилетние малыши заняты вышивкой цветов на ткани.

Кульминация экскурсии – общее представление. В одной из аудиторий нас усаживают перед шеренгой подростков, одетых в одинаковую форму: девочки в бело-голубых чосонотах, мальчики в белых рубашках с коротким рукавом и темно-синих широких брюках. «Корейцы-заиничи», – шепчет Александр.

* * *

«Заиничи» – это японское слово, которым называют временно живущих в стране людей. Но «корейцы-заиничи» на самом деле живут в Японии постоянно. Их семьи переехали на острова несколько поколений тому назад. Большинство ведет свою японскую родословную с колониальных времен, когда корейцы переезжали в Японию, чтобы найти работу или получить образование, а затем так и остались в стране после освобождения Кореи и разделения полуострова. Корейцы-заиничи – внушительная этническая группа, которая часто подвергается дискриминации. И, как многие этнические меньшинства во всем мире, они объединяются в сообщества, в частности, из-за социальной стигматизации.

После войны в Японии для защиты и продвижения своих интересов возникло два объединения «корейцев-заиничи». Первое – «Миндан» – ориентировалось на Южную Корею. Но гораздо более популярной была пропхеньянская Ассоциация «Чхонрён». Эта организация была одной из основных общественных сил, стоявших за движением по добровольной репатриации этнических корейцев в КНДР, начавшимся в 1959 году. Из-за глубоко укоренившихся в японском обществе расизма, ксенофобии и паранойи не составило большого труда получить поддержку этого движения со стороны японского правительства, которое было абсолютно не против того, чтобы избавиться от максимально возможного числа корейцев. До весны 1960 года Северная Корея успешно принимала и размещала огромное количество репатриантов – до тысячи человек в неделю. Тем из них, кто были первыми, повезло больше всего: многим дали квартиры в Пхеньяне. И, надо сказать, это был весьма удачный ход правительства КНДР. Первые репатрианты в письмах своим родственникам, остававшимся в Японии, часто позитивно отзывались о новых жилищных условиях.

Но потом чем больше новых переселенцев прибывало на историческую родину, тем меньше становилось таких писем. Вместо этого в Японию все чаще и чаще приходили письма весьма тревожного содержания: они начинались со славословий в адрес Ким Ир Сена и восторгов по поводу жизни при социализме, а заканчивались просьбами прислать предметы первой необходимости, которые даже беднейшие из бедных корейцев в Японии могли получить без проблем. Подобные просьбы явно противоречили предыдущим заявлениям об изобильной новой жизни. Завуалированные упоминания о тяжелой работе, которую приходится выполнять, о последствиях переселений в отдаленные сельские уголки страны фактически были предостережением для остававшихся в Японии родственников: им стоило пересмотреть свои планы насчет возвращения на историческую родину. В некоторых письмах были и более откровенные и обескураживающие предупреждения, написанные мельчайшим почерком.

По рассказам тех репатриантов, которые позже, уже во время голода 1990-х, умудрились бежать из Северной Кореи, мы можем составить для себя ясную картину происходившего со многими из них. То, что поначалу казалось ловким ходом правительства Северной Кореи, в конце концов стало бременем для страны с ограниченными ресурсами, так как переселенцев прибывало всё больше и больше. Значительная часть из них могла сразу увидеть огромную пропасть между тем, что им обещали, и реальной жизнью на новой родине.

В порту Чхончжин на восточном побережье, куда приезжали все японские корейцы, стояли толпы угрюмых местных жителей, которых обязали встречать вновь прибывших с песнопениями и букетами цветов. Корейцы-заиничи, сходившие на берег с тех кораблей, потом рассказывали, что волна разочарования накрывала их в ту минуту, когда они видели поношенную, драную одежду и обгорелые под солнцем лица людей, приветствовавших их из толпы, серые и уродливые здания этого города, пустые полки местных магазинов.

Как уже говорилось, поначалу некоторым семьям бывших корейцев-заиничи удалось устроиться в Северной Корее очень неплохо. Те, у кого в Японии оставались близкие родственники, могли получать денежную помощь и посылки с различными товарами, которые они обменивали, продавали или оставляли себе. «Обычные» корейцы им завидовали и из-за этого испытывали к ним сильную неприязнь. Позднее многие переселенцы стали жертвами официальной дискриминации: из-за того, что они жили на территории врага, их считали политически неблагонадежными. Число репатриантов, закончивших свои дни в лагерях, неизвестно. Однако как минимум один беженец – Кан Чольхван, бывший кореец-заиничи, побывавший вместе со своей семьей в заключении в концлагере Ёдок, – утверждает, что очень многие переселенцы подверглись подобным политическим гонениям.

После нормализации отношений между Южной Кореей и Японией в 1965 году программы репатриации корейцев стали гораздо менее масштабны, но продолжали существовать вплоть до 1984 года. В наше время уже нет переселенцев, но ассоциация «Чхонрён» до сих пор сохраняет свое влияние: под ее эгидой в Японии работает сеть школ, где корейцы-заиничи изучают великие подвиги Ким Ир Сена и Ким Чен Ира. Каждое лето семьи корейцев-заиничи посылают своих детей в Пхеньян по культурным, образовательным и туристическим программам.

* * *

Свет гаснет. Маленькая девочка лет шести, с улыбкой, будто приклеенной к губам, подходит к микрофону. Она приветствует зрителей – в основном это родители и туристы – дрожащим от экстатического волнения голосом, подражая знаменитой телевизионной дикторше вечерних новостей Ли Чхунхи. Манера так произносить речи, вероятно, пришла из мелодраматического японского театра «Симпа», который был популярен в Корее в колониальное время. Конечно, большинство северокорейцев сегодня вряд ли подозревает об этом. Затем девочка грациозно удаляется со сцены и поднимается красный занавес. Начало спектакля подобно запуску ракеты: тишину разрывает музыка, грянувшая сразу во всю мощь.

Как на эстрадном концерте, номера следуют один за другим. Многие из них – смесь традиционного корейского искусства и пропаганды в привычном северокорейском стиле, что придает им «современное» звучание. Ансамбль девочек танцует пучхэчхум – традиционный корейский танец с веерами. Круглолицый пятилетний карапуз выдает пронзительное соло на альте, способное оживить любую спящую красавицу. Еще один мальчик показывает впечатляющие акробатические трюки. Девочка-солистка ставит себе на голову какую-то урну и начинает танцевать, быстро кружась и перемещаясь по всей сцене. Она ни разу не потеряла равновесие, улыбка ни на мгновение не сошла с ее лица, будто была приклеена намертво. Хор из восьми девочек поет какую-то песню под аккомпанемент юного аккордеониста. Далее несколько аккордеонистов соревнуются друг с другом, выдавая рулады в невероятном темпе. Аккордеон – любимый музыкальный инструмент в стране. Некоторые зарубежные музыканты утверждают, что в КНДР делают лучшие аккордеоны.

Предпоследним номером на фоне Монумента Трудовой партии выступает полный состав юношеского оркестра, в котором западные музыкальные инструменты соседствуют с традиционными корейскими. Под руководством тринадцатилетнего мальчика-дирижера в пионерском галстуке оркестр исполняет какую-то композицию, а молодая девушка, двигаясь к центру сцены, декламирует поэму о славной родине. Затем к ней присоединяются еще две девушки, одетые в такие же наряды. Это трио начинает петь победную песнь во славу Трудовой партии. Далее девочка предподросткового возраста, закутанная в чосонот, выдает головокружительное соло на ударных, состоящих из восьми кожаных барабанов, после чего к ней присоединяются, заполняя всю сцену, юные барабанщики и барабанщицы, у которых на ремнях через плечо свои барабаны разных форм и размеров. Они все вместе исполняют сложный и быстрый ритм, работая как единый механизм. Когда звук последнего удара затихает, они синхронно кланяются под бурные аплодисменты.

Все номера отработаны до совершенства. Каждое движение грациозно, каждая нота слышна абсолютно отчетливо, неважно, высокая или низкая. Занавес поднимается и опускается точно в нужные моменты. Даже когда участник стоит не в центре сцены или когда целый детский хор поет песню, прославляющую Вождя, все вдыхают и выдыхают одновременно, делают какие-либо движения безупречно синхронно и без каких-либо видимых усилий – как будто они все подключены к единой батарее. Есть что-то пугающее в этом – хотя подобное ощущение приходит позднее, уже после финальных поклонов.

* * *

На обратном пути к нашему микроавтобусу мы проходим мимо кучки детей-заиничи, которые собрались перед дворцом для группового фото. Эти подростки смотрели представление, сидя за нами в затемненном зале. Они одеты достаточно обыкновенно, так что их можно легко принять за северокорейских подростков. Но когда я рассматриваю их при дневном освещении, у меня взрывается мозг. «Посмотри, какие он высокие», – шепчу я Александру. Это действительно так – они гораздо выше взрослых северокорейцев вокруг них. Статные фигуры.

Черные волосы блестят естественным блеском. Кожа бела, что так отличает их лица от обожженных солнцем лиц северокорейских мужчин. У них нет оспин, говорящих о недоедании в детском возрасте. Одним словом, они выглядят как здоровые люди. Наблюдая за ними, стоящими тут, за тем, как они обнимаются и естественно, не вымученно улыбаются, я понимаю, что они – из совершенно другого мира. Я даже вздрогнул при мысли о том, что после всего трех недель в КНДР я стал воспринимать чахлый и малорослый облик среднего северокорейца как нечто нормальное. Я стал в какой-то мере чувствовать себя как дома.

Двадцать восьмая глава

Зная, не знать; верить в свою правдивость, излагая обдуманную ложь; придерживаться одновременно двух противоположных мнений, понимая, что одно исключает другое, и быть убежденным в обоих; логикой убивать логику; отвергать мораль, провозглашая ее; полагать, что демократия невозможна и что Партия – блюститель демократии; забыть то, что требуется забыть, и снова вызвать в памяти, когда это понадобится, и снова немедленно забыть, и, главное, применять этот процесс к самому процессу. Вот в чем самая тонкость: сознательно преодолевать сознание и при этом не сознавать, что занимаешься самогипнозом. И даже слова «двоемыслие» не поймешь, не прибегнув к двоемыслию.

Джордж Оруэлл, «1984»

Последним пунктом нашей программы этого насыщенного Дня Победы была некая новая достопримечательность, расположенная в сельской местности в окрестностях Пхеньяна. Это место открылось недавно, и никто из нас, включая Мин и Ро, никогда не бывал там. Мы ничего не знали о нем, за исключением того, что его статус был обозначен как «революционная достопримечательность», такой статус можно автоматически присвоить любому клочку земли, на котором один из вождей делал что-то великое, имеющее общенациональное значение. Подобные места играют решающую роль в развитии национальной мифологии. Хорошим примером служит дом, в котором родился Ким Ир Сен в Мангёндэ, недалеко от Дворца пионеров и школьников. Другим – фальшивое место рождения Ким Чен Ира у горы Пэктусан.

Наш микроавтобус едет по длинной, узкой дороге, обе стороны которой украшены элементами декоративной ландшафтной архитектуры и безукоризненно ухоженными газонами; каждый камень отполирован, каждая пышная цветочная клумба имеет строгую геометрическую форму. «Блин, что это? Волшебный изумрудный город?» – шепчу я Алеку. Он качает головой. У Александра тоже нет никакого представления, что это за место.

Мы выходим из микроавтобуса. Повсюду солдаты, большинство из которых наверняка служат в каком-нибудь стройбате, где не требуется особой квалификации, а тут они наводят марафет, хотя и без того всё просто блестит. Вдалеке раздается какая-то команда, звенящая эхом в ушах. Военное подразделение марширует мимо нас, запевая «Вперед, на Пэктусан!».

«Тут где-то недалеко военная часть?» – спрашиваю я с невинным видом.

«Это не тот… вопрос, который мне хотелось бы задавать, – отвечает Мин с неуклюжей улыбкой. – Я не знаю и не хочу знать!»

Ну и ладно.

Молодая женщина в военной форме и мужчина-офицер явно более солидного возраста подходят к нашей машине. Девушка – наш гид, а мужчина должен следить за тем, что она будет делать и говорить всё время, пока мы не покинем это место. Оно… хммм… такое… особенное…

«Товарищ Мин!» – восклицает девушка-гид удивленно. «Товарищ Ли Кёнсим», – отзывается Мин, издавая короткий смешок.

Оказывается, что они учились в одной группе в Университете иностранных языков, хотя тогда едва знали друг друга. Но тем не менее что-то заставляет их обеих хихикнуть при этой совершенно случайной встрече.

«Ну я так понимаю, что тебе не нужно, чтобы я тут переводила, – говорит Мин бывшей одногруппнице. – Ты можешь провести экскурсию на английском сама. Наверное, говоришь по-английски даже лучше, чем я!»

Товарищ Ли резко качает головой, не соглашаясь с Мин: коротким косым взглядом она указывает на присутствие старшего по званию, стоящего рядом с ней. Она начинает экскурсию, не оставляя Мин другого выбора, кроме как переводить всё это для нас.

Нас приветствуют на территории памятного революционного места Кончжири[53], откуда с конца 1950 по 1953 год Ким Ир Сен руководил своей армией во время Корейской войны. Или они просто хотят, чтобы мы в это поверили. Я поднимаю свою камеру, чтобы запечатлеть вход в искусственную пещеру на склоне холма, покрытого травой. Но Мин поднимает руку, закрывая ладонью объектив, почти так же быстро. «Трэвис, вы можете оставить свою камеру в машине, – улыбается она. – Здесь запрещено фотографировать».

Внутри пещеры организован открытый музей. Нас проводят мимо нескольких сооружений к комнате, которую на современный лад можно назвать «офисом» Ким Ир Сена, где – как нам говорят – он провел более двухсот совещаний. На темно-синем потолке, который должен символизировать ночное небо, мерцают искусственные звезды. «Офис» похож на театральные декорации: расставленные здесь письменные столы и стулья выглядят как отреставрированная дорогая антикварная мебель, сияющая новым лаком.

«Это подлинная обстановка, – спрашиваю я, – или реконструкция?»

«Все экспонаты подлинны». Товарищ Ли и старший офицер изучают мое лицо с таким видом, как будто пытаются оценить, купился я или нет.

«Вау!» – отвечаю я им и киваю, широко раскрыв глаза от удивления.

Гид указывает на пулевое отверстие в стене, являющееся доказательством того, что однажды «враг пытался убить нашего Полководца». Ну, оно выглядит настолько же подлинным, как и вся обстановка помещения.

Далее нас ведут по нескольким военным туннелям к небольшой классной комнате. «Здесь Любимый Руководитель Ким Чен Ир учился, пока его отец работал в своем кабинете». Краем глаза я подглядываю за Ро, который плетется позади нас, храня, как обычно, молчание, но, очевидно, еле сдерживая или даже, можно сказать, подавляя распирающий его хохот.

«Вот тут находилась спальня Любимого Руководителя Ким Чен Ира с 25 июня 1952 года по 16 августа 1952 года». Просто обставленная комната с небольшой детской кроватью, застеленной покрывалом в розово-белую полоску, с ярко-красным ковровым покрытием, с маленьким столом, накрытым скатертью красноватого цвета. Как и в кабинет, вход в эту священную комнату закрыт веревочным ограждением, чтобы посетители не натоптали в таком святом месте.

Возвращаясь к микроавтобусу, мы встречаем группу посетителей, которая состоит только из солдат. Кажется, им интереснее разглядывать нас, чем слушать вступительное слово гида.

Мы ненадолго останавливаемся около четырех стульев, поставленных кругом перед входом в пещеру. «Здесь Ким Ир Сен встретился с тремя первыми отважными солдатами Отечественной освободительной войны». Я смотрю на эти стулья со странным ощущением дежавю. И тут меня осенило. У меня дома в Берлине стоят точно такие же стулья! Кто бы мог подумать – оказывается, ИКЕА экспортировала мебель в Корею уже в 1950 году!!!

* * *

День заканчивается очередным неожиданным появлением товарища Кима, страстно желающего понять, что происходит с его последним проектом, который он воспринимает как любимую игрушку. «Хочу показать вам свой любимый бар в Пхеньяне», – говорит он нам уже в микроавтобусе.

Абсолютно новое заведение, куда он нас привел, скрыто в глубине аллеи за Монументом идей чучхе на восточном берегу реки Тэдонган. На первом этаже располагается небольшой магазин, в котором продается всякая всячина и аптека с набором импортных лекарств – от тайленола до антибиотиков, выставленных за стеклянными витринами. Выше располагается бар, отделанный дубовыми панелями, внутри которого стоят лакированные деревянные столы. Всё сияет чистотой, и, если бы не девицы из группы «Моранбон» на большом экране, можно было бы легко представить, что мы в каком-то престижном спортивном баре Чикаго или Бостона. За столами сидят многочисленные тончжу и китайские бизнесмены. Они изумленно таращатся на нас, так как не привыкли видеть здесь европейцев.

Товарищ Ким заказывает пиво и кимчхичжон – оладушки с добавлением острой капусты кимчхи. «Итак, – начинает он, – я слышал, что вы сегодня были в Кончжири. Теперь вы знаете всю ПРАВДУ о Корейской войне!»

Улыбаясь, он лукаво подмигивает мне.

Как мы узнали, товарищ Ким – сын одного высокопоставленного чиновника. Внезапно меня осеняет: он-то знает правду. Они все ее знают. Члены известных семей – потомки тех, кто участвовал в этой войне, кто был в гуще событий и видел всё своими глазами, кто должен был рассказать об увиденном, чтобы эти истории передавались из поколения в поколение. Пхеньян был почти полностью уничтожен бомбардировками. Ким Ир Сен и его ближайшее окружение – всё Политбюро было эвакуировано к границе с Китаем, где они оставались до конца войны, после чего смогли вернуться в Пхеньян, когда это стало безопасно. Кончжири, как и место рождения Ким Чен Ира в окрестностях горы Пэктусан, – стопроцентная фальшивка.

* * *

«Давай поболтаем», – говорит Александр, когда мы идем по коридору к нашим номерам. Эти вечерние и ночные разговоры для нас обоих – способ сохранить душевное здоровье, пока мы находимся тут.

Александр начинает выпускать пар немедленно, правда, шепотом. К этому мы уже привыкли как к необходимой мере предосторожности, несмотря на то что говорим с глазу на глаз. «Они правда думают, что кто-то поверит в это дерьмо? Они все больные. Другого объяснения нет».

С балкона моего гостиничного номера мы смотрим на огни города, пока они еще не погасли на ночь. В последнее время меня посещают тяжелые мысли, но я не хотел бы с кем-либо ими делиться. Это продолжается в течение нескольких дней, из-за чего я плохо сплю. К счастью, я знал, что такое возможно, и заранее подготовился, тайком захватив с собой запас снотворного.

«Это долбаное безумие, – продолжает Александр, – вся эта гребаная система. Система лизания задниц – вот что это такое. Всё началось с Ким Ир Сена – с его извращенного стремления стать новым Сталиным. Следующий Ким просто всё это усилил, для того чтобы снискать благосклонность своего отца. А нынешний – у него нет иного выбора, кроме как продолжать это дерьмо, и не хватает ума начать делать хоть что-то иначе».

«Ну а что нам говорил Саймон», – напоминаю я Александру.

«Какой Саймон?»

«Ну, бизнесмен Саймон. Китайский чел. Он намекал, что… Номер Третий хотел бы изменить систему. Но всё это старье вокруг него: его советники, старая гвардия – они не хотят ничего менять».

«Я в это не верю».

«Что же тогда… у него голове? Он что – вырос в своем швейцарском шале настолько оторванным от действительности, что уже не может понять, что реально, а что нет?»

«Он может не знать всего, – рассуждает Александр, – а что-то его просто не волнует. Они все боятся своего Маршала, и поэтому что-то да скрывают от него. Но та реальность, которую ему демонстрируют, может быть, не более правдоподобна. Елей, которые они льют ему в уши. Постоянные напоминания о том, что́ он есть – а он материальное воплощение своего деда и отца сегодня.

У меня есть предположение… Его больше всего трогают слезы. Слезы – мощнейшая сила. Люди рыдают от восторженного исступления каждый раз, когда видят его, куда бы он ни отправился. Я думаю, что он смотрит на это и думает про себя: “Ого, это НАСТОЯЩИЕ слезы. Такое нельзя подделать, сымитировать. Безусловно, я делаю много плохих вещей. Но когда народ видит меня, он рыдает, потому что любит. Они В САМОМ ДЕЛЕ любят меня”».

«А те плохие вещи… – я вношу свой вклад в это упражнение по “диванной” аналитике и психологии, – он может придумать им оправдание. Например, сказав, что ему приходится их совершать. Что его вынуждают. Из-за его положения. Из-за того, кто он есть, кем был рожден».

«Больше всего мне жаль тех, кто имеет дело с иностранцами, – говорит Александр. – Но не гидов типа Мин и Ро. Эти-то держат некоторую дистанцию от всего безумия. Я имею в виду сопровождающих всех работников неправительственных организаций и зарубежных дипломатов. Им действительно приходится жить в этих противоречиях постоянно. Они видят правду и знают, что на самом деле происходит, но им приходится всё время врать, причем часто выдумывать вранье сходу. Например, когда они вместе со своими “подопечными” выезжают в сельские районы и все видят, как там обстоят дела с едой и лекарствами, со всем остальным, – им приходится каждый раз изобретать новую ложь, отвечая на вопросы иностранцев. Отрицать то, что у всех перед глазами. Представь себе, как дерьмово они должны себя чувствовать к вечеру – и так каждый день. Сейчас я вспомнил, что однажды сказал мой преподаватель тут, в институте. Мы учили новые слова, что-то на тему еды и напитков. Препод в качестве примера сказал такое предложение: “Когда у меня болит голова, я пью алкоголь”. Я подумал, стоп-стоп-стоп, тут что-то не то – он, скорее всего, имел в виду, что, когда он выпьет слишком много, у него начинает болеть голова. Но, размышляя дальше, я понял, что мой изначальный перевод был правильным. Он действительно лечится от головной боли спиртным. Его голова не может не болеть по ночам после всего этого дерьма, этой лжи, выпутаться из которой невозможно. Фальшивая победа, триумф социализма, который на самом деле является триумфом угнетения. Его голова должна просто раскалываться от этого – и человеку не остается ничего, кроме как залить всё это алкоголем, чтобы мозг не взорвался».

Александр изучающе смотрит на тусклый блеск раскинувшегося перед нами города.

«А что насчет тех северокорейцев, с которыми ты познакомился в Дубае? – спрашиваю я. – Они до сих пор верят в систему? Хотя бы во что-то, присущее ей?»

«Некоторые да, некоторые нет, – отвечает Александр. – Они видели внешний мир. И их разрывают сомнения. Они мучаются от… скажем так, от внутреннего конфликта».

«От двоемыслия, – предполагаю я. – Китайские интеллигенты говорят об этом».

«К чему это приводит, так это преданность и вера. Это две разные вещи. Есть те, кто искренне верит в систему. Но есть и те, кто предан режиму, хотя и не верит в него. Я встречал и тех и других в Дубае. Мы, как иностранцы, никогда не повстречаемся с теми, кто не научился извлекать для себя выгоду из системы – тем или иным способом. Поэтому нам трудно оценить, во что конкретно они верят. В этом и коренится их преданность: они могут понимать, что всё вокруг ерунда и ложь. Но они не хотят, чтобы это закончилось, потому что знают, как оно работает и каким образом получать всякие бонусы».

«Но ты ведь несерьезно говорил о “Кимчхи багете”». «Конечно нет! – Александр сплевывает. – Эти совместные предприятия. Ха-ха-ха! Корейцы работают следующим образом: перенимают твои знания и опыт, используют их, а ты учишь их до тех пор, пока они не почувствуют себя достаточно компетентными. После этого они видят, что ты им более ничего дать не можешь, теряют к тебе интерес и просто выбрасывают тебя вон, несмотря на твои инвестиции. Подобное происходило с очень многими бизнесменами, которые решились открыть совместные предприятия здесь. “Ой, извините, из-за сложной политической ситуации мы не можем оформить вам визу. Ваши деньги? Они заморожены в местном банке. Мы не можем их вытащить. Извините и всего вам доброго”.

Такой “детсадовский” криминальный подход пронизывает всю систему. У них совершенно извращенные представления о добре и зле. Правительство, которое не возвращает свои зарубежные кредиты, затем бахвалится этим перед собственными гражданами в средствах массовой информации. Просто замечательная бизнес-модель! Поэтому-то экономика и завязла в болоте. Корейцам никто и никогда не даст кредит. Единственный возможный для них способ делать бизнес – криминальный. Если ты решаешь заняться предпринимательством здесь, будучи иностранцем, то ты фактически подставляешь самого себя, предлагая им: “Давайте, ограбьте меня!”».

«А ты не думаешь, что тончжу смогут изменить систему? Такие люди, как Мин и Ким, все-таки достаточно просвещенные. Они знают, как всё работает во внешнем мире».

«Я не думаю, что кто-то может изменить систему, – говорит Александр. – Уже слишком поздно. Хочешь знать почему? Потому что те, кто изобрел и создал этот режим, уже мертвы».

Последнее слово, хотя и сказанное шепотом, звенит в ночном воздухе, отчего холодок пробегает у меня по спине. Завод на реке Потхонган внезапно посылает странную яркую вспышку в ночное небо. Мысль о том, что этот мир окаменел и останется таким навсегда, что какие-либо положительные сдвиги невозможно даже вообразить и на горизонте нет никакой надежды, слишком тяжела для моего истощенного рассудка. Александр видит по моему лицу, что он зашел слишком далеко, желает мне доброй ночи и уходит в свою комнату.

* * *

Вера и преданность. Первая может быть выражена словами, вторая – только действиями. Конечно, между ними лежит целый спектр различных оттенков. Мне хочется верить, что некий моральный компас может указывать на множество возможных направлений, а не на один лишь путь наименьшего сопротивления, и есть то, что выходит за рамки тупой наивности, слепого послушания и чистого эгоизма, который выражается в том, что люди готовы поддерживать что угодно ради личной выгоды. Я закрываю жалюзи и остаюсь в жутковатом одиночестве в пустом гостиничном номере. Есть что-то, настолько же мутное, как и любые факты в этой стране, настолько же непрозрачное, как правда, существующая здесь, правда, которая вообще-то должна быть кристально чистой. Это «что-то» недоступно для нас, для нашего понимания – единство, порожденное безумными и опасными обстоятельствами, единство, постичь которое мы не в состоянии. Никто здесь не говорит вслух об особых узах, которые связывают северных корейцев, – это было бы слишком опасно, но есть то, что говорит за них лучше любых слов. Хитрая улыбка. Подмигивание. И это уже победа. Не в войне, нет, ни в реальной, ни в воображаемой. Но они как будто говорят: «Мы выдержали. И выжили».

Часть седьмая

Выставки дружбы

Двадцать девятая глава

Со временем всё становится понятным. Комбинации гласных уже не кажутся странными причудливыми наложениями звуков, к их звучанию тоже привыкаешь – они становятся такими же знакомыми, как лицо друга, которого видишь каждый день. В комбинации с согласными они образуют слова, которые не режут слух и не кажутся чем-то бесконечно далеким от родного английского. Даже синтаксис, который совершенно не похож на то, к чему привык носитель английского, перестает быть серьезным препятствием на пути к изучению корейского, так как начинаешь понимать его логику. Я подхожу к той точке, пройдя которую чувствуешь, что понемногу овладеваешь языком.

После трех недель Пхеньян привык к нашим появлениям на своих улицах, а мы – к ощущению беззащитности в этой атмосфере безумия, в которую погружены все вокруг в своей повседневной жизни. Среди наших преподавателей в Институте Ким Хёнчжика созрел небольшой заговор, о котором узнала Мин, всегда готовая подхватить и раздуть любые сплетни. Как-то после занятий, по пути на обед она провозглашает: «Трэвис стал победителем». «Что за бред?» – спрашиваем мы ее. Она рассказывает, что, по мнению преподавателей, которые решили в шутку вести счет наших достижений, у меня самый значительный прогресс в обучении. «А Александр, – говорит она угрюмо, – самый отстающий».

«Но это нечестно, – протестую я. – У всех нас совершенно разный уровень. Я новичок и начал с азов, поэтому, конечно, должен был продвигаться быстрее всех: мой курс – самый простой».

Мин качает головой: «Госпожа Пак сказала, что ее китайским студентам в среднем требуется месяц для усвоения того, что вы прошли за первую неделю».

«Но зачем сравнивать меня с ними? И зачем сравнивать нас троих друг с другом? Алек владеет языком на высоком уровне, поэтому любой его прогресс будет незаметным – в какой-то момент ты понимаешь, что знаешь почти всё и мало чему можешь еще научиться. А Александр находится на средней, самой сложной стадии – это характерно для изучения любого языка. Ты должна это сама знать лучше кого бы то ни было, Мин. Я уверен, что изучение испанского не было для тебя чем-то вроде легкой прогулки по парку».

Мин и остальные выслушивают мои аргументы в тишине, но мне кажется, что они пропускают их мимо ушей из вежливой скромности. А так как предмет этого обсуждения вызывает чувства неловкости и смущения, все, не сговариваясь, решают закрыть тему.

Конечно, если Мин позволит это. В следующие дни она снова и снова упоминает о рейтинге во время наших поездок куда-либо – в моменты, когда мы более или менее предоставлены сами себе: именно тогда мы можем говорить друг с другом относительно свободно, не сильно опасаясь того, что нас подслушивают. Даже при том, что Мин упоминает этот рейтинг, просто чтобы подколоть нас, для всех достаточно очевидно, что это акт пассивной агрессии.

Наконец, в один из дней, когда Мин с Александром оказываются на соседних сиденьях в среднем ряду, а мы с Алеком – позади них, она поворачивается к Александру с весьма серьезным выражением лица и говорит: «Я общалась с твоим преподавателем сегодня. Он очень разочарован. Сказал, что ты совсем не учишься. Что происходит, Александр? Почему ты не делаешь домашние задания?»

«Я учусь! – взрывается Александр. – Как ты можешь так говорить? Я же занимаюсь почти каждый вечер, да еще и вместе с тобой!»

Это правда. Если я предпочитаю проводить вечернее время наедине с собой в номере, то Алек и Александр обычно после ужина по два часа сидят в фойе и обсуждают свои занятия и домашние задания с Мин и Ро.

«Очевидно, это не приносит результатов, – говорит Мин. – У тебя не сохраняется в голове то, чему ты вроде как должен был научиться. Преподаватель продолжает жаловаться на тебя».

«Слушай, я сто раз говорил. МНЕ НУЖНО ЗАГРУЗИТЬ В ТЕЛЕФОН СЛОВАРЬ. Каждый день я сталкиваюсь с новыми словами, с новыми грамматическими конструкциями, а в тех текстах, которые мне дают, нет никаких комментариев и объяснений на английском. Зайти в интернет, чтобы найти перевод слов, я тоже не могу. Преподаватель не говорит ни на английском, ни на французском. Всё это значительно усложняет процесс обучения».

«Но Ро и я помогаем тебе каждый вечер, объясняя все сложные моменты, а ты всё равно не понимаешь».

«Сколько корейских слов ты знаешь?» – внезапно встревает Ро.

«Понятия не имею, – отвечает Александр, откидываясь назад. – А ты представляешь, сколько английских слов знаешь ты сам?»

«Да, – отвечает радостно Ро. – Четыре тысячи триста семьдесят три слова».

Наступает мертвая тишина: нам нужно время, чтобы осмыслить услышанное. Получается, что простое запоминание списка слов – ключ к овладению языком. Впрочем, вероятно, что подобная количественная оценка – это что-то совершенно обыкновенное тут. В конце концов, Ро – выпускник Института иностранных языков.

«Ты не можешь объяснить абсолютно всё, что преподаватель дает мне каждый день на занятиях, – продолжает Александр. – А я не способен в ту же секунду запомнить то, что ты говоришь мне вечером. На это нужно время. Я не Трэвис. И не Алек. Не совсем справедливо сравнивать нас подобным образом. Я могу учить язык только в своем темпе, вам придется с этим смириться».

Мин молчит всё оставшееся время. Когда я украдкой бросаю на нее взгляд, то замечаю слезу, которая скатывается по ее щеке.

* * *

Александр оценивает сложившуюся ситуацию следующим образом. Поведение Мин – вид пассивной агрессии, результат влияния тоталитаризма на психологию масс, а Мин, скорее всего, даже не осознает, что она делает что-то пассивно-агрессивное. Каждый кореец – жертва травли и травмирован этим с малых лет, поэтому они все не упускают случая поиздеваться нам тем, кто по той или иной причине находится ниже них на социальной лестнице. Такая вот система террора сверху вниз, считает Александр, играет ключевую роль в предотвращении образования каких-либо общественных групп. Потому что группы потенциально опасны. Их необходимо разрушать в зародыше.

У меня свои размышления по этому поводу. Я однажды заметил одного из наших преподавателей «в действии».

Мой мочевой пузырь всегда полон ко времени перерыва между занятиями, поэтому я первым делом устремляюсь в туалет, находящийся в конце коридора. Там нет привычных удобств, в смысле нет слива. Просто стоит небольшой, высотой по пояс, бассейн с водой, а рядом – ведерко. После завершения всех дел я должен наполнить это ведерко водой из бассейна и вылить его в писсуар. Если вам приспичит «по-большому», то для этого есть две кабинки с низенькими унитазами. Чтобы смыть всё за собой, вам придется несколько раз подходить с ведром к раковине.

И вот однажды утром после похода в туалет я услышал небольшой разговор между Алеком и госпожой Пак, уловив его суть. Алек, как полагается, поклонился профессору, проходя мимо нее. «Как дела сегодня, товарищ? – спросила она останавливаясь. – Ты выглядишь несколько нездоровым».

Алек слабо улыбнулся в ответ: «Я в порядке. Просто давно нет вестей от моей девушки – с того дня, как мы приехали сюда. Я послал ей несколько СМС-сообщений, но она так ни разу и не ответила».

«Ну, – ответила госпожа Пак, – у нас в Корее есть пословица, которую тебе, возможно, полезно будет запомнить: “Муж по дрова, а жена – была такова”».

Она улыбнулась и плавно проплыла в сторону преподавательской комнаты, осторожно закрыв за собою дверь.

* * *

По мере того как наш курс приближается к завершению, госпожа Пак относится ко мне все с большей теплотой, временами она, кажется, испытывает ко мне материнские чувства, а иногда общается с некоторым кокетством. Не только потому, что я ее первый в жизни студент из Америки или даже первый американец, которого она увидела вживую. Я еще и самый взрослый ее студент. В свои тридцать шесть я всего на пару лет моложе, чем она.

Внутри нее как будто сидит какой-то озорной шутник, влекущий ее ко мне. Она поднимает и опускает глаза, когда мы доходим до лексики по теме «семья» и я в ответ на ее вопрос о том, кто ждет меня дома, говорю, что не женат; она громко смеется. Как и Мин, она очень осознанно, хотя с меньшей степенью серьезности воспринимает свое положение в негласной «табели о рангах». Чем дольше мы общаемся, тем больше ей хочется использовать темы уроков как некую затравку, как предлог для разговоров о нашей личной жизни. Такие разговоры проходят на пониженных тонах, почти полушепотом, но всё равно достаточно расслабленно: хотя дверь в классную комнату остается открытой всё время занятий, шагов в коридоре почти никогда не слышно. Она расспрашивает меня о моей квартире в Берлине. Я рисую для нее план своего жилища. Мы соглашаемся, что у нас обоих примерно одинаковый метраж квартир. Она кивает головой, выражая активный интерес.

Она спрашивает, веду ли я дневник. Я отвечаю: «Да, записываю почти каждый день. А вы?» «Я тоже, – отвечает она, – но записи делаю только по специальным случаям. Или если у меня плохое настроение». Она корчит смешную угрюмую физиономию, изображая, будто не в духе, а затем взрывается хохотом. То, как она смеется, наводит меня на мысль о том, что ее смех звучит в этой аудитории несколько чаще, чем она готова в этом признаться.

Кроме случая с фотографиями лидеров в самом начале программы, лишь однажды я почувствовал, что внешние силы вмешиваются в наши уроки. В тот день госпожа Пак сидела рядом со мной и наблюдала за тем, как я выполняю письменное задание. Потом она взглянула на меня глазами лани – этот взгляд она дарила мне каждый раз, когда хотела показать, что искренне впечатлена моими успехами. «Товарищ Трэвис, – прошептала она с лукавой улыбкой, – я думаю, когда вы вернетесь домой, то, возможно, будете работать в Вашингтоне. Вы уже очень много узнали о Корее. Наверно, сможете оказаться очень полезным для своей страны».

Я в тот же миг понял, к чему она клонит. Интуиция тут же подсказала, что она вряд ли по своей инициативе затронула данную тему – скорее, она действовала по чьей-то инструкции. Я резко замотал головой и ответил на своем элементарном корейском: «Никакой работы в политике. Никакой работы на правительство. Я – писатель. Интеллигент, как и вы. Кисточка на Монументе Трудовой партии. Прозаик».

Она испытала видимое облегчение. Даже возбуждение. «Прозаик! Да, прозаик», – она захлопала в ладоши, будто наконец добилась от меня того, чего хотела, и выдохнула с явным облегчением. Во время прошлых поездок я всегда опасался обсуждать род моих занятий. Западным журналистам запрещено въезжать в КНДР по туристическим визам. Хотя я никогда и не считал себя журналистом, но понимал, что граница между писателем и журналистом для очень многих выглядит весьма зыбкой и неотчетливой – особенно плохо видна она тем, кто находится у власти. Однажды мне не одобрили китайскую визу из-за того, что в графе «род деятельности» я указал «писатель». Китай – это тоже коммунистическая страна. К моменту своей первой поездки на Кубу в 2015 году я уже знал, как отвечать на этот вопрос в визовой анкете. С точки зрения американца очень просто причитать по этому поводу, говоря, что в этих странах ущемляется свобода прессы. Но с противоположной точки зрения в первую очередь видится тот факт, что эти страны находятся в состоянии пропагандистской войны со всем Западом во главе с США, в котором используется вся совокупная медийная мощь. В этой битве страны Запада уже давно проигрывают.

Признаем мы это или нет, но факт остается фактом: практически все наши репортажи из Северной Кореи носят идеологизированный характер. Те, кто может объективно оценивать информацию из СМИ, наверное, заметили, что несмотря на всю нашу «свободу прессы», существует неписаное правило: про Северную Корею не может быть никаких позитивных репортажей. Из-за этой негласной политики позволительно пренебрегать тщательными проверками фактов, это даже поощряется, что немыслимо в любом репортаже, посвященном чему-то другому. Конечно, можно возразить, что обычная процедура тщательной проверки фактов в отношении того, что как-то связано с Пхеньяном, невозможна в принципе, так как нормальной журналистики здесь просто не существует: правящий режим агрессивен, воинственен и намеренно врет своему же народу. Кроме того, существует языковой барьер. Только очень немногие западные СМИ могут позволить себе сотрудников, в совершенстве владеющих корейским языком. Эти две проблемы решаются чаще всего тем, что информация о происходящем на Севере берется из переводных южнокорейских источников, на которые приходится полагаться. Но при этом почти всегда пренебрегают тем фактом, что у южнокорейской прессы есть свой идеологический уклон, предвзятость по отношению к Северу. Южная Корея участвует в пропагандистской войне против КНДР с самого первого дня разделения полуострова. СМИ Южной Кореи ответственны за запуск некоторых совершенно диких слухов о своем северном соседе. Эти слухи подхватывались и распространялись по всему миру уже под видом фактов, впоследствии оказывавшихся ложными, например, всем известный «факт» о том, что все студенты университетов в Северной Корее обязаны носить прическу в стиле Ким Чен Ына. Один южнокорейский журналист утверждал, что редакционная политика его газеты состоит в том, что если есть сомнения в достоверности имеющихся данных, то лучше опубликовать ложь или непроверенную информацию о Северной Корее, чем ничего не публиковать.

Даже если очевидно, что южнокорейским медиа нельзя доверять, чтобы подтвердить наши предубеждения, представление беспочвенной болтовни в качестве факта является предпочтительной тактикой. Перед тем как запретить американцам поездки в Северную Корею в 2017 году, СМИ развернули кампанию, бесконечно повторяя заявления Госдепартамента о том, что деньги от туризма МОГУТ БЫТЬ (а могут и не быть… – на этом старались не акцентировать внимание) направлены на программу развития ядерного оружия. Читатели таких статей, конечно, легко пропускали мимо ушей и глаз стыдливые оговорки. Если бы Госдепартамент в самом деле хотел узнать, куда идут в Северной Корее деньги от туризма, то чиновники могли бы просто сесть и поговорить с Саймоном из «Koryo Tours», Алеком из «Tongil Tours» или любыми другими представителями западных турагентств, направляющих своих клиентов в КНДР. Они точно могли бы выяснить, на что тратится каждый доллар. Разбивка по стоимости всех «олл-инклюзив» туров предоставляется корейской стороной – людьми вроде товарища Кима из Корейской государственной туристической компании: это цена авиабилетов компании «Air Koryo» в оба направления или билетов на поезд из Китая; оплата гостиничных номеров, стоимость которых различается в зависимости от уровня гостиницы, класса номера и набора предоставляемых дополнительных услуг (например, наша гостиница «Сосан» является бюджетным вариантом), оплата работы обязательных двух гидов и водителя; стоимость питания за всё время пребывания в стране и т. д. Нельзя также забывать о той сумме, которую закладывают в окончательную стоимость тура западные турагентства, никоим образом не связанные с правительством КНДР. Эти деньги идут на оплату работы их собственных гидов, которых часто отправляют в страну вместе с группами, а также из этой суммы формируется непосредственная прибыль турагентства. Так как Северная Корея остается чем-то абстрактным для большинства из нас, то очень легко поверить всему тому, что нам говорят. Очень просто представить, что каждый доллар, потраченный туристом, идет прямо в карман Ким Чен Ыну. И проигнорировать тот факт, что туризм в КНДР – это ИНДУСТРИЯ, в которой соревнуется друг с другом целый ряд коммерческих, стремящихся к прибыли компаний.

Возможно, такие аргументы убедят не всех. «Безусловно, у Северной Кореи есть свои собственные коммерческие предприятия, как и везде, – может сказать кто-то, – но из-за жесткой вертикальной экономики в стране, всегда остается возможность, пусть и небольшая, что любой доллар, оставленный тут, может в конечном счете пойти на ядерные программы». Это правда – из-за присущей корейскому режиму завесы секретности никто не сможет со стопроцентной уверенностью сказать, куда ежегодно уходит небольшая прибыль от туризма. Северная Корея не публикует статистические данные о своем бюджете на военные нужды, а поскольку мы отказываемся от любой дипломатической вовлеченности, то мы и не можем собирать какую-либо информацию прямо на месте.

Однако мы знаем точно, что общая прибыль от туристической деятельности на северокорейском направлении относительно мала, так как на этом рынке всего несколько турфирм и они не скрывают информацию о результатах своей работы: порядка пяти тысяч туристов в год отправляются в КНДР (данные за 2017 год). Для сравнения – Франция ежегодно принимает более восьмидесяти пяти миллионов туристов.

* * *

Есть еще много деталей моей личной жизни, в которые я не могу и не буду посвящать госпожу Пак. Я не могу рассказать ей, что на самом деле живу в Берлине не один. В корейском обществе нет дискурса для описания людей, которые могут быть непохожими на других. Корейцы этнически гомогенная нация, да и сексуально тоже. Первый вопрос, который задают мне при встрече незнакомые люди, – где сейчас моя жена. Живя в крайне консервативной среде, оторванной от внешнего мира, в центре которой находится традиционная семья, безумно трудно даже представить, что кто-то может выбрать для себя – по своей ли воле или по врожденной необходимости – жить другой жизнью. Что женщина может – уффф – решить не выходить замуж или не иметь детей. Или не выходить замуж и при этом иметь детей. Секс – табуированная тема в этом ханжеском обществе, в котором даже в кино нельзя увидеть целующуюся влюбленную пару. Сексуальное образование напрочь отсутствует в школьных программах. Гомосексуализм как понятие не существует вообще – и это несмотря на то, что нет никакого закона против него. Хотя, если учесть, что у страны одна из самых многочисленных армий в мире, можно допустить, что за плотно закрытыми дверями раздельных казарм что-то и происходит, но ни слова об этом не говорится. Большинство северокорейцев просто не поймут вас, если вы вдруг спросите их про гомосексуальность. Если тут и есть «негетеросексуалы», живут они в обстановке крайнего смятения, не имея возможности как-то выразить свое естество.

В общем, я возвращаюсь к своему повествованию и закрываю тему ориентации. В конце концов, я сюда приехал не учить, а учиться. Если они что-то и узнают, то в лучшем случае это вызовет крайнюю неловкость, смущение и бесконечные вопросы. Даже просто будучи американцем, я уже являюсь ходячим фрик-шоу. Я не опасаюсь физического насилия. Я боюсь невыносимого унижения, необходимости постоянно что-то объяснять и всегда оправдываться, куда бы я ни шел, что, безусловно, тоже форма насилия. Я держу свое мнение о некоторых вещах при себе. Я прекрасно знал заранее, на что подписываюсь. И повторюсь, я здесь для того, чтобы учиться, а не учить.

Выдержать. Выжить.

Тридцатая глава

В конце третьей недели у нас запланирована ночная поездка в горы Мёхянсан – «горы таинственного аромата». В этих горах расположен музейный комплекс «Международная выставка дружбы» – огромное хранилище подарков, которые преподнесли Вождям иностранные гости за все годы существования государства. Подобные выставки были нередки в коммунистических странах во времена холодной войны, но Северная Корея может похвастаться самой грандиозной из них, сохранившейся до сего дня. На самом деле, в Корее эта выставка не единственная. Несколько дней назад мы посетили другую, менее известную «Выставку дружбы» в Пхеньяне, о существовании которой я прежде и не подозревал.

Это был очень жаркий летний день. Чтобы добраться до выставки, нам пришлось долго ехать по нижней части западных пригородов Пхеньяна района Мангёндэ. Несмотря на то что пригород административно считается частью Пхеньяна, его территория больше похожа на слаборазвитую сельскую местность. Вход на выставку охраняли часовые с автоматами Калашникова. Чтобы войти в здание, нужно пройти тщательный досмотр службы безопасности. Все личные вещи, включая мобильные телефоны, необходимо оставить в специальных ячейках камеры хранения. Фотосъемка запрещена. Посетителей обыскивают с помощью ручных металлодетекторов. Затем надо пройти сквозь аппарат, который сдувает пыль с ботинок, после чего посетители попадают в главный выставочный зал. Когда мы осматривали музей, нас вела молодая женщина-гид – в неизбежном чосоноте. Она сообщила, что четырехэтажное здание было открыто 1 августа 2012 года. Нас пригласили в первую комнату, главные экспонаты которой – две большие мраморные скульптуры метров двенадцать в высоту. Это – Ким Ир Сен и Ким Чен Ир, за ними – ярко освещенный розовый фон. Все должны были поклониться вождям. После того как формальности были выполнены, началась экскурсия.

Мы с Александром без слов сразу поняли, что надо избегать визуальных контактов друг с другом в этом огромном театре китчевых диковинок, в противном случае мы бы просто умерли со смеху. Картина в белой раме, состоящая из двух частей, изображала одетого в доспехи Ким Чен Ира верхом на тигре на фоне вулканического озера у горы Пэктусан и рядом – его же в военной форме у горы Хосан в Южной Корее и тигра, лежащего у его ног. Шедевр был подарен музею в 1992 году «соотечественником, борцом с японским империализмом, проживающим за рубежом».

Затем нам показывали такие предметы повседневного обихода вождей, как ручка из панциря черепахи, покрытая золотом, этой ручкой Ким Ир Сен пользовался до самой смерти.

На «Выставке дружбы» представлены также экспонаты, призванные польстить последнему из рода горы Пэктусан. Один «живущий в Китае кореец» – так написано на табличке – подарил монументальную, весом в три тонны, нефритовую скульптуру, изображающую оранжево-серого тигра. Это яркий пример художественного китча. Надпись на ее постаменте гласит: «Благодаря Маршалу Ким Чен Ыну нас ждет светлое будущее». Другой подарок, который не кажется странным тем, кто следит за происходящим в Пхеньяне, – это баскетбольный мяч «Pro NBA» фирмы «Spalding» с автографом Леброна Джеймса. Я очень сомневаюсь, что Джеймс знал, для кого он подписывает этот мяч. Думаю, он бы очень удивился, если бы узнал, где этот мяч в конце концов оказался.

Целый этаж отведен для подарков от живущих за границей корейцев. Там, например, представлена книга «Ким Чен Ир: путеводная звезда двадцать первого века» авторства Кван Мёнсана. Вероятно, это псевдоним, так как мне не удалось найти какую-либо информацию об авторе, кроме ссылки на данную книгу.

На свой день рождения 16 февраля 2000 года Ким Чен Ир получил нечто, что гид назвала как «сокровищница гроба». Вероятно, истинный смысл был потерян из-за трудностей перевода. Хотя, осмысливая всё увиденное после этого, я пришел к выводу, что подобной формулировкой вполне уместно было бы назвать всю пхеньянскую «Выставку дружбы». Однако тот предмет, на который гид указывала в тот момент, – это небольшая нефритовая шкатулка. Открыв крышку, когда-то можно было бы увидеть 216 стодолларовых банкнот, серийный номер которых заканчивался на «216». Я спрашиваю, хранятся ли эти банкноты в «сокровищнице гроба» сейчас. Отрицательно качая головой, гид бросает на меня весьма красноречивый взгляд.

Кроме этих богато украшенных и, очевидно, дорогих подарков, выставлено также большое количество обычных безделушек типа компакт-дисков, значков, магнитиков на холодильник, наклеек на бампер, которые представлены за стеклянными витринами. Всё, что может считаться иностранным, должно казаться местным жителям экзотическим и важным. Знаки почетной докторской степени Ким Чен Ира от «Оксфордского университета, Лос-Анджелес, Калифорния». Наконец, мы все трое оказались перед стеклянной витриной, в которой была выставлена кружка из бродвейского мюзикла «Mamma Mia!» на музыку ABBA. Мин и местный гид подошли к нам.

Мин взглянула на меня круглыми глазами: «Трэвис, что такое “Mamma Mia”?»

Внезапно раздался глухой звук. Мы быстро обернулись и увидели, что девушка-гид в пышном чосоноте упала на пол. Мин бросилась к ней, подняла ее с пола и довела до ближайшей скамейки.

Александр подошел ко мне сзади. «Ты видел это? – прошептал он мне на ухо. – Она упала в обморок».

В конце коридора находится открытая терраса, с которой открывается вид на красивый сельский пейзаж вокруг этого музея. Мы вышли на нее и нырнули в духоту летнего дня. На балконе для нас – единственных посетителей – был прилавок с напитками и легкими закусками. Я купил банку холодного кофе для себя и бутылку воды для девушки-гида, которая ответила смущенной улыбкой.

Наша экскурсия подошла к концу. В любом случае невозможно осмотреть все этажи этой выставки за один день. Воздух был слишком раскален, чтобы подольше задерживаться на открытой террасе. Открывающийся пейзаж не таил в себе ничего особенно примечательного – обилие зелени и длинная дорога, ведущая к музею. Алек пообещал, что «Международная выставка дружбы» в горах Мёхянсан будет гораздо более впечатляющей.

Когда мы уже были в нашем микроавтобусе, Мин сказала, что девушка-гид на пятом месяце беременности. И что этим утром она не позавтракала.

* * *

Когда мы подъехали к горам Мёхянсан после четырех часов пути из Пхеньяна, моя спина окончательно задеревенела. Шоссе было построено в 1980-х годах, как раз перед экономическим коллапсом, и с тех пор его не ремонтировали. Мы приехали поздно вечером. Темная дорога к гостинице свободна от транспорта и пешеходов, только пара солдат ходят туда-сюда. Фары нашей машины освещают женщину, одетую с иголочки, но в очень официальном северокорейском стиле, в платье ниже колен.

Нас проводят в гостиничный ресторан, где мы – единственные посетители, за исключением выпивающих солдат в рваных майках. Для наших корейских гидов и водителя предусмотрена отдельная столовая. Нам подают совершенно несъедобный ужин. Вместо курицы какие-то хрящи, суп представляет собой жиденькую кашицу, а от овощей осталось одно название. Я залпом выпиваю почти всё пиво, которое нам приносят, затем, извинившись, отправляюсь в свой номер. На следующее утро я чувствую себя ужасно. Завтрак в ресторане выглядит так же отвратительно, как вчерашний ужин. На улице изнуряющая жара, которая только усиливает мои страдания. К счастью, Хва заранее включил кондиционер в нашем микроавтобусе.

По петляющей дороге мы медленно спускаемся вдоль полноводного ручья у подножия гор Мёхянсан, пока не подъезжаем к двум зданиям в традиционном дворцовом стиле – социалистическое туловище, корейская голова. Это вход в комплекс «Международной выставки дружбы». Огромная парковка пуста. Сами здания, где располагается выставка подарков, находятся в глубине, на склоне горы. Два молодых солдата с серебристыми автоматами прогуливаются между зданиями. Когда они замечают, что мы вылезаем из микроавтобуса, один из них бросает другому какую-то шутку. Второй, нарушая протокол, смеется. Мы приближаемся к зданию с подарками Ким Ир Сену, смех часовых стихает, они расступаются перед нами и руками в белых перчатках открывают бронзовые ворота весом в четыре тонны.

Несмотря на то что на улице настоящее пекло, внутри этого горного дворца температура воздуха очень комфортная, благодаря, наверное, самой мощной в мире системе кондиционирования – к черту все ограничения на потребление электричества! Наша гид, одетая, естественно, в чосонот, говорит, чтобы мы сняли бейсболки, оставили фотоаппараты и телефоны в камере хранения и надели предложенные нам матерчатые бахилы. Пройдя через металлодетектор и сдувающее пыль устройство, мы входим в священный зал, где кланяемся Ким Ир Сену, изображенному в этот раз на фоне горы Пэктусан. Если для основательного знакомства с пхеньянской «Выставкой дружбы» нужно минимум два дня, то сколько же времени потребуется для того, чтобы осмотреть семьдесят одну тысячу экспонатов, выставленных в стеклянных витринах сотни залов этого музея…

Стоя перед чучелом крокодила, который держит поднос для напитков, я вдруг ощущаю, что дрожу от холода. К сожалению, все стаканы на этом подносе пусты. Апатия, которую усугубляет бред этого ежедневного сюрреализма, приводит к резким болям в позвоночнике.

Ошеломляющее количество и причудливость всех собранных подарков должны поражать воображение среднего северокорейского работяги, которого привезли сюда, чтобы он лично ознакомился со знаками высшего уважения к вождям со стороны остального мира. Ему точно не скажут, что обмен подарками – это часть обычного дипломатического протокола, принятого во всем мире. Не упомянут также и то, что большинство представленных здесь подарков не были презентованы зарубежными приверженцами вождей лично, а были получены разнообразными партийными функционерами от своих зарубежных коллег в рамках рутинных обменов знаками формального уважения. Подарки, выставленные напоказ, должны демонстрировать всем не только почет и уважение, которые снискали во мире все три Кима, но и их щедрость – ведь они «делятся» этими подарками со своим народом. Это НАШ социализм – как бы говорят они.

После экскурсии мы, замерзшие в хорошо оснащенных кондиционерами залах, греемся на балконе здания с подарками Ким Чен Иру и делаем фотографии раскинувшейся у наших ног долины. Так как «Международная выставка дружбы» считается одним из самых священных мест в стране, Мин уговаривает нас написать что-нибудь в книге почетных гостей. Но это непростое дело, так как она хочет увидеть не просто каракули, означающие наши имена. Посетителям крайне желательно заполнить целую страницу описанием своего восторга от увиденного, от этого места, выражением своей любви и уважения к лидерам. Затем гид должен перевести ваш отзыв на корейский слово в слово. Мы с Александром делаем вид, что очень заняты фотосъемкой окружающей обстановки и покупкой сувениров в магазинчиках, расположенных рядом с балконом. Кланяться статуям – одно дело. Навсегда вписывать свое имя в страницы, которые будут использованы пропагандой, оставлять письменные восхваления, пусть с фигой в кармане, это совсем другое. В результате Алек вынужден отдуваться за всех нас. Я сочувствую ему. Но, в конце концов, «Tongil Tours» – его детище, не наше.

* * *

Возвращаясь к микроавтобусу, я чувствую, что почти теряю сознание. Тщательно подбирая слова, я говорю Мин, что не хотел бы обедать в гостинице. Оценив бледность моего лица, Мин кивнула, но с очень озабоченным видом. Всё уже было заранее подготовлено. Изменения в последнюю минуту создают сложности; за них придется платить из своего кармана. Но сейчас мне всё равно – мне надо съесть что-то хоть немного питательное.

По пути обратно мы останавливаемся у огромного отеля в форме пирамиды. Кажется, что в стране особая любовь к роскошным гостиницам такой формы. Ро говорит нам с очень серьезным видом, что «Хянсан» – это «шестизвездочный» отель. Консьерж в галстуке-бабочке приветствует нас в пустом фойе. Ро спрашивает его, можем ли мы поесть в одном из гостиничных ресторанов. После чего следуют долгие объяснения, суть которых в том, что «только постояльцы могут здесь обедать». Но правда видна невооруженным взглядом: гостиница абсолютно пуста, поэтому в ресторанах просто нет никакой еды.

К счастью, какая-то предприимчивая душа держит палатку для барбекю рядом с отелем. Владельцы счастливы пожарить на гриле немного мяса за пару долларов. Мы садимся за свободный стол напротив одинокой группы молодых военных. Конечно, это не лучшая еда в моей жизни, но жаловаться нет смысла.

Когда мы возвращаемся в Пхеньян, уже вечер – время ужина. Мое горло опухло, спина и задница ноют от тряски на ухабах на заднем сиденье. Я чувствую заглушающую всё остальное слабость, что означает близкий приступ какой-то гриппозной инфекции. В фойе гостиницы я прошу Мин передать завтра мои извинения госпоже Пак, потому что мне придется пропустить занятие. Мне надо прийти в себя.

* * *

На самом деле, у моей болезни не только физические симптомы. То, что я чувствую, скорее общая слабость. Еда вызвала запор, на спине и шее набились шишки от долгой езды по ухабам в полускрюченном состоянии в тесном, малокомфортабельном микроавтобусе, желудок пуст, но аппетита нет, напротив, я чувствую приступы тошноты, в голове что-то стучит. Но в конечном счете я думаю, что больше всего сейчас у меня болит душа.

Я безмерно устал. Измучен. Я не был наедине с собой несколько недель, а по ощущениями даже больше. Мое эмоциональное состояние каждый день нестабильно, будто я катаюсь на американских горках: то мне дико скучно, то меня захватывает какая-то новая интрига. Сначала я очарован до слез искренностью и неиспорченностью тех милых людей, с кем мне доводится встречаться; но в следующую секунду в голове что-то щелкает и я вспоминаю об ужасной обстановке, в которой всё происходит, о постоянном угнетении людей, их страхе, об интеллектуальном рабстве, которое лишает людей малейшего представления о том, насколько всё вокруг неправильно. Оно уничтожает в людях способность задавать вопросы. Моя надежда на будущее человеческой природы загорается и гаснет каждую минуту совершенно неконтролируемо. Приходят параноидальные мысли и уходят. Лежа вечером в кровати и пытаясь заснуть, я думаю, правда ли наши комнаты полны жучков. Вдруг они могли подслушивать наши с Александром вечерние разговоры шепотом на балконе? Где жучки могут быть установлены? В телефоне? В старинном, похожем на тумбочку радио, которое практически не работает? В пожарной сигнализации? Я бросаю взгляд на потолок. Ну хорошо, где-то наверняка есть жучок. А что насчет скрытой камеры? Вдруг они нас не только подслушивают, но и подсматривают за нами? Например, с помощью моего ноутбука, который я беспечно оставлял в столе гостиничного номера? Может быть, днем, когда я на занятиях, они приходят в мою комнату и читают всё, что я записал накануне?

Я говорю себе: это просто паранойя. Но в следующую секунду понимаю, что проверить это нет никакой возможности. Может, просто забыть и не думать об этом? Засыпаю с трудом. А когда звенит будильник, я чувствую, что аппетит так и не вернулся. Я жду некоторое время, чтобы остальные уже наверняка уехали из гостиницы, и спускаюсь на лифте вниз. Но не в ресторан, где подают завтрак. Я решил, что надо сходить на массаж.

На втором этаже есть зал, где можно заказать дополнительные услуги: поплавать в крытом гостиничном бассейне, посетить сауну, сходить в парикмахерскую, записаться на прием к врачу. Служащая отеля дает мне в руки ламинированный прайс-лист. Оздоровительный массаж тела – 20 долларов. Я тычу в этот пункт прайс-листа и утвердительно киваю головой. Женщина проводит меня в массажную комнату, предлагает раздеться до нижнего белья и лечь на массажный стол. Затем она исчезает.

Я ожидаю, может, пять, а может и двадцать минут – время течет так медленно и незаметно, что я теряю способность его оценивать. Наконец, раздается звук открывающейся двери. Входит пожилой человек, улыбается, кивает головой и с помощью жестов просит меня лечь на живот. Должно быть, он доктор. Массаж – это неотъемлемая часть восточной медицины, к тому же гостиница «Сосан» расположена неподалеку от спортивных объектов. В этом месяце в отеле не так много зарубежных спортивных команд, поэтому, скорее всего, доктор наблюдает за местными спортсменами – борцами тхэквондо, пловцами, баскетболистами и гимнастами, которые тренируются на спортплощадках, раскиданных вокруг нашей гостиницы. Может быть, этого доктора вызвали с одной из них.

Не произнеся ни слова, доктор немедленно запустил свои пальцы во все проблемные зоны моего тела – а их много. Он определил их практически сразу. Его пальцы инстинктивно (но этот инстинкт – результат большого опыта) впиваются во все места шеи и спины, которые меня беспокоили. Он давит пальцами достаточно сильно, что доставляет немного болезненные ощущения, за которыми следует просто взрыв облегчения. Такова целебная сила прикосновения. У меня не было физического контакта ни с одним человеческим существом с момента прибытия в страну. В результате у меня притупились ощущения от прикосновений.

Затем доктор дает мне знак перевернуться и лечь на спину. Он начинает мять мое тело так, что, кажется, хочет добраться до кишок. Постепенно он идет всё глубже и глубже, его пальцы проникают сквозь жировые слои и, наконец, добираются до печени. Я непроизвольно рыгаю, а он хихикает. Вообще-то, я много раз ходил на массаж до этого, но впервые руки массажиста добираются до моих внутренних органов. Снова я замечаю, что хотя я ни слова не сказал о проблемах с желудком, доктор сам всё чувствует. Не знаю, что и как он делал, но он умудрился пройтись по всем «болевым точкам», получив в ответ от меня единственную отрыжку. В результате я чувствовал себя так, будто он все болезни извлек из моего тела. Когда он закончил, он коротко поклонился и быстро исчез из комнаты, прежде чем я успел произнести хоть слово благодарности. Я встал и мгновенно осознал: всё то, что еще час назад так меня мучило, куда-то подевалось. И тело, и душа пришли в нормальное состояние. Меня вылечили.

* * *

В тот день мы сгоряча решили нарушить правила – избавиться от наших гидов и просто прогуляться.

Здоровье восстановлено, и я присоединяюсь к остальным за обедом после окончания их занятий. Я чувствую себя настолько бодрым, что готов вернуться к своим кофейным привычкам. Наш план состоит в том, чтобы посетить магазин иностранной литературы у площади Ким Ир Сена. Но перед этим по моей просьбе мы заходим в венскую кофейню, чтобы подзарядиться с помощью эспрессо.

Можно сказать, что Мин сама оставила нас. Она выбралась из микроавтобуса и немедленно направилась к кафетерию, по пути набирая что-то на телефоне. И я, и Алек, и Александр – мы все задерживаемся, говоря, что хотим спуститься к реке и сделать несколько фотографий Монумента идеям чучхе. Она машет в знак согласия и продолжает свой путь к кофейне, полностью погруженная в какой-то новый бизнес, которым она управляет по СМС.

«Парни, – говорит Александр, пока мы делаем фотографии, – давайте прогуляемся».

Мы с Алеком переглянулись, но оба не проронили ни слова.

«Просто пройдемся вдоль берега реки. Вот тут. Давайте! Она на нас не смотрит. Давайте просто сделаем это. В чем дело? Ничего с нами не случится».

В общем, долго уговаривать нас не пришлось. Мы были заперты в течение трех недель, кроме того, мы не собираемся уходить куда-то далеко. Просто чуть-чуть подальше вдоль берега реки. Мы не прячемся, не нарушаем правила, не занимаемся ничем подозрительным.

Итак, мы решились. Делая вид, что всё происходит абсолютно непреднамеренно, мы движемся в направлении «Дубая» – изысканного квартала новых жилых многоэтажек, – проходим мимо детской площадки, затем – под каким-то путепроводом и, наконец, подходим к ресторану «Онню», где уже толпится народ в ожидании своей очереди отведать знаменитую холодную лапшу. Вот в этот момент окружающие начинают на нас пялиться. Они заметили, что мы одни, без сопровождения. Мы игнорируем их взгляды и продолжаем нашу прогулку, как будто нам законно дана эта маленькая свобода. Хотя все и таращатся на нас, никто не осмеливается с нами заговорить. Скорее всего, они думают, что мы члены семей сотрудников посольства России или гуманитарной миссии. Мы поворачиваем налево, пересекая улицу, на которой находится ресторан, и спокойным шагом идем назад в сторону площади имени Ким Ир Сена.

«Когда я был тут в прошлый раз, – говорит Александр, пока мы идем мимо сияющего нового торгового комплекса, – я стал свидетелем драки на кулаках. Прямо тут, на середине улицы, два молодых парня лупили друг друга. Я думаю, это было из-за денег».

Алек останавливается, чтобы сфотографировать высокий жилой дом, стоящий на другой стороне улицы. Мы с Александром набрасываемся на него: «Блин, какого хрена ты, дятел, делаешь?!! Мы не должны быть похожи на туристов!»

Конечно, ситуация абсурдна до идиотизма. Представьте себе наше нервное возбуждение – и по такой дурацкой причине! Всё, что мы делаем, – так это просто гуляем по улице. Где-то в глубине сознания у меня мелькает мысль, что Мин была настолько занята своими делами и мыслями, что, вероятно, даже не заметила нашего отсутствия.

Н-да, я оказался неправ. Уже около искомого книжного магазина Александр шепчет: «Вот дерьмо, она здесь. Ведите себя нормально, ребята, как будто ничего не произошло».

Мы делаем вид, что всё «нормально». Что бы под этим ни подразумевалось. Но неубедительно…

Мин в ярости. Она стучит своим зонтиком по тротуару, не обращая внимания на толпы проходящих мимо пешеходов.

«Что вы себе позволяете? – орет она. – Вы напугали меня до смерти! Я отвечаю за вас, пока вы находитесь в моей стране. Что, если бы с вами что-то случилось? Если бы вас, например, сбила машина?»

Она продолжает яростно кричать. Я пытаюсь успокоить ее, ссылаясь на окружающий нас народ. «Давай, – говорю я себе под нос, – зайдем в книжный магазин и поговорим там».

Внутри Мин молчит, будто проглотила язык. Она идет к диванчику и, фыркая, садится с багрово-красным лицом. Следующие пять минут в неловком молчании мы перебираем различные книги, написанные Кимами и рассказывающие про них самих. Ни у кого нет настроения что-либо покупать.

Целый час проходит в напряженном молчании. «Эй, не придавай этому большого значения, – шепчет Александр. – Она скоро забудет об этом. Через несколько лет мы будем смеяться, вспоминая наше приключение».

* * *

Позднее этим днем мы подъезжаем к местной прачечной. Ро скрытно забрасывает в общую кучу мешок с нашей грязной одеждой. Вообще-то подобное не разрешено, но это значительно дешевле, чем стирка при гостинице. А так как в нашей бельевой куче нет синих джинсов или другой одежды с эмблемой американского флага, то Ро в случае чего может сказать, что это его вещи.

На парковке у жилого комплекса, где мы остановились, расстелена простыня, на которой две пожилые женщины сушат на солнце просо. Мин ищет глазами, есть ли поблизости уличные торговцы, и выскакивает из машины. Она возвращается с тремя упаковками мороженого, которые должны заменить «трубку мира».

«Извините меня за сегодняшние крики, – говорит она. – Но никогда больше так не делайте, если еще раз приедете в Корею. Особенно если у вас будет другой гид. Я имею в виду ОБЫЧНЫЙ гид».

* * *

В день накануне нашего последнего занятия госпожа Пак вдруг прерывает свою лекцию и внимательно смотрит на меня из-под своих очков. «Товарищ Трэвис, – говорит она. – У нас осталось недостаточно времени, чтобы закончить эту часть программы. Завтра последнее занятие».

Мы внимательно смотрим друг на друга. У меня ком в горле. Мы даже не сможем поддерживать связь через Skype или Facebook.

«Когда вы еще раз приедете в Пхеньян, мы увидимся снова, – говорит она с надеждой. – Если вы найдете ту, на которой сможете жениться, берите ее с собой». Она кладет свою руку на мою: «Я бы хотела ее увидеть. Мы пообедаем вместе. И посмеемся».

Я улыбаюсь. Она тоже. Мы оба знаем, что этому никогда не суждено случиться. Зарубежный гость не может просто попросить о встрече с частным лицом без того, чтобы предварительно не пройти через лабиринты бюрократического протокола, без того, чтобы не представить чертовски весомую причину, которая освободила бы обе стороны от подозрений. Но я заметил одну общую черту у людей, живущих в полицейском государстве: они все обладают удивительной способностью – мечтать.

Тридцать первая глава

В этот вечер очередь Александра почувствовать себя плохо. Он сумел собрать себя по кусочкам и пережить утреннее занятие в институте, но после обеда захотел какое-то время побыть один у себя номере. Ро также нужно немного отдохнуть, чтобы привести в порядок свой желудок. Вчера я подарил нашим гидам несколько шоколадок, купленных в дьюти-фри пекинского аэропорта. Я почти уверен, что Ро съел все шоколадки вчера вечером за один раз, прежде чем Мин смогла добраться до этого лакомства.

Поэтому, если не считать Хва, на данный момент наша компания состоит только из Алека, Мин и меня.

Мы направляемся на Пхеньянскую киностудию! Мне очень давно хотелось попасть туда, но ни в одну из предыдущих поездок это место не входило в туристическую программу. Киностудия – одно из любимейших мест Ким Чен Ира. Его отец посещал студию всего двадцать три раза за всю жизнь. Что касается Ким Чен Ира, то имеется достоверная информация о более чем трех тысячах посещений этого места. Получается, что каждый день, когда на студии проводились съемки, он появлялся там. Эти данные выбиты на мемориальной доске, находящейся рядом с центральным входом.

Судя по всему, Ким Чен Ын не разделяет любви своего отца к кино. Наш гид – взъерошенный мужчина средних лет, одетый во френч в стиле Мао, – говорит с печалью в голосе, что Маршал все-таки должен посетить студию когда-нибудь в ближайшем будущем. «Хотя ему будут тут рады в любое время», – быстро добавляет он с таким видом, будто бы кто-то из нас сможет при случае передать это сообщение его адресату. Через небольшую площадь напротив обязательных бронзовых статуй видна стена, на которой изображен Ким Ир Сен в окружении актеров в сценических костюмах, взирающих на Великого Вождя в ожидании бесценных указаний. Здание студии прилегает к Музею Министерства культуры и искусства, который, что предсказуемо, является храмом, возведенным в честь Ким Чен Ира, занимавшего пост главы министерства.

Принимая во внимание невыносимый зной, наш гид вежливо предлагает провести экскурсию по открытым съемочным площадкам, не выходя из нашего микроавтобуса, в котором благодаря кондиционеру прохладно. Сами площадки практически пусты. Я спрашиваю, есть ли сейчас какие-то фильмы в производстве. Два – отвечает он, и в обоих главные герои – женщины: один – о «Девочке-матери», другой – о регулировщице. Возможно, ремейк «классического шедевра» «Регулировщица на перекрестке»?

То, что мы видим на открытых площадках, говорит о крайне ограниченном наборе тем, вокруг которых крутятся сюжеты всех северокорейских фильмов. Стоят макеты традиционных корейских хижин и домов – для описания идиллии, предшествовавшей вторжению японцев. Тут же фотостенд с изображениями разнообразных костюмов, которые есть на студии и в которые любители косплея за небольшую плату могут облачиться, чтобы сфотографироваться на память. А вот улица, которая должна демонстрировать неряшливость капиталистического Сеула или, по крайней мере, того, на что этот город был похож в 1960-е годы. Далее – Токио тех же лет в миниатюре. Обе декорации обильно сдобрены наглядными знаками эксплуатации человека человеком, например, нарисованными рекламными плакатами, которые предлагают услуги проституток. Для сцен, происходящих в Европе, есть коттедж в английском стиле. В отличие от Голливуда, все киношные здания-макеты построены так, что их внутренняя обстановка соответствует внешнему облику. Поэтому если снаружи здание изображает аптеку или бар, то и внутри оно окажется именно аптекой или баром. Гид говорит, что это – блестящая инновация, уникальный вклад в индустрию производства кино со стороны Ким Чен Ира. Определенно, это улучшение расточительного голливудского подхода к постройке декораций.

Внезапно Мин издает пронзительный визг и кричит Хва, чтобы тот обернулся.

«Это действительно… ОНИ?» – спрашивает она гида, указывая на трех седеющих мужчин, которые выходят из домика, похожего на гримерку.

Хмм, действительно, ОНИ. Три самые любимые кинозвезды Мин. Мы выбираемся из микроавтобуса, чтобы сфотографироваться с этими живыми иконами «Чучхевуда»[54], звездами таких блокбастеров, как «Наш аромат», «Приказ № 027» и «Нация и судьба», часть 61[55]. Мин тоже хочет фото со знаменитостями – она дает свой телефон Алеку, который щелкает ее, позирующую рядом с актерами.

* * *

На обратном пути с киностудии мы проезжаем вдоль удаленных уголков реки Потхонган. Вдали виднеется новый белый многоквартирный дом типа пригородного. «Вы видите это? – кричит Мин. – Белое здание? Тут я живу».

«В самом деле? Ну, тогда давайте остановимся тут на обед», – подшучиваю я, зная, что никаких денег будет недостаточно, чтобы какая-нибудь инминбанчжан позволила американскому ублюдку зайти внутрь.

«Конечно, почему бы нет? – подхватывает Мин. – Только не сегодня. Когда-нибудь в другой раз, если вы приедете в Пхеньян снова».

«Ха-ха-ха, хорошо!»

«Но это значит, что тебе придется сюда вернуться, – Мин протягивает мне своей скрюченный мизинец. – Ты обещаешь?»

Я захватываю ее мизинец своим: «Обещаю».

Тридцать вторая глава

Сегодня – последний день занятий. Преподаватели организовали выпускную церемонию в помещении кафедры. Она носит приватный характер – на ней присутствуют только наши учителя, секретарь кафедры, гиды и товарищ Ким. Но всё равно очень приятно. Алек позаботился о том, чтобы всё действо было задокументировано: он поручил Мин снимать наш выпускной, чтобы потом, по возвращении домой, можно было всё это выложить на странички «Tongil Tours» в социальных сетях. Александр превзошел нас всех, заявившись в костюме с галстуком.

Сегодня для нас организована экскурсия по студгородку, которая на практике ограничилась посещением институтского музея, расположившегося в одной из аудиторий на первом этаже. Все так же банально, как это и звучит.

Ранее, в один из дней на этой неделе, Мин привезла нас в фотостудию, расположенную за углом гостиницы «Чхангвансан». Там нас сняли анфас, каждого нарядили в подходящий костюм – спасибо чудотворной силе фотошопа. Сейчас нам вручают сертификаты. Мое фото прикреплено к документу, где печатным шрифтом написано, что «товарищ Трэвис Джеппсен окончил курсы корейского языка в Педагогическом институте имени Ким Хёнчжика». Документ заверен рельефной печатью с эмблемой Министерства образования.

Затем мы позируем вместе с нашими преподавателями для группового фото на фоне институтского здания. Александр, охваченный радостным возбуждением, просит нашу застенчивую кафедральную секретаршу дать ему номер телефона кафедры, чтобы он, может быть, когда-нибудь смог договориться о персональном обучении. Она смущенно хихикает, явно чувствуя неловкость.

«Александр, таким путем сделать это невозможно, – вступает в разговор товарищ Ким. – Тебе придется связаться со мной, если ты захочешь еще раз приехать сюда учиться».

«Почему я не могу обратиться к ним напрямую?» – спрашивает Александр с вызовом.

Мы прощаемся. Я кланяюсь госпоже Пак и жму руки другим преподавателям и секретарю кафедры. Мы залезаем в микроавтобус. Пока мы медленно отъезжаем, пересекая парковку, я оглядываюсь на Пак и машу ей в последний раз. Она видит это и улыбается, коротко машет рукой, а затем быстро поворачивается и уходит, в то время как мы растворяемся в потоке транспорта.

Часть восьмая

Ширма

Тридцать третья глава

Утренний туман. Через него пробивается луч, оповещая о начале нового дня. Я открываю дверь на балкон и пытаюсь впустить в себя этот свет, чтобы луч пробился и через мой внутренний туман – туман, который застилает мое сознание. Я только что проснулся и встал с постели, но чувствую внутреннюю тяжесть. Мое психическое состояние – это сплошное глубокое расстройство. Я морально изможден, чему частично способствует снотворное, которое мне приходилось принимать почти каждый вечер, чтобы наконец заснуть.

Скоро всё будет в прошлом. Занятия уже закончились. Сегодня мы отправляемся на заключительную экскурсию на выходные.

Я запихиваю в свой рюкзак кое-какую одежду и разные другие вещи. Мин договорилась о том, чтобы мы могли оставить в номерах всё, что нам не понадобится в этой заключительной поездке. Скорее всего, администрации гостиницы эти номера будут не нужны во время нашего отсутствия: кроме редких групп китайских туристов и бизнесменов, мы – единственные гости отеля.

В фойе нас ждет сюрприз. Товарищ Ким стоит вместе с Мин и Ро. «Давайте, поехали закупаться! Всем, что нужно для поездки…»

В машине Ким поздравляет нас с окончанием курсов: «Вы – первые западные студенты, которые прошли программу изучения корейского языка в нашей стране. Вы вошли в историю!»

Он так и сияет, очевидно, он доволен собой не меньше, чем нами. И ему есть чем гордиться. Он распахнул двери одного из самых престижных университетов столицы для внешнего мира. Со стороны это может показаться пустяком, но для Северной Кореи это действительно весьма знаменательное событие. Здесь любой прогресс происходит со скоростью таяния ледников, а каждый шаг вперед, кажется, сопровождается огромным числом шагов назад.

В самой середине улицы Чончхун рассеянная девушка ступает на мостовую, чтобы перейти дорогу как раз перед нами. Вместо того чтобы затормозить, Хва поддает газу и отчаянно гудит, проскакивая буквально в нескольких сантиметрах от девушки. Она оглядывается на нас с ошеломленным выражением лица. Никто не обращает на это внимания. Мы уже привыкли к местным привычкам в сфере дорожного движения.

В универмаге на улице Кванбок Мин и Ким берутся за дело. Они наполняют тележку огромным количеством закусок, пива, воды и сочжу – набирают гораздо больше, чем мы сможем употребить в течение оставшихся трех дней. Ким платит за всё. У меня кончаются воны – местная валюта. Я осознаю, что это может быть одна из последних возможностей сохранить себе парочку Кимов в качестве сувенира. Поэтому я меняю свои евро в деревянном киоске на первом этаже, где располагается пункт обмена валюты. Я получаю несколько старых и новых банкнот достоинством в 5000 вон – самых крупных из имеющихся в обращении. Каждая такая купюра стоит меньше доллара по неофициальному обменному курсу, которым все пользуются. (Сильно сбивает с толку то, что цены во всех магазинах указаны в соответствии с официальным обменным курсом, установленным правительством; этим курсом в реальной жизни никто не пользуется, поэтому у владельцев и кассиров всех магазинчиков под рукой есть калькуляторы для сложных арифметических подсчетов, необходимых для того, чтобы установить окончательную цену в зависимости от того, платите ли вы в вонах или в одной из предпочитаемых тут иностранных валют: американских долларах, евро или китайских юанях.) На старых банкнотах изображен лик Великого Вождя; на новых – место его рождения. Если верить слухам, власти готовятся к выпуску банкнот достоинством в 10 000 северокорейских вон, поэтому возникла необходимость «расчистить» поле для образа отца (который должен красоваться на банкноте самого высокого достоинства). Однако пока это только домыслы.

Когда мы загружаем машину покупками, Ким спрашивает меня, жду ли я этой поездки с нетерпением. «Ты был в горах Кымгансан до этого?» Я отвечаю, что нет, но я бывал в Вонсане – где была наша остановка в этом путешествии.

«Что ты будешь делать на этих выходных?» – спрашиваю я его.

«Сейчас? Мне надо возвращаться в свой офис».

«Серьезно? Почему ты не едешь с нами? Это будет весело».

К удивлению Мин и Ро, он кивает головой в знак согласия. Да, ему хотелось бы посетить горный курорт Кымгансан, который был построен Южной Кореей, а затем, когда отношения между странами заметно ухудшились, оказался фактически заброшенным. И, безусловно, любой повод избежать субботних занятий всегда очень кстати.

* * *

По дороге из города я стал свидетелем того, как полиция вершит правосудие. Три офицера стоят вокруг молодого человека, которому на вид не больше тридцати, и орут на него. Он хорошо одет, в руках держит кожаный портфель для бумаг – всё это выдает его принадлежность к уважаемому среднему классу. Один из полицейских хватает его за шиворот – за воротник его белой модной рубашки – и швыряет на землю. Молодой человек падает у ног другого офицера, который наступает ботинком ему на грудь. Затем парень поднимается на ноги и хватает свой портфель, намереваясь бежать. Второй полицейский выбивает портфель из его рук и бьет парня по лицу, отправляя в нокаут, после чего на этого человека обрушивается град ударов руками и ногами. Несмотря на то что это всё происходит посреди дня на оживленном перекрестке, пешеходы просто проходят мимо, не обращая ни на что внимания – никто не останавливается не только для того, чтобы вмешаться, но и чтобы просто поглазеть. Как будто ничего вообще не происходит.

Мин, которая полностью пропустила этот эпизод, обращает внимание на тревожное выражение моего лица, когда я усиленно кручу головой, стараясь увидеть, чем всё закончится. Но мы едем слишком быстро, и скоро парень и полицейские исчезают из вида, превращаясь в размытое пятно.

«Что? Что случилось? Что-то не так?» – спрашивает она.

«Нет, просто… Там… Полиция… Они избивают парня…»

Мин отвечает пустой и бессмысленной улыбкой, отворачивается и продолжает смотреть в окно, как будто она не поняла ни слова из того, что я только что произнес.

* * *

Долгий путь до Вонсана проходит по гористой местности, на дороге еще больше ям и колдобин, чем обычно. В окно мы видим плодородные поля на пологих склонах гор, обожженных солнцем людей, согнутые спины которых подставлены под беспощадный жар светила, особенно жестокого в эти дни разгара лета. Другие медленно бредут куда-то по обочинам пустынного шоссе или сидят вдоль дороги на корточках, непонятно чего ожидая – как будто что-то должно произойти. Та скука, от которой страдаем мы, – это просто ничто по сравнению с тем, как живут эти люди.

Увидев у Алека наушники, Мин спрашивает, можно ли ей послушать его музыку. Он включает для нее композиции групп «Sleater Kinney», «God Is an Astronaut», «Rise Against» и Мэтта Грешема (более известного под псевдонимом Logistics). «Это напоминает мне ту музыку, которую я слушала на Кубе, – говорит она. – У тебя есть “Green Day”? Или “Matchbox 20”?» Позднее, когда никто ничего якобы не будет видеть, она тайком передаст Алеку пустую флешку и попросит записать на нее некоторые композиции. «Ну, это… типа… против правил, – говорит она, – поэтому не говори ничего другим».

Александр развлекает нас дотошно аккуратным подражанием тому, как говорят по-английски разные народы, для которых английский не является родным языком. Он пытается пародировать индусов, итальянцев, даже своих родных французов, намеренно преувеличивая свой собственный акцент. Корейцам это нравится. Весь микроавтобус сотрясается от хохота. «А теперь давай показывай американца!»

Александр поворачивается ко мне: «Ну, Трэвис, твоя очередь».

«Уффф, у меня не получится…»

«Ну давай! Я вот поиздевался слегка над французами. Давай, покажи, как звучит речь типичного американского туриста!»

Я кашляю, прочищая горло и готовясь воспроизвести деревенское протяжное произношение Джорджа Буша-младшего. Так как сам я из южного штата, для меня не составляет большого труда выдавить из себя несколько фраз о Северной Корее в бушевском стиле[56].

Корейцы стонут. Сидящий на пассажирском месте Ким хлопает в ладоши, захлебываясь от смеха и будучи не в состоянии произнести ни слова. Моя пародия показывает то, что хорошо знал Хенри Джеймс: редчайшее создание – невинный американец, которого все должны любить словно буйвола, где бы он ни оказался.

* * *

После нескольких часов пути по извилистой дороге мимо пасторальных горных пейзажей и нескольких абсолютно темных туннелей, один из которых протянулся почти на четыре километра, мы прибываем в Вонсан, город на морском побережье, третий по величине в стране. Он известен еще со времен государства Когурё, хотя современное название получил в эпоху Корё. Оно означает, как нам объяснили, «складная ширма». Город так назван из-за вытянутой зигзагообразной формы, которая повторяет изгибы холмов, ведущих к естественной морской гавани. Окружающие Вонсан горы богаты золотом, добыча которого – официальная или подпольная – стала тем делом, которое помогло очень небольшому числу избранных схватить за хвост птицу своей удачи. Самый красивый вид на город открывается из порта: высокие жилые дома, подступающие к воде, торчат как зубы-резцы. Как и Пхеньян, город был полностью разрушен во время Корейской войны, поэтому всё то, что мы видим вокруг, было построено не так давно.

Город-ширма – малая родина Ро, но он не может рассказать о нем что-то особенное. Ро выглядит здесь таким же скучающим и апатичным, как и в Пхеньяне.

Мы сразу же отправляемся на пляж. На пути к нему местный дорожный полицейский делает знак, прося нас остановиться. «Наплевать на этого засранца», – бурчит товарищ Ким на ухо Хва. Мы проезжаем мимо.

Тридцать четвертая глава

Когда я был в Сеуле, я встречался с несколькими беженцами из Северной Кореи. Одна из них, ставшая моим близким другом, Ынчжу, выросла в Вонсане. Мне интересно, знает ли Ро Ынчжу и ее семью – но я прекрасно понимаю, что лучше не спрашивать. За исключением нескольких коротких периодов, когда она жила в Пхеньяне, здесь она провела всю свою жизнь до восемнадцати лет, после чего начался ее долгий и опасный путь на Юг по стопам ее матери, которая бежала за несколько месяцев до этого. А через какое-то время тот же путь проделал и младший брат Ынчжу. Своего отца она не видела с тех пор ни разу, он должен и сейчас жить где-то здесь.

Я познакомился с Ынчжу через общего друга, и мы как-то сразу нашли общий язык. В этом было много необычного: для меня – встретить северокорейскую женщину на Юге, а для нее – американца, который до этого побывал в ее родном городе. К счастью, Ынчжу оказалась очень вдумчивой и ясно выражающей свои мысли женщиной. В течение многих часов, проведенных с ней, я просто сидел и слушал подробнейший автобиографический рассказ, отличавшийся объективностью и некой отстраненностью, что поразило меня, так как я понимал, какую боль она пережила.

Большинство беженцев, которых я встречал в Южной Корее, происходили из провинций, граничащих с Китаем. Несмотря на то что эта граница очень тщательно охраняется с северокорейской стороны, не составляет большого труда ее пересечь, в то время как демилитаризованная зона абсолютно непроницаема и по обе стороны от демаркационной линии километры минных полей. Китайско-корейская граница проходит по естественным географическим линиям – рекам Амноккан и Туманган, а также по непроходимой горе Пэктусан. В некоторых местах эти реки становятся настолько узкими, что их можно просто перепрыгнуть. Поэтому со времен голода 1990-х, подкупив пограничников сигаретами или твердой валютой, любой может пересечь границу в обе стороны относительно спокойно. Многие мелкие торговцы поступают именно так, привозя таким образом различное китайское барахло для продажи на местных рынках.

Граница находится далеко от Вонсана, но при помощи «правильных» посредников путешествие к ней отсюда и переход на ту сторону можно довольно легко организовать за соответствующую цену.

* * *

За восемнадцать лет, проведенных на родине, у Ынчжу были и взлеты, и падения. Она происходит из образованной семьи, находившейся на достойной позиции в системе сонбун. Отец – ученый, дед – университетский профессор. Они жили в доме, построенном ее отцом собственными руками, в пригороде Вонсана. Когда Ынчжу была ребенком, учителя заметили у нее способности к пению и танцам, родители сделали всё, чтобы развить эти таланты. Она прошла через несколько прослушиваний, и ее приняли в кружок местного дворца пионеров. Выступления стали ее жизнью, а после нескольких лет обучения ее взяли в элитный коллектив юных певцов. Неделями она была вдали от дома, в Пхеньяне, живя в гостинице «Потхонган». По ночам ее вместе с другими девочками из труппы сажали в автобус с настолько сильно затемненными стеклами, что они не могли видеть, куда едут. Их привозили на роскошные вечеринки, которые проходили в скрытых от посторонних глаз резиденциях, где девочки пели и танцевали перед Ким Чен Иром и его приближенными.

Но наступление «Трудного похода» положило конец относительно идиллическим детским годам Ынчжу. Вон-сан, как и бо́льшую часть страны, очень сильно затронула финансовая катастрофа, которая привела к крушению системы распределения продовольствия и голоду. Трупы умерших людей валялись вокруг вокзала, на городских улицах, в окружавших дом Ынчжу горах, в которые отчаявшиеся люди уходили в поисках хоть какой-нибудь еды. Воры регулярно вторгались в их дом, чтобы утащить то, что можно съесть или продать. Мать Ынчжу стала нелегально ездить в Китай, чтобы контрабандой привозить продукты и предметы первой необходимости, которые Ынчжу и ее брат – в то время шестилетний мальчик – продавали на черных рынках, процветавших на задворках Вонсана.

Ынчжу говорила, что половина ее одноклассников умерли. Однажды их учительница не пришла в школу. Дети тогда поняли, что их может ждать такая же участь. В результате большинство или умерли от голода, или стали страдать от болезней, вызванных голодом, от которых они так и не смогли вылечиться. Многие погибали из-за несчастных случаев на производстве и под обломками обветшавших зданий. Когда фабрики были остановлены, рабочие перестали появляться на службе. Люди стали рыскать повсюду внутри ветхих заводских корпусов в поисках всего, что можно было продать – от простаивающего оборудования и фрагментов строительных конструкций до болтов и медной проволоки.

Гористая местность, окружающая Вонсан, вообще-то очень богата природными ресурсами, которые правительство не смогло использовать с умом на долговременной основе – из-за своей полной бездарности, неумелости, коррумпированности и систематического предпочтения разных форм политической лояльности экономическому прагматизму. Родители Ынчжу были достаточно умны, поэтому вложили свои сбережения в золото, которое из-за невежества и некомпетентности власти можно было скупать за копейки – в разы дешевле реальной цены. Эти умные инвестиции и были одной из причин, по которой Ынчжу удалось избежать участи своих друзей и одноклассников. Для того чтобы заработать дополнительные деньги, Ынчжу стала ездить в небольшую деревушку Хэчжон, которая находится за пределами Пхеньяна. Там дети – начиная с четырех-пяти лет – работали в золотодобывающих шахтах в опасных условиях. Гибель детей и взрослых рабочих из-за нескоординированных взрывов динамита была обычным делом. Также многие просто падали в глубину шахт, так как им приходилось работать без какой-либо страховки. Несмотря на эти опасности, Ынчжу решила работать там. В шахте можно было заработать значительно больше денег, чем перепродавая еду на рынках, где приходилось всё время быть настороже – повсюду рыскали воры.

У Ынчжу развился некий иммунитет к зловонию, исходившему от разлагавшихся трупов, валявшихся на каждом углу. Мертвые тела стали просто досадным неудобством, к которому быстро привыкаешь. Но вдруг ее отец – совсем нерелигиозный человек – приобщился к странноватым, псевдошаманским практикам. Каждый раз, когда он натыкался на тело мертвого, он поднимал труп, взваливал себе на плечо и приносил домой, несмотря на протесты матери Ынчжу. Потом он одевал мертвеца. Тем, кто совершенно точно умер от голода, он клал в рот немного риса. В семье все традиционно спали вместе на полу, который обогревался с помощью системы ондоль[57]. Трупы, принесенные отцом Ынчжу, находились в той же комнате. В разгар зимы, когда температура опускалась сильно ниже нуля градусов, мертвые тела отец клал в самые теплые места комнаты. Наутро семья волочила чужое мертвое тело в горы, чтобы похоронить, что требовало многих часов тяжелой работы – грунт был насквозь промерзшим.

Как это ни странно, Ынчжу утверждает, что это не было эксцентрическим чудачеством ее отца. Многие другие поступали точно так же, заботясь об умерших, исполняя погребальный ритуал, хороня совершенно незнакомых людей. Несмотря на отчаяние, безумные низкие поступки, на которые шли люди, пытаясь выжить, было также менее заметное стремление сохранить остатки человеческого достоинства во время «Трудного похода».

Те страшные дни навсегда остались в памяти людей. До сих пор Ынчжу являются призраки тех мертвецов. По ночам она иногда страдает лунатизмом. Однажды, вскоре после ее приезда в Сеул, полиция обнаружила ее идущей по улице ночью в сомнамбулическом состоянии. Полицейским удалось привести ее в сознание, и они отвезли ее домой.

Те мертвые. Она не знает их имен, но отчетливо помнит лицо каждого из тех, кого отец приносил в их дом. Она уже забыла лицо своего отца, но только не ТЕ лица. Ночные кошмары заставляют ее помнить этих людей и ни в коем случае не забывать.

«Чтоб ты жил в эпоху перемен» – так звучит апокрифичное китайское проклятье. Все члены семьи Ынчжу выжили в период «Трудного похода». Но если знать, что ожидало их впереди, этот факт может вызвать смешанные чувства.

Тридцать пятая глава

На пляже Вонсана процветает сегрегация: одна часть предназначена только для корейцев, другая – для иностранцев. Они разделены деревянным молом, заходящим в море, по обеим сторонам которого находятся плавучие платформы-плоты с вышками для прыжков в воду. Как и во время других моих поездок, мы оказались единственными посетителями на «иностранной» части. На корейской – яблоку негде упасть.

Мы с Александром плывем к этим платформам. Алек, который не умеет плавать, остался на берегу с нашими корейцами, которые уже набросились на купленные закуски.

«Я кое-что хочу показать тебе, – рассекая воду, говорит Александр, и я вижу озорной блеск в его глазах. – Но ты должен делать то, что я тебе говорю».

Мы выбираемся из воды на плот. Деревянный настил наполовину сгнил, основание проржавело. Всё это выглядит небезопасно. Кроме того, я боюсь высоты.

Александр настаивает, что мы должны забраться на самый верх. «Ни за что», – говорю я ему. Но в конце концов с дрожью в коленях я следую за ним.

«Вон там, – он указывает куда-то движением головы. – Ты видишь это?» Он не хочет, чтобы было заметно, как он показывает на какой-то объект – вдруг с берега за нами наблюдают.

«Вижу что? Я вижу “Сондовон”», – я чувствую, что меня сейчас вырвет. Надо срочно спускаться.

Детский лагерь «Сондовон». Летний лагерь, куда родители из дружественных социалистических стран могут отправлять своих детей на летние каникулы. Он всё еще работает, хотя мне трудно представить, что многие родители решаются в эти дни отправлять своих детей отдыхать в Северную Корею.

«Нет, смотри внимательнее, – говорит Александр, – за лагерем. Ты видишь это? Те здания на холмах. На другой стороне».

Я напряженно всматриваюсь, но без очков могу различить только верхушки крыш.

«Это – ЕГО дом, – говорит Александр. – Номера Третьего. Там он принимал Родмана. Ты можешь рассмотреть дом на картах гугла».

В самом деле, известно, что у Маршала есть резиденция в Вонсане. Но я никогда не думал, что ее можно разглядеть с вышки для прыжков в воду. В Сеуле я встречался с одним канадцем, который сопровождал Родмана в той поездке в качестве переводчика. Он упоминал Вонсан. Говорил, что они с Маршалом даже катались на водных мотоциклах, – хотя картину этого действа мне очень трудно себе представить.

«Этот плот памятен мне еще и по другой причине, – продолжает Александр, обозревая окружающий морской пейзаж. – Во время моей первой поездки в 2012 году я купался тут сам по себе. Вокруг было много богатеньких деток из элитных семей, приехавших из Пхеньяна. Один их них говорил по-французски – он до этого учился в Париже. Поэтому у нас с ним состоялся разговор, который никто из окружающих не мог понимать. Он спросил меня, что я думаю о его стране. В ответ я выжал из себя стандартные вежливые слова, которые каждый из нас, наверное, сказал бы в такой ситуации. Он согласился и в ответ тоже добавил несколько стандартных и вежливых фраз. Затем была тяжелая пауза. А потом – я не знаю, что подвигло меня сказать ему это, может быть то, что мы были тут, плескались в море вдалеке от всей политической напыщенности, которая осталась на берегу. Я сказал ему: “Но на самом деле я не верю ничему из этого”. Он только улыбнулся и коротко ответил: “Я тоже”».

* * *

Мы решаем подплыть к плоту, находящемуся на корейской стороне. Кажется, это не возбраняется – вода для всех одна, но вот смешиваться с местной толпой на берегу уже непозволительно. Возможно, в этом есть какая-то скрытая логика. А может быть, просто один из вождей, особо не подумав и не имея в виду ничего принципиального, брякнул очередную директиву.

Дюжина молодых парней барахтаются в воде, держась за плот. Они нервно смотрят на нас, пока мы подплываем. В это время Ро уже догнал нас, плывя брассом позади. Он взбирается по лестнице на плот. Я спрашиваю, будет ли он нырять, показывая на вышку. «Я? – смеется он. – Нет, я, как и ты, боюсь высоты».

«Давай, Трэвис, – подзуживает Александр, взобравшись до середины лестницы. – Отсюда вид будет еще лучше», – говорит он сквозь зубы.

Все вокруг охают и ахают при виде иностранца, поднимающегося на самый высокий трамплин и, после короткого осмотра горизонта, грациозно ныряющего в воду. В более юном возрасте Александр тренировался и даже мог стать профессиональным прыгуном в воду. С тех пор он набрал несколько килограммов, но до сих пор сохраняет соответствующую выправку и может делать впечатляющие прыжки.

У меня нет никакого желания залезать на самую верхотуру. Вышки тут в еще более плачевном состоянии, чем те, которые были на «иностранной» стороне мола: их используют гораздо чаще. В широкие щели между досками настила можно видеть находящиеся внизу боны всей платформы и морскую пучину, что только усиливает паранойю акрофоба.

Я на онемевших ногах направляюсь к краю второго по высоте трамплина. Громкий звук откуда-то сзади пугает меня – я застываю на месте. Тинейджер без одной ноги пропрыгивает мимо – можно нырять только по одному. Он быстро, но внимательно меня оглядывает, а затем ковыляет к самому краю. Культя его правой ноги напоминает завернувшуюся крайнюю плоть. Он кричит куда-то вниз своим друзьям, находящимся на плоту ниже, – они орут ему в ответ. Последний прыжок, и он устремляется вниз, навстречу зеленой ряби Восточного моря[58].

* * *

Выбравшись на берег, мы видим, что Мин, Хва и Ким резвятся на песке, как дети. Алек сидит на пляжном полотенце, бесстрастно смотря на то, как Хва снова и снова ныряет в воду, каждый раз возвращаясь на берег с пригоршней моллюсков – он научился этому в армии, так как солдатам часто приходилось самостоятельно добывать себе пропитание. А этот пляж – просто золотая жила для добычи моллюсков: иностранцы сюда приезжают нечасто. Чем больше моллюсков он приносит, тем более возбужденным становится. Мы возьмем их с собой в гостиницу и передадим поварам, чтобы они приготовили нам ужин из них.

В это время Мин и Ким заняты тем, что рисуют на песке большими пальцами ног огромные сердца и фотографируют это на телефоны. Ким пишет в середине одного из них имя своей дочери. Мин выводит имя парня, который ей нравится, снимает получившееся, а затем быстро стирает рисунок, видя приближающегося Александра, завернутого в полотенце.

Тридцать шестая глава

Когда Ынчжу было шестнадцать, по какой-то ей самой до сих пор не понятной причине одна из ближайших подруг донесла на нее. Повибу устроили обыск и обнаружили пару южнокорейских компакт-дисков с поп-музыкой. Ее посадили в тюрьму.

Там ее каждую ночь избивали тюремные охранники. Без всякого повода – просто так. Побои были сильными и жестокими – Ынчжу постоянно теряла сознание. Но ей удалось избежать участи одной из своих сокамерниц, которую каждую ночь уводили куда-то и насиловали. Эта девушка, рассказывала Ынчжу, стала как зомби. В течение дня она, не шевелясь, тупо смотрела перед собой пустым взглядом, не моргая и не говоря ни слова.

Ынчжу перестала умываться, измазывала свои волосы грязью, в общем, делала всё, чтобы выглядеть как можно более уродливо и не вызывать у охранников желания дотрагиваться до нее.

Наконец, через два месяца ее родителям удалось собрать достаточно денег, чтобы дать взятку кому надо. Ее выпустили.

* * *

В отличие от большинства северокорейских беженцев, которые осели на Юге, Ынчжу бежала из КНДР из-за проблем не экономических, а политических. Ее дед, университетский профессор, ближе к концу жизни вдруг стал ощущать, что у него открылись глаза на происходящее в стране; или просто к старости у него стал слишком длинным язык – это как посмотреть. Он начал болтать много лишнего. Высказывать студентам и коллегам свое мнение слишком свободно. Забавные, анекдотичные идеи – опасные идеи. Он говорил вещи, о которых опасно думать, не то что произносить их вслух. Например, о том, что общество, в котором все живут, не является ИСТИННО социалистическим. Что товарищ Ким Чен Ир на самом деле нисколько не заботится о своем народе. Что ИСТИННЫЙ вождь никогда бы не позволил голодать народу, транжиря деньги на военные цели вместо решения проблем продовольствия. США, конечно, виноваты, но лишь отчасти, а другой корень зла – здесь, в самом Чосоне. Что, объединившись, люди смогут изменить существующее положение вещей и построить на родине НАСТОЯЩИЙ социализм.

Последней каплей стал случай, когда деда пригласили прочитать лекцию в Пхеньяне, во время которой он опять не уследил за языком. Однажды, вскоре после его возвращения в Вонсан, он направлялся к дому Ынчжу, чтобы навестить семью своей дочери. Он не успел дойти до входной двери, как к дому подъехал черный автомобиль. Из него выскочили два человека, схватили деда, затолкали его в машину и умчались.

Семья Ынчжу обратилась в полицию. Они обращались в местное бюро госбезопасности. В партийную ячейку. Во все мыслимые инстанции, которые только могли прийти в голову. И днем и ночью они пытались узнать, что случилось с их дедом. Никто не давал никакой информации.

Через восемь месяцев им позвонили. «У нас ваш отец, – сказал полицейский матери Ынчжу. – Вы можете приехать и забрать его тело».

* * *

Тело деда было почти неузнаваемо из-за следов побоев. Ынчжу даже не могла попытаться представить те бесконечные боль и мучения, которые он вынес. За эти восемь месяцев они сломали каждую кость его тела.

Сегодня она испытывает к своему деду смешанные чувства. «Он – мой герой, – говорит она голосом, наполненным любовью и восхищением его смелостью. А затем, через несколько минут произносит: – Как так случилось, что он оказался настолько глуп? Почему он говорил все эти вещи? О чем, черт возьми, он думал?» После того как деда похоронили, семье Ынчжу не было никакого смысла оставаться в Вонсане, в Северной Корее. Ее дед настолько «испортил» положение семьи в системе сонбун, что их дни в артистическом коллективе были сочтены. Ынчжу уже никогда бы не позволили петь и танцевать на сцене. А искусство было ее жизнью, которая в восемнадцать лет просто закончилась.

Тридцать седьмая глава

На закате мы заселяемся в гостиницу «Тонмён», здание которой являет собой образец причудливого архитектурного шедевра. Сооружение чудесным образом выглядит одновременно и безнадежно устаревшим, и похожим на прототип чего-то из будущего. Или можно сказать так: это проект, выполненный какой-то молодежной, даже студенческой архитектурной студией, которому в любой другой стране не дали бы зеленый свет. Сооружение в форме бриллианта стоит прямо на берегу, в месте, где шаткий мостик дает начало пирсу Чандок. Внутри гостиницу недавно перекрасили в темно-синие цвета – во время моего первого ее посещения в 2012 году преобладали зеленоватые оттенки цвета морской волны. Направо от входа в основное девятиэтажное здание отеля выступом расположилось еще одно, уже двухэтажное, похожее на пристройку здание в стиле модерн – как будто кто-то задним числом решил, что оно будет тут уместно. Оно заканчивается у начала пирса элегантной, извивающейся змеей лестницей, по которой с уровня земли можно подняться на балкон, тянущийся вдоль торца здания. С него открываются потрясающие виды на море.

Мы входим в темное фойе. За пределами столицы электричество используют особенно экономно, даже в тех зданиях, которые предназначены для иностранных туристов. Я бросаю косые взгляды, чтобы рассмотреть детали аляповатых скульптур фантастических морских созданий, которые приветствуют нас при входе: огромные пластиковые омары и морские ежи в окружении комнатных растений в горшках, картину завершают многочисленные композиции разнообразных ракушек на фоне синего скалистого пейзажа. Круглое внутреннее пространство, простирающееся вверх до самого последнего этажа, позволяет, задрав голову, увидеть потолок, с которого свисает массивная люстра с длинными щупальцеобразными лентами, увешанными фальшивыми бриллиантами.

Из своего номера я могу наблюдать ежедневное представление – заход солнца, которое скрывается за горами, вырастающими, кажется, прямо из Восточного моря. Получилось так, что я заселился в самый «правильный» момент. Я сижу на одном из низких стульев, расставленных как раз прямо у окна, и становлюсь зрителем этого природного действа, жадно впитываю в себя каждую его секунду, пока горы не поглощают полностью золотой шар, а расцвеченное небо не сменяется ночным.

Вдоль всего пирса местные жители взбираются по наваленным здоровенным камням в поисках моллюсков и других вкусных даров моря. Пирс заканчивается небольшим островком, где установлен маяк, с высоты которого должна открываться одна из самых впечатляющих панорам Вонсана. Я вспоминаю попытку пробраться туда в одну из моих предыдущих поездок: как пришлось перешагивать через тела двух в стельку пьяных людей, которые спали на ступенях маяка. Я попытался войти внутрь, но дверь была заперта. Пришлось разворачиваться. Тогда я побрел к стихийному рыбному рынку, который устроили предприимчивые местные жители. Там какая-то женщина с ведром и парой ножей организовала импровизированный ресторанчик. За какую-то смешную сумму, равную нескольким центам, я с удовольствием отведал на завтрак сашими, которые были тут же при мне приготовлены из свежевыловленной рыбы.

Гостиничные коридоры постоянно погружены во мрак, что серьезно затрудняет передвижение, особенно ночью. По пути в ресторан я решил подняться до восьмого этажа – может быть, я наткнусь на Марка или Саймона. Они говорили мне в Пхеньяне, что арендуют здесь целый этаж под нужды своей северокорейской штаб-квартиры. И действительно, я заметил группу китайских бизнесменов, которые болтались по коридорам и курили. Но внешне они не были похожи на таких любителей заложить за воротник, как наши знакомые из отеля «Сосан». Я подумал, что стоит спросить: не здесь ли сейчас Марк или Саймон. Но инстинктивно понял, что лучше от этого воздержаться.

Товарищ Ким зарезервировал для нашей группы небольшой приватный зал. Там, на большом экране, вместо стандартного концерта группы «Моранбон» или вечерних новостей – мультфильм «Кунг-фу панда». С первой секунды, как только мы вошли в этот зал, глаза всех наших корейцев прилипли к экрану. Они восхищены каждой деталью фильма: изощренными анимационными приемами, изобретательностью, с которой действующие герои наделены сверхъестественными акробатическими способностями, напряжением и юмором развивающегося сюжета, запоминающейся музыкой. Я думаю, что так же зачарованно иностранцы наблюдают за «Массовыми играми».

Официантка накрывает богатый стол. Тут и нэнмён, и жареная курица, и омлет на чугунной сковородке, и капуста кимчхи, и пульгоги, и оладьи из маша, и картофельный салат, и рис. Вдобавок предлагаются несколько блюд западной кухни – спагетти, картофель фри. Еще на столе крабы и моллюски, которые выловил Хва, а также другие свежие дары Восточного моря: минтай и сельдь, макрель и треска – под шубой из зелени и специй.

Всё это сдабривается огромным количеством выпивки, закупленной в том пхеньянском универмаге и разлитой сейчас по небольшим рюмкам. Мы наливаем напитки друг другу, следуя корейскому обычаю никогда за столом ничего не брать самим. Трапеза в самом разгаре, веселая болтовня иногда прерывается зачарованными взглядами на экран и комментариями по поводу фильма, от которых корейцы не могут удержаться. Мин с гордостью демонстрирует, что знакома с этой лентой, выдавая реплики героев за секунду до того, как они их произнесут. Наконец, после еды зажигаются сигареты, я отдаю себя во власть легкому хмельному туману в моей голове, дружески болтая со всеми в весьма расслабленном состоянии – после того, как почти месяц я постоянно был в компании всех этих людей. Я понижаю свою бдительность до минимально разумного уровня – то есть до следующего перед полной беспечностью.

Не вставая, Ким начинает свою речь.

«Множество иностранцев, посещающих нашу страну, не понимают ее, – говорит он. – Мне кажется, что причины этого достаточно ясны. Это всё потому, что мы – социалистическая страна. У нас всё происходит иначе, чем в других странах. И мы это знаем. Но вот вы, джентльмены… – он поворачивается к нам троим, – вы не такие, как все. Вы не обычные туристы. И мне кажется, все мы в КГТК[59] осознаём это. Самое главное, что меня лично интересует в таких проектах, это их нацеленность на интеллектуалов. Я не хочу общаться с ОБЫЧНЫМИ людьми».

Для товарища Кима это было не первое и не случайное упоминание ОБЫЧНЫХ людей. Я начинаю понимать, что это значит, что он имеет в виду. Тот молодой человек на пляже в Нампхо, который хотел попрактиковаться в английском и сказал, что он просто ОБЫЧНЫЙ рабочий. Мин, предупреждавшая нас о том, чтобы мы никогда не уходили прогуляться при ОБЫЧНОМ гиде. В этом содержится скрытая отсылка к классовой системе, которой, как говорят, вообще не существует. Принадлежность к элите или негласный статус тончжу – вот что, по-видимому, превращает ОБЫЧНОГО человека в ИСКЛЮЧИТЕЛЬНОГО.

«Вы достаточно хорошо понимаете нашу страну, – продолжает Ким, – то, как у нас тут всё устроено. Именно поэтому, Алек, твоя “Tongil Tours” так отличается от других турфирм. Я хочу еще раз сказать, что КГТК всегда будет рада приветствовать тебя в нашей стране. И будет стремиться удовлетворить интересы и любопытство таких интеллектуалов, как ты».

Мы поднимаем рюмки и произносим слова благодарности и признательности товарищу Киму. Последняя благодарность относится к фильму «Кунг-фу панда», на фоне которого происходит обмен любезностями.

«Конечно, – добавляет товарищ Ким, – один из важнейших вопросов – это безопасность. Особенно для американцев».

Он поворачивается ко мне.

«И я, и Алек – мы с очень большим вниманием отнеслись к этому. Я всё обговорил со своим человеком в Министерстве иностранных дел, – шепчет он. – Когда ты путешествуешь с нами, Трэвис, ты можешь ни о чем не волноваться».

Он подмигивает. Я улыбаюсь в ответ, не зная, что сказать.

По пути к лифту Ро хватает меня за руку, на его лице широкая и искренняя улыбка. «Товарищ, – начинает он, – пожалуйста, пообещай мне одну вещь».

«Да?»

«Пообещай, что ты всегда будешь добром вспоминать о нашей… – я чувствую, что непроизвольно закатываю глаза, ожидая очередной напыщенный националистический пассаж, которые обычно так и рвутся у северокорейцев наружу, когда они наберутся достаточно, – …компании».

ЧТОООО? Он и правда сказал «о нашей компании»? Не о «нашей стране»? Ну тогда всё в порядке. В изумлении я сделал небольшой шаг назад, улыбнулся и крепко пожал ему руку.

«Не беспокойся, – говорю я. – Для КГТК всегда останется место в моем сердце».

Тридцать восьмая глава

Мать Ынчжу бежала первой. Она была одной из тех, кто хорошо знал маршрут. Через несколько месяцев ей через посредника удалось вытащить и дочь. Они осели в Шэньяне в 2006 году. Вскоре они скопили достаточно денег, продавая самостоятельно сшитые корейские традиционные одежды, чтобы попытаться вытащить брата Ынчжу. В Шэньяне живет большая корейская колония, в которую входят и беженцы с Севера. Для них это опасное место, как и весь Китай, поскольку полиция время от времени устраивает облавы. Если бы их поймали, то выслали бы обратно в Северную Корею, где их ждала бы неминуемая, быстрая и мучительная смерть в одном из концентрационных лагерей. Им удалось избежать этого. Они трудились, пока не накопили достаточно денег, чтобы заплатить посреднику, который взялся провести их по последней части запланированного матерью маршрута – через Лаос и Таиланд – в Южную Корею.

* * *

Проблемы у Ынчжу с прибытием на Юг не закончились. Они с матерью всегда хотели вытащить и отца, чтобы семья воссоединилась. Для этого надо было скопить еще больше денег для оплаты посредников: устроить побег для мужчин было всегда труднее, а значит, и дороже, чем для женщин. Если женщина может быть просто домохозяйкой, то мужчина обязан работать на государство. Соответственно мужчины находились под более пристальным контролем, им было очень трудно исчезнуть на необходимое время, чтобы добраться до границы с Китаем и перейти ее.

Посредники в таких делах – одни из богатейших людей с огромными связями. Они ведут полукриминальный образ жизни. Их род занятий считается преступным, а поэтому им постоянно требуются большие суммы наличных денег, чтобы давать взятки чиновникам, которые в ответ закрывают глаза на всё и позволяют вести этот бизнес. Поэтому они не испытывают угрызений совести, когда в трудные времена им приходится шантажировать своих бывших клиентов. У их клиентов, как правило, на Севере есть близкие, которые находятся в очень уязвимом положении. Если властям станет известно, что какой-то член семьи сбежал в Южную Корею, то всю семью ждет суровое наказание. (Недавно Пхеньян постарался развеять это убеждение, пользуясь случаем с одним высокопоставленным беженцем. Тхэ Ёнхо был советником посольства КНДР в Лондоне и бежал в Южную Корею. Через месяц после побега корреспонденту CNN Уил Рипли ко всеобщему изумлению разрешили снять удивительный репортаж, встретившись с братом и сестрой Тхэ и взяв у них интервью в одном из их домов в Пхеньяне. Они выглядели вполне нормально – были здоровыми. Сестра заявила, что никого в семье не наказали. Брат, однако, намекнул на неизбежное понижение в ранге в системе сонбун. «Если мне не удастся смыть это позорное пятно самому, – сказал он, – то моим сыновьям и последующим поколениям придется работать усерднее, чтобы заплатить за это».)

Когда Ынчжу вместе с матерью и братом стали обживаться на Юге, стремясь заработать как можно больше денег, чтобы заплатить за отца, посредник с Севера начал угрожать им. Он говорил, что доложит властям об их побеге, что неизбежно приведет к аресту их отца, если не получит от них взятку за свое молчание. Семья Ынчжу переживала настоящую психологическую пытку из-за шантажа, пока в один момент не приняла болезненное решение прервать все связи с этим посредником, оставив мечту когда-либо воссоединиться с главой семейства.

Тридцать девятая глава

Утром меня разбудил звук, который я могу описать не иначе как хруст. Неужели сломался кондиционер? Или где-то пожар? Я вскакиваю с постели, пытаясь понять, в чем дело. Кажется, что звук идет со стороны окна, поэтому я поднимаю жалюзи. Семью этажами ниже, прямо под моей комнатой, бригада «добровольцев» примерно из тридцати пяти человек, усердно орудуя кувалдами, разбивает камни. Это наказание моей ленивой буржуазной заднице за то, что осмелился спать аж до семи утра в воскресенье. До этого я думал, что воскресенье – это общепризнанный выходной абсолютно для всех. Ну, по крайней мере, не в Вонсане.

Я принимаю душ, после чего поднимаюсь на завтрак. Я чувствую себя, к большому удивлению, достаточно хорошо, как будто вчерашние возлияния не имели никаких последствий. Остальные уже сидят за столом. В этот раз мы завтракаем все вместе в зале, окна которого выходят на гавань. Мин особенно энергична и болтлива. Она спрашивает о моей учебе в университете, пока официантка наливает мне кофе. Мин знает, что я только что закончил свою кандидатскую диссертацию в Королевском колледже искусств в Лондоне, но ее интересуют мои студенческие годы в Нью-Йорке. Я говорю, что изучал литературу и философию. Она спрашивает, придерживаюсь ли я каких-то «официальных» философских взглядов. Я задаю ей встречный вопрос, прося уточнить, что она имеет в виду. «Ну ты знаешь, что у нас в Корее есть идеи чучхе, – отвечает она. – Есть ли какая-нибудь официальная философия в Америке или Германии?»

Я говорю, что нет: на Западе философия существует отдельно от государства. Что нет какой-либо центральной идеи, обобщающей все взгляды на жизнь и действительность. Вместо этого философия для европейцев – бесконечный поиск истины, который по своей сути никогда не может закончиться какой-либо финальной точкой.

Она явно не удовлетворена моим ответом.

«Есть одна притча, которую я очень люблю, по-моему, в ней есть серьезный философский заряд, – говорю я. – Ты слышала о Сократе, который считается отцом-основателем всей западной философии?»

Мин кивает – ну, слава богу, хоть что-то.

«Его как-то спросили, кто в Афинах самый большой мудрец. Он ответил: “Я не знаю. Я знаком со многими мудрыми людьми, но не могу сказать, кто из них самый умный. Дайте мне неделю, чтобы поразмыслить над этим”. После этого он стал ходить по Афинам, беседуя со всеми мудрыми мужчинами и женщинами, которых он встречал на пути, расспрашивая их обо всем, что они знали. Через неделю он вернулся к человеку, который задал тот вопрос, и сказал: “Я понял. Самый мудрый человек в Афинах – это я”. Его собеседник был ошеломлен. Как Сократ смог прийти к такому выводу? “Потому что, – сказал Сократ, – я единственный человек, который знает, что ничего не знает”».

Мин смеется, но остается озадаченной. «Но что это значит?» – спрашивает она.

«Ну это показывает, – пытаюсь растолковать я, – как работает философия – по крайней мере, в западном ее понимании».

«Но как это возможно – быть умным и не знать ничего?»

«Он не сказал, что он ничего не знает. Он сказал, что ЗНАЕТ, ЧТО НИЧЕГО НЕ ЗНАЕТ. Философия – это знание о знании, это мысли о мышлении. Поэтому притча означает, как я думаю, что уверенность в чем-либо является иллюзией. Даже если нам говорят о чем-то как о несомненном факте, мы никогда не сможем быть до конца уверенными, что это истинно. Поэтому Сократ и говорит, что не существует в мире такой вещи, как полная определенность. Всегда существует вероятность, что воспринимаемое нами как правда, то, о чем нам сказали как о правде, является иллюзией или пропагандой. В каком-то смысле, в мире нет ничего, что абсолютно истинно, – существуют только более или менее весомые доводы в пользу той или иной правды».

Мин обдумывает это, а Ро переводит притчу для Хва, который наблюдает за нашим разговором с огромным любопытством. После того как Ро закончил, Хва выдает такой же смешок, что и Мин, а затем бросает на меня тяжелый взгляд. Ро и Хва обсуждают притчу друг с другом, а затем Мин пересказывает им мою интерпретацию. Хва замирает, обдумывая услышанное, а затем возвращается к своей тарелке супа из соевой пасты.

Александр свирепо смотрит на меня через стол с гримасой на лице. ЧТО? – беззвучно спрашиваю я одними губами. Я старался быть максимально осмотрительным, ничего не утверждать прямо, хотя вполне осознаю, насколько опасными могут быть смысл и подтекст этой притчи и выводы, которые можно сделать из моих рассуждений. Но я не хочу беспокоиться об этом. Может быть, это неосмотрительно, но мне плевать. Я даже чувствую некоторое облегчение. Мое выступление не является каким-то вызывающим жестом неповиновения – оно скорее направлено в сторону самоутверждения. Оно в большей степени предназначено для меня самого, чем для них. Это способ продемонстрировать самому себе, что я до сих пор твердо стою на земле, принадлежу реальному миру в значительно большей степени, чем той паутине, в которой я пока что барахтаюсь.

Я заканчиваю завтракать в состоянии полного спокойствия и расслабления – так правоверный католик должен чувствовать себя после утренней исповеди: освобожденным от психологического бремени, прощенным и благословленным на дальнейшие действия.

Я возвращаюсь в свой номер, собираю вещи и готовлюсь к выезду. Хруст всё еще доносится с улицы. Я выглядываю из окна. Они все до сих пор там – граждане Вонсана, орудуют кувалдами, превращая камни в щебень. Они будут это делать всё утро. Разбивать большие камни в железных кандалах / Разбивать камни и отбывать свое время[60].

Сороковая глава

Через несколько месяцев после того, как Ынчжу обосновалась в Сеуле, один из крупнейших новостных телеканалов попросил ее дать им интервью и рассказать о том, как она себя чувствует, будучи беженкой. Достаточно стандартная просьба: северокорейские беженцы страдают от постоянной дискриминации на Юге, что, в частности, выражается в особых трудностях при поиске достойной работы. Поэтому одна из немногих возможностей получить какой-то дополнительный заработок – продать свою историю журналистам. Ынчжу согласилась на интервью, оговорив при этом одно условие: на экране лицо должно быть размыто, чтобы невозможно было узнать ее, – так она хотела защитить отца, остававшегося в Вонсане.

Когда интервью показали по телевидению, Ынчжу, к своему ужасу и негодованию, увидела, что телекомпания не сделала ничего, чтобы скрыть ее лицо. Она обратилась к юристу, чтобы подать иск за нарушение условий договора.

«Но ведь вы – актриса, – выдвинул встречный аргумент представитель телеканала. – Разве вы не хотите стать известной? Сейчас все знают вас. Это может очень помочь развитию вашей карьеры!»

«Нет, – ответила она. – Я выступала на сцене. Я не хочу быть известной на телевидении, тем более подвергая опасности своего отца».

Когда стало ясно, что Ынчжу не собирается отзывать иск, юридический представитель телеканала поднял ставки в игре. Он сказал, что, если она продолжит себя вести в таком же духе, ей ничего не светит в Южной Корее. У нее будет репутация трудного человека, с которым не стоит иметь никаких дел, что она просто склочное отродье, никто не возьмет ее на работу и неудачи будут преследовать ее всю жизнь. Она над этим задумалась. В конце концов, она только приехала в Южную Корею, возможно, они и правы. К тому времени у нее были только смутные представления о том, как это новое для нее общество устроено и функционирует. Юристу удалось ее убедить, и Ынчжу отозвала иск.

Но в любом случае было уже слишком поздно. Вскоре после показа интервью на южнокорейском телевидении вонсанская полиция пришла за ее отцом. Его бросили в тюрьму. К счастью, к этому времени Ынчжу и ее мать уже сумели скопить достаточно денег, чтобы отправить их в Северную Корею и за взятку выкупить отца из тюрьмы через другого посредника.

Чтобы избежать заключения в концентрационный лагерь, отец был вынужден заочно развестись с матерью Ынчжу (а к этому времени у Северной Кореи были бесспорные доказательства того, что его семья перебежала на Юг), публично осудить свою семью и отречься от нее. Через некоторое время он повторно женился. Последний раз Ынчжу общалась с отцом четыре года назад. Он, пользуясь, опять же, услугами посредника, поехал в приграничный район, где мобильные телефоны могли ловить сигналы китайских сотовых сетей. Беженцы часто общаются со своими семьями, оставшимися в КНДР, подобным образом. Но на разговор у них есть одна, максимум две минуты. Если они будут разговаривать дольше, службы госбезопасности могут перехватить сигнал и обнаружить их местоположение. «Разговор был ни о чем, – сказала мне Ынчжу. – В этот мизерный промежуток времени невозможно было сказать друг другу что-то серьезное. Мой отец просто всё время повторял: “Простите меня”».

* * *

После прибытия в Южную Корею Ынчжу занималась всем понемногу, чтобы как-то выживать, за исключением самых неприятных видов «работы», на которые были вынуждены соглашаться многие ее соотечественницы, вырвавшиеся с Севера. Саму Ынчжу много раз использовали, практически насиловали – по большей части в Китае, когда она еще не имела ни малейшего представления о суровой реальности внешнего мира и была готова верить всему, что любой человек ей скажет. Эти люди исчезали сразу же после того, как получали от нее то, что им хотелось. Она знала, что любая работа в секс-индустрии – будь то онлайновая болтовня на соответствующие темы или традиционная проституция – не для нее.

Также ей не подходила судьба «профессиональной жертвы». По ее словам, для этого нужно было крутиться в некой среде беженцев-знаменитостей с их субкультурой. Она видела многих из тех, кто выбрал такой жизненный путь, но считает, что не имеет морального права осуждать их. Несмотря на то что каждый, кто учится на журналиста, в один из самых первых дней вводного курса по этике узнаёт, что информация, за которую заплачены деньги, – плохая информация, все южнокорейские и иностранные журналисты с готовностью забывают это правило, когда дело доходит до интервью с северокорейскими беженцами. Со времен «Трудного похода», когда экономические мигранты начали опасным путем через Китай и страны Юго-Восточной Азии перебираться в Южную Корею, истории беженцев об их несчастьях и страданиях стали целой кустарной отраслью издательского дела и массмедиа. Перебежчики быстро узнавали суровую реальность жизни на Юге. А к этой реальности они, с их опытом, полученным на Севере, были абсолютно не готовы. Хорошо известно, что южнокорейское общество является одним из самых конкурентных в мире. Но во что это выливается в повседневной жизни?

Чтобы представить, какую громадную роль играет в Южной Корее непотизм[61], достаточно взглянуть на то, как устроена система чэболей. Слово чэболь может быть вольно переведено с корейского как «богатая группировка»[62] и обычно обозначает влиятельный бизнес-конгломерат, которым, как правило, управляют члены одной семьи, имеющие связи в правительстве. Ярчайшими примерами чэболей являются всемирно известные компании «Hyundai» и «Samsung». Несомненно, именно чэболи обеспечили ускоренный рост экономики Южной Кореи начиная с 1950-х годов.

Как это ни парадоксально, но механизмы взаимоотношений внутри чэболей обнаруживают много поразительных параллелей с тем, как организована жизнь северокорейской элиты, которая занимает верхнюю часть системы сонбун. В обеих странах небольшое число могущественных семей формируют неофициальный высший социальный класс, в руках которого концентрируется всё богатство и власть и который предоставляет своим членам и их отпрыскам все имеющиеся в обществе возможности. В КНДР исторически сложилось так, что все влиятельные семьи группируются вокруг династии Кимов. В Республике Корея такие семьи, большинство из которых с выгодой для себя служили японцам в колониальный период, также, насколько это возможно, «связали себя узами брака» с политической властью. Именно при диктаторе Пак Чонхи были заложены основы промышленных империй чэболей, благодаря серьезной кредитной поддержке со стороны государства.

Система чэболей насаждает так называемый «эффект постепенного стимулирования»[63]. В результате в Южной Корее сложилось клановое общество. Те, кто оказался у власти, раздают рабочие места и возможность подняться членам своих семей, но не только им, а еще одноклассникам, соседям, с которыми выросли. Непричастные к системе даже не надеются проникнуть внутрь таких кругов.

Лишь очень немногие южные корейцы готовы иметь дело с беженцами из Северной Кореи; как правило, они относятся к обычным общественным группам: христианские пасторы, правые политические деятели, работодатели, ищущие особенно дешевую рабочую силу, падкие на сенсации журналисты – все они стремятся использовать находящихся в крайне уязвимом положении чужаков в своих, часто сомнительных целях. Большинство северокорейских беженцев (их сейчас на Юге насчитывается около тридцати тысяч) предоставлены самим себе в социально-экономическом плане и вынуждены терпеть унижения и справляться с последствиями изолированности от основного потока жизни Южной Кореи. Доведенные в своей стране до того, что они ощущают себя не более чем просто одушевленными орудиями пропаганды, беженцы приезжают в эту новую «страну свободы» настолько морально опустившимися, что их можно свободно эксплуатировать.

По словам Ынчжу, беженцы, понимая, что у них нет возможности получить достойную работу, приходят к выводу, что у них есть по крайней мере один способ свести концы с концами, причем весьма соблазнительный – продавать свои истории. И это неудивительно. Беженцы из Северной Кореи стали авторами бестселлеров, телезвездами, за которыми гоняются с просьбами об интервью. Ынчжу, как и другие эмигранты, которым от природы дана привлекательная внешность, ум и умение четко выражать свои мысли, погрузилась в этот мир. Но через какое-то время она почувствовала, что всё это ложь, спектакль. Беженцев подталкивали к преувеличениям и фабрикациям. Получался замкнутый круг: чем чаще какой-то человек мелькал на экранах и в других медиа, тем более известным он становился и тем больше от этого человека ожидали. Добавьте к этому проблемы психологического плана, от которых страдают большинство беженцев – причем не только те расстройства, которые они приобрели в своей прошлой жизни в КНДР, но и душевные травмы, полученные по пути на Юг: в Китае и странах Юго-Восточной Азии; а также последствия травли и эксплуатации в Южной Корее. Всё это приводит к тому, что их истории по умолчанию не могут считаться достоверными и правдивыми.

СМИ в конечном счете хотят одного. «Когда вы рассказываете в эфире свою историю, нам надо, чтобы вы рыдали», – такую инструкцию давал продюсер одного очень популярного телевизионного ток-шоу подруге Ынчжу, участнице одного из таких шоу, посвященного рассказам северокорейцев об ужасах жизни на Севере, о том, что им пришлось выдержать, а также об их восторге по поводу свободы, которой они наслаждаются на Юге. «Вы можете выдавить слезы? Настоящие слезы. Потому что в противном случае вам никто не поверит».

Перед самыми яркими звездами этого цирка в конце концов встает неизбежная проблема: после того как твоя история появляется в СМИ, тебе больше нечего рассказать. Фабрикации, «заимствования» историй других людей становятся необходимостью. Позаимствовать чужую историю не так уж сложно – сообщество северокорейских беженцев на Юге достаточно маленькое, практически все друг друга знают. Ынчжу помнит, как однажды получила имейл от знакомой молодой женщины, ставшей большой звездой в кругу беженцев. В сообщении, отправленном практически всем знакомым, говорит Ынчжу, была просьба поделиться страшными подробностями своей жизни в Северной Корее и бегства оттуда – это ей нужно было для книги, которую она писала. У нее был заказ на эту книгу, но она столкнулась с явными трудностями при компиляции всех деталей в одну историю о жизни жертвы режима, как требовали того издатель и журналист-соавтор. Ынчжу проигнорировала это письмо, но другие – нет. И рассказы этих людей вошли в книгу той женщины, она присвоила их в процессе написания книги, сформировав «свою» ужасную «автобиографию», описывающую жизнь в жестоком полицейском государстве и полную опасностей дорогу к «свободе», которая в конечном счете стоила того.

Другие беженцы не обвинили открыто автора в том, что она фактически украла их истории. Люди, находящиеся в бесправном положении, редко выдвигают какие-либо претензии, а если и выдвигают, то их голос в подавляющем большинстве случаев просто игнорируется. Незначительные споры о различных противоречиях в ее книге прорвались наружу после публикации, но их быстро списали на психологические травмы, проблемы с памятью – в детстве все кажется немного другим – о детских годах, а также трудности перевода на английский язык.

К досаде Ынчжу, никто не ставил вопросов о необходимости решения более значимых, систематических проблем, которые были причиной искажения правды в этой книге. Книгу продолжали раскупать в больших количествах по всему миру, запись выступления автора на конференции TED[64], важной частью которого были, несомненно, настоящие слезы, разлетелась по социальным сетям. Говорят, что за свои лекции эта женщина теперь получает пяти- или даже шестизначные гонорары. Ынчжу продолжает: «Когда я смотрю на нее, то просто вижу человека, которому действительно неудобно. Я искренне верю, что она уже в самом деле не может отличить правду от выдумки в своих историях. Она больше не принадлежит сама себе. Она снова стала инструментом – просто другой системы пропаганды».

* * *

Есть нечто, что беспокоит Ынчжу больше, чем более или менее очевидная коррупция в «индустрии знаменитых перебежчиков» сама по себе, – она достаточно умна, чтобы понимать, что коррупция процветает повсюду, куда ни кинь взгляд, даже здесь, в так называемом «свободном мире». Ее возмущает та завуалированная, будто скрытая за какой-то туманной завесой форма обмана и мошенничества, которая обладает огромной силой. Когда люди прибывают в Южную Корею, они забывают, кто они, так и не примирившись со своим прошлым. Когда Ынчжу, наконец, добралась до посольства Южной Кореи в Таиланде, ее буквально бросили в огромную клетку, в которой ожидали своей очереди еще около четырехсот других женщин. В те дни перебежчиков было особенно много, поэтому, по какой-то бюрократической прихоти, в посольстве заявили, что за один раз в Сеул могут вылететь только пять человек. Ей пришлось ждать своей очереди вместе со всеми остальными.

«Они превратились в животных, – сказала Ынчжу. – Ситуация складывалась таким образом, что мы оказались в ловушке. А это привело к потере человеческого облика, и в каждом наружу вышли самые уродливые черты».

Так как эти женщины формально не были заключенными, а просто ожидали своей очереди на самолет, они были предоставлены сами себе в переполненном общем пространстве. Они не могли его покинуть, так как это – опять же формально – означало выход за территорию Южной Кореи и потерю своего места в очереди. На этом небольшом пятачке царила атмосфера тюремного террора: самые сильные и отвязные женщины устанавливали свои правила и обходились очень жестоко с теми, кто эти правила нарушал. «Одна девушка-тинейджер была на пятом месяце беременности, – рассказывала Ынчжу. – Она тайно подошла к одному из сотрудников посольства и спросила, нет ли возможности пройти вне очереди, учитывая ее положение. Когда другие женщины узнали об этом, они окружили девушку, целая банда, и били до тех пор, пока не случился выкидыш».

Каждая «беспредельщица» была хозяйкой на своей территории – части пола вокруг своего матраса. Если кто-то случайно ступал на эту «территорию», проходя мимо, то на него сыпался град ударов.

Ынчжу случайным образом выбрали на роль очередной жертвы. Сейчас, когда прошло много времени, она уже не может их обвинять, так как осознаёт, что они в свое время тоже подверглись жестокому обращению. На Севере царила авторитарная атмосфера строгой регламентации повседневной жизни, они все получили душевные травмы, отчего и бежали. Более того, многие из этих женщин на пути через Китай были проданы или с ними случилось еще что-то ужасное, после чего им удалось вырваться из новой неволи. Поэтому можно было ожидать от них, что в обстановке, где нет никаких правил, они выплеснут всю свою ожесточенность на тех, кого посчитают слабее себя.

Этот террор был настолько мучителен, что Ынчжу в один из дней решилась вырваться из пересыльного центра. Это означало, что она отказывалась от отправки в Южную Корею, от воссоединения с матерью, которая к тому времени уже добралась до Республики Корея. Но в тот момент всё это казалось не таким страшным, как ад заключения в одной клетке с этими животными. Она уже перелезала через стену посольства, когда ее заметил охранник и стащил обратно вниз.

Наконец, когда та банда собралась в очередной раз на нее наброситься, она схватила пилку для ногтей, которую хранила под подушкой, и набросилась на них, рыча, как бешеная собака. «Смотрите! – отступая, закричали бандитки. – Эта сука сошла с ума!»

Ынчжу стала старательно играть эту роль. Притворяясь сумасшедшей, она оказалась изолированной ото всех, лишенной какой-либо компании до конца своего пребывания там. Зато ее наконец оставили в покое.

О подобных сценах, отмечает Ынчжу, вы никогда не узнаете из книг, ставших бестселлерами. И этому есть объяснение. Беженка, которая была с Ынчжу в пересыльном центре в посольстве в Бангкоке, ставшая впоследствии весьма знаменитой «жертвой», обласканной массмедиа за ее хорошие манеры, там, в Бангкоке, была одной из самых жестоких.

Сорок первая глава

В Вонсане меня всегда приводят в один ресторан, который находится на той же самой улице, протянувшейся вдоль порта, где стоит наша гостиница. Я очень хорошо помню свой первый поход сюда в 2012 году, потому что в этот вечер Ким Чен Ын впервые обратился к стране с речью. С той самой, в которой он провозгласил, что народу более никогда не придется затягивать пояса, тем самым мягко дистанцируясь от «Трудного похода», тусклого наследия своего отца, и подразумевая, что приоритет будет отдан вопросам экономического развития. Когда мы в тот раз вошли в главный зал ресторана, Ким Чен Ын был во всей красе на огромном телевизионном экране, окруженном всеми работниками и посетителями ресторана, которые внимали Вождю в полной тишине. Мои гиды присоединились к этой небольшой группе. Ким Чен Ир очень редко выступал с публичными речами, поэтому все ощущали, что происходит что-то действительно новое. Культ личности Ким Чен Ына, его обожествление – всё только-только зарождалось. Большинство северокорейцев мало что знали о нем, и уж точно не слышали, как звучит его голос. В свой самый первый вечер в стране, когда я спросил одну из своих гидов, что она знает о новом лидере, то получил уклончивый ответ:

«Я слышала, что он очень добрый, очень приятный…» После этого она осторожно задала мне встречный вопрос о том, что о нем пишут в западной прессе. «Только то, что он учился и воспитывался в Швейцарии», – ответил я. Она кивнула, но по выражению ее лица я ясно понял, что для нее это было новостью. Ну а сейчас он был во всей красе на экране телевизора, в прямом эфире перед всей нацией, которая могла его лицезреть и слушать его речь от первого лица. В которой говорилось, что всё будет хорошо. Что наступила новая эра.

* * *

После обеда мы гуляем по бульвару вдоль деревьев гинкго, проходим мимо обычного магазина, торгующего всякой всячиной – от носков до бытовой техники, от телевизоров до антибиотиков. Мы идем в провинциальную галерею искусств. При входе нас встречают невпечатляющие картины на холсте, которые представляют собой смесь классических восточноазиатских мотивов в стиле старинной живописи тушью, с севкорреализмом и характерными для чосонхва сценами, изображающими изобилие и всеобщее счастье в Корейском Народном Раю. Всё это уже кажется затхлым клише. Но, пройдя дальше по коридорам галереи, я наталкиваюсь на нечто, чего раньше никогда не встречал. Я подзываю сотрудника галереи: «Кто написал это?»

«О, это один из наших водопадов – Курён. Вы там бывали? Он очень знаменит, в горах Кымгансан… Художник – Ли Ёнхи. Он из Вонсана. Это представитель новейшей школы корейской живописи маслом».

Заинтересовавшая меня работа представляет собой крошечный холст, на котором краска наложена такими густыми слоями, что это граничит с абстракционизмом. На картине изображены две горы, нарисованные экстремально контрастными цветами. Слева темно-зеленая глыба, которая местами почти черная, а гора, изображенная в правой части холста, светится борющимися друг с другом белыми и бежевыми тонами; тут краска кажется нанесенной торопливыми, хотя и тонкими мазками. Таким образом, на картине чередуются толстые и тонкие слои краски, в некоторых местах настолько тонкие, что видна структура холста. Между горами изображена полоска водопада, но вообще-то надо хорошо приглядываться, чтобы ее различить, – она почти что исчезает в волнах краски. Если проследить путь падающей воды, то можно заметить, что место, куда вода обрушивается, – не просто плоское изображение с помощью цвета, а выпуклый бугорок жирно нанесенной краски в виде змеящегося завихрения. Но водоем, куда падает вода, вообще-то не заметен на картине – он написан в таких же тонах, что и окружающий его и парящий над ним скалистый пейзаж. А с левой стороны, там, где склон темной горы граничит с полоской водопада, фиолетовые цвета диссонируют с ярким зеленым травяным ковром, что символизирует наступление весны, времени цветения – это главная мысль картины.

Заметив мою заинтересованность, сотрудник галереи исчезает где-то в глубинах хранилища, а затем появляется с массивным холстом. «Вот, – восклицает он, – шедевр Ли Ёнхи – но он не продается». Это действительно живопись из Вонсана. Портрет старого рыбака, сидящего на камнях мола Чандок, не так далеко от того места, где я когда-то наслаждался порцией суши на завтрак. Рыбак на самом деле очень стар и одет в тужурку горчичного цвета. Детально прорисованные морщины на его опаленном солнцем лице, сдержанная серьезность, печаль в пристальном взгляде, устремленном на конец удочки, создают глубоко меланхолическую атмосферу этого произведения. Рыбалка – типичное занятие, можно сказать, даже развлечение для северокорейцев, окончивших в силу возраста трудовую деятельность. Они уже мало чем могут заняться в это время – время своих последних часов, дней, месяцев. У картин Ли нет шанса оказаться в Музее изобразительного искусства в Пхеньяне. На лицах героев его произведений не видно радости, выражения удовлетворенности теми дарами, что дает им жизнь. Никаких банальных признаков счастья, которое приносит руководство Верховного Вождя. Это искусство слишком правдиво, слишком мало в нем восторженного идеализма, чтобы соответствовать канонам севкорреализма, а это несет очень большую опасность из-за возможности множества различных интерпретаций.

Я глубоко потрясен тем, что обнаружил художника, творчество которого так глубоко погружено в грубую материальность бытия. Его живопись на первый взгляд кажется невинной, но эта стилистическая прямота носит такой же подрывной характер, как и множество других вроде бы незначительных деталей, с которыми я сталкивался до сих пор в своих поездках в КНДР. Она возвращает в прошлое, к тем давним временам японской оккупации страны, когда естественная эволюция корейского искусства была, по сути, остановлена. Я вспоминаю пейзажи Мун Хаксо, выставленные в музее на площади имени Ким Ир Сена. Интересно, их видел Ли? Осознает ли он, что фактически продолжает эту линию? Когда Корея находилась под японской оккупацией, самые талантливые корейские художники отправлялись учиться в Токио. Япония была первой восточноазиатской страной, в которую проникли западные каноны и стили живописи еще в 1860-х годах. Наиболее мощное влияние тогда оказывали французский импрессионизм и академизм – комбинация романтики и неоклассики. К моменту окончания Второй мировой войны, когда Япония была вынуждена отказаться от Кореи как от своей колонии, эти художественные стили были одними из самых популярных в обеих частях полуострова. А затем искусство Южной Кореи продолжило развиваться и эволюционировать наравне со всё возраставшим в глобальном масштабе разнообразием стилей, которое в конечном счете вылилось в то, что называется «современным искусством». В Северной Корее в это время произошло другое – естественную эволюцию остановили, теперь искусство не развивалось, а подстраивалось под политические изменения, под директиву государства, которая, в свою очередь, зависела только от точки зрения одного человека.

Но искусство Ли идет дальше, к еще более индивидуалистическим формам самовыражения. Сотрудник галереи улыбается моему возбужденному состоянию и проводит меня в подсобку, где выкладывает на небольшой деревянный стол стопки холстов, не натянутых на подрамники. Это – другие работы Ли, а также еще двух художников из Вонсана – Цой Хоина и Пак Ынквона. Их картины небольшие по размеру, как и у Ли. В общем, я весьма впечатлен размахом, который тут, в Вонсане, приобрела новая экспрессионистская школа художественного пейзажа. Ни одной картины, написанной в таком стиле, невозможно найти в Пхеньяне. Об этих художниках никто не знает за пределами города. Всё это заставляет осознать, что Северная Корея отрезана не только от внешнего мира; многие города и регионы внутри страны отрезаны друг от друга.

На одной из картин Цоя изображен крестьянин, чинящий забор. В отличие от стандартных пропагандистских работ со схожим содержанием, которые показывают сельскохозяйственные работы как сугубо коллективные (официально должно быть именно так), этот крестьянин тут один-одинешенек – явный признак нового времени: люди выращивают урожай, добывают еду для себя и на продажу. Эта практика родилась от отчаяния и являлась вызовом режиму, которому в итоге пришлось ее легализовать. Что касается картин Ли, то именно цветовая гамма, игра цвета делает их живыми, преобразует весьма унылый пейзаж (скорее всего, в реальной жизни такие пейзажи являются именно унылыми) в схваченную картинку, в «моментальный снимок» природной красоты, насыщенный глубокой рефлексией. Это искусство художник пропустил через себя, через свою душу, такое изображение действительности, меланхоличное в своей утонченности, как будто из другой галактики по сравнению с очевидным китчем, господствующим в столице. Оно посылает сигналы о своем тонком прагматизме: да, тут всё очень легко сломать, но мы сможем быстро починить сломанное, используя только то, что имеем, без каких-либо новаций и замен, как всегда и делали. Мы должны работать с тем, что у нас под рукой, что унаследовали от наших далеких предков.

Наконец, Пак Ынквон, самый старший из этих трех живописцев – ему уже за восемьдесят, как говорит мне галерист. В отличие от двух других, он делает упор на изображении людей. Например, на картине, в центре которой находится какая-то узкая линия, разделяющая надвое деревню, стоящую на склоне холма, изображены четыре маленькие фигуры, идущие по деревенской улице, – это дети направляются домой из школы. Их безошибочно можно узнать даже не по маленькому росту, а по цветным рюкзакам за спинами. Фоном этому служат не столько деревенские хижины и столбы, поддерживающие телефонные провода, а выписанные прямо сезанновскими мазками горы. Но взгляд останавливается в первую очередь не на пейзаже, а на опаленном солнцем лице маленькой девочки, идущей к зрителю. Среди бежевого и белого цветов, которыми нарисованы дома по обеим сторонам улицы, можно не заметить силуэт обезумевшей нищей женщины (а может, это «кузнечик» – пожилая уличная торговка), сидящей, скрючившись, напротив одной из хижин. Это просто шокирует меня – чтобы такое изобразил северокорейский художник? Невероятно. Впрочем, такое впечатление, что образ старухи был частично затерт – понятно почему.

На всех этих картинах изображен конец дня, сумерки – именно это является неким тихим бунтом. Для меня знакомство с этой живописью – настоящее открытие, бодрящий глоток чего-то нового. Никто не видел эти картины – галерея абсолютно пуста; вероятно, даже местные жители особо не стремятся сюда иногда наведываться. Возможно, еще очень долго эти работы больше никто не увидит. Или вообще никогда. Меня осенило, как бесконечно одиноки эти художники, эти люди. Но одновременно эта мысль вытаскивает меня из ямы абсолютного цинизма, в которую я угодил ранее, так как дает осознание, что в этом мире все-таки можно найти что-то новое. Здесь, вдалеке от всевидящего ока власти, художники сопротивляются навязываемой государством идеализации и приукрашиванию реальности, предпочитая цельное, крайне индивидуальное восприятие суровой действительности. Маленький знак сопротивления, но его нельзя недооценивать: тут в самом деле есть такая вещь, как выразительность.

* * *

Я забираюсь в наш микроавтобус вслед за Хва, который припарковал его рядом с галереей. Внезапно появляется вчерашний дорожный инспектор, тот самый, мимо которого мы так вызывающе и унизительно для него проехали. Он требует, чтобы Хва опустил стекло и предъявил водительские права. Хва подчиняется. Полицейский забирает их и направляется к близлежащей площади.

Мы все сидим в машине. Хва объясняет товарищу Киму, что произошло. А тот гаишник стоит впереди на перекрестке – прямо перед въездом на центральную площадь. Ким говорит Хва, чтобы тот подъехал к середине площади, припарковался и не глушил мотор. Ким выходит, громко хлопая дверью, и направляется к инспектору.

Начинается ругань, которая длится очень долго. Гаишник не скрывает своего отвращения и возмущения. Эти высокомерные засранцы из Пхеньяна думают, что они могут заявиться в МОЙ город, выделываться тут как им заблагорассудится? Ты хочешь, чтобы я вернул права твоему водителю? Так? Твой водитель, ТОВАРИЩ, не подчинился указанию дорожного инспектора. О, у тебя в машине иностранцы, какая жалость! Тебя тут опускают перед ними? Да шел бы ты куда подальше… Это Вонсан, придурок, а не какая-то сраная дыра. Здесь дом Верховного Вождя. Присутствие туристов не освобождает тебя и твоего водителя от соблюдения дорожных правил Чосона.

Чем сильнее разгорается разборка, тем больше становится цифра, которая крутится в голове у гаишника. Из микроавтобуса выходит Ро в надежде, что ему, бывшему местному, удастся как-то договориться, – может быть, у него есть какие-то знакомые в городе, которые помогут решить вопрос. Вскоре к нему присоединяется Мин. Хва сидит на водительском месте ни жив ни мертв. Что он может сделать? Он просто выполнял указание своего большого босса, когда проехал, проигнорировав сигналы гаишника. Поэтому сейчас очередь босса вытаскивать его из этой критической ситуации.

До сих пор у него была идеальная водительская репутация. Он никогда не попадал в аварии, не нарушал никакие правила. В Северной Корее существует система трех предупреждений – трех «дырок» в правах. Получив третью, ты лишаешься прав. Одновременно ты лишаешься своей работы. Возможно, ты уже никогда не станешь водителем. Сегодня, безусловно, взятки решают такие проблемы. Хва надеется, что товарищ Ким таким путем и пойдет, ведь в худшем случае права вернут с дыркой. За это ему ввалят по полной на его предприятии, когда он вернется в Пхеньян, – неважно, кто на самом деле был виноват. Но сейчас он абсолютно ничего не может сделать.

Алек, Александр и я вместе с Хва ждем в машине. Разборки продолжаются уже более сорока минут. Я наблюдаю за огромным кораблем, пришвартованным в порту ближе к другому концу площади. Это «Мангёнбон 92» – пассажирское судно, которое одно время курсировало между Северной Кореей и Японией. Цифры 92 означают год постройки. Корабль был подарен стране по случаю восьмидесятилетия Ким Ир Сена и строился на средства, собранные ассоциацией «Чхонрён»[65]. В течение некоторого периода судно перевозило грузы между двумя странами, а также туристов из числа корейцев-заиничи. В 2006 году эти рейсы прекратились, когда Япония запретила северокорейским кораблям заходить в свои территориальные воды. После этого судно в течение недолгого времени использовалось как круизный лайнер, курсирующий между особой экономической зоной Расон на севере страны и горами Кымгансан. С 2015 года оно простаивало в доке в Вонсане. Для бывших заиничи, которые в свое время репатриировались сюда из Японии, а теперь живут в Вон-сане, вид корабля служил болезненным напоминанием об их семьях, с которыми они разлучились, об оставшихся в Японии родственниках и о том, что, скорее всего, они никогда не воссоединятся с ними.

* * *

Товарищу Киму вступать в разборки с властями было не впервой. Все северокорейцы время от времени сталкиваются с полицией – это просто неизбежно в тоталитарном государстве. Местные полицейские – это фактически бандиты в униформе, ну, может быть, чуть лучше. Большинство из них озабочены только одним – как бы урвать взятку в виде денег или сигарет, и не претендуют ни на что больше. С ними значительно легче договориться, чем с повибу – сотрудниками Министерства охраны государственной безопасности, которое призвано бороться с преступлениями политического характера и в ведении которого находится пресловутая система концлагерей. Если дело доходит до вмешательства повибу, то либо уже слишком поздно думать о взятке, либо ее объем возрастает в тысячи раз, далеко выходя за рамки того, что обычные люди смогут когда-либо заплатить. А вот с простыми полицейскими обычно договориться можно, если, конечно, речь идет не о тяжелых преступлениях типа убийства. Проблема только в торге, так как важно не перегнуть палку. Полиция не будет колебаться и может жестоко избить вас прямо на месте на виду у всех прохожих. Избить могут и просто так, если вам не посчастливилось и полицейский, который остановил вас за мельчайшую промашку, в этот день не в духе.

Присутствие иностранцев, как и информация о том, что товарищ Ким – сын высокопоставленного чиновника из Пхеньяна, доведенная до сведения этого гаишника, избавляют Кима от таких эксцессов. Спор идет по поводу снижения цены до уровня, который Ким считает адекватным при минимальных последствиях для водителя.

В то время как полицейский видит в товарище Киме напыщенного пхеньянского выскочку, считающего, что ему всё позволено, сам Ким испытывает не меньшую глубоко сидящую ненависть к любому представителю власти, наделенному хоть какими-то полномочиями наказывать людей. Кажется, это врожденная особенность всех, кто живет в любом полицейском государстве. Такая скрытая ненависть частенько выливается во взрывы насилия по отношению к полицейским. Ким слишком утончен, чтобы ввязываться в такие вещи. Кроме того, он, проживший всю свою жизнь в комфорте «беловоротничкового» окружения, отнюдь не мастер кулачного боя. Зато у него есть склонность совершать такие мелкие проступки (типа «а пошли вы все…»), как нарушения правил дорожного движения, из-за чего мы и вляпались в эти разборки.

Но теперь ему придется заплатить за нарушение. Окружающие товарища Кима сотрудники давно заметили его склонность к некому бунтарству. Это одна из особенностей его характера, которая очень нравится Мин в ее боссе. «Он мне как брат», – однажды сказала она мне. Нетрудно понять почему. Они оба провели много времени за границей, поэтому хорошо представляют, как живет остальной мир. Это расширяет их кругозор, одновременно делая их социальным меньшинством в северокорейском обществе.

Начальник товарища Кима тоже заметил это его качество. А еще то, что Ким страдает от потенциально смертельно опасного недуга: синдрома длинного языка. Такая «болезнь» может привести к катастрофическим последствиям не только для конкретного человека, но и для всех, кто его окружает. Ким – яркая личность, успешный бизнесмен, он нравится боссу как человек. Кроме того, товарищ Ким – душа любой компании, он всегда может и разрядить обстановку удачной шуткой, и дать ценный совет, одновременно поддерживая в своей компании надлежащую дисциплину и порядок. Ценный для фирмы кадр.

Однажды, на следующее утро после особо отвязной вечерней попойки в ресторане, на которой Ким позволил себе сказать немного лишнего, большой босс вызвал его в свой кабинет и прямо приказал отказаться от алкоголя с этого момента. Товарищ Ким кивнул в знак согласия. Но он никогда так и не извинился за свое поведение. О его болтовне никто никуда не доложил. Нет смысла выражать сожаление по поводу того, что было сказано или сделано, если вас к этому не принуждают. В любом случае его боссу никто не вздумает угрожать; «крыша» товарища Кима обладает серьезной властью.

* * *

Через сорок пять минут Ким возвращается с водительскими правами Хва в руках, Мин и Ро следуют за ним.

«Поехали!» – командует Ким. Хва жмет на газ.

Интересно, сколько пятидесятидолларовых купюр ему пришлось отдать из той денежной пачки, которую он держит в нагрудном кармане.

Мы выезжаем из Вонсана в тишине.

* * *

Мы уже отъехали от Вонсана километров на сорок, когда Мин пугает нас заявлением, что она кое-что забыла.

Она забыла SD-карту. Когда она включила свой MP3-плеер, в наушниках ничего не зазвучало. Карта, должно быть, где-то выпала… Она начинает рыться в сумочке: бутылочки с дезинфицирующими средствами, губная помада, тушь для ресниц, зарядное устройство телефона, зажимы для купюр разных валют, множество всякой бесполезной ерунды, купленной, скорее всего, в самолете во время ее последнего полета: золоченый чехол для кредитных карточек, миниатюрный фонарик, браслет для фитнеса, контейнер для какого-то крема, ручки со встроенными USB-флешками… Но, увы, не SD-карта.

На ее лице читается настоящая паника, пока она судорожно вспоминает каждый свой шаг за последние два часа. «Что случилось?» – спрашивает Ким с переднего пассажирского сиденья, разбуженный происходящим за его спиной движением. Она рассказывает ему о своей проблеме. Он пожимает плечами, но говорит Хва, что едем дальше. Мы уже почти приехали.

Взбираясь по извилистой и крутой дороге, змеящейся по горным склонам, мы подъезжаем к въездным воротам очередной достопримечательности – водопада Уллим. Ро вылезает из машины, чтобы сообщить охране все полагающиеся в таких случаях данные: имена, гражданство, номера паспортов.

Мы останавливаемся на парковке, выходим из микроавтобуса и оказываемся под палящим солнцем. Одетый в коричневую униформу солдат пожилого возраста стоит на часах, его белозубая улыбка резко выделяется на фоне почерневшего от солнца лица.

Мы пробираемся к водопаду по тропинке, идущей вдоль ручья. С нами только Ро. Ким остался в машине с Хва и Мин, чтобы помочь найти флешку в багаже.

«Ты знаешь, чем ей это грозит, да? – быстро шепчет Александр. – Это может стать серьезной проблемой. Флешка. Наверняка на ней записано что-то иностранное».

Ро идет позади нас, поэтому я шикаю на Александра. Да, это незаконно, но сейчас у всех есть флешки, каждый идиот об этом знает. Большой коллективный секрет новой эры: иностранные носители информации. Именно поэтому почти все кинотеатры страны в настоящее время фактически закрыты: люди скорее будут смотреть фильмы, записанные на USB- и SD-флешках, на DVD (хоть это уже менее распространено), которые легко купить на черном рынке. Даже знаменитый кинотеатр «Тэдонган» в центре Пхеньяна на улице Сынни решился в этом месяце на показ «болливудского» фильма. Были времена, когда в очередях в кинотеатры даже вспыхивали драки между желающими попасть на новый фильм. Люди жаждали развлечений, поэтому кино, пусть даже напичканное неуклюжей пропагандой, было хоть какой-то отдушиной. А в нынешние времена никаких очередей на северокорейские фильмы нет и в помине. Люди ходят в кино только в тех случаях, когда их заставляют.

После того как Алек и Александр ушли немного вперед, Ро подходит ко мне и спрашивает: «Трэвис, а как насчет медицины в Германии?»

«Что ты хочешь узнать?»

«Тебе приходится платить за визит к врачу?»

«Бывает по-разному, – отвечаю я. – Есть система медицинского страхования. Она достаточно сложна».

Он обдумывает услышанное: «То есть ты покупаешь страховку, а потом страховая компания платит доктору?»

«Да, что-то в этом роде», – отвечаю я.

«Она дорогая?»

«Может быть дорогой, но это зависит от многих факторов. Существует система государственного страхования, есть также частные страховки, которые стоят дешевле, если ты молод и здоров. Женщинам обычно приходится платить больше, потому что есть большая вероятность, что они вскоре могут столкнуться с материнскими заботами, а это стоит денег. По крайней мере частные страховые компании придерживаются такой логики».

Ро опять серьезно обдумывает услышанное, а затем пожимает плечами, выражая свое отношение к этому как к несправедливости. «Здесь, в Чосоне, медицинское обслуживание бесплатно для всех граждан», – говорит он.

Я киваю, молча поздравляя его с хорошо выученным уроком. На самом деле, за исключением нескольких больниц и поликлиник в столице, обслуживающих элиту, система здравоохранения также глубоко погрязла во взяточничестве, как и любая другая сторона жизни. Все медицинские учреждения буквально окружены уличными торговцами, продающими табак. Пациенты, которые идут на прием к врачу, закупаются блоками сигарет, чтобы «отблагодарить» за хорошее лечение. Доктора же перепродают подарки пациентов тем же самым уличным торговцам, когда идут домой со своих смен, и кладут в карман вырученные деньги. Большинство лекарств в дефиците, их можно купить только за твердую валюту. Естественно, иностранцам об этом не рассказывают.

Поначалу всё это, мягко говоря, изумляет. Но со временем, чем больше узнаешь о стране, тем сильнее раздражает, когда тебе в лицо врут. Потому что ты всё сильнее убеждаешься в том, что, как и все они, просто играешь роль в спектакле. И ни у кого из участников этого фарса нет выбора – всё слишком неестественно. Если вы туристический гид, то ваша первейшая обязанность – врать иностранцам, к которым вы приставлены. А обязанность иностранца – без вопросов принимать эту ложь. К чести Ро и Мин, они врали нам значительно меньше, чем все те гиды, которые бывали у меня ранее. Ро обычно помалкивал, просто следуя за Мин. То, что Мин избегает стандартной лжи – не столько результат сознательного неподчинения всем инструкциям, которые ей давали во время обязательной для всех гидов долгой и строгой подготовки. Причина скорее в том, что в юности она много лет жила за границей. Она, исходя из своего опыта, прекрасно понимает, что в большую часть того, о чем ей согласно инструкции нужно говорить нам, просто невозможно поверить.

Другие гиды часто врут самым абсурдным образом. Например, моя поездка в 2014 году была посвящена знакомству с архитектурой страны. Для меня и других туристов была организована экскурсия в кинотеатр «Тэдонган». Возведенный в 1955 году, он стал первым кинотеатром, построенным в стране после окончания Корейской войны. Его здание выделяется среди прочих неоклассической колоннадой, увенчанной триадой статуй: вооруженный винтовкой солдат, женщина-крестьянка с книгой в руках и рабочий, поднимающий мотыгу. Кинотеатр является очевидной архитектурной доминантой города. Однако интерьеры кинотеатра довольно банальны благодаря проведенной в 2008 году реконструкции, основным результатом которой стал сияющий мраморный пол. (Вероятно, это было сделано под влиянием моды на использование мрамора в интерьерах всех официальных и коммерческих зданий, которая есть до сих пор в Китае. Как говорится, обезьянка увидела – обезьянка повторила.)

В той поездке с нашей группой был Саймон из «Koryo Tours», который во время экскурсии в кинотеатр спросил у гида – женщины средних лет, которую звали госпожой О, можем ли мы посетить помещение, где находятся кинопроекторы. Она обменялась несколькими фразами на корейском с управляющим кинотеатра, а затем сказала, что эта комната заперта, а ключа от нее нет ни у кого во всем здании. Войдя в один из кинозалов, Саймон вдруг вскрикнул с глубоким сарказмом в голосе: «Госпожа О! Всё ли в порядке с той женщиной? Ни у кого нет ключей, поэтому она, наверное, заперта там! Нам надо срочно позвать на помощь и вызволить ее оттуда!» Мы обернулись назад и отчетливо увидели, как уборщица старательно делает свою работу внутри ярко освещенной комнаты с кинопроекторами. Было любопытно смотреть, как лицо госпожи О буквально сползало на блестящий мраморный пол.

Честно говоря, ее вины нет в том, что ситуация вышла из-под контроля. Управляющий сказал, что комната закрыта, она передала это нам. Была эта ложь его или ее выдумкой – неважно. Как мне позже объяснил Саймон: «В большинстве стран ты можешь делать всё, что захочешь, если это не запрещено законом. В КНДР всё с точностью до наоборот: абсолютно всё запрещено до тех пор, пока тебе явно это не разрешат». Когда ежедневно сталкиваешься с таким абсурдом, сразу же появляется желание задать вопрос «почему?». Но в ответ ваш гид, скорее всего, просто рассмеется вам в лицо. Потому что вопрос «почему?» здесь задают только иностранцы.

* * *

Я постоянно сталкивался с ложью во время предыдущих поездок, что только разжигало мое любопытство. В конце концов, я чувствовал, что это вранье никогда НЕ носило враждебный характер. Мне всегда нравились сердечные отношения с моими гидами, пусть они и были слегка напряженными. И я уверен, гиды не могли по моим реакциям понять, что не верю в их ложь. За исключением госпожи О, которая в 1980-х годах работала в посольстве КНДР в Вене. Ни один из моих прошлых гидов, кроме нее, ни разу не был за границей. Они все слышали о существовании интернета, но очень смутно представляли, что это такое. Их представление основывалось на рассказах их иностранных подопечных и на собственном опыте работы с внутренним корейским интранетом, возможности которого гораздо меньше, чем у Всемирной паутины. Из-за информационной блокады очень многие – если не все – северокорейцы даже не догадываются о том, сколько всего мы знаем об их стране.

«Могут ли граждане страны свободно путешествовать за границу?» – спросил как-то один из туристов у гида во время моей первой поездки в страну.

«Да, конечно. Мы можем поехать куда угодно, когда захотим. В любое время».

Безусловно, все знали, что путешествия за границу запрещены для всех, кроме небольшой группы северокорейской элиты, которая может выезжать за территорию страны только в рамках официальных командировок. Более того, северокорейцы не могут покинуть даже свой город без специального разрешения. Чтобы получить его, надо подать заявку. В нем должны быть указаны пункты назначения поездки и время, в течение которого человеку разрешено там оставаться. В стране нет не только свободы слова, но и свободы передвижения.

Даже когда гиды вам в лицо говорят явную ложь, противоречащую тому, что вы видите собственными глазами, они не чувствуют стыда. «У нас нет никаких привилегированных классов», – сказала мне однажды двадцатисемилетняя жительница Пхеньяна, столицы местной элиты, сразу после посещения фешенебельного клуба в оздоровительном комплексе «Рюгён», на первых этажах которого располагались магазины, бойко предлагавшие часы «ролекс» и дизайнерскую одежду. В самом деле, полный триумф социализма.

Я уже понял, что такая явная ложь указывает на особую тревожность нынешнего времени: несмотря на то что капитализм проник фактически во все закоулки повседневной жизни, связанная с этим деятельность до сих пор формально считается нелегальной. Чтобы ее узаконить, режим должен официально поменять свою идеологию. Поэтому неудивительно, что гиды не отказываются от устаревших установок: не было такой команды, а что-то предпринимать (просто подумать и высказать свои соображения) по своей воле крайне опасно. Ну а если власти пойдут на изменения, то это будет скрытым признанием существования таких вопиющих противоречий, которые в данное время просто не полагается обсуждать.

Тем не менее с психологической точки зрения ложь в этом обществе не является таким табу, как почти во всех других культурах. Северокорейцы понимают, что вранье – это естественный способ существования. Это механизм, обеспечивающий выживание. Потому что в этой весьма специфической версии реальности сама ткань правды соткана из нитей лжи. Очень часто люди просто не знают, что многое из того, во что они верят, ложь – настолько крепко они вплетены в эту ткань, настолько искажено их представление о мире и о месте своей страны в нем, настолько пропитано ложью всё, чему их учили с малых лет.

Один из самых устрашающих ритуалов повседневной жизни, одновременно являющийся оригинальным инструментом режима во внутренней психологической войне со своими гражданами, – это так называемые «собрания самокритики», которые в свое время были широко распространены в Советском Союзе и маоистском Китае. Такие собрания проводились и в классах начальной школы, и на рабочих местах. В этих упражнениях по самоуничижению необходимо процитировать какой-нибудь гениальный труд Великого Вождя, Любимого Руководителя или Уважаемого Маршала, а затем привести пример того, как либо вы сами, либо, что чаще, кто-то из ваших товарищей, находящихся сейчас с вами в одной комнате, не смогли соответствовать этому высокому идеалу. Конечно, как и все аспекты повседневной жизни, эти собрания со временем стали просто показухой. «Собрания самокритики» могут привести к тому, что вы разругаетесь вдрызг со всем своим окружением (суть таких мероприятий и состоит в том, чтобы посеять семена недоверия). Поэтому наиболее мудрые стали к этим сессиям готовиться заранее, договариваясь с ближайшими друзьями и разрабатывая сценарии того, как вы будете друг друга обвинять в каких-то незначительных прегрешениях. Твой черед на этой неделе, мой – на следующей. Таким образом можно избежать истинной вражды, которая, раз зародившись, неизбежно станет причиной уже настоящих, а не деланных взаимных обвинений. Накапливаясь как снежный ком, они могут легко привести к очень опасным последствиям для обеих сторон. Заранее придуманные сценарии драмы – это благодатная почва для того, чтобы ложь становилась «удобной правдой» как для обвинителя, так и для обвиняемого.

Поэтому когда я вижу, что корейские гиды врут мне прямо в глаза, я не чувствую себя оскорбленным, как, вероятно, было бы в любом другом месте мира. Ведь я тоже врал им бессчетное число раз, причем так же неубедительно. О том, кто я такой, о своей работе и взглядах на жизнь. Поэтому встает ВОПРОС: насколько далеко могут зайти любые отношения между двумя людьми, если практически всё, что составляет их отношения, является неправдой, произрастает из лжи?

Этот вопрос всегда заставляет меня отступить. Обдумывать всё с ним связанное я предпочитаю в сравнительно уютном месте, на безопасном расстоянии, уже после того, как покину эту страну. А вот моим северокорейским друзьям – если у иностранца вообще могут быть друзья в Северной Корее – этот вопрос приходится игнорировать на протяжении всей их жизни.

В результате я понял, что временами они даже нисколечко не осознают, что лгут. Они постоянно живут в такой трудной и противоречивой действительности, что правду становится всё труднее и труднее распознавать.

У этого есть и экономические последствия. Ведь, например, туризм – это бизнес, для которого нужна твердая валюта. Одной из «официальных валют» страны является идеализм[66]. Но эта «валюта» со временем девальвируется не в меньшей степени, чем северокорейская вона. Это еще одно отражение двоемыслия, характерного для северокорейского сознания. Когда ты собственными глазами видишь одно, но открыто говоришь прямо противоположное. Когда тихо тлеет огонь постоянной внутренней борьбы между общественным долгом и личными потребностями.

* * *

Как и холмы близ Вонсана, горные утесы вокруг водопада Уллим напоминают, как говорят, складную ширму – один из самых изысканных элементов домашней обстановки в Восточной Азии. Звук падающей воды слышен еще до того, как водопад появляется в поле зрения. Перейдя мост через ручей, мы увидели водопад сквозь богатую летнюю листву. Вода падает каскадами с 75-метровой высоты, вытекая из какого-то скрытого посереди скалы источника. Она разбивается об огромный каменный выступ, с которого стекает вниз, в небольшой водоем. Рядом с водопадом в камне вырезана дата – 2001, которая выкрашена в красный цвет. Странно, что 2001, а не какой-то там год по летоисчислению чучхе. В 2001-м построили окружающую водопад конструкцию, которая, по всей видимости, должна была придать месту вид туристической достопримечательности. Тропинка, ведущая вверх, замощена. На другой стороне водоема стоит треугольный чайный домик, из которого должен открываться великолепный вид, хотя Ро говорит нам, что этот домик больше не работает.

Я догоняю Алека и Александра. Ро удаляется, чтобы переговорить с тем пожилым часовым, который тенью следовал за нами всё это время.

«Может, быть тебе следует что-то сказать Мин», – шепчу я Алеку.

«Да, точно, – говорит Александр. – Это может вылиться в серьезные неприятности. Что, если горничная найдет флешку в ее номере и передаст службе охраны?»

«Мы можем сказать, что она наша».

«Но что она делает в комнате Мин? – возражает Александр. – Да пошло оно всё. Я не хочу в это ввязываться. У меня нет желания оказаться в местной тюрьме».

«Более вероятно, что горничная оставит флешку себе, – говорит Алек, – для личного пользования. Ну или чтобы продать на чанмадане или где-нибудь еще».

«Но если Мин поймают, – шепчет Александр, – ты знаешь, что случится. Мне будет жаль ее».

На самом деле, представить, что МОЖЕТ случиться, достаточно сложно. Могут наказать за хранение иностранного носителя информации. До сих пор это считается преступлением и достаточно серьезным. Хотя наказание вряд ли было бы таким же суровым, как в случае с Ынчжу в начале 2000-х годов. Некоторые перебежчики утверждают, что сейчас в таких ситуациях можно откупиться с помощью взятки.

Мы возвращаемся на парковку. Мин вытащила из багажника машины свой чемодан и рассыпала его содержимое по асфальту. Хва и Ким стоят рядом, наблюдают и нервно курят. Да, даже Ким – который бросил курить несколько лет назад – сейчас закурил. Охранник в коричневой униформе стоит на некотором расстоянии и подозрительно наблюдает за происходящим. Этот парень, если захочет, может создать нам проблемы. Я вспоминаю, что купил в дьюти-фри пекинского аэропорта блок «Camel» – он до сих пор лежит в моей сумке. Я достаю сигареты и предлагаю ему одну пачку. Он улыбается и снисходительно ее принимает. Алек подходит и, так как он лучше всех говорит по-корейски, заговаривает с охранником о какой-то ерунде, чтобы отвлечь его от панических поисков Мин.

Мин стоит перед своим вверх дном перевернутым багажом, не понимая, что делать дальше. Ким бормочет что-то, бросает на землю сигарету и вскакивает в микроавтобус. Хва следует за ним. Я дарю охраннику три пачки сигарет из моего блока и улыбаюсь. Он запихивает их в свои нагрудные карманы и благодарит меня универсальным жестом, соединив ладони перед грудью.

Мы возвращаемся в Вонсан.

* * *

Возможно, флешка выпала в галерее? Или в ресторане? Нет, ни за что. Исключительно в гостинице, в ее номере. Только там эта проклятая флешка могла потеряться. Звучит правдоподобно: номер – это личное пространство. В нашей поездке кроме Мин больше нет женщин, поэтому она жила в отдельной комнате. Звонок в гостиницу в то время, когда мы осматривали водопад, ничего не прояснил. Но Мин попросила, чтобы они прекратили уборку номера до момента нашего возвращения – она потеряла личную вещь, нечто очень-очень маленькое.

Тем временем Мин открывает пластиковый контейнер с закусками и судорожно набивает ими рот. «Это называется паническое обжорство», – говорит она с кислой миной.

Мы с Александром молчим. Вся тяжесть дальнейшего разговора ложится на плечи Алека. Он находится в неудобном положении: ему вроде как надо делать вид, что он не понимает истинной причины, по которой Мин в панике объедается, а с другой стороны, он хочет предложить свою помощь, причем не из наигранной вежливости, а по дружбе.

«Эта карта… – начинает он издалека. – Там, на ней – только музыка? Или еще какие-то данные?»

Мин задумчиво жует печенюшку. «Данные», – глотает она.

«Хмм… – продолжает Алек. – Может быть… если это поможет… ты скажешь, что это моя флешка? Ну типа это австралийский тупица теряет всё подряд, куда бы его ни занесло. И что тебе всё время приходилось находить потерянное им…»

Его голос затихает.

Мин смотрит на Алека, обдумывая услышанное. И в этом момент она осознает, что он всё понимает. Что мы все всё понимаем. Через этот невербальный язык взглядов и намеков с помощью жестов, в свете произошедшего за последние часы, дни и недели – она, наконец, осознаёт, насколько мы далеки от тех невинных туристов, которыми она нас считала.

«Всё в порядке, – говорит она. – Я справлюсь с этим».

* * *

Безусловно, все не в восторге от возвращения в Вон-сан после утренней весьма неприятной для товарища Кима сцены с дорожным инспектором. Убраться из города значило помахать ручкой чему-то постыдному. В Вонсане не так много второстепенных улиц, кроме нескольких, предназначенных исключительно для пешеходов, но Хва объезжает главную площадь, чтобы избежать повторной встречи с нашим другом в белой униформе, и привозит нас обратно на стоянку у гостиницы «Тонмён».

«Вам точно не нужна моя помощь?» – последний раз спрашивает Алек после того, как Александр незаметно толкает его локтем.

«Я всё сделаю сама, – говорит Мин. – А вы, ребята, ждите здесь».

Ро и Ким сопровождают Мин в гостиницу. Хва вставляет USB-флешку в монитор для пассажиров. Начинается старый черно-белый фильм о войне. Я спрашиваю Алека – любителя северокорейских фильмов, смотрел ли он это кино? Он отрицательно качает головой. Кроме «Цветочницы» и еще пары других лент, очень мало северокорейских фильмов, снятых до 1980-х годов, можно посмотреть в формате DVD. Хотя северокорейские граждане могут приобрести копии на пиратских рынках, доступ к которым для иностранцев закрыт.

В этой напряженной атмосфере ожидания время тянется очень медленно. Каждый раз, когда на парковку заезжает какой-то автомобиль, Хва нервно оглядывается, чтобы убедиться, что это не один из тех ужасных черных BMW с наглухо затонированными стеклами – любимых машин повибу. Мне трудно находиться в таком напряжении на одном месте, поэтому я выхожу из микроавтобуса, чтобы покурить.

На краю парковки, за грузовиком, стоит большая клетка с голубями. Возможно, это те «жареные цыплята», которых мы ели вчера на ужин.

Вокруг всего первого этажа гостиницы есть открытая терраса. Я прохожу вдоль нее и одинокой кучи щебня – результата утренних усилий тех «вольных каменщиков». За отелем мужчина среднего возраста в майке курит, охраняя от воров вывешенные для просушки простыни и полотенца. Внизу, прямо у мола, два мальчика карабкаются по камням, время от времени опуская руки в воду. Они ловят моллюсков, крабов, всё, что пригодно для еды и продажи. Кроме других даров моря они уже выловили блок сигарет, в котором осталось три пачки Они выложили их на камни, чтобы высушить под лучами находящегося в зените солнца. Я обхожу гостиницу и, возвращаясь к парковке, встречаю группу строителей в касках, которые несут доски к берегу. Они только начинают строить новый причал гостиницы. Строители останавливаются, таращась на иностранца, я прохожу мимо, улыбаюсь и машу им рукой.

* * *

Наконец, наши корейцы выходят из гостиницы и залезают в микроавтобус. Не говоря ни слова, Хва поворачивает ключ зажигания и выезжает с парковки. Мин угрюмо смотрит в окно.

«Ну, – спрашивает Алек, – удачно?»

«Нет, ее нет там».

Мы едем в тишине.

Сорок вторая глава

Несмотря на пережитое, Ынчжу решительно настроена когда-нибудь вернуться на родину. Не в Вонсан, а в столицу – в Пхеньян. Она знает, что никогда не сможет изменить систему. Но она мечтает помогать другим – таким же деятелям искусства, как она сама. У нее есть план перебраться в США, окончить там университет и получить степень магистра в области «драматерапии»[67], перед тем как вернуться на Север.

«Разве это безопасно?» – спросил я ее с недоверием. Она засмеялась: «Для меня Южная Корея – гораздо более темное место, чем когда-либо была Северная Корея».

Безусловно, на Севере было очень много скверного. Но там прошло ее детство и юность, это место, которое она понимает лучше всего. На Юге ей приходилось слишком часто заниматься черной, неквалифицированной и низкооплачиваемой работой, сталкиваться с наглой эксплуатацией со стороны бессовестных начальников, которые, зная, что она беженка с Севера, пользовались ее незнанием местных законов и заставляли сильно перерабатывать, платя при этом совершенно неадекватно заниженную зарплату. Когда южнокорейцы узнают, откуда она, они не выказывают никакого интереса или любопытства, а некоторые просто открыто демонстрируют враждебность. Если она упоминала во время каких-то мероприятий, что приехала с Севера, в лучшем случае это приводило к тому, что с ней переставали общаться. Северокорейские беженцы очень быстро адаптируются: избавляются от своего акцента, стараются как можно лучше вписаться в местные порядки и обычаи. Если кто-то спрашивает, откуда ты родом – надо врать, говорить, что ты из Пусана или какого-то другого отдаленного населенного пункта. В Южной Корее существует своя собственная классовая система, и приезжающие с Севера беженцы попадают на самую низшую ее ступень. Ынчжу выжидала почти год, прежде чем открыться своему первому парню здесь. Когда же наконец она рассказала ему о своем происхождении, он был в шоке и бросил ее через неделю.

«Они с первого дня, каждое мгновение всеми способами давали мне понять: “Ты никто и звать тебя никак. Ты никогда здесь ничего не добьешься”. Если я пыталась протестовать, задавать вопросы, ответы были такого рода: “Почему ты говоришь это? Почему ты создаешь проблемы?”»

Множество, наверное, даже большинство, северокорейских беженцев просто беспомощно барахтаются в море южнокорейской жизни. Их используют. Их постоянно дискриминируют. Некоторых даже довели до самоубийства, в том числе нескольких друзей Ынчжу. В последние годы какое-то количество беженцев решили вернуться на Север. А недавние опросы показали, что четверть принявших в них участие серьезно рассматривают для себя такую возможность.

* * *

Самое страшное для Ынчжу – забыть обо всем, что было в прошлом. Она видела много примеров. Часто люди специально забывают то, что с ними происходило. Но это не исцеляет ни жертв, ни палачей. Потеря памяти только усугубляет проблемы.

Однажды Ынчжу выступала на мероприятии, целью которого был сбор денег для какой-то программы защиты прав человека. После речи Ынчжу к ней подошла женщина и, говоря с северокорейским акцентом, от души ее поздравила.

Ынчжу пристально посмотрела на эту женщину и узнала в ней одну из тех, кто избивал ее в пересыльном центре в Таиланде.

С Ынчжу случилась истерика.

«Что такое? – спросила женщина, – почему ты плачешь, мое дитя?» Она попыталась обнять Ынчжу за плечи.

Тут страх и уныние Ынчжу сменились гневом.

«Ты прекрасно знаешь, сволочь, почему я пла́чу и кто я такая», – ответила Ынчжу.

Она отбросила от себя руки этой женщины и убежала.

* * *

Слушая рассказы Ынчжу, я понял, что гораздо комфортнее верить, что в жизни всё делится на черное и белое гораздо отчетливее, чем есть на самом деле. Что СВОБОДА – это географическое место, которое можно отметить на карте. Что конкретные люди, которые верят в одно, обязательно добродетельны, а те, кому по душе что-то другое, – воплощение зла. Значительно проще понять мир, в котором мы живем, если ограничить свое мышление штампами вроде тех, которые льются из ежедневных новостных программ, и не пытаться понять исторический контекст, сформировавший нации, режимы и системы верований, которые кажутся абсолютно чуждыми и далекими по сравнению с тем, к чему мы привыкли. А во многом это трагический контекст, в формировании которого бывшие-до-нас сыграли немалую роль. Существенно проще похлопывать кого-то по плечу и говорить, что теперь они свободны, чем реально помогать людям обретать права и новые возможности. Значительно легче демонизировать, чем сопереживать. Именно поэтому первое так важно для политиков, которые больше заботятся о защите и продвижении собственного имиджа, предпочитая не рисковать и не загружать себя решением проблем ДРУГИХ людей; этих чужаков вместе с их потребностями, желаниями и взглядами на жизнь проще оставить загнивать в абсолютно неизвестной для них реальности.

В таких обстоятельствах справедливость является в большей или меньшей степени тем, что можно приспособить, сделать выгодным для себя под личиной праведности. А общественное мнение поддержит вас в этом либо из боязни, либо из-за отсутствия каких-либо альтернативных путей решения проблем. Сочувствие рассматривается как нечто уж слишком радикальное, а собственная вовлеченность – по большей части как риск, на который идти не стоит. Это – одна из трагедий мира, в котором мы сейчас живем. Чем хуже мы понимаем что-то, тем проще нам решиться просто уничтожить это. Как будто, разрушая то, что считается злом, мы также не разрушаем самих себя.

Сорок третья глава

На полпути к горам Кымгансан мы останавливаемся где-то на извилистой дороге. Мин надо выйти.

Мы остаемся в машине и молча наблюдаем в зеркала заднего вида, как она поначалу пытается пройти по узкой и грязной тропинке, потом смеется, поворачивает назад, переходит дорогу и исчезает в густой листве.

Я выхожу, захлопываю за собой дверь и потягиваюсь. Я пытаюсь пойти по стопам Мин по той узкой грязной дорожке, чтобы узнать, что же заставило ее рассмеяться. После нескольких шагов за изгибом холма я внезапно натыкаюсь на трех покрытых грязью крестьян, лежащих в зарослях сорняков. Их велосипеды стоят рядом, навьюченные мешками с зерном – очевидно, они везут это зерно на продажу или куда-то еще. Один из них курит самокрутку из оторванного куска газеты. Все трое молча таращатся на меня. Я киваю им, поворачиваюсь и медленно иду обратно по направлению к шоссе.

Мин появляется из кустарника, держа свою сумочку в руках. Она возвращается к нашему микроавтобусу, моет руки какой-то жидкостью и обменивается парой слов с Ро и Кимом. Я забираюсь на свое место, Хва заводит двигатель.

«Мин?!»

Теперь она медленно идет вдоль шоссе, удаляясь от нас. Куда бы она ни направлялась, ее явно не беспокоит ни который сейчас час, ни сколько времени остается до полного захода солнца. Она знает, что Хва может включить фары, когда будет подъезжать к горам Кымгансан.

«Какого черта она делает?» – спрашивает Александр. Товарищ Ким бранится. Никто не двигается. Я выхожу из машины и следую за ней.

Мы – на холме, длинная канава идет вдоль шоссе. Мин напевает себе под нос мелодию одной песни «Моранбон», внимательно смотря куда-то внутрь канавы. Время от времени она останавливается и срывает бледно-желтый нарцисс или другой небольшой цветок, который растет среди сорняков. «С тобой всё в порядке?» – спрашиваю я.

Она бессмысленно бурчит себе под нос. Безумно. Рвет цветы. Делая букет невесты. Как она, должно быть, делала в детстве, когда ездила в деревню к бабушке и дедушке.

Она смотрит на меня глазами человека, который очень хочет, чтобы всё это закончилось. «Иногда, – говорит она, – мне хочется снова стать ребенком».

«Мин…» – я пытаюсь заговорить. Но потом понимаю, что мне абсолютно нечего ей сказать.

* * *

Закат начинается вскоре после того, как мы вернулись в машину и продолжили свой путь. Опять разворачивается красочное природное представление. Над окружающими нас высохшими полями абсолютно чистое небо, которое солнце заполняет лучами оранжевых и багровых оттенков. Вдалеке, в полях, между шоссе и горой, притулилась какая-то деревня. Когда мы ее проезжаем, из громкоговорителя доносится какое-то объявление. Всех, кроме Хва и меня, разморила дремота. Я вместо этого погружаюсь в какие-то причудливые грезы. Я в каком-то далеком будущем, уже значительно старше. Там со мной Мин. Мы в некоем городе – я не уверен, что это Пхеньян, может быть, Сеул или вообще какая-то европейская столица.

Мы встретились за чашечкой кофе, уже старик и старуха. Я понимаю, что нынешний мир рассыпался, что та Северная Корея, которую мы сейчас знаем, в этом будущем уже не существует. А может быть, Мин, как и Ынчжу, уже давно бежала и испытала на себе все тяготы и муки изгнания, причем ей пришлось особенно тяжело, так как она никогда до этого не могла и представить себе, каково это.

«О, это была просто прекрасная мечта, в которой мы жили», – вздыхает она, ожесточенная всем, что ей пришлось пережить за эти годы.

«Нет, – возражаю я. – Это всё время был кошмар. Некоторых, таких же как я, привлекало его извращенное очарование. Но мы все знали – даже Алек, – что это ужасно. Мы видели это абсолютно ясно каждый раз, когда приезжали. И нам очень хотелось сказать тебе об этом. Но мы не могли. Мы слишком боялись. По тем же самым причинам, что боялась и ты».

«Но для нас это был дом, – говорит она, – где было множество прекрасных вещей, которые ты понять не в состоянии и о которых ты не мог знать. Ты – не кореец. Ну ладно, вероятно, режим был ужасен. Но у нас, по крайней мере, было чувство ЕДИНСТВА. Оно нигде не существует больше, ни в одной стране. Я побывала уже практически везде. Я знаю, что это такое. Да, у нас в Чосоне было много плохого. Но никогда не было тех ужасов, которые мне пришлось выносить с тех пор, когда всё было унесено ветром и я осталась одна плавать в этом океане, в постоянном изгнании на этой планете – или на том, что осталось от неё».

«Да, ты права, нам было не дано почувствовать те чудесные моменты, которые ты сейчас описала, – отвечаю я. – Мы так и не смогли запомнить слова песен, движения танцев. И да, мы были не в состоянии ощутить то чувство единства, которое связывало вас всех в одно целое иллюзией общей мечты. Но правда и в том, что мы могли видеть вещи, недоступные вам. Вещи, которые бросались нам в глаза каждый раз, когда мы смотрели на вас. Мы могли увидеть все со стороны, а вы нет. Мы понимали, что вы молча страдаете. Мы видели это совершенно отчетливо. Самым чудовищным было то, что все ужасные аспекты жизни не нужно было специально выискивать. До этого я и не знал, что так бывает. Они были прямо перед глазами, независимо от того, что вы пытались нам показать и навязать. Это правда о стране, за которую ты так цеплялась и до сих пор цепляешься в своих мечтах о лучших годах. И ты должна признать, что те ужасы пропитывают все твои воспоминания, которые, по твоим словам, прекрасны, которые ты до сих пор холишь и лелеешь. Прости, но твой идеал отравлен ужасом, крепко спаян с ним».

Греза улетучилась так же быстро, как и пришла. Сейчас просто очередные сумерки, в ушах – звук работающего мотора, под колесами – ухабистое шоссе. Впереди на горизонте – приглушенный свет гор Кымгансан.

Часть девятая

Примирение

Сорок четвертая глава

По пути на курорт мы заблудились. Причем в этом не было особой вины Хва. В Северной Корее нет таких вещей, как GPS-навигаторы. Дорожные карты этой части страны весьма неточны, многие дороги на них отсутствуют. Причина этого – близость к границе с Южной Кореей и ко множеству военных баз и других армейских сооружений. Мы вдруг понимаем, что очутились на каком-то чрезвычайно узком, полностью заросшем с обеих сторон кустарником проезде, который, впрочем, мало чем отличается от любой другой неухоженной сельской дороги. А затем так же внезапно перед глазами появляется пропускной пункт, причем это не один из обычных контролирующих дорожное движение постов, открывающих и закрывающих доступ к чему-то, – сотни таких постов были разбросаны по стране – это самый настоящий ВОЕННЫЙ блокпост. Множество солдат в форме и в обычной одежде окружают перегораживающие путь бетонные блоки и смотрят на наш микроавтобус с подозрением и злостью.

Товарищ Ким выбирается из машины, чтобы спросить, не въезд ли это на курорт Кымгансан. Старший офицер отделяется от толпы военных и направляется ему навстречу с раздраженным выражением лица: «Какого… черта вы тут делаете, товарищ? Это пограничная запретная зона, а у вас нет разрешения находиться тут!»

«Прошу прощения, офицер, но наш водитель…»

«Прикажите вашему водителю развернуться и сматывайтесь отсюда немедленно!»

Дорога узкая, шириной всего в один ряд. Развернуться почти невозможно. Хва пытается это сделать в несколько приемов, но в конце концов одно из передних колес увязает в канаве. Мы втроем и Ро вылезаем из микроавтобуса и пытаемся его вытолкнуть. Удача. Мы как ошпаренные заскакиваем обратно и срываемся с места с максимальной скоростью.

Через некоторое время мы тормозим у обочины. Мин роется в сумочке, пытаясь найти список телефонов, чтобы дозвониться кому-нибудь на курорте и понять, куда мы заехали и как добраться до нашей цели. Хва выходит наружу, делает несколько шагов назад и нервно закуривает. Я наблюдаю за ним в зеркало заднего вида. На нем солнечные очки, он поднимает их на мгновение, чтобы вытереть слезу.

* * *

Когда мы все-таки добираемся до курорта, нас встречает город-призрак. Его полное название – «Hyundai Kumgangsan Tourist Resort», то есть «Туристический курорт Хёнде-Кымгансан». При въезде мы останавливаемся около нескольких трейлеров. Мин заходит в один из них, чтобы зарегистрировать нашу группу. Все корейцы следуют за ней. Мы втроем вылезаем из микроавтобуса, чтобы размять ноги, пройдясь посреди зарослей перекати-поля. Перед глазами, в долине, – поля с созревающим урожаем; вдали разбросаны несколько хижин и низких многоквартирных домов – скорее всего, это какая-то деревушка или село, которое не может похвастаться большим количеством обитателей. Мы прогуливаемся по дорожке, изучая окрестности. Корейцы возвращаются через полчаса, и мы все садимся обратно в микроавтобус.

Мы едем по улицам курорта, но создается впечатление, что наши гиды не знают точно, куда нам надо в конце концов добраться. Могу себе представить, какой разговор был у них в том трейлере – такое впечатление, что нас никто не ждал.

Это место не похоже на что-либо, виденное мною ранее в КНДР. Курорт был построен южными корейцами в 2002 году и представляет собой самодостаточную, пригодную для автономного существования зону. Корпорация «Хёнде» влила 350 миллионов долларов в ремонт старых и постройку новых роскошных отелей, ресторанов, бунгало, юрт, шале и стоянок для трейлеров. Это было единственным местом в Северной Корее, куда могли приезжать южнокорейские граждане. Визитной карточкой политики «Солнечного тепла», инициированной президентом Ким Дэчжуном в 1998 году и направленной на улучшение отношений между Севером и Югом. За нее Ким Дэчжун даже получил Нобелевскую премию мира в 2000 году. Политика была продолжена его преемником на посту президента Южной Кореи Но Мухёном.

Президент Ким позаимствовал название для своей политики из басни Эзопа «Ветер и солнце»[68]. В басне описывается, как два протагониста – Солнце и Ветер – решили посоревноваться друг с другом, чтобы выяснить, кто из них сильнее. Мораль басни в том, что убеждение всегда действеннее грубой силы. Подобная тактика полностью соответствует традиционному подходу корейцев к взаимодействию с врагами – умасливать противника щедрыми подарками, размывая его решимость уничтожить тебя. Можно сказать, убивая его своей добротой и душевной мягкостью.

Принимая во внимание целевую аудиторию этого курорта и огромную финансовую выгоду, который этот проект приносил КНДР, власти де-факто согласились с тем, что тут будет на порядок меньше всех уродливых элементов стандартной визуальной пропаганды. Действительно, мы не видим ни одного портрета кого-либо из Кимов. В самые лучшие годы – в середине 2000-х – курорт ежегодно посещало до четверти миллиона туристов. Это были весьма оптимистические времена, которые продолжились и при администрации президента Но. Внезапно показалось, что объединение двух Корей – это не безумная фантазия. При Но был открыт индустриальный комплекс Кэсон рядом с одноименным пограничным городом, который является одной из исторических достопримечательностей всей Кореи, во время Корейской войны избежавшим американских ковровых бомбардировок благодаря своему географическому положению. В этом промышленном комплексе свои предприятия организовали более сотни южнокорейских компаний. Северные и южные корейцы работали там не бок о бок – персонал был полностью разделен, и граждане каждой страны находились в разных зданиях. Но по крайней мере, это было какое-то движение в правильном направлении.

Но мечта об объединении была разрушена именно на курорте у гор Кымгансан. В июле 2008 года пятидесятитрехлетняя южнокорейская женщина Пак Ванчжа, проигнорировав предупреждения своих северокорейских гидов, вышла за пределы поля для игры в гольф и отправилась погулять. Ее застрелил северокорейский солдат, всегда готовый к бою. Южная Корея немедленно запретила все поездки на курорт. В 2010 году, когда отношения между Кореями становились всё более и более напряженными и начались перестрелки на морской границе между странами, Север взял под контроль курорт, фактически разорвав эксклюзивный пятидесятилетний контракт, подписанный с «Хёнде». Если воздержаться от резких выражений, то можно сказать, что из-за этого у КНДР возникли серьезные трудности при поиске какого-либо нового зарубежного инвестора для продолжения проекта, чем и объясняется нынешнее заброшенное состояние курорта.

В 2010 году новое правое правительство Сеула политику «Солнечного тепла» объявило ошибкой. А затем прошло еще несколько лет, и отношения между странами окончательно зашли в тупик. Это произошло в 2016 году, когда Южная Корея прекратила участие в проекте Кэсонского промышленного комплекса. Новый южнокорейский президент – Мун Чжэ Ин – заявил, что хочет заново открыть этот индустриальный комплекс, но пока дальше словесных заявлений дело не пошло.

Тем не менее в эти дни помимо нас на курорте есть несколько других туристов. Все они – местные, северокорейцы, очевидно, из семей пхеньянской элиты. Мы проезжаем мимо двенадцатиэтажного здания абсолютно пустого отеля, кажется, что внутри него царит полная темнота. «Это – центр встреч разделенных семей», – шепчет Алек. Курорт предназначался не только для туристов. В годы проведения политики «Солнечного тепла» здесь прошло несколько встреч семей, члены которых живут по разные стороны от 38-й параллели. Все эти встречи широко освещались в СМИ[69]. Выбрали целый ряд семей, которые наконец-то смогли увидеть друг друга после шестидесяти лет разлуки из-за раскола полуострова на два государства. Большинству из них было уже глубоко за восемьдесят. Мероприятие имело горьковато-сладкий привкус: на целые три дня семьи воссоединились, но было очевидно, что эти люди вряд ли смогут прожить достаточно долго, чтобы увидеться друг с другом хотя бы еще раз. И не важно, что говорят и думают об этом за рубежом. Всё равно это печальное место заставляет осознанно прочувствовать, что те встречи – целью которых считалось воссоединение, – напротив, снова напоминали о расколе и том, что вместо одного народа есть две очень разные системы, две СТРАНЫ, которые появились как трагический результат разделения полуострова.

* * *

Мы, вероятно, первые западные гости в отеле «Kumgangsan Beach» с момента его нового открытия, состоявшегося за несколько месяцев до нашего приезда. И вообще одни из первых гостей за это время. Причудливые деревянные дома треугольной формы напоминают о роскошных коттеджах где-то в Скалистых горах, хотя здесь в природном антураже присутствуют не только горы, но и море, к которому можно спуститься с проходящей ниже дороги. Гостиница находится на склоне. Чуть повыше находится здание, отмеченное знаком «V.I.P.». Наши номера располагаются в соседнем корпусе. У всех зданий есть огромные выходящие на море балконы, на некоторых из них установлена очень качественная мебель и различная бытовая техника производства «Самсунг», что сразу напоминает о том, кем и для кого был построен этот гостиничный комплекс – вполне солидными южнокорейскими фирмами для достаточно состоятельных южных корейцев. Естественно, что Wi-Fi отсутствует – это единственный недостаток. Сейчас это место предназначено для гостей из высших социальных классов Северной Кореи – людей, которые хорошо осведомлены о существующем в обществе неравенстве и которые, останавливаясь здесь, могут лично наслаждаться результатом этой несправедливости. Безусловно, нельзя преувеличивать число таких избранных – служащих в штате комплекса больше, чем гостей, бродящих по холлам гостиницы в данный момент. У нас нет времени разглядывать отель и восхищаться всеми деталями. После заселения мы переоделись в свежую одежду, оставили вещи в номерах и вернулись к нашему микроавтобусу, около которого договорились встретиться. Мы отправляемся на пешеходную экскурсию.

* * *

Парни быстро уходят вперед, взбираясь на высоты Алмазных гор. Мы с Мин сдаемся на полпути. У меня боязнь высоты, а Мин слишком грузная, чтобы так долго карабкаться вверх. Мы останавливаемся у пагоды, где пара корейских пеших туристов также решила сделать привал; но они очень быстро снялись и пошли дальше, очевидно, чувствуя себя неуютно в присутствии иностранца и не понимая, как им себя вести. Северокорейская женщина – гид тех северокорейских туристов – подходит к нам. У нее – значок с ее именем и микрофон с наушниками. Благодаря развитию экономики в последние годы и росту благосостояния среднего класса внутренний туризм приобретает всё бо́льшую популярность. На телевидении даже запустили еженедельную программу, в которой молодая ведущая путешествует по популярным местам страны, показывая их телезрителям. Сегодня мы и семья сотрудников посольства Индии в Пхеньяне – единственные иностранцы здесь, все остальные – северокорейцы. Женщина-гид спрашивает Мин, кто она такая, кто я и что мы тут делаем. Мин отвечает на все вопросы, и женщина, удовлетворив свое любопытство, кивает головой и продолжает путь вниз в поисках своей группы.

Мы с Мин сидим на скамейке, пьем воду и наслаждаемся волшебным видом. Мы почти что перенеслись в ту картину Ли Ёнхи из вонсанской галереи: перед нами водопад Курён, который художник с такой любовью изобразил на своем полотне. Водопад достаточно крут, но не вертикален. Вода устремляется вниз вдоль белого, как будто пенящегося скалистого гребня и заканчивает свой путь в небольшом зеленом пруду у подножия. Кажется, что окружающие водопад гранитные скалы искусно вырублены рукой гигантского каменотеса: аккуратные очертания водопада формируются выступающими идеально ровными камнями. Наверное, особо впечатляющий вид на водопад открывается зимой, когда вода замерзает и снежно-ледяная белизна контрастирует с окружающими ее темно-коричневыми обрывистыми скалами.

Мы обсуждаем свои детские страхи. Мин признается, что на самом деле она не любит путешествовать, так как уже очень много времени провела вне дома. Если меня больше всего пугает падение с высоты, то самый большой страх Мин – остаться в одиночестве.

«Когда я была ребенком, – говорит Мин, – мои родители всё время проводили на работе, а я оставалась дома одна. После школы я возвращалась домой, а родителей никогда там не было – они всегда работали. Мне приходилось их ждать около дома на улице до самой темноты».

Ее история не уникальна. Наоборот, это было настолько распространено, что на эту тему было даже снято кино. Выпущенный в 2007 году «Дневник школьницы» – один из очень немногих северокорейских фильмов, который даже получил некоторое международное признание (права на его показ были куплены во Франции, но там он, конечно же, провалился). В центре сюжета история девочки-подростка, которая впадает в депрессию из-за того, что ее отца-ученого никогда не бывает дома. В финале она узнаёт, что ее отец сделал важное научное открытие и его чествуют за большой вклад в процветание родины. Она осознаёт, насколько была эгоистичной…

Что касается Мин, то родители боялись давать ей ключи от дома. Из-за постоянных перебоев с электричеством им пришлось соорудить уйму приспособлений для обогрева квартиры. У них дома были батареи, запасы керосина, сам генератор. Позволить маленькому ребенку быть одному среди всего этого – значит многократно повысить риск возникновения пожара. Вместо этого родители оставляли ее одну играть на улицах Пхеньяна до тех пор, пока не возвращались поздно вечером. А в те годы город по вечерам погружался в абсолютную темноту.

«Разве они не боялись, что с тобой могло что-то случиться?»

«Нет, – отвечает Мин, – Пхеньян – очень безопасный город. Дети могут свободно играть одни, никто не беспокоится о том, что их могут похитить. Но все-таки… они бросали меня одну. В смысле, я их не виню. Они должны были работать. Но тогда мне это было очень трудно понять и принять. Поэтому я начала куролесить».

«Хм, ты бунтовала?» – спросил я, заинтригованный. «Ну я никогда ничего не делала в их присутствии. Вот в чем дело. Я хорошая дочь. Верная и послушная. Но когда моих родителей не было рядом… тогда я становилась дьяволом, – улыбается она. – Я не была задирой и забиякой. Но я была крупным ребенком для своего возраста. Крутой девчонкой и настоящим сорванцом. Я всегда защищала девочек нашего класса. Если мальчишки обижали одну из них где-то на игровой площадке, я брала ее за руку и мы шли искать обидчика. Я била его перед всеми. Я была монстром!» – смеется она.

«Наверное, было трудно возвращаться домой после восьми лет, проведенных на Кубе. Я имею в виду, что все сверстники уже выросли… Сложно было привыкать снова ко всему? Заводить новых друзей?»

Мин перестала смеяться: «Да, непросто».

«Может быть, стоило остаться? И окончить университет в Гаване?»

«Дело в том, что вернуться было моим решением. Родители меня почти не видели. Я вернулась за год до них. Мне хотелось… кое-что им доказать. Что я могу сама многого достичь. Что я уже независима».

«Они, наверное, беспокоились?»

«Да, немного. Они пытались остановить меня, уговаривали подождать. Посол сказал им, что это может быть опасно – ну, знаешь, похищения и всякое такое».

Одной из самых главных новостей последних нескольких месяцев, которую я сразу вспомнил, было сообщение о том, что прошлой весной сразу, в один день дюжина граждан КНДР, работавших в одном северокорейском ресторане в Китае, бежали в Южную Корею. Об этом трубили все СМИ как о самом масштабном групповом побеге в истории. Север, однако, заявил, что все беглецы были похищены южнокорейскими агентами, и потребовал их возвращения на родину.

«Была ли у тебя возможность оказаться… хмм… на каком-то другом рейсе?» – спрашиваю я.

Она сразу же понимает, к чему я клоню. «Нет, никогда, никаких шансов. Я же говорю, я сама хотела вернуться. Чтобы доказать им, что чего-то стою. Что в некотором смысле не нуждаюсь в их помощи. Ну, странным способом, конечно. Это был мой реванш – я отыгрывалась за те детские годы, когда они оставляли меня одну».

Наш разговор переключается на тему работы. Я спрашиваю ее, сразу ли она хотела стать туристическим гидом. Мне всегда казалось, что эта работа достаточно хорошо оплачиваемая и престижная в КНДР.

«Нет, не совсем, – отвечает Мин. – Вообще-то мне хотелось пойти в армию. Там, пожалуй, лучшая работа в нашей стране. Но они меня не взяли».

По ее словам, ближе к окончанию обучения в вузе студентов просят составить список из пяти видов работы, которую они хотели бы получить. Затем их приглашают на несколько собеседований – одно из них у Мин было с товарищем Кимом в Корейской государственной туристической компании. В день выпуска публично оглашается, куда вас направляют на работу, причем фактически на всю вашу жизнь. От вас в этом деле не зависит почти ничего.

«“В самом деле? Туристическим гидом?” – мои друзья были шокированы. Я тоже. Все думали, что мне достанется что-то получше. Очень многих выпускников Пхеньянского института иностранных языков, например товарища Кима, направляют на потенциально очень доходные места в дипломатических миссиях за границей». Ей пришлось смириться с новой жизнью. «У нас веселая страна», – говорит она. А товарищ Ким стал ей как брат.

Внезапно Мин поворачивается ко мне. «Помнишь, в тот вечер, после ужина? Ты сказал, что, может быть, тебе удастся как-нибудь помочь мне».

Это было вскоре после разговора между Мин и Александром о «Кимчхи-багете». Меня интересовало, как тут устроен бизнес, а также я исподволь подводил ее к тому, чтобы она познакомила нас с некоторыми местными художниками, с которыми мне уже давно хотелось встретиться. Поэтому я упомянул, что у меня есть друзья в Берлине и Лондоне – владельцы художественных галерей, которые не прочь организовать какое-то совместное предприятие. Мин до этого постоянно приставала к Алеку насчет совместного ИТ-бизнеса. Она говорила, что знает несколько парней, которые просто компьютерные гении, способные написать любые программы, причем за значительно меньшие деньги, чем программисты с Запада. У Алека были денежные потери. Я видел, что он разрывался между желанием помочь Мин и осознанием того, что он ничего не знает о бизнесе в этом направлении. Компьютеры, программирование – всё это лежало вне сферы его интересов: он происходил из академической семьи, а его профессиональная специализация – изучение стран Восточной Азии.

Конечно, никто из нас не был искренен в рассказах о своих интересах. У Александра не было ни малейшего желания открывать «Кимчхи-багет» с Мин. И печально, но факт, никого на Западе не интересует северокорейская живопись. Мы все просто пытались удовлетворить наше любопытство, разобравшись в том, как тут всё работает. Даже если бы мы были искренни, то для начала какой-либо деятельности надо было бы преодолеть бюрократическую волокиту, связанную с условиями санкций. И скорее всего, она завела бы нас в такие дебри и создала такие проблемы, что пришлось бы пересматривать свои планы.

Но вот сейчас я ясно осознаю, что все разговоры о «Кимчхи-багете», которые для Александра были не более чем шутливой болтовней, для Мин были вполне серьезными.

«Понимаешь… дело в том, – говорит Мин, – что Корея сильна. Очень сильна. Посмотри на нашу армию! Мы – одна из самых сильных стран в мире. А сейчас нам надо просто развивать экономику, чтобы она соответствовала силе нашей армии».

Я кивнул головой. Временами от Мин исходит какая-то жесткость – становится понятно, что она действительно могла всерьез драться с мальчишками на детской площадке, когда была маленькой девочкой.

«Санкции создают трудности для этого», – продолжает Мин. Смелое высказывание – так как официальная позиция состоит в том, что санкции не оказывают никакого влияния на экономику.

«Но это позор, в самом деле, потому что мы можем делать почти всё. Не обязательно только компьютеры, это может быть действительно что угодно – например волосы для париков. Произведения искусства. Но для этого нужен некий… дух авантюризма. Я имею в виду, что человек должен быть либо достаточно смелым, чтобы не бояться санкций, либо работать в таких отраслях, которые санкциями не затрагиваются. Или быть из страны, которая не участвует в санкциях. Нам нужны партнеры. Можешь ли ты помочь мне найти хотя бы одного?»

Я начинаю думать, как наиболее вежливо ответить ей, что ни один из моих знакомых не будет таким глупцом и авантюристом, чтобы начать бизнес в Северной Корее. Я хочу быть максимально честным, но при этом не оскорбить Мин в ее чувствах.

«У твоей страны есть проблемы с имиджем», – говорю я ей. Это заявление, наверное, рекорд десятилетия по преуменьшению каких бы то ни было проблем. Я объясняю ей, что многие страны тратят миллионы долларов, нанимая различные пиар-агентства, чтобы улучшить имидж своей страны и сделать ее более привлекательной для инвесторов. «Я знаю, что ты не можешь на это никак повлиять, но мне кажется, будет чрезвычайно важно, если найдется некий человек на одном из самых высоких уровней, который задумается над необходимостью движения в данном направлении, потому что такая деятельность может значительно облегчить достижение тех целей, к которым ты стремишься».

«Этого никогда не будет», – заявляет без каких-либо эмоций Мин. Она, возможно, не хочет или не способна сформулировать это, но она нутром чувствует ту правду, которую граждане нетоталитарных стран никогда не смогут постичь. Как написала Ханна Арендт, тоталитарную страну делает непредсказуемой для остального мира ее свобода от какой-либо мотивации на основе прибыли; расточительная некомпетентность страны в сфере экономики на самом деле является намеренной, осознанной платой за установление тотального контроля над своим населением. А до какой степени все эти последние признаки богатства, столь заметные на улицах Пхеньяна, представляют искренние намерения нового правящего режима, не знает никто; и никто в этом не уверен.

«Тем не менее зачем нам это? Зачем платить за иностранную пропаганду? – спрашивает Мин. – По-моему, это не может считаться хорошим бизнесом – тратить деньги на то, результаты чего нельзя увидеть».

Вздыхая, я рассматриваю следы воды на серо-белых опаленных солнцем утесах гор.

«Так работает бизнес в двадцать первом веке, – говорю я. – Чтобы много зарабатывать, надо много вкладывать. Это всё – об имидже, маркетинге, пиаре… Пиар-агентства могут влиять на СМИ, у них есть контакты, благодаря которым они могут запускать истории, чтобы улучшить имидж того или иного места. Я понимаю, у тебя деловая хватка и такой характер, что если ты делаешь что-то, то хочешь преуспевать в этом. Но те, кто у власти, – ваше правительство – думают в другом направлении. Кажется, им всё равно, что говорится в медийном пространстве. Но СМИ имеют огромное влияние, Мин. А это значит, что люди – не только в Америке, но повсюду – просто боятся этой страны».

Я делаю широкий взмах рукой, а затем осознаю, насколько нелепо это звучит и выглядит. Я стою перед одним из самых красивых мест в Азии, любуюсь, возможно, одним из самых живописных видов во всем мире почти один – лишь несколько человек могут увидеть меня – и говорю, что этого боятся. Мин кивает головой, не обращая внимания на абсурдность происходящего.

«Именно поэтому нам надо найти тех, кто будет чуть смелее и сможет рискнуть. Если они придут сюда, если увидят, что такое Корея на самом деле, знаешь, они не будут бояться. Они поймут, как тут всё на самом деле».

Кажется, она действительно искренна. Но насколько же наивна. Потому что никто не верит тому, что они тут показывают; все понимают, что это неправда. Но такое говорить Мин нельзя. Вместо этого я спрашиваю у нее, каким бизнесом она занимается. В какой сфере я должен искать партнеров, когда вернусь в свой мир?

У Мин нет четкого ответа. Она повторяет: всё, мы можем делать всё.

«Ну ладно, а как это будет выглядеть? – спрашиваю я. – Допустим, я нашел потенциального партнера, что дальше?»

«Я могу дать имейл нашего офиса. Ты напишешь мне или товарищу Киму. Мы получим твое сообщение и немедленно ответим».

«У тебя нет личного электронного адреса, на который я могу тебе написать?»

«Нет, только офисный. Все входящие сообщения получает секретарь, который сортирует почту. Иначе был бы полный хаос».

Я вынужден прикусить губу. Это звучит как смехотворное оправдание запрета большинству северокорейцев общаться с остальным миром. Хотя в действительности в их офисе вообще не так много компьютеров. Я уже побывал во многих конторах в Северной Корее, и почти нигде вообще не было компьютеров.

«Хорошо, я отправлю имейл на офисный адрес. Каким образом мне представлять тебя будущему зарубежному партнеру? Можешь ли ты или товарищ Ким поехать за границу, чтобы, например, в Берлине встретиться и обсудить детали?»

«Лучше, если они приедут сюда, в Пхеньян. Тогда мы сможем показать всё, что у нас есть». (Перевод: очень трудно получить разрешение на поездку за границу. Особенно для обсуждения проектов, реализация которых под вопросом.)

Я говорю ей, что есть еще проблемы. Ведь плохой имидж – это не только про политику и ядерное оружие. В мире бизнеса предыдущие неудачные сделки с Северной Кореей всем известны благодаря прессе. Поэтому серьезные инвесторы никому и ничему, связанному с Северной Кореей, не верят. И будет очень трудно убедить потенциальных инвесторов потратить деньги на поездку сюда.

Она спрашивает, о чем это я.

«Ну… самое известное – это, вероятно, сеть “Koryolink”. Ваши мобильные телефоны. В нее вложилась египетская компания “Orascom”. Она выкупила 75 % акций вашего оператора и стала собственником совместно с правительством. Конечно, “Koryolink” стала очень успешной. У тебя и у всех, кого ты знаешь, теперь есть мобильные телефоны, и вы пользуетесь ими – так? А теперь попытайся угадать, что произошло с “Orascom”? Внезапно оказалось, что они не могут вывезти прибыль из страны. Деньги, конечно, были тут, в корейском банке. Постепенно правительство захватило полный контроль над бизнесом. “Orascom” пришлось убраться из вашей страны с пустыми руками».

«Еще раз, как называется эта компания из Египта?»

«Orascom», – говорю я.

Мысленно она делает какую-то заметку. Совершенно ясно, что Мин никогда не слышала об этой истории. Конечно, она и не пытается извиняться за это. Что она может сказать? Что это правительство, а не частные лица, как она сама или товарищ Ким? Она просто не может такое сказать. Потому что официально любой бизнес в этой стране – это государственный бизнес.

«Что насчет обсуждения финансовых деталей? – спрашиваю я у Мин, продолжая свою игру. – Насколько безопасно обсуждать их по имейлу?»

«Что ты имеешь в виду?»

«Я имею в виду следующее: допустим, партнеры выдвигают конкретное предложение. Они хотят обсудить цены. Возможно ли в письме упоминать конкретные цифры?»

«Лучше этого не делать».

«Понятно».

На самом деле не понятно. Точнее, и понятно, и не понятно одновременно. Во времена новой эры тут процветает двойная бухгалтерия: есть официальные бухгалтерские книги или что-то, что их заменяет в государственных компаниях, а есть и неофициальная бухгалтерия, которая отражает реальное положение дел, распределение прибыли между всеми вовлеченными лицами.

«Мин, – говорю я, – почему бы тебе не попытаться делать бизнес с китайцами? Китайские бизнесмены заполонили собой Пхеньян. С ними очень легко войти в контакт».

«Я не понимаю их менталитет, – отвечает она. – Ну, знаешь, я мыслю в большей степени в западных традициях. Возможно, потому, что я выросла на Кубе».

Это бесполезно. Чем больше я стараюсь объяснить Мин, какие потенциальные препятствия существуют в КНДР для западных инвесторов, тем лучше понимаю: всё, что я описываю сейчас, по своей сути является коррупционной системой. Конечно, в этом нет вины Мин. Эта система коррумпирована в равной степени и некомпетентным тоталитарным правительством; и санкционным режимом во главе с США, который, по сути дела, криминализирует любые попытки внешнеэкономической деятельности, хотя в любой другой стране мира это просто ежедневная рутина; и неолиберальной мировой экономикой, в которой возможности стран неравны, но к которой Северная Корея вынуждена стремиться, не имея альтернативы. На коррумпированность системы Мин либо пытается закрывать глаза, либо она наивно полагает, что в этом нет ничего плохого, и совершенно не понимает, что не так с той бизнес-средой, в которую она пытается меня затащить. А потом, когда наш разговор подходит к своему неубедительному концу, я понимаю вот еще что: осознает Мин или нет, но эта система – всё, что у нее в действительности есть.

* * *

С водопадом Курён, как и многими местами в районе гор Кымгансан, связано много легенд. Его название – «Курён» – означает «Девять драконов». Предание гласит, что эти существа когда-то жили здесь, в глубине озера у подножия водопада. Они – древние защитники гор Кымгансан, всех их красот и, вероятно, что более ценно, их богатств.

В наше время появился новый дракон, вставший на защиту богатств гор Кымгансан. Пока я беседовал с Мин, парни добрались до вершины горы, о чем позднее рассказал мне Александр. Он стоял на вершине рядом с товарищем Кимом, осматривая один из самых красивых корейских пейзажей. «Это просто захватывающе, да?» – воскликнул Александр.

«Да, – ответил товарищ Ким. – Действительно, очень впечатляет. Но что ты знаешь о горах Кымгансан? Ты в курсе, что находится внутри гор?»

Александр замялся на секунду: «Алмазы, да? Их же не зря называют “Алмазные горы”».

«Нет, – покачал головой товарищ Ким. – Не алмазы. ЗОЛОТО. Гора, на которой мы стоим, полна золота».

«Хмм, понятно, – сказал Александр. – Но тогда… почему его не добывают?»

Товарищ Ким пожал плечами: «Перед смертью Ким Ир Сен заявил, что это не наши богатства. Их нужно сохранить для будущих поколений».

Александр кивнул. Они больше ни о чем не говорили. Но Александр не мог не заметить, что, кроме несколько небрежного тона, в этой фразе товарища Кима было кое-что очень примечательное. Когда любой северокореец на любом языке упоминает имя одного из лидеров своей страны, то обязательно этому имени должен предшествовать один из соответствующих почетных титулов: Великий Вождь Ким Ир Сен, Полководец Ким Чен Ир, Маршал Ким Чен Ын. Александру было очевидно, что товарищ Ким этим правилом пренебрег намеренно.

Сорок пятая глава

Мы отдыхаем от нашего похода на пляже. Тут нет никаких мест «только для иностранцев», поэтому мы можем свободно смешаться с местными. Похоже, пляж тоже был спланирован таким образом, чтобы производить впечатление: белый песок и безмятежные воды. Все в прекрасном настроении, особенно наши корейские хозяева, которые резвятся как дети. Товарищ Ким взял где-то напрокат большой надувной матрас, и мы дурачимся, по очереди сталкивая друг друга в воду. Привлеченный нашими воплями, всплесками воды и истерическим смехом, мужчина в возрасте присоединяется к нам, хлопая в ладоши. Он не в состоянии сопротивляться желанию побрататься с единственными иностранцами на пляже. Какие-то военные приглашают нас поиграть в «водный футбол». Их версия этой игры несколько более жестокая, поэтому через какое-то время я чувствую себя ужасно из-за того, что принимаю в этом участие. У каждой из двух команд «воротами», в которые надо забить мяч, является женщина. В нашей команде такими «воротами» становится Мин, так как других вариантов у нас нет. Во время игры участники стоят примерно по пояс в воде. Если мяч попадает в женщину, которая играет роль «ворот», то считается, что нападающая команда забила гол. Мы безнадежно проигрываем и не способны защитить Мин от свирепых атак наших противников: она получает несколько болезненных ударов. Игра заканчивается, когда мяч прилетает ей прямо в нос и она начинает плакать. Военные празднуют свою победу, товарищ Ким подплывает к Мин, чтобы утешить своего товарища.

Выбравшись на берег, мы будто пересекли демаркационную линию. Если в воде все хотели с нами побрататься, то на берегу местные держат дистанцию. Вот появляется тот мужчина в возрасте, который так хотел стать участником наших игр всего несколько минут назад. Я приветствую его на своем элементарном корейском и машу рукой. Он опускает голову вниз и быстро проскальзывает мимо, как будто никогда прежде нас не видел.

* * *

Мнения жителей Южной Кореи расходятся, когда речь заходит о сравнении плюсов и минусов политики «Солнечного тепла». Некоторые, включая многих беженцев с Севера, с момента прибытия на Юг тяготеющих к правым взглядам, рассматривают ее как инструмент самовозвеличивания для южнокорейских политиков, которым следовало бы как минимум потребовать от Ким Чен Ира улучшения дел с правами человека, перед тем как предоставдять поддерживающую режим помощь продовольствием и финансами. Другие говорят, что Промышленный комплекс Кэсон – циничное использование южнокорейскими корпорациями дешевой северокорейской рабочей силы – микроскопическая модель той эксплуатации, которая будет происходить в масштабе всей Кореи, если ее объединение все-таки произойдет.

Но осложняющим во многих отношениях фактором проведения двумя либеральными южнокорейскими президентами политики «Солнечного тепла» были Соединенные Штаты, ведомые консервативным правительством Джорджа Буша-младшего. В условиях раскола южнокорейского общества те, кто придерживался правых взглядов, были настроены, как правило, проамерикански и промилитаристски, а левые выступали с лозунгами «Yankee, go home», были за демилитаризацию и мирное разрешение корейского кризиса. По поводу способов преодоления этого раскола выдвигалось несколько идей, но прийти к решению не удалось. Для южнокорейских консерваторов политика «Солнечного тепла» представляла собой непростительный акт вызывающего поведения, подрывающего статус-кво. Больше всего они боялись того, что если завтра Вашингтон выведет свои войска из Южной Кореи, то за этим немедленно последует вторжение с Севера, который быстро завоюет весь полуостров. Идти на уступки Северу означает ослабить союз с Соединенными Штатами, без которого, по мнению правых, страна не сможет жить спокойно. Некоторые правые, видящие во всем, что связано с Севером, какой-то заговор, дошли до того, что стали обвинять власти в злонамеренных махинациях при каждом шаге Но и Кима навстречу друг другу. Тут в действие была пущена другая традиционная тактика южнокорейских правых: каждого, кого подозревали в излишнем либерализме, начинали считать коммунистом, сочувствующим северянам, или даже их секретным агентом. (Нынешний президент Мун Чжэ Ин из левоцентристской демократической партии был вынужден столкнуться с такими обвинениями со стороны правой оппозиции в время своей избирательной кампании.)

К настоящему моменту абсолютно стандартной претензией является то, что, вместо сдерживания Севера от политики сонгун (политика приоритета армии), финансовая поддержка, полученная КНДР за годы «Солнечного тепла», пошла прямиком на разработку ядерного оружия. Затем поднимается вопрос о постоянных северокорейских военных провокациях, продолжавшихся всё время, пока «Солнечное тепло» было в силе, особенно в виде военно-морских столкновений около спорных границ, которые привели к жертвам с обеих сторон. Эти примеры вновь и вновь служат доказательством наивности Южной Кореи и того, что Север никогда не был искренним в своем стремлении к мирному сосуществованию и возможному воссоединению.

Однако все такие умозаключения основывались на предположении, что армия Северной Кореи всегда находилась под полным контролем верховного руководства. Среди историков, изучавших Северную Корею, есть те, кто придерживается концепции, согласно которой Ким Чен Ир провозгласил политику сонгун в качестве уступки армейской верхушке, начавшей выражать беспокойство. Военный переворот – это не что-то абсолютно невозможное в столь нестабильной обстановке. Страх перед ним – достаточно весомый аргумент для Ким Чен Ира в пользу того, чтобы включить вооруженные силы в основу поддержки своей власти после смерти его отца в 1994 году. Сонгун добавил армии авторитета и полномочий, среди которых была и автономность действий в некоторых обстоятельствах. Так как в течение всего периода «Солнечного тепла» обе Кореи формально оставались в состоянии войны, а мирный договор так и не был подписан, у солдат на передовой менталитет военного времени сохранялся. Возможно, «Солнечное тепло» было даже своего рода импульсом для борьбы: не думайте, что если вы забрасываете нас деньгами, то это означает, что мы сдаемся!

Скорее всего, в утверждениях о том, что Север был неискренен в своем стремлении к воссоединению, содержалась изрядная доля правды. Уж точно он не был готов к воссоединению «за одну ночь». Большинство сценариев объединения выглядели кошмарными и для режима, и для элиты, за исключением одного, лелеемого Ким Чен Иром в течение всей своей жизни: единая Корея под его властью. Если объединение бы пошло по принципу поглощения, когда политически и экономически более сильная сторона включает в себя другую (по примеру Германии), то для северокорейской правящей верхушки это означало бы катастрофу: в худшем случае – суд за преступления против человечности, в лучшем – изгнание. Для тончжу и других представителей элиты – необходимость конкурировать с южнокорейскими концернами; для остальных – положение граждан «второго сорта», всегда более низкого, чем у их богатых южных «братьев».

Правда была и в том, что Юг тоже не стремился к быстрому объединению. Оценки экономистов разнятся между собой, но многие утверждают, что если вдруг Север завтра развалится, существующий экономический диспаритет, который, вероятно, в десять раз превышает тот, что был между Западной и Восточной Германией на момент распада последней, настолько велик, что ляжет непосильным бременем на плечи вроде как богатой Южной Кореи. При таком сценарии разваливается уже и экономика собственно Южной Кореи или, в лучшем случае, напряжение в обществе становится столь сильным, что гарантированно возникнет социальный взрыв. То есть произойдет развал обеих стран, к чему ни Север, ни Юг явно не готовы. Именно поэтому оказалось так просто для первого из двух последовательно правивших страной консервативных правительств положить конец политике «Солнечного тепла».

Откровенно говоря, инициаторы этой политики, которые придерживались левых взглядов, тоже не планировали быстрого воссоединения. Они прекрасно знали, что очень просто испортить отношения, выставляя слишком много прямых требований о распределении продовольствия, о концентрационных лагерях, о ядерном оружии. Режим, который они сами и весь мир считали агрессивным, под таким нажимом мог просто стать еще более ожесточенным и воинственным. Они хотели использовать значительно более деликатные и медленные методы в этот переходный период, чтобы подтолкнуть к реформам китайского типа. План был более грандиозен, чем думали его противники. Президент Ким Дэчжун нацеливался на расширение областей сотрудничества, в частности, на помощь в восстановлении разрушенной инфраструктуры Севера, а также на инвестиции, направленные на постепенное улучшение уровня жизни среднего северокорейца до соответствующего уровня на Юге. Считалось, что постепенно, но неуклонно усиливая зависимость экономики Севера от Юга, можно было бы в конце концов достичь воссоединения на относительно справедливых условиях.

Провал политики «Солнечного тепла» произошел по политическим причинам. То есть свернуть ее решило именно правительство. Когда Север провел свое первое испытание ядерного оружия в 2006 году, это никак не было связано с политикой «Солнечного тепла», что бы ни говорили ее критики. Это испытание было реакцией на враждебное поведение администрации Джорджа Буша-младшего, на ее отказ от дипломатических подходов в отношениях с Севером и разрыв соглашений, достигнутых предыдущей администрацией. Именно из-за Буша, по словам президента Кима Дэчжуна, закончилась эра теплых отношений. Резкие и быстрые шаги Севера по пути своей нуклеаризации – выход из Договора о нераспространении ядерного оружия, высылка инспекторов МАГАТЭ, испытания баллистических ракет повышенного радиуса действия – были сделаны с очевидной и ясной целью: получить козыри в игре с Вашингтоном. Все неудачи последующих администраций дают объяснения того, что далее происходило. Семья Кимов смотрела на мир широко открытыми глазами. Они видели падения Хуссейна и Каддафи. Это наглядно показало им, что с ними может произойти, если они поддадутся давлению США и пойдут на денуклеаризацию. Сейчас уже всем абсолютно ясно, что Север никогда не откажется от атомного оружия. События недавних лет привели к тому, что Север сейчас выглядит более сильным, чем когда-либо. Неудивительно, что они хвастаются своими ракетами, выставляя их повсюду напоказ. Именно к этому и привел нас отказ от сотрудничества. В этой версии басни победил ветер.

* * *

Ужин в восемь, поэтому мы въезжаем на гостиничную парковку, окруженную новыми зданиями. Везде пусто: в ресторанах, магазинах, супермаркетах и дьюти-фри – наверное, так может выглядеть любой городишко в горной местности на следующий день после апокалипсиса.

«Ну и куда мы идем? – спрашивает Алек, выходя из микроавтобуса. – Который из ресторанов наш?»

«Вон тот», – указывает Мин на прямоугольное здание без окон. Нет никаких признаков, что это ресторан. Она просто знает это.

Ну хорошо, время перекусить.

Улыбающаяся молодая официантка ведет своих единственных клиентов к накрытому столу и немедленно разливает напитки. Откуда-то из невидимых колонок раздаются первые аккорды «Пан-гап-сым-ни-да!», и три официантки с микрофонами приветствуют нас своей песней. Настроение быстро становится праздничным. Официантки поддерживают в нас стремление закутить, принося тамбурины и маленькие смешные кепки, чтобы запечатлеть всё это на фотографии.

Потом зал перестает пустовать, так как появляется большая семья из Пхеньяна и усаживается за большим столом, стоящим с краю от открытого пространства, которое было нашей импровизированной сценой. Они робко глядят на то, как мы по очереди выходим к караоке-системе, но не поддаются на все наши приглашения присоединиться. Я не знаю слов многих песен, в отличие от Алека и Александра. Поэтому одна из официанток постоянно сует мне тамбурин и подталкивает к сцене. К этому времени я уже успел выпить достаточное количество придающих уверенности напитков, что и подвигает меня, с короной из лилий на голове, запрыгнуть на сцену к Алеку и начать яростно колотить по тамбурину в такт песенки группы «Моранбон», которую тот поет. Мои удары придают музыке дополнительную динамику, я автоматически встраиваюсь в ритм, что, как кажется, не под силу большинству корейцев. Каждый раз, когда я сажусь на свое место, либо Ро, либо Мин, либо Ким, либо какая-то из официанток суют мне в руки тамбурин и заставляют снова подняться на сцену. Я начинаю подыгрывать музыке, к их очевидному удовольствию. В стране, где спонтанность и вольное поведение есть что-то, о чем почти никто не слышал, просто так пойти танцевать и отдаться музыкальным ритмам – это нечто новое. Никто не зашел так далеко, чтобы присоединиться к нам, но все наблюдали со своих мест, не шевелясь, – кроме Александра, который просто покатывался от хохота.

Наконец, моя очередь петь. В Вонсане Мин записала для меня текст песни «Ариран», любимой народной песни о воссоединении. «Это твое последнее задание, – сказала она мне тогда. – Тебе придется спеть ее в караоке».

Мне помогает одна из официанток, но, к моему собственному удивлению, я смог допеть до конца. Во всяком случае, я уже способен читать текст с экрана – особая благодарность госпоже Пак. Товарищ Ким аплодирует. «Замечательно, – восклицает он. – Всего месяц назад он не понимал ничего».

«Я до сих пор ничего не понимаю, – говорю я, – но, по крайней мере, я могу читать слова».

Ким улыбается: «Этого уже достаточно, чтобы как-то говорить».

Эпилог

История несется вперед с неистовой скоростью. С 2016 года прошло меньше двух лет[70], но за это время произошло очень много нового. Отто Уормбиер был освобожден из северокорейской тюрьмы, перевезен в США в коматозном состоянии и вскоре умер. Новый президент США, у которого, как кажется, имеются только самые элементарные и смутные представления о глубоких политических противоречиях, раздирающих Восточную Азию на протяжении более полувека, начал легкомысленно и задиристо угрожать ядерной войной. Карающие санкции продолжают добивать агонизирующую экономику Севера, но это заставляет народ Северной Кореи выискивать всё новые, несомненно, нелегальные пути зарабатывания твердой валюты. США с треском захлопнули последнюю дверь, покинув площадку диалога, когда официально запретили своим гражданам туристические поездки в КНДР, угрожая отобрать паспорта у тех, что нарушит этот запрет. Это фактически означает попрание одного из основополагающих прав человека, гражданина США, на свободу передвижения. Права, которого по злой иронии лишены своим правительством граждане КНДР. Это такая форма наказания, которая носит беспрецедентный характер и, вероятно, незаконна.

Много произошло и еще больше произойдет, прежде чем эта книга будет опубликована. Поэтому я не вижу особого смысла комментировать какие-либо еще проблемы из-за быстро меняющейся природы всего конфликта.

Любой из текущих вопросов может быть отодвинут в сторону или полностью кануть в Лету из-за того, что может случиться завтра.

Достаточно сказать, что угроза войны очень реальна, ее возможные последствия следует понять во всей их глубине. Потому что они могут оказать ужасающее влияние на всех нас. Если разразится новая Корейская война, погибнут сотни тысяч, если не миллионы. Война не ограничится Корейским полуостровом. Китай очевидным образом не желает видеть американских солдат на своих границах. Поэтому он неизбежно примет сторону Северной Кореи – результатом будет война между США и Китаем, ведущаяся чужими руками. Принимая во внимание, что в последнее время отношения России с Северной Кореей несколько потеплели, а также то, что эти страны имеют общую границу, можно ожидать и российскую вовлеченность в конфликт. Все раны, которые медленно нагнаивались в регионе последние десятилетия, могут открыться. Китай может захотеть захватить, наконец, Тайвань, что вызовет еще одну кровавую бойню. Южная Корея является одиннадцатой экономикой мира и находится, по сути, в положении ядерного заложника. Случись что с ней – и до глобального экономического коллапса рукой подать. Короче говоря, это будет не региональная война, а скорее начало третьей мировой. В таком конфликте не будет выигравших – только проигравшие. Мы все должны спросить сами себя – как граждане мира, независимо от нашей национальной принадлежности, – стоит ли оно того?

* * *

Летом 2017 года «Tongil Tours» организовал вторую летнюю языковую программу в Пхеньяне. На этот раз записались десять человек. Никто из нас – первопроходцев – не оказался в состоянии принять в ней участие. Алеку, конечно, хотелось бы, но он был связан условиями своей стипендии на обучение в Сеуле. Однако я слышал, что программа имела громкий успех. Конечно, не обошлось без проблем. Самая большая из них происходила от одного из конкурентов «Tongil Tours» – фирмы «Juche Travel Services», которая стала предлагать точно такую же программу в том же самом институте. На деле подход «Juche Travel Services» оказался более наглым: фирма рекламировала обучение в Университете имени Ким Ир Сена – самом престижном вузе страны, что было обманом; обещала, что участники программы будут жить в студенческих общежитиях бок о бок с северокорейскими студентами; провозглашала, что программа – первая в таком роде. Всё это оказалось ложью. Кажется, что бандитский капитализм[71], преобладающий нынче в Пхеньяне, который на самом деле является лишь бледной тенью нашей неолиберальной экономической системы, проник и на «медвежий[72] рынок» северокорейского туризма. Тем не менее «Tongil Tours» не сдается. До меня долетели слухи, что из-за наличия множества новых западных учащихся госпоже Пак было предписано пройти курсы английского языка и что она уже говорит на нем более бегло.

У Алека всё хорошо с его девушкой – оказалось, что она получала все его СМС-ки, отвечала на них, но по какой-то причине они до него не доходили. Когда я заканчивал эту книгу, я получил от них приглашение на свадьбу. К сожалению, я не смогу присутствовать, так как церемония будет происходить – где бы вы думали? Конечно, где еще – в Пхеньяне!

Александр продолжает работать над своим возвращением в Северную Корею. Его последняя задумка – написать диссертацию по проблемам северокорейского законодательства в Университете имени Ким Ир Сена. Проблема в том, что для этого его корейский язык еще недостаточно хорош. Когда он узнал, что представитель университета должен быть в Пекине, где Александр учился последний год, он попросил Алека, с его отличным корейским, поговорить по телефону с этим корейцем за него, точнее, выдавая себя за Александра, в надежде, что он сможет быть принят на обучение. Я не знаю, чем всё это закончилось, но не буду удивлен, если Александр в один прекрасный момент станет сотрудником организации вроде Французского бюро сотрудничества в Пхеньяне, а может, и напишет свою книгу о собственных корейских похождениях.

* * *

Написание этой книги виртуально продлило мое пребывание в Пхеньяне. Каждый день я заново переживал все события, о которых писал, вспоминал людей, с которыми встречался, места, которые посещал во время всех своих поездок в эту страну за последние пять лет. По вечерам я иногда представляю себе, что я опять там, хожу по тем улицам, звуки скрипок и синтезаторов группы «Моранбон» слабо доносятся откуда-то издалека.

Память об одном месте и о том, что там происходило, заставляет меня особо желать оказаться там еще раз. Это было в 2012 году, во время моей первой поездки в страну. Мы находимся в Демилитаризованной зоне на границе с Югом, и скоро у нас должна быть экскурсия на тему той патовой ситуации, которая только закрепила разделение полуострова на две части на пятьдесят девять лет.

Наш экскурсовод – парень примерно моих лет, в военной форме. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Между нами что-то происходит. Его работа – стоять на самой линии разграничения и каждый день пялиться на врага. Но я – первый американец, с которым ему довелось говорить. Нас ведут из сувенирного магазинчика в небольшой лекционный зал. Этот военный, вооружившись деревянной указкой, кратко показывает на карте, что где расположено в ближайших окрестностях. Затем он выводит нас наружу, мы по одному проходим через входные ворота. На другой стороне нас ждет автобус. Мы залезаем в него, этот офицер вместе с нами. Мы едем по грунтовой дороге, окруженной зарослями сорняков, в которых – без сомнения – таятся мины, проезжаем рвы, бетонные блоки, частично перегораживающие дорогу, какие-то падающие барьеры. Всё это свидетельствует о том, что название – «Демилитаризованная зона» в корне неправильно. Мы подъезжаем к Залу переговоров о перемирии – скромной хижине, перед которой стоит небольшая стела. Рядом находится большое одноэтажное здание с голубем на крыше. Именно здесь было подписано Соглашение о перемирии 27 июля 1953 года. В центре комнаты – бережно сохраненные столы, стулья, флаги, которые были здесь в тот день. Окружая всю эту сцену, на стенах был организован музей из полуразорванных фотографий, изображающих Ким Ир Сена и – ожидаемо – эпизодов войны как улик, показывающих мучения народа, американскую агрессию и конечный триумф Корейской Народной армии.

Нас ведут к Объединенной зоне безопасности. Здесь я смотрю на Южную Корею в первый раз. На той стороне разделительной линии – ряд бело-голубых домиков. Там и проходили все переговоры о перемирии с момента остановки военных действий. Мы стоим на площадке здания сталинского стиля, осматривая открывающийся вид. Напротив – южнокорейский эквивалент нашего здания – высокотехнологичное мамонтообразное сооружение, которое сочетает в себе раздражающий постмодерн с традиционным корейским стилем. На стороне Южной Кореи абсолютно пусто, нет ни солдат, ни туристов в то время, а Северной – только наша небольшая группа и пара военных, стоящих в сантиметрах от разделительной линии, как будто их главная задача – поймать нас, если мы вдруг решим эту линию пересечь.

Мы заходим в центральную хижину. Это конференц-зал Военной комиссии по перемирию. Нас приглашают рассесться за большим круглым столом, стоящим в центре зала, на котором так же по кругу расположены микрофоны. Именно здесь каждый раз, когда Северу и Югу требуется провести официальные переговоры, всё и происходит. Еще два северокорейских военных находятся внутри, блокируя выход на южнокорейскую сторону. На стенах – флаги всех стран, которые участвовали в войне против КНДР.

После того как гид закончил повествование своим мрачным голосом и ответил на наши вопросы, мы фотографируем окружающую обстановку. Потом забираемся в автобус и отправляемся назад, в Пханмунчжом – деревню, которой вообще-то уже нет, но которая ассоциируется с подписанием Соглашения о перемирии. Сейчас Пханмунчжом – это просто название места, где разделенная страна пытается примириться со своим прошлым и продвинуться вперед к туманному и неясному будущему. Меланхоличное настроение мгновенно улетучивается, когда тот военный гид впрыгивает в заднюю часть автобуса и плюхается рядом со мной. Он хорошо выглядит, у него безупречный, не обожженный солнцем цвет лица, и он явно сыт. Без сомнения, он из состоятельной семьи с хорошими связями, так как всё это абсолютно необходимо, чтобы столь юный военный получил назначение на столь престижное место. Солдата из бедной семьи, из какой-нибудь тьмутаракани скорее отправят по первости куда-нибудь в стройбат, где его ждет изнурительная работа. Возможно, что он сюда попал также по причине своего высокого роста – с его ста восьмьюдесятью с хвостиком он просто должен возвышаться башней над остальными низкорослыми и чахлыми северокорейскими солдатами. Дохлая комплекция среднестатистического корейца тянется со времен «Трудного похода». Он обращается ко мне с энтузиазмом в голосе, одновременно жестикулируя своими грубыми и опухшими руками – результат ежедневных тренировок по тхэквондо, в процессе которых он кулаками разбивает деревянные плиты и кирпичи.

У него много вопросов – кто я такой, чем занимаюсь, – девушка-гид смеется, переводя мне эти вопросы. В основном он интересуется, что я думаю о его стране. Был ли я ранее в Южной Корее? Я отвечаю, что нет – действительно, к тому времени я еще туда не съездил. Я спрашиваю, откуда он родом. Он гордо отвечает, что из Пхеньяна. Он скучает по городу. Это место, которое он считает своим домом, которое знает лучше всего, в котором он уже не был на протяжении бессчетного числа месяцев, может, лет. Я могу ему ответить, что я тоже очень давно не был дома. Правда, по иным причинам.

Но сейчас нас объединяет эта общность, мы оба это знаем, без дальнейших обсуждений. Я – оттуда, откуда я есть, он – отсюда; и не в нашей власти это изменить. Мы оба из стран, которые решительно настроены делать то, что они считают нужным, следовать своим интересам с изобретательностью и агрессией. Может быть, в нас обоих есть некая частичка, которая подвигает нас посмотреть на наши миры и подумать, что в них реально, а что нет.

Он смотрит на меня, я смотрю на него. Он улыбается и пожимает плечами, говорит что-то по-корейски. Моя сопровождающая смеется.

«Что он сказал?» – спрашиваю я.

«Страны – это страны, – переводит она. – А люди – это люди».

Примечания

1

В отечественном корееведении до сих пор нет единого общепринятого способа передачи корейских слов и имен собственных кириллицей. Принимая к сведению существующую вариативность в этом вопросе, хотим отметить, что в данной книге мы исходим из следующих принципов: в основе нашего подхода – практическая транскрипция, а не транслитерация; транскрипция дается в соответствии с орфографическими нормами современного корейского языка в КНДР по системам А. А. Холодовича и Л. Р. Концевича, широко применяемым в академическом корееведении; при записи корейских имен сначала идет фамилия, а затем слитное написание двусложного имени (пример: Ким Намрён, а не Ким Нам Рён); исключениями в данном случае являются исторически устоявшиеся написания имен лидеров страны: Ким Ир Сен, Ким Чен Ир, Ким Чен Ын. – Примеч. ред.

2

Известный французский поэт, эссеист и критик XIX века Шарль Бодлер (Charles Pierre Baudelaire) посвятил феномену «фланирования» (то есть гуляния по городским улицам с целью развлечения и получения удовольствия от наблюдения за городской жизнью) одну из своих статей. – Примеч. пер.

3

Автор использует немецкое слово «Spaziergänger», что означает «прогуливающийся». – Примеч. пер.

4

Слово «экспат» (от английского «expatriate») уже может считаться прочно заимствованным иностранным словом в русском языке. В отличие от человека, который может быть назван «эмигрантом», потому что покинул свою родную страну вынужденно, «экспат» живет за пределами родной страны по своему собственному осознанному и добровольному решению. На протяжении всего повествования автор часто оперирует данным понятием. – Примеч. пер.

5

«Ариран» – это массовые музыкально-гимнастические представления, проводившиеся в КНДР. Фестиваль 2007 года включен в Книгу рекордов Гиннесса как самое грандиозное в мире шоу. Последнее представление состоялось осенью 2013 года. – Примеч. пер.

6

Терменвокс – электромузыкальный инструмент, созданный в 1920 году советским изобретателем Львом Терменом. – Примеч. пер.

7

Мелодия, о которой говорит автор, – это мелодия часов, расположенных на Народном дворце учебы в самом центре города, на площади Ким Ир Сена. Мелодия имитирует звук колокола, когда-то находившегося в одном из деревянных павильонов на берегу реки. Эту мелодию часы играют три раза в день (в 5:00, 12:00, 24:00, то есть обозначают три важные вехи: подъем, обед, конец суток). Согласно северокорейским источникам, часы проигрывают первые такты мелодии «Песня о полководце Ким Ир Сене», написанной в 1946 году известным корейским композитором Ким Вонгоном, автором гимна КНДР. Эта идея была предложена Ким Чен Иром во время строительства Народного дворца учебы в 1980 году. По словам Ким Чен Ира, выбор песни и способ исполнения должны подчеркнуть национальное своеобразие корейского народа. В тексте книги в качестве мелодии главных часов страны автор ошибочно приводит название другой песни: «Где же вы, дорогой полководец?», написанной, как считается, самим Ким Чен Иром в 1971 году совсем по другому поводу. – Примеч. ред.

8

«Яппи» (от английского «yuppie») – это молодые, состоятельные, хорошо образованные, профессионально успешные люди, сосредоточенные на деловой карьере, но и не пренебрегающие светскими тусовками. – Примеч. пер.

9

Слово «gung-ho», существующее в современном английском языке со значениями «полный энтузиазма», «чрезмерно восторженный», имеет довольно любопытную этимологию. В действительности оно было заимствовано из китайского языка и представляет собой англизированный вариант китайского понятия «работать вместе» (工合), которое в свою очередь происходит от сокращенного варианта названия организации «Китайские промышленные кооперативы» (工業合作社), существовавшей в 1930–1940-е годы. В английскую речь это слово было привнесено в 40-е годы XX века генералом морской пехоты США Эвансом Карлосоном, который в свое время работал в Китае и решил использовать это понятие в его китайском произношении при работе с личным составом в качестве доступного объяснения для воспитания чувства локтя и командного духа в бою. Впоследствии слово «gung-ho» стало боевым кличем штурмовиков морской пехоты США, которые совершили несколько успешных операций против японцев во время Второй мировой войны. Эти эпизоды стали основой для сюжета популярного художественного фильма 1943 года, и боевой клич «gung-ho» окончательно вошел в английский язык в том значении, в котором известен сейчас. Под «культурой гунг-хоу» в данном контексте понимается чрезмерно фанатичное исполнение указаний «старших», которыми в ходе поездки были представители компании «Young Pioners Tours», предлагавшие, вероятно, в качестве «указания» безудержно выпивать. Это, по мнению автора, и привело к печальным последствиям. – Примеч. ред.

10

Институт политических исследований в Париже (Institut d,Études Politiques de Paris (сокращенно SciencesPo)) является главной школой французской политической и дипломатической элиты (примерно как МГИМО в России). Так, все последние президенты Франции являлись выпускниками этого института. – Примеч. пер.

11

На сегодняшний день группа «Моранбон» является одним из ведущих музыкальных коллективов в КНДР. Первый концерт состоялся 6 июля 2012 года. На нем присутствовал лидер страны Ким Чен Ын. Благодаря яркому исполнительскому мастерству и привлекательному сценическому имиджу этот коллектив по праву снискал себе популярность как в родной стране, так и за ее пределами. – Примеч. ред.

12

Данный фрагмент принадлежит перу известной английской путешественницы Изабеллы Бёрд-Бишоп (Isabella Bird (Bishop)), посетившей Корею в конце XIX века. Ее записки до сих пор остаются ценным источником знаний о культуре и истории традиционной Кореи. По всей видимости «Водными воротами» И. Бёрд-Бишоп называет сохранившиеся до наших дней ворота Тэдонмун, отличительной особенностью которых является то, что они располагаются на северном берегу реки Тэдонган и вход через них за городскую стену возможен только для приплывших с противоположного южного берега лодок. Так как в старину большинство официальных гостей прибывало в Пхеньян с юга (в первую очередь из крупных городов: столичного Сеула и Кэсона), то попасть в город можно было только по воде, с чем, вероятно, и столкнулась гостья из Великобритании, впервые приехав в Пхеньян. – Примеч. ред.

13

Это может показаться странным, но привычного для всего мира слова «Корея» или хотя бы отдаленно его напоминающего по звучанию в современном названии этих двух государств на родном языке нет. Причины этого таятся в долгой и запутанной истории государственности этого народа. Государство в северной части Корейского полуострова по-корейски называется (Чосон Минчжучуи Инмин Конхвагук, Корейская Народно-Демократическая Республика) – сокращенно (Чосон), а государство в южной части –  (Тэхан Мингук, Республика Корея), сокращенно (Хангук). Причем жители Севера называют жителей Юга, используя свое название страны, поставив перед ним слог со значением «южный» –  (Нам Чосон, Южный Чосон), а на Юге, естественно, всё наоборот – перед сокращенным до одного слога названием своей страны ставится слог со значением «северный» и получается  (Пук Хан, Северный Хан). – Примеч. ред.

14

Считается, что с момента начала контактов Кореи с европейцами в стране укоренился «получасовой» пояс UTC+8:30. После потери независимости в 1910 году и установления японского колониального господства местное время было синхронизировано с токийским и составило UTC+9:00. В этом часовом поясе КНДР жила до 15 августа 2015 года, когда в день 70-летия освобождения стрелки часов вновь вернули на полчаса назад, что послужило явным символом независимости от прошлого. Однако к моменту перевода книги на русский язык Пхеньян вновь перешел на часовой пояс UTC+9:00. Это произошло 5 мая 2018 года и стало результатом потепления отношений между государствами севера и юга Корейского полуострова. – Примеч. ред.

15

Необходимо отметить, что в этой части своего повествования при изложении послевоенной истории Кореи автор описывает происходившее с позиций, принятых в американской историографии. В отечественном корееведении по вопросу разделения Корейского полуострова главенствует иная точка зрения. – Примеч. ред.

16

Необходимо отметить, что автор не говорит о важных исторических событиях, предшествовавших образованию КНДР в 1948 году. Он заметно упрощает всё многообразие процессов, которые происходили на Корейском полуострове в те годы, порой откровенно скатываясь в широко растиражированные журналистские штампы без внимательного отношения к конкретному историческому моменту. Дело в том, что в период с 1945 по 1948 год представители СССР и США, а также видные общественные деятели Кореи активно занимались выработкой компромиссов для создания единого государства. И причины неудач этого многостороннего диалога являются комплексными и лежат в гораздо более широкой плоскости, чем показано автором. Достаточно упомянуть тот факт, что Республика Корея первой провозгласила свою независимость 15 августа 1948 года, приурочив это к 3-й годовщине освобождения. И только после этого, 9 сентября 1948 года, была создана КНДР. – Примеч. ред.

17

Корейская война и причины, которые привели к ее началу, до сих пор являются наиболее острым вопросом мирового корееведения, а также исторической и политической науки в целом. До сих пор подходы к описанию происходивших тогда событий крайне идеологизированы, и очень часто смысловые акценты расставляются в зависимости от того, с какого «угла» ведется повествование. В силу объективных причин автор в большей степени излагает точку зрения, основанную на прозападной оценке событий. Для знакомства с изучением истории Корейской войны в отечественной науке рекомендуем обратиться к монографии Ю. В. Ванина «Корейская война и ООН» (Ин-т востоковедения РАН, М., 2006). – Примеч. ред.

18

Здесь автор допускает очевидную ошибку! Начало Корейской войны – 25 июня 1950 года. Это важно, так как в обеих Кореях и по сей день 25 июня является памятным днем, в который проходят разного рода мемориальные мероприятия, посвященные известным событиям. Более того, в южнокорейской историографии этот конфликт именуется как «6.25 전쟁» (юк и о чончжэн), то есть «война, начавшаяся 25 июня», а в КНДР 25 июня носит название «День борьбы с американским империализмом». – Примеч. ред.

19

Янъаньцы, янъаньская группировка, или «китайская фракция», состояла из тех корейцев-коммунистов, кто находился при штабе Мао Цзэдуна в городе Янъан (провинция Шэньси, КНР) в 1930-х годах. – Примеч. ред.

20

В дальневосточной традиции календарная дата записывается так: год, месяц, день. Поэтому официальная дата рождения Ким Чен Ира в Корее записывается как 1942.2.16. Существует, однако, мнение, что Ким Чен Ир родился годом ранее, то есть в 1941-м. – Примеч. ред.

21

Строго говоря, начало движения Чхоллима было положено в декабре 1956 года на пленуме ЦК ТПК. Цель движения – мобилизация внутренних национальных ресурсов для дальнейшего развития в условиях, когда после постепенного отхода от просоветской ориентации помощь извне наверняка значительно сократится. Отсюда и образ, связанный не с советской, а с восточной символикой. К 1958 году это движение стало по-настоящему крупным и получило развитие в масштабах всей страны. Оно сопровождалось идеологической работой, направленной на воспитание веры в то, что ограниченные материальные возможности не являются помехой для достижения новых высоких результатов. Вместе с этим в 1958 году Ким Ир Сен представил теорию «трех революций» – идеологической, технической и культурной, которые нужно осуществить для покорения «крепости коммунизма». Эта теория обосновывала необходимость дальнейшей борьбы и тем самым оправдывала «временные трудности» и неустроенность жизни людей, являясь вместе с движением Чхоллима одним из важных механизмов мобилизационных практик. – Примеч. ред.

22

Монумент Воссоединения – сокращенное и более часто встречающееся название Монумента трем хартиям объединения родины. Был воздвигнут в 2001 году в память о публикации исторической Совместной декларации от 15 июня 2000 года. Центром монумента являются фигуры двух женщин в одинаковой национальной одежде, устремленных навстречу друг к другу. Женщины поддерживают эмблему со словами «Три хартии» и картой Кореи, обрамленную цветами магнолии. Монумент символизирует стремление всех соотечественников (на Севере, на Юге, в других странах мира) к объединению родины. – Примеч. пер.

23

«Джентрификация» – термин, заимствованный из английского языка, но пока еще не очень широко известный. Он означает реконструкцию пришедших в упадок городских кварталов с помощью привлечения в них более состоятельных жителей. Этот процесс только начинается в крупных российских городах, в основном в Москве и – в меньшей степени – в Санкт-Петербурге; в Западной Европе и США он уже набрал достаточную силу. – Примеч. пер.

24

Характеристика президента США Б. Обамы, которую упоминает автор, была опубликована не в передовице центральной газеты, которая всё же обязана «держать марку», а в рубрике «Письма читателей» как цитата из текста письма рабочего из провинциального города, иллюстрирующего «глас народа», которому допустимо быть неполиткорректным. – Примеч. ред.

25

Строго говоря, в средневековой Корее вплоть до создания собственного алфавита не существовало способов фиксации корейского языка на бумаге, он был бесписьменным языком. Китайские иероглифы использовались для записи китайского языка, который существовал в стране параллельно с корейским и, по сути, являлся главным языком литературы и делопроизводства. Естественно, что изучение китайского языка в полном его объеме мог позволить себе только ограниченный круг жителей страны. – Примеч. ред.

26

«Маллима» – это еще один мифологический крылатый конь, который бежит в 10 раз быстрее Чхоллима и способен преодолевать очень большие расстояния. – Примеч. пер.

27

Автор приводит здесь северокорейское название традиционного корейского наряда – чосонот. В Южной Корее этот костюм называется ханбок. – Примеч. пер.

28

VII съезд Трудовой партии Кореи проходил с 6 по 9 мая 2016 года. – Примеч. пер.

29

Здесь необходимо отметить, что Корея издревле славилась производством бумаги. В Средние века корейская бумага была одним из важных экспортных продуктов в Китай. Изготовлялась она не из риса, как указано у автора, а из волокон коры дерева (, бруссонетия бумажная, Broussonetia papyrifera), произрастающего преимущественно в Северо-Восточной Азии, в том числе на Корейском полуострове. Высокое качество именно корейской бумаги обусловливалось сочетанием древесной коры и горной родниковой воды, обладавшими уникальными природными свойствами. – Примеч. пер.

30

Здесь автор значительно упрощает историю развития корейской живописи. Сам термин «чосонхва» существовал давно, еще до японского колониального господства и обозначал собственно именно «корейскую живопись». – Примеч. ред.

31

Строго говоря, Организационно-инструкторский отдел не являлся и не является органом правительства КНДР, это одно из ключевых подразделений Центрального комитета Трудовой партии Кореи. – Примеч. ред.

32

Согласно советским документам Ким Чен Ир родился в СССР, в селе Вятское Хабаровского края и был при рождении зарегистрирован как Ким Юрий Ирсенович. – Примеч. пер.

33

«Доктор Ноу» – первый фильм о Джеймсе Бонде, вышедший в 1962 году. – Примеч. пер.

34

Здесь автор говорит о большой мозаике, расположенной на правом крыле здания Большого театра в Пхеньяне. На ней изображена открывающая ворота женщина в традиционном наряде и с пистолетом в руке на фоне развевающихся красных знамен и корейских партизан, идущих в атаку. Это сцена одной из пяти главных революционных опер КНДР «Море крови», сюжет которой не имеет отношения к семье Ким Ир Сена. – Примеч. ред.

35

Здесь автор использует японский термин, означающий «соотечественники, проживающие в Японии», по-корейски этот термин звучит как «чэилькёпхо». В корееведческой литературе именно он используется чаще всего. – Примеч. ред.

36

«Чхонрён», или «Ассоциация северокорейских граждан в Японии», – общественная организация северокорейской диаспоры в Японии. – Примеч. пер.

37

Самчжиён – название в провинции Янгакто на севере КНДР. На территории уезда находится вулкан Пэктусан – важное историческое и культурное место в Корее. Кроме того, на территории уезда располагается одно из важнейших мест революционной и воинской славы – Пэктусанский тайный лагерь, где, согласно официальной версии, родился Ким Чен Ир. – Примеч. ред.

38

Для российского читателя, наверное, будет несколько странно воспринимать политику президента Буша как крайне изоляционистскую. Войны в Афганистане и Ираке, прием в НАТО новых членов и т. д. – всё это очевидно противоречит тому значению, которое обычно вкладывается в слово «изоляционизм» в рамках отечественной гуманитарной науки. Думаю, что при осмыслении этой фразы автора надо просто принять как данность, что его – американское – представление об изоляционизме наполнено существенно другим содержанием. – Примеч. ред.

39

Строго говоря, слово «Симхвачжо» переводится как «Группа углубленной проверки». Согласно южнокорейским источникам группа с таким названием была создана в конце 1990-х при Министерстве общественной безопасности (сейчас Министерство охраны государственной безопасности) с целью отслеживания оппозиционных настроений в правящих кругах и обществе в сложные для страны времена. – Примеч. ред.

40

Здесь имеет место трудно передаваемая в письменном переводе на русский язык игра слов и букв. Автор фактически подчеркивает, что в этом контексте слово «социализм» («Socialism») надо писать как «$ocialism». – Примеч. пер.

41

Славой Жижек – современный словенский философ. – Примеч. пер.

42

Название «Random Access Club» дословно переводится на русский как «клуб произвольного доступа», а более вольно – «общедоступный клуб». – Примеч. пер.

43

«Stammtisch» – это немецкое составное слово, которое дословно означает «стол для постоянных гостей». В более широком значении означает клуб (по большей части неформальный) по интересам для постоянных участников или завсегдатаев. – Примеч. пер.

44

Mon frère – мой брат. – Примеч. пер.

45

В оригинале – «Norkore». – Примеч. пер.

46

В оригинале – «K‐pop» – от «Korean pop». Жанр поп-музыки, возникший в Южной Корее под влиянием многих течений западной поп-музыки. – Примеч. пер.

47

В системе северокорейских музыкальных жанров существуют такие понятия, как «классическая музыка» в самом широком понимании, то есть исполнение музыки на инструментах, входящих в состав симфонического оркестра, «национальная музыка», то есть исполнение на традиционных музыкальных инструментах, а также понятие «легкая музыка», которое как раз можно соотнести с широко употребляемыми во всем мире терминами «популярная музыка», «поп-музыка», но с учетом местных особенностей. Группу «Моранбон» в КНДР относят как раз к жанру «легкой музыки». – Примеч. ред.

48

Огни святого Эльма – электростатический разряд, возникающий на острых концах высоких предметов, часто при приближении грозы. – Примеч. пер.

49

Core – по-английски означает «ядро», «сердцевина», «суть». – Примеч. пер.

50

«Джапанойз», или «японойз», – игра слов в английском языке: «Japan» (Япония) и «noise» (шум). Особый стиль индустриальной современной музыки с японским колоритом. – Примеч. пер.

51

Строго говоря, «Ариран» – название одной из наиболее популярных и известных корейских народных песен, широко известной с незапамятных времен на всей территории Корейского полуострова. Песня о любви и разлуке двух молодых влюбленных: девушка печалится из-за того, что возлюбленный вынужден покинуть ее и отправиться в долгое трудное путешествие. Слова песни проникнуты болью разлуки и печалью одиночества. Символом разлуки становится перевал, через который переходит юноша, а печаль выражается словами сожаления девушки о том, что он сотрет все ноги и никогда больше не вернется. Существует более 60 текстов этой песни и более 300 вариантов ее исполнения в зависимости от местности. Сюжет, приводимый автором, распространен в Северной Корее. На сегодняшний день эта песня воспринимается как раз не в качестве аллегории разделения, а с точностью до наоборот – как своеобразный гимн объединения Кореи и исполняется на совместных мероприятиях Юга и Севера. Пожалуй, это единственная мелодия, которую абсолютно открыто можно исполнять как в КНДР, так и в Республике Корея. – Примеч. ред.

52

Фестиваль «Ариран» проходил на «Стадионе имени 1 мая», который находится на острове Рынрадо на реке Тэдонган. Автор, по всей вероятности, приводит не официальное название стадиона, а то, как он его запомнил. – Примеч. ред.

53

В русскоязычных источниках это место называется «Ставка Верховного главнокомандования в деревне Кончжири». – Примеч. пер.

54

В оригинале автор использует слово «Norlywood». – Примеч. пер.

55

Это два северокорейских фильма и сериал, снятые в промежутке между серединой 1980-х и 2000-х годов. – Примеч. пер.

56

Далее автор приводит исковерканный англоязычный текст, который невозможно адекватно передать по-русски. В оригинале это выглядит так: «Boy, what the sam hell you doin goin to daggawn otton-pickin North Korea? They’re a bunch of goddamn communists over there, they wanna take away our freedom!» – Примеч. пер.

57

«Ондоль» (дословно «теплые камни») – традиционная система обогрева домов в Корее, работающая по принципу теплого пола. Дым и горячий воздух, идущий от печи, проходит через систему полостей или труб, располагающихся под полом. – Примеч. пер.

58

Автор употребляет такое название для обозначения моря, которое в России чаще всего называется Японским морем. В Северной Корее это море также называют Восточно-Корейским. – Примеч. пер.

59

Сокращение от «Корейская государственная туристическая компания». – Примеч. пер.

60

Здесь автор цитирует слова из «Рабочей песни» (Work song), которые были написаны в начале 1960-х годов Оскаром Брауном-младшим (Oscar Brown Jr.), композитором и исполнителем песен в стиле Sin & Soul. Он положил свой текст на музыку известного блюзового трубача Нэта Эддерли, созданную несколькими годами раньше. Жанр «рабочей песни» возник и оформился в среде чернокожего населения США и повествовал о тяготах и страданиях простых работяг, которые трудились на хлопковых плантациях, в каменоломнях или на лесоповале, были грузчиками в портах, прокладывали железную дорогу и т. д. Вариант «Рабочей песни» с текстом О. Брауна-младшего на музыку Н. Эддерли считается в США классическим. – Примеч. ред.

61

Непотизм – система кумовства, предоставления привилегий и преимуществ родственникам и друзьям независимо от их деловых и профессиональных качеств. – Примеч. пер.

62

Согласно толковому словарю корейского языка слово «чэболь» 재벌 (財閥) состоит из двух иероглифов: 재 (財) – «финансы, богатство» и 벌(閥) – «клан, большая семья». Экономически мощные группы предприятий, контролирующие различные производственные сферы. – Примеч. ред.

63

Эффект постепенного стимулирования – один из экономических приемов, который заключается в финансировании частного сектора и снижении налоговых отчислений. Таким образом стимулируются инвестиции, и на этой основе увеличиваются доходы потребителей. – Примеч. ред.

64

В оригинале «TED talk». TED – от «Technology, Entertainment, Design» – частный некоммерческий американский фонд, проводящий ежегодные конференции на самые разные темы. – Примеч. пер.

65

На самом деле это грузопассажирский паром, а не просто пассажирское судно. Автор в момент написания книги еще не мог знать, что именно оно будет использовано во время зимней Олимпиады 2018 года для проживания части северокорейской делегации. – Примеч. пер.

66

Автор употребляет здесь английское слово «idealism», что может вызывать сомнения в точности перевода. Скорее всего, в данном контексте имеются в виду какие-то умозрительные, нереальные «идеалы», которые навязываются людям так усердно, что они начинают в них верить, сходу отрицая всё, что хоть как-то противоречит им. – Примеч. пер.

67

В оригинале – «drama therapy». Термин «драматерапия» пока еще не является устоявшимся в русском языке, его значение можно определить как вид «арт-терапии», в котором делается упор на применение методик драматического театра для психотерапевтических целей. – Примеч. пер.

68

В басне Солнце и Ветер спорят о том, кто из них быстрее сможет раздеть одинокого путника. Ветер своими порывами пытается сорвать с него одежду, но тот только сильнее затягивает на себе кушак. Солнце же с помощью своих ласковых лучей сделало так, что путник сам снял всю одежду. – Примеч. пер.

69

История таких встреч восходит к 1971 году, когда Общество Красного Креста Республики Корея обратилось к коллегам из КНДР с предложением провести переговоры по этому вопросу. Такая инициатива была связана со стремлением помочь разлученным войной семьям на Севере и Юге, которые даже не знают, живы ли их родственники по ту сторону границы. Однако ввиду различных событий первая встреча состоялась только в 1985 году. С этого времени Республика Корея и КНДР провели более двух десятков таких встреч, благодаря чему свыше 20 тысяч пожилых корейцев смогли увидеть своих родных и близких, с которыми потеряли связь после Корейской войны. Последняя такая встреча состоялась 20 августа 2018 года. – Примеч. ред.

70

Книга вышла на английском языке в первой половине 2018 года. – Примеч. пер.

71

В оригинале употребляется термин «cowboy capitalism», который является в английском языке жаргонным и означает «чистый», незарегулированный рыночный капитализм, который даже может быть – в новых, огромных масштабах – воспринимаем как продолжение традиций американского «Дикого Запада». – Примеч. пер.

72

«Медвежий рынок» – жаргонный термин для обозначения падающего рынка. – Примеч. пер.

Content

Джеппсен Трэвис
Добро пожаловать в Пхеньян!
Ким Чен Ын и новая жизнь самой закрытой страны мира

Благодарности

Предисловие автора

Пролог

Часть первая Мечты забытого города

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвертая глава

Пятая глава

Шестая глава

Часть вторая Худшая страна в мире

Седьмая глава

Восьмая глава

Часть третья «Севкорреализм»

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Четырнадцатая глава

Часть четвертая Мы и они

Пятнадцатая глава

Шестнадцатая глава

Семнадцатая глава

Восемнадцатая глава

Девятнадцатая глава

Часть пятая Музей зверств

Двадцатая глава

Двадцать первая глава

Двадцать вторая глава

Двадцать третья глава

Часть шестая День Победы

Двадцать четвертая глава

Двадцать пятая глава

Двадцать шестая глава

Двадцать седьмая глава

Двадцать восьмая глава

Часть седьмая Выставки дружбы

Двадцать девятая глава

Тридцатая глава

Тридцать первая глава

Тридцать вторая глава

Часть восьмая Ширма

Тридцать третья глава

Тридцать четвертая глава

Тридцать пятая глава

Тридцать шестая глава

Тридцать седьмая глава

Тридцать восьмая глава

Тридцать девятая глава

Сороковая глава

Сорок первая глава

Сорок вторая глава

Сорок третья глава

Часть девятая Примирение

Сорок четвертая глава

Сорок пятая глава

Эпилог

Примечания